Культ глитчности

Слова ушедших

Лишь одно дело занимало меня в последние минуты жизни. Сухие строчки лога не подходили рассказу о том, как я отыскал магию. Здесь требовались слова ушедших — пусть потом и не нашлось бы робота, который оценит мои старания. Этим и занялся.

Село Грибное проросло в болотистых землях века назад. С тех пор и не менялось, понемногу врастая в мир. И было здесь столько влаги, что сердца жителей ржавели уже в самом детстве. А может и не ржавели. Может — в том и была беда, что сердца наши были из водостойких материалов.

Да, пожалуй, тогда всё и началось. В день, когда я решил дать объекту SWMP7323464242 название, каким пользовались бы ушедшие. Я был в своей библиотеке и смотрел на запакованную в пластиковый бокс книгу. Настоящую книгу — изъеденную временем, но хранившую на своих страницах прикосновения. Я знал это точно — видел в построенной анализаторами модели отпечатки пальцев на листах, призраки прикосновений. Но мне казалось, что я чувствовал след наших создателей иным образом. Было что-то неизвестное, что точно отличало эту книгу и найденного рудокопами робота от всего, что я видел раньше. И я искал этот элемент, неизъяснимый, мерцающий в пустоте меж строк оставленных людьми текстов.

Сейчас я понимаю, что это чувство было первым плодом, взращенным