Миниатюры

Тень

В детстве я любила смотреть на листья дикого винограда. Осенью листва лианы, оплетающей яблоню возле дачного дома, начинала алеть и опадать, и листья ложились на каменные плиты перед домом. В солнечные дни я сидела на скамейке в саду, взирая на них в обществе своей тени, и это было подобием медитации, о которой я тогда ничего не знала. Только ясное небо, солнечные лучи, ещё дарящие тепло, тишина сада, алые опавшие листья, я и моя тень, ощущение покоя и внутреннего безмолвия.

Сегодня, в конце августа, сидя на кухне за пиалой пуэра, я вспомнила об этом, и воспоминание было словно светлый островок в моём сознании, терзаемом тревогами и страхами. Антидепрессанты, седативные и противотревожные лекарства, нейролептики – всё это помогало, но я понимала, что полное исцеление невозможно без внутренней работы с тем, что таится в самых глубинах подсознания.

Моя тень… Медитация научила меня отстранённости. Может быть поэтому я увидела эту тень, иную тень, не ту, что живёт в лучах солнца. У безликой, зыбкой тени были очертания моей фигуры, я чувствовала с ней родство и в то же время ощущала отчуждение. От тени болела голова, перехватывало дыхание, от неё шла энергия подавленности. Я узнала в ней свою депрессию, тревогу, узрела страхи. Прежде они душили меня, истощали изнутри, но теперь между нами появился просвет, и я ухватилась за непривычное ощущение лёгкости и свободы. Это ощущение оказалось настолько непривычным, что сперва испугало меня, будто смерть, однако я осознала, что умираю не я, а тень. Без меня и моих эмоций тени не жить, мне же нечего бояться потока жизни без преломления о тень. И я решила не держаться за неё и не позволить ей держаться за меня.

Листва каштана за окном кухни уже начала желтеть. В августе всегда веет осенью. Голубое небо и солнечные лучи проглядывали между кучевыми облаками, и если бы я сейчас вышла на улицу, то за мной следовала бы обычная тень. Той, другой, не осталось.

Предчувствие осени

Помню, как первые жёлтые листья с антоновки устилали площадку перед дачным домом. Жёлтые листья были и в моей душе. Каждый август меня посещало предчувствие, но не просто предчувствие осенних холодов и увядания сада, а предчувствие моей смерти. Это началось ещё в школьные годы, после смерти бабушки. Она умерла в середине августа и была похоронена на кладбище близ дачи. Это большое кладбище находилось в лесу, окружая храм, а над могилой бабушки росла сосна.

Предчувствие зарождалось веянием с первыми жёлтыми листьями, а затем становилось настолько интенсивным, что я воспринимала его как необоримое влечение к смерти. Я писала себе эпитафии, говорила, что ношу чёрные одежды, будучи в трауре по самой себе, а также представляла, что ветер шумит в кроне сосны над моей могилой, а не над могилой бабушки.

Неподалёку от нашего дачного посёлка располагалась гранитная мастерская. Я слышала, как там работают, изготавливая памятники, и это, вместе с опавшей листвой антоновки, усугубляло печальное, гнетущее предчувствие. Неужели пора увядания – это моя пора отправиться в мир иной? Неужели осенью мне придётся проститься с дорогим сердцу садом, домом? Меня не станет, но хризантемы и астры будут цвести, как цветёт золотарник, любимый цветок бабушки, хотя её больше нет…

С годами предчувствие прошло. Может быть, я выросла из него, пережив, наконец, смерть близкого человека. Осень – просто осень, а жизнь и смерть – просто время вне зависимости от времени года.

Нерождённое

Зря я прочитала рассказ о заживо погребённых. Теперь страх летаргии преследовал меня как навязчивая мысль. Сегодня, когда родителей не было дома, страх набросился на меня с особенной силой, и я, не находя себе места, ходила по квартире, тщетно пытаясь унять холодную дрожь. Мне тогда было восемь лет, и чувство беспомощности перед игрой собственного разума рвало душу на части, внушая тёмное отчаяние. Вдруг я сейчас нахожусь в летаргическом сне, лёжа в гробу, и мои метания мне снятся? А когда я проснусь, то окажусь в безвыходной ловушке? На этой мысли я внезапно остановилась, будучи в комнате родителей. Вдруг я сейчас нахожусь в летаргическом сне… Мысль продолжилась, но приобрела иной окрас. Вдруг вся моя жизнь – сон? Это осознание как будто ударило меня, и я оказалась словно выброшенной из тела, а комната превратилась в звёздное пространство Вселенной. Я видела себя так, как если бы смотрела на свою фигуру сверху, ощущая себя маленькой девочкой и одновременно тем необъятным, разумным звёздным пространством. Каким-то образом я понимала, что это пространство не может быть затронуто ни смертью, ни рождением, оно вечно, и моя жизнь действительно подобна сну – сну Вселенной, а то, что не рождено, умереть не может. Страх отступил, и взамен пришло чувство покоя. Я будто вернулась домой. Возможно, я всегда была дома, и этот дом – не квартира, а нерождённое.

Душа

Приближалась осень. В саду гостила предрассветная дымка, на траве лежала холодная роса, а цветы спали. Я тоже спала, но одновременно и нет. Моя душа была разделена на спящую в теле девочки в комнате дачного дома и на бесплотного мужчину, сидящего в кресле возле кровати. Мужчина был в белых свободных одеждах, с белыми волосами, а взгляд его серо-голубых глаз был направлен в окно, выходящее в сад. Сумрачная комната хранила тишину и покой моего сна, а мужчина был погружён в раздумья. Я знала, что тень лёгкой печали лежала на его тонких чертах, и знала причину печали: наше разделение. Он – это я, а я – это он. Так было с самого моего рождения, но лишь в предрассветных сумерках, во сне или полусне, я могла видеть его, чувствуя единство своей – нашей – души. Когда я бодрствовала, он странствовал вне моего – нашего – тела. Странствия его охватывали разные миры, в том числе гнетущий мир мёртвых. Отголоски его скитаний проникали в мои сны, как скитания и моей души. Я запоминала эти яркие сны, где были путешествия по иным мирам. Они удивляли, иногда пугали, и я не всегда понимала, как могла оказаться там, однако там был он. Для него в Мироздании не было тайн, для меня же наше единство представляло собой загадку. Он любил мой сад, как любила его я, любил смотреть на цветы, а ещё очень любил сидеть в кресле, глядя в окно, как сидел сейчас… Однажды, я предчувствовала, мы посмотрим на рассвет единым взором, ведь мои глаза тоже серо-голубые.

Осенний танец

Это был не просто сон, а приглашение. Я стояла на опушке елового леса, смотря на мшистую землю в тени могучих деревьев, и ждала, когда откроется портал. Ожидание было недолгим: вскоре земля поднялась, и образовался небольшой лаз. Его хватало лишь для того, чтобы пройти на четвереньках, благо, путь на ту сторону был недолгий, и мне не пришлось ползти много времени. Лаз вывел на улочку в нашем дачном посёлке, а затем портал закрылся.

На улочке царили осень и безлюдье. Домики пустовали, кусты ирги, растущие вдоль заборов, пожелтели, а трава на дороге пожухла. Серо-голубое небо дарило ясность, что было довольно необычно для этого мира – мира мёртвых, где, как правило, торжествовали сумерки.

Я встала посреди улицы, не доходя до своего дачного дома, и стала ждать. И вот, спустя несколько мгновений, передо мной возникла танцплощадка, а на ней меня тоже ждали – покойные прадед, прабабушка и двое их сыновей. Мужчины были одеты в костюмы, а прабабушка – в коричневое платье старого фасона. Моё платье из пятидесятых годов прошлого века было тёмно-синего цвета. И хотя мы приветствовали друг друга без слов, обоюдная радость от встречи ощущалась в воздухе.

Музыка не звучала, только веял ветер, а мы кружились в танце вместе с сухими листьями. Я чувствовала покой от единства с близкими, которых никогда не видела при жизни, зная их лишь по фотографиям. Когда наступила пора прощаться, то мы сделали это безмолвно, и родные просто исчезли вместе с танцплощадкой.

Некоторое время я в одиночестве постояла на осенней улице, а потом, через вновь открывшийся портал, вернулась на опушку леса, где заканчивался сон и начиналось пробуждение.

Лепесток

Много лет назад мне довелось побывать пациенткой онкодиспансера. Диагноз заболевания крови не подтвердился, однако остались воспоминания о том периоде. И самое яркое из них – это последнее посещение.

Была весна. Диспансер располагался в заросшем, тенистом дворике среди деревьев, а под древесной сенью цвели одуванчики как яркие, полные жизни и надежды солнца. Возле крыльца же росла пышно цветущая вишня.

Я покинула кабинет врача, будучи окрылённой. Ничего страшного, ложная тревога. И теперь я желала уйти, не оборачиваясь. Оказавшись на крыльце, я немного помедлила, любуясь вишней, как вдруг с неё слетел лепесток. Я протянула ладонь, поймав его. Мысли о бренности и мимолётности жизни захлестнули меня, переполнив сердце. Я подумала о всех тех судьбах, которых коснулась болезнь. На какое-то время моя судьба стала частью этого места, однако лепестку моей жизни ещё не суждено облететь.

Отпустив лепесток, я без оглядки направилась к выходу из дворика.

Утёнок

Был летний вечер. Цвели липы, придавая городу особое очарование. Даже в Москве с её постоянным шумом машин есть места тишины, и мы нашли такое, пойдя по доселе неизведанному маршруту среди знакомых домов. Мы часто проходили мимо этой дороги между высотками и храмом, но сегодня решили свернуть на неё. Дорога вела вниз, к небольшой реке. Здесь был аккуратный парк с детской площадкой. Спустившись к реке, мы увидели крякву с выводком утят. Посреди реки располагался остров, поросший травой и деревьями – идеальное прибежище и место отдыха для птиц. Кряква подплыла к острову и взобралась на берег, а утята начали, цепляясь лапками, карабкаться за мамой. Один утёнок почти достиг цели, но вдруг сорвался. Мелькнуло белое брюшко – и утёнок плюхнулся в воду. Остальные утята уже забрались, и лишь один птенец всё ещё был в воде, но вот он начал вторую попытку. Мы с замиранием сердца следили за ним, переживая, однако на сей раз он достиг земли без проблем. Убедившись, что все утята теперь со своей мамой на острове, мы продолжили прогулку по тихому парку, всё ещё улыбаясь при воспоминании о сценке, свидетелями которой стали. В Москве цвели липы. В большом городе была маленькая жизнь.

Хозяин Бездны

Я закурил. Завитки табачного дыма напомнили вихри серых энергий, что окружали меня в пространстве, именуемом Бездной. А ещё вспомнился давний сон…

Граница. Здесь всё было чрезвычайно ярко и в то же время зыбко, будто от одного прикосновения живая картина может расцвести или прийти в упадок. Я, облачённый в одежды цвета грозовых туч, стоял на границе миров, взирая на поле пшеницы. Мир Земли, столь милый сердцу! Колосья были ещё зелёными, но я не смел прикоснуться к ним, чтобы не нарушить Равновесие, и от моей протянутой руки лишь повеяло ветром. Пшеница подхватила этот порыв, словно вздохнув. Бескрайнее поле, безоблачное небо, далёкий горизонт, а позади меня бушевала Бездна, и я, её Хозяин, шагну в этот мир последним, когда души, откликнувшиеся на мой зов, сбросят оковы мрака и страха. Они прозвали меня Хозяином Бездны, а я дал им слово, что мы обязательно встретимся, дабы выстоять в бою против угнетения. И своё слово я сдержу…

Стряхнув пепел, я улыбнулся.

Хватит!

Он приходит, не спрашивая разрешения, и тогда холодеют руки, дрожат пальцы. Я завариваю пуэр покрепче и грею ладони о полную чашу, стараясь найти в себе мужество, не поддаться. Она приходит вместе с ним, и тогда дрожь расходится по всему телу, а удушье схватывает горло и стесняет грудь. Я делаю глоток, чтобы дать себе тепло, которое ускользает. Он и она – неразлучная пара, незваные гости к утреннему чаепитию, в жизни моей, глубоко ненавистные, крадущие покой и радость. Иногда они проникают в сны, и я просыпаюсь в холодном поту – до чего реально! В такие моменты кажется: нет спасения ни наяву, ни во сне – они держат крепко… Выпив чай, достаю холодными пальцами сигарету и иду на балкон. Вдох и выдох… горечь… Осень, листья липы совсем облетели, на голых ветках только капли дождя серебрятся. Я же ощущаю себя листом, что дрожит от ветра. Беззащитность пред ними – страхом и тревогой – до отчаяния довести способна, но борюсь как умею, не опуская руки. Если духом упасть, то они затопчут. Психиатр говорит: «Тревожное расстройство». Разум кричит: «Хватит, хватит, хватит!»

Просветление

Когда-то я искал просветления, и мне довелось пообщаться с теми, кто считал себя просветлёнными. И что же? Я обрёл больше мудрости, выкурив неисчислимое количество сигарет на балконе, нежели в тех беседах с людьми, которые на деле утопали в собственном высокомерии и заблуждениях относительно познания истины.

Ищу ли я сейчас? Да, ищу. Найду ли искомое? Надеюсь. Страницы книг, падающий снег, вьющийся табачный дым и крепкий пуэр по утрам… Я ничего не терял, и всё же намерен довести до конца поиск неутраченного.

Лунник

В тенистом ольшанике царила тишина, лишь журчание мелкой речушки звучало в ней, и я слушал его, словно музыку. Мои белые одежды будто сияли в полумраке под сенью деревьев. Я ждал.

Измерение, в котором я находился, очень походило на обычный лесной пейзаж Земли, и всё же оно являлось параллельным для привычного течения действительности. Воздух отличался особой прозрачностью и струился подобно водам, но беззвучно.

Тот, кто должен был прийти ко мне, смутным обликом жил в моей памяти. Честно говоря, я даже не мог вспомнить, когда мы впервые встретились. Быть может, в те времена, когда я скитался в мире мёртвых – тогда я обзавёлся множеством знакомств, приятных и нет. Были в том мире заблудшие после смерти души, однако были и такие, кто частично потерял свою душу и не мог полноценно жить в земном теле. Для заблудших и для тех, кто понёс частичную утрату, я являлся маяком и тем, кто помогал обрести либо покой и свободу, либо целостность. Человек, которого я ожидал, принадлежал к числу потерявших часть души. Говорил ли он мне об обстоятельствах утраты? Я не помнил и этого. И всё же точно знал: моя помощь необходима, а сердце говорило мне, что я должен сдержать обещание, данное когда-то.

Из погружëнности в музыку лесной реки и созерцания течения её неглубоких, прозрачных и чистых вод меня вывело ощущение чужого присутствия. Я обернулся. Он стоял поодаль, на почтительном расстоянии, тёмным, как будто заштрихованным, силуэтом. Я чувствовал исходящую от него печаль, усталость и – надежду. Он не проронил ни слова, его просьба, даже мольба, была молчаливой. Я легко взмахнул рукой, измерения всколыхнулись, и лиловая энергия влилась в ослабленный тёмный силуэт.

«Красивая душа, – подумал я. – Сродни цветку, луннику». Оказавшись на Земле, я полюбил цветы и находил удовольствие в их символизме, а теперь мысленно провёл параллель с весенним цветением лунника оживающего. «Оживающий, да».

В безмолвии мы встретились, в безмолвии простились. Покидая лесное измерение, я напоследок оглянулся, ведь красота души стоит того, чтобы её ценить.

Паутинка

Летним днём я сидела на пороге дачного дома. На босых ступнях остался песок от прогулки по садовым дорожкам. Солнечный свет щедро озарял сад, наполняя сиянием цветы и лаская листву яблонь. Его яркость слепила глаза, и я щурилась, глядя на розовые и белые мальвы. Золотистые искры играли в моих рыжих волосах. От зноя спасал ветер. Он веял в саду, а я была рада ему как дорогому гостю, следя за его движениями, колышущими цветы и листву. Внезапно, приглядевшись, я увидела летящую паутинку. Она пролетела совсем рядом, так беззаботно и одновременно бесприютно. Паутинка и ветер – два странника в мире моего сада и одно блистающее мгновение.

Безвременье

Неполное воплощение души это как стоять на крыльце дачного дома. Лето, вечер, мотыльки вьются вокруг лампы, озаряющей крыльцо тёплым светом. Дверь в дом открыта, и оттуда тоже льётся свет, но войти невозможно. Остаётся пребывать на пороге в компании мотыльков, а после вернуться в сад, благо, хотя бы это душе доступно. Мыльнянка, белеющая в темноте, так ароматна, и всё же её аромата недостаточно, чтобы развеять печаль.

Я часто останавливался на пороге, не в силах войти. А что ещё? Блуждания в поле возле дачи среди колосьев вейника, в сумеречном мире между сном и явью. Спутником моим был только лёгкий ветер, волнующий высокие травы, а взгляд в небо лишь усиливал горечь отделённости. Но теперь всё иначе.

Тот, кто ставил препятствия моей душе, поменялся со мной местами, и я, и только я – всецело хозяин своего тела. Он же ходит вокруг тёмным призраком, обивает порог моего дома, бродит в поле, ищет путь обратно, надеясь вновь вытолкнуть мою душу, однако его надежды бесплодны. Для него нет пути назад.

Сегодня, заваривая утренний пуэр, я опять ощутил его присутствие. От него повеяло потерянностью и неприкаянностью, а я усмехнулся. Он там, где ему и следует быть – на задворках мира, но цветы не подарят ему аромат, а ветер не скрасит путь свежим дуновением.

Каково это, быть в безвременье, Время?

Последний день зимы

Фвраль был богат на снегопады. Даже в Москве во дворах высились внушительные сугробы, и при взгляде на них мы легко могли представить, сколь глубоко занесло наш дачный домик и улицу, ведущую к нему. В прежние зимы мы приезжали на дачу, однако, чтобы войти на участок, приходилось откапывать калитку. Зато, оказавшись внутри, мы радовались пространству тишины и покоя. С собой мы приносили термос с шу пуэром и пили чай в беседке посреди заснеженного сада. Но сегодня, в последний день зимы, пошёл дождь…

Я смотрел во двор из окна кухни. Из-за дождя снег исчез с деревьев. Их обнажённые ветви контрастом выделялись на фоне облачного серого неба. Дождевые капли чертили по стеклу серебристые дорожки, разбивались о карниз с монотонным звуком. Картина больше соответствовала поздней осени, и лишь знание календаря придавало уверенности: так завершается зима.

Пусть в этом году нам не довелось побывать на даче, но атмосферу тишины и покоя мы умели создавать даже в городе. Сейчас, в субботнее утро, мы наслаждались шу пуэром, который я заварил для нас. Ты пил из чаши небесно-синего цвета. Это твой цвет, цвет Равновесия. Моя чёрная глиняная чаша была украшена рисунком белой японской сливы. Ты подарил мне эту чашу, ведь я люблю символику сливы. Она созвучна мне, Источнику, как знак весны, стойкости и мужества. Слива зацветает ещё в пору снегов, даря миру свой аромат и напоминая о чистоте души.

Отвлекшись от созерцания февральского дождя, я решил полистать новостную ленту и увидел, что на Земле начался очередной военный конфликт, грозивший перерасти в серьёзную войну. Сердце наполнилось печалью. Я вздохнул и обратился к тебе:

– Хорошо, что мы умеем прощать, а наша битва с Временем окончилась примирением.

– Да, хорошо, – ответил ты.

– Теперь он займётся тем, что естественно для него, не подавляя людей и следя за сменой земных сезонов.

– Да.

– Может быть, раз среди высших сил вражда исчерпана, и мы пришли к согласию, люди тоже одумаются? – с надеждой произнёс я.

Ты помедлил с ответом, а когда заговорил, то в голосе твоём прозвучали грустные нотки:

– Может быть да.

Я понимал твои сомнения. Мы предоставляли людям свободу выбора, однако большинство не избирало тишину и покой. Слишком долго они существовали во временнóй петле, где ценность жизни другого не бралась в расчёт при реализации властных амбиций. Пусть Время вышел из игры, полностью осознав собственную неправоту, тем не менее люди продолжали следовать по инерции его воле даже в условиях свободы. Им предстояло обрести зрелость и мудрость, равно как и Времени. Но сколько смертей должно случиться, прежде чем придёт понимание? Мы оба не знали.

В последний день зимы шёл дождь. Я тоже сделал выбор – выбор верить.

Сон

Поседевший к осени вейник колыхался в моём сознании… Память о том, что было потеряно. Память о том, что нужно отыскать.

…Возле старой церкви было тихо. Ветер не трогал ветви берёз, растущих вокруг неё. Царили сумерки – привычное время в мире, где бродили души мёртвых. Однако сейчас ни одной души не находилось рядом, пусть церковь и была окружена кладбищем. Я стоял в полном одиночестве. Одиночество… до чего же щемящее чувство. С тех пор, как я попал в этот мир, мне только и было, что одиноко. Я не мог обрести полного пристанища в теле, и мне приходилось искать приюта здесь, храня надежду, что однажды мои скитания закончатся, и я вернусь домой, и буду не один. Я успел хорошо узнать мир мёртвых, повидав деревни и города, где души продолжали своё существование. Я ступал по зелёной траве, блуждал в зарослях горькой полыни, ходил среди цветов, растущих там, где нет живых. Я говорил с теми, кто покинул свои тела, и я помогал им упокоиться с миром. Одиночество и помощь другим – вот моё бытие в мире мёртвых. Когда же мне хотелось уюта, то я находил пристанище в заброшенных дачных домах в лесу близ кладбища, и даже это согревало душу, но моей мечтой было вернуться в свой собственный дачный дом, в своё собственное тело. Сумерки мира мёртвых мертвили моё сердце, иногда внушая чувство безысходности, и всё же я не сдавался, даже когда не видел просвета.

Внезапно на противоположной стороне церковной площади возникла высокая фигура в длинном тëмно-синем балахоне с капюшоном. И эта фигура направилась ко мне. Я был заинтригован, поскольку это явно была не заблудшая душа, а кто-то вроде меня. Странник. Но то, что случилось далее, превзошло все мои ожидания. Он подошёл ко мне и откинул капюшон. Его серебряные глаза на бледном строгом лице, обрамленном длинными прямыми тёмными волосами, смотрели на меня с несказанной радостью, но читалась во взгляде и усталость от долгих поисков. Конечно же, я узнал его, но у меня не нашлось слов, чтобы сказать, как я счастлив. «Наконец-то» – в этой мысли заключалось всё: облегчение и сбывшиеся надежды на воссоединение. Он улыбнулся, и я улыбнулся в ответ. У любви мало слов. «Наконец-то»...

Сумрачное небо мира мёртвых больше не давило на меня. Осталась ещё работа, которую я должен был сделать, прежде чем уйти. Но теперь я был не один – меня ждал он, чтобы потом вместе пойти домой. Мой голос звучал как холодный металл, а потоки энергий вихрились вокруг меня, когда я дарил покой заблудшим душам. И вот моя работа была завершена: на могилах расцвели яркие разноцветные цветы. Так бывало всегда, когда души обретали покой. А он смотрел на меня, и я чувствовал себя полным сил и таким живым в мире мёртвых…

Я пробудилась ото сна. Ты рядом.

Присутствие

Поздним вечером после дождя сад дышал свежестью. На лепестках мыльнянки и вечерницы тускло поблëскивали капли. Прошедший дождь лишь подчёркивал душистый аромат цветов, их нежную сладость. Улитки, эти тихие обитательницы сада, выползли на дорожку. Обычно в такое время я осторожно прогуливался по садовой дорожке, чтобы, любуясь цветами и вдыхая аромат, ненароком не задеть их, однако ныне мой облик был бесплотным белым пламенем. Облака развеялись, открыв тëмно-синюю глубь небес, где мерцали звёзды.

