Лоцманский узел

Глава 1

Дорога, по которой Лука шёл уже которую седмицу, вела его неведомо куда. Он не думал об этом и послушно повторял каждый её изгиб своей неровной, охромевшей ещё в материнской утробе поступью. К полудню она вывела его на пологий склон, поросший жёсткой пожелтевшей травой. Внизу лежал неширокий, обмелевший за лето ручей. Стоило поблизости объявиться воде, Лука замедлял шаг ещё до того, как видел её. Так бывало теперь всякий раз. Опершись на палку у кромки, он смотрел, как солнце дробится в струях между валунов, и сухие губы его дрогнули в усмешке.

«Вот и снова, – подумал он с той же спокойной иронией, с какой давно подшучивал над хромотой. – Куда ни свернёшь, Хромой, в этой сухой степи, вода найдёт тебя первой. Она одна ещё помнит твоё настоящее ремесло. В жизни его уже нет, а в памяти осталось».

Здесь, вдали от больших рек и тем более от моря, ручей был мал и немощен, по колено разве что домашней курице, которую степняки называли то-хо́. Лука присел у воды, поморщился от боли в ноге и опустил ладонь в поток. Вода огибала пальцы, и в этом было больше правды, чем во всех степных легендах, которых он наслушался за эти недели.

…

Он не сразу заметил, как вода под пальцами стала другой: широкой, тяжёлой, солёной. Вкус её лёг на нёбо раньше, чем губы коснулись воды. Память вернула его к морю.

Мальчишкой он сидел на носу узкой рыбацкой лодки, и отцовская ладонь держала его за шиворот, чтобы не лез за борт. Отец, широкоплечий, просоленный ветром, с лицом, вырезанным из старого дерева, указывал заскорузлым, в мозолях от снасти пальцем в линию окоёма. Небо там смешивалось с водой так плотно, что различить одно от другого могли только они двое.

– Гляди нутром, сынок. Глаза человека врут ему чаще, чем служат. Видишь тонкие облака, что бегут против ветра к горизонту? Через пару дней будет непогода, хоть небо сейчас и чистое. Море говорит с теми, кто умеет слушать, задолго до того, как взъярится.

Лука щурился, но в прозрачной сини ничего не разглядел. Когда через два дня небо нахмурилось, в мальчике взыграла гордость. Что отец отдал ему тогда больше, чем урок о погоде, Лука понял лишь годы спустя, скитальцем в чужой степи.

…

Голос, окликнувший его с другого берега, вернул Луку в настоящее.

– Эй, путник, там брод, если нужно посуху! – крикнул пастух, перегонявший хо́йев, и махнул рукой вверх по течению. – А то вымокнешь без надобности. Вода нынче неглубока, да холодна.

– Благодарствую, – Лука встал и отряхнул с ладони гальку. – Мне всё одно другой дорогой. Засмотрелся.

Пастух пожал плечами и погнал хойев вдоль русла. Лука постоял, глядя ему вслед с прищуром.

…

Вспомнился низкий беленый дом на окраине посёлка. По вечерам там пахло вяленой рыбой, дымом очага и бельём, просоленным морским ветром. Мать, ещё не старая, но рано высушенная заботами о доме и сетях, хлопотала у очага и напевала без слов, как всегда за работой. Хрипловатый от дыма голос её был таким же звуком этого дома, как плеск прибоя за стеной. В мужские уроки она не вмешивалась, лишь изредка, проходя мимо, касалась ладонью то отцовского плеча, то макушки сына.

Отец сидел у порога и перебирал заскорузлыми пальцами старую снасть. Он учил сына узлу, нужному лоцману в открытой воде.

– Вяжи как свою жизнь, – приговаривал он, направляя пальцы Луки. – Затянешь через силу, не развяжешь, когда придёт нужда. Ослабишь, и шторм растреплет его в клочья. Середину ищи, Лука, в узле. В море середины нет: оно любит либо мастера, либо покойника. Давай-ка мы с тобой станем первыми, коли уж выбирать.