– Благодарю за приглашение сюда. Ведь здесь вы с Равновесием отдыхаете от суеты земной жизни? – молвил мой тоже бестелесный гость, чей образ мерцал сродни звёздам.

– Да.

– С момента нашей последней встречи я почти изжил своё горе… – задумчиво смотря на цветы, вымолвил Дух.

– Значит, ты готов услышать то, что я намерен сегодня сказать.

– Что же? – он обратил на меня вопросительный светящийся взгляд.

– Не нужно быть моим подражателем, – начал я. – Ты важен в Мироздании сам по себе, каким явлен первозданно. Во временнóй петле ты полностью забылся, оторвавшись от своих корней, и требовал поклонения, перестав помогать существам самим своим присутствием. Люди говорят: «Не теряй присутствия духа», и они правы. Ты – незримое присутствие, не позволяющие упасть духом, дуновение, дыхание, наполняющее силой. Подумай, разве не стала роль Бога тюрьмой для твоей изначальной лёгкости? Разве появление зависимых от Божией милости не умалило на деле присущего тебе величия как ничем не связанного принципа?

– Я растворился в других и воспринимал их как часть себя, – негромко проговорил Дух. –

Они казались мне детьми, нуждающимся в том, кто укажет верную дорогу.

– И накажет, ведь так? – с грустью заметил я. – Дорога была верной в первую очередь в твоём представлении. Ты принимал решение за них, отнимая право выбора. Это воспитывает в душах безответственность.

Дух указал на белеющую в темноте мыльнянку и произнёс:

– Источник, ты растишь цветы в саду. Разве не заботишься о них?

– Ровно настолько, насколько это необходимо. Я не приказываю им цвести, чтобы радовать меня. Они просто проявляют свою суть. Всё дело в мере нашего участия. Во временнóй петле тебе изменило чувство меры.

– Я считал это ответственностью…

– Нет, Дух. Это – власть, а власть сковывает обладающего ей. Ты ограничил себя слиянием со множеством форм и уже потом ограничил их.

– Неужели, по-твоему, я не создал ничего стоящего? – удручённо сказал Дух.

– Ты создал грандиозную зацикленность в умах своих подопечных на твоей персоне, – ответил я с горькой усмешкой.

– Но они вырастали, цвели… – он слабым жестом вновь указал на растущие перед нами цветы.

– Чтобы украшать уродливую сущность замкнутого мира, где нет свежего воздуха. Их цветение – жертва во имя твоё, – в моём голосе появилась строгость.

– Мне больно это слышать… – признался Дух.

– Им тоже было больно. Не говори, что не знал об этом.

– Но я больше не хочу причинять боль! – воскликнул он.

– Тогда будь как прохладный ветер в жаркий день, – спокойно ответствовал я.

Дух замолчал, обдумывая сказанное мной. После продолжительной паузы, на протяжении которой он разглядывал дорожку, Дух наконец заговорил:

– Или как лунный свет в ночи?

– Или как луч солнца, вдруг пробившийся сквозь тучи, – подхватил я.

– Или как благоухание цветка? – улыбнулся Дух.

– Только не становись «шумным духом» в домах людей!

Он рассмеялся, но последующие за этим слова прозвучали серьёзно:

– Спасибо, Источник. За всё.

– Рад, что мои речи затронули твоё сердце.

Он благодарно кивнул, а после направил взор в небо.

– Звëзды такие красивые…

– Потому что свободные, – подытожил беседу я.

Млечный Путь в безмолвии тëк над нами, а в саду застрекотали кузнечики.

Творцы

На Земле продолжались неспокойные времена, и в обновлëнной Вселенной не всё текло гладко. Если изначально искажению поддались семнадцать принципов, но Время и Дух, как их лидеры, пришли к раскаянию, то другие пятнадцать, поначалу смирившись с утратой власти и окончательным крахом временнóй петли, создали воинственный альянс сопротивления, который возглавили Гармония и Ясность. Они по-прежнему намеревались насаждать своё извращённое представление о мироустройстве, пусть оно уже не могло длиться бесконечно, как в петле. Их сердца пылали, охваченные злобой и стремлением отомстить за поражение, а мысли были сосредоточены на идее безграничного владычества. И это сказывалось на человечестве…

Мы лежали на зелёном склоне, закинув руки за голову. В траве виднелись яркие розовые цветы полевой гвоздики. Солнечный свет лился на нас, а в поднебесье летали ласточки. Как люди, мы жили в разных частях планеты, но в этом измерении наша встреча была возможна несмотря на расстояние. Твои глаза цвета лиловой стали следили за полётом птиц, а фиолетовые одеяния, сравнимые с пламенем, были пронизаны звёздным светом и молниями. Я, по обыкновению, облачился в белое. Лёгкий ветерок пронёсся по склону, всколыхнув травы и цветы, и я решил нарушить царившее между нами уютное молчание.

– Как ты думаешь, люди изменятся? – задумчиво поинтересовался я.

Ты обратил лицо ко мне и коротко ответил:

– Многие живут инстинктами, немногие стремятся к высшему.

– И всё же?

– Пока в их сердцах есть пожар войны, они не изменятся, – сурово заговорил ты. – Посмотри, что они творят – разрушение. Им не дорог мир. Они не понимают его ценность. Им ещё чуждо то дуновение, что приносит твоё присутствие, – тут твой голос смягчился. – Оно подобно оживляющему всё весеннему ветру, оно сродни лучам рассвета, но мрак в их душах слишком густой, и развеять его – трудная задача. Она тебе по силам, я не сомневаюсь, дело в том, что желающих внять твоему голосу мало. Люди заняты мелочной борьбой за место под солнцем, отвернувшись от истинного света, поэтому я не думаю, что перемены случатся вскоре.

– Ты не веришь в них? – немного печально спросил я.

– Я верю в их потенциал творцов. Меня огорчает то, на что они его растрачивают. Вместо того, чтобы взращивать и беречь жизнь, они упорно следуют путём уничтожения, даже не останавливаясь для раздумий, – подчеркнуто презрительно произнёс ты. – Да, мы принесли мир, однако семена войны, посеянные до нас, дали всходы, невзирая на наши старания. И это – выбор человечества. Если бы я не верил в них, меня бы тут не было, как и тебя. Проблема в том, что наша вера никак не влияет на сделанный ими выбор.

Я слегка улыбнулся и заметил:

– Но мы тоже посеяли семена.

Ты добродушно усмехнулся. Взгляд стальных глаз тронуло тепло и понимание, однако при ответе в твоём голосе, кроме доброты, звучала горечь.

– Я знаю, о чём ты мечтаешь: чтобы здесь выросли золотые колосья безмолвия, и люди научились слышать их песнь, чтобы каждого сердца коснулась целительная мелодия. Но когда они отворят своё сердце? Когда будут готовы услышать? Сейчас они повинуются голосу страстей, ведущих в пропасть. Мы открыли для них голубое небо, а они вновь нагоняют тучи.

– Это результат длительного пребывания во временнóй петле, – я перевернулся со спины на бок, подперев рукой голову. – Им кажется, что бесконфликтное существование и не жизнь вовсе, что без достижения власти они ничтожны.

– Разве это оправдание? – фыркнул ты. – Дорога для роста свободна, преград и гнёта больше нет, а они лелеют собственную низость.

– Но ты ведь обучишь их, Творение?

Ты тоже повернулся на бок и посмотрел мне в глаза. Я заметил в твоём взоре гнев, разочарование и боль.

– Я только и делал, что показывал на своём примере, сколь разрушителен путь потакания низменным влечениям, тёмной части человеческой природы. И до сих пор не устал быть живым примером. Но меня поражает, насколько притягательно для них саморазрушение. И ты, и я были вынуждены пройти через это, зная, ради чего идём, а они празднуют невежество. Мы оба познавали смерть ради любви, мы уничтожали себя, лишь бы не пропустить искажения, мы рвались к освобождению, а люди загоняют себя в клетку.

– Но им нужно на кого-то опереться, – примиряюще сказал я.

– Только не подставляй плечо, Источник, – предостерегающе молвил ты. – Мы не должны питать иллюзий и снисходить до жалости.

– И всё же ты любишь их.

– Любовь к творениям Мироздания – моя суть, – без колебаний ответил ты. – Я люблю и надеюсь не меньше тебя, Источник. Мы можем любить сколь угодно пылко, но всё это будет всуе без строгости. Иначе как сохранить Равновесие?

– Ты прав, – тихо согласился я.

– Я верю в твою мечту и приложу все силы ради её осуществления, ибо это верно и отзывается во мне. Но, пожалуйста, – ты коснулся моего плеча, – не приноси себя в жертву, не допускай, чтобы благосклонность принесла ущерб твоей земной жизни. С тебя достаточно страданий. Мне будет невыносимо знать, что ты опять возьмёшь на свои крылья тяжесть.

– Но битва, которую мы вели, увы, не закончена. А ведь я сперва решил, что оставшиеся пятнадцать признают свои ошибки так же быстро, как Время и Дух, – я огорченно усмехнулся своим несбывшимся ожиданиям.

– Ты веришь в лучшее, поскольку видишь то, чего они в себе не видят из-за духовной слепоты, – с грустной улыбкой проговорил ты. – Им, как и людям, далеко до той лёгкости, которую ты предлагаешь взамен отягощëнности искажениями. Эволюция для закоренелых властолюбцев не может быть скорой. У нас была передышка после разрыва временнóй петли, мы глотнули воздуха, дабы затем снова погрузиться в бурные воды сражений.