Маленькая Ния, любопытная девчонка, выпросила научить и её. Ей хотелось причаститься к взрослому ремеслу, как хочется всякому младшему в семье. Лука, уже освоивший узел, усадил сестрёнку на колени и раз за разом терпеливо водил её пальчиками по пёстрому лоскуту. Мать без вздоха оторвала его от своего старого головного платка, слишком тонкого для настоящей снасти, а для науки в самый раз. «Всё равно выцвел», – обронила она, не оборачиваясь от очага. Когда Ния сама завязала узел и просияла, оба мужчины рассмеялись, а мать покачала головой, и в уголках её губ осталась улыбка.

Лоскут остался у Луки на память о детстве. Потом он стал единственной вещью, которую Лука унёс с родного берега в долгую и недобрую дорогу.

…

Небо над родной бухтой в то утро темнело необычно. Лука, уже юноша, вышел один проверить дальние сети на зорьке и впервые в жизни не прочёл непогоду загодя, как учил отец. Вернее, прочёл, да только тревожно смотрел совсем не в ту сторону окоёма.

Чёрный густой дым, разъедавший глаза даже сквозь морскую даль, тянулся над знакомой с детства линией берега со стороны большой земли. Это шли мечи княжьей усобицы. Они не спрашивали ничьего дозволения и за один час решили, кому жить на этом берегу, а кому нет. Подробности того дня Лука помнил потом долгие зимы, но память оставила ему немногое и размытое, как берег сквозь шторм: собственную греблю против ветра, слишком долгую и слишком медленную для пары неокрепших рук, да сорванный в кровь голос, звавший по именам тех, кто уже не мог услышать, – отца, мать, маленькую Нию.

Он вышел на пепелище родного дома, сам проводил семью в последний путь и лишь потом нащупал за пазухой лоскут материнского платка. Он носил его там с детства, и лоскут оказался с ним даже в лодке в то утро. Последняя ниточка к дому, которого вмиг не стало.

Он давно не искал в памяти картин того утра. Годы, как прибой, обточили их острые края, и осталась тупая тяжесть под рёбрами, похожая на нытьё давно сросшейся кости в непогоду. Туча прошла над его жизнью один раз и осталась стоять на краю внутреннего окоёма, не грозя новой бедой. Изредка она напоминала о себе, как напоминает шрам: телом, помнящим о боли, которой уже нет.

…

К вечеру, когда солнце клонилось к закату за спиной, а редкие придорожные кусты отбрасывали длинные лиловатые тени, Лука остановился на ночлег у небольшого озерца, поросшего камышом. Таких в предгорьях ему попадалось в достатке. Он развёл костерок из сухого кустарника и, пока варево в закопчённом котелке томилось на медленном огне, достал из-за пазухи старый лоскут, выцветший за долгие годы и до сих пор хранивший едва уловимый привкус моря. Лоскут был завязан в настоящий крепкий лоцманский узел, который руки Луки повторяли сами, не глядя, уже много лет. Для снасти тонкая ткань не годилась, но и не рвалась, сколько он её ни носил.

Он повертел узел в загрубевших пальцах. Под ними была ткань материнского платка, вплетённая в сердцевину узла отцовской и его собственной наукой. На этот раз Лука не стал гнать светлые образы, что вернулись к нему с ручьём, и дал им побыть: отцовский палец, указывающий в линию окоёма; материнский голос у очага; сияющая беззубая гордость Нии, впервые завязавшей узел; его собственный мальчишеский восторг перед морем, которое заговорило с ним первым.

Туча никуда не делась, но давно ничего не отнимала, кроме короткого привычного вздоха. Лука спрятал узел за пазуху, ближе к сердцу, и снял котелок с огня. Варево вышло жидким и пересоленным. Он доел всё до дна, выскреб котелок песком и подбросил в костёр хвороста на ночь.

…

Седмица – неделя (устар.).

То-хо – курица.

Окоём – линия горизонта, видимое пространство вокруг (книжн., устар.).

Заскорузлый – загрубевший, твёрдый и жёсткий от работы или грязи.

Хой / хойи – баран, овца (ед. и мн. число).