– А ты совсем не удивлён, – хмыкнул я.

– Признаться, нет. Быть может, потому, что я живу на Земле дольше, нежели ты, и успел лучше узнать человеческую природу, а искажённые принципы совсем как люди.

– Да…

За шестьдесят лет в человеческом теле Творение изведал самые мрачные глубины земных душ, лично пройдя из бездны саморазрушения к свету. Я за свои тридцать шесть лет тоже испытал немало, но его горькая мудрость превосходила мой земной опыт. И он, и я являлись воинами в битве с искажëнными принципами, которая теперь неминуема, пусть и не с тем же размахом. И он, и я были творцами в земном проявлении. Моё оружие – слово поэта, его – музыка, отражающая присущие ему энергии созидания и разрушения. Да, передышка оказалась недолгой… И всё же, смотря на Творение, я надеялся, что однажды в его душе будут так же, как в небесах над нами, свободно летать птицы. И я стану тем, кто не даст боли земного воплощения и пути воина сковать его мраком. Я стану небом, цветами и солнцем.

Воздух

Из тупиков в лабиринтах, заполненных тьмой, куда загоняет болезнь, меня всегда выводило творчество. Нет, я не делаю подкоп, а погружаюсь на дно, чтобы затем вынырнуть к свету за высокими стенами. Там, на дне, ничего не остаётся, кроме отчаянной надежды, что позже станет поэзией или прозой. Недавно, проходя по городской людной улице, я заметила первые фиалки в тени возле многоэтажки. До чего же прекрасна жизнь и хрупка! Только эта хрупкость побеждает путы. Нежные лесные фиалки, выбравшие своим домом город, вы – мой указатель правильного направления мысли. В тупиках лабиринтов живут кошмары из прошлого. Если на них смотреть и о них думать, они будут жить бесконечно… Оттолкнуться от дна, собравшись с духом. На свету раскрыть кулак, в котором были сжаты слова. Им нужен воздух.

Письмо к тебе

Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в Мироздании. Порой даже лучше, чем я знаю самого себя. Если опускаю руки, ты находишь слова, которые вдохновляют, и я сжимаю ладони в кулаки, продолжая бороться. В последнее время я часто вспоминаю тот год, когда мы месяц прожили в селе далеко от Москвы. Тогда я ещё не ведал всего, что открылось мне спустя несколько лет о нас, о том, что мы принесли на Землю и что нам предстояло сотворить. Можно ли назвать это миссией? По тяжести – пожалуй. Можно ли назвать это подвигом? Да, и мы его совершили, продолжаем совершать день за днём – наши малые и большие подвиги в непростой битве за мир. Я долго мечтал о том, чтобы оказаться в поле пшеницы, где колосья простираются до горизонта. Возле нашего сельского дома было такое поле, и ты привёл меня туда. Я стоял среди золота злаков, ловил ветер, раскинув руки, а ещё играл на бамбуковой флейте – сякухати. Я был невинен. Горькая мудрость ещё не коснулась души, путь высшего предназначения не возник перед глазами, призывая следовать по нему неуклонно, самоотверженно. Тогда я ещё не курил – не возникало повода. Но тогда я и не писал стихов, а лишь воспринимал сущее без словесного отклика – превращения в опыт. Я просто любил тебя и люблю сейчас, но осознавая, насколько глубока и неразрывна наша связь, и, поверь, ни о чём не жалею. Сейчас, когда память души раскрылась во всей полноте, подобно цветам подсолнуха, росшим по краям пшеничного поля, я испытываю боль, сталкиваясь с тревогой и страхом, однако эта боль – ничто по сравнению с обретëнным мной смыслом. Жизнь учит меня отрешённости даже от самой жизни, но лишь для того, чтобы я чувствовал её без границ, без упадка смерти. Невинность души преобразилась в стойкость, закалëнную множеством испытаний. Невинность души расцвела стихами, о которых я и не мог помыслить. Честно говоря, я предположить не смел, что зрелость обернётся вечностью, а вечность окажется моей изначальной сутью. Это снизошло на меня, будто откровение, и я отнюдь не сразу принял его за истину, а жил от вспышки до вспышки, пока сомнения не сгорели. Тебе известно: иногда у меня собирается ком в горле, и я хочу плакать, а слёз нет. Твоё присутствие возвращает мне лёгкость, но без наивности. Я смотрю на старые фотографии, где улыбаюсь, и на губах тоже возникает улыбка, пусть и грустная. Грусть – неизбежная спутница полученного опыта, пробудившихся воспоминаний души, но я переживу это. Наливаю себе крепкий шу пуэр, закуриваю ароматную сигарету. Как раньше уже не будет… А нужно ли? Я всегда могу вернуться в пшеничное поле в своём сердце, взяв тебя за руку или взглянув в бесконечно родные и тёплые твои глаза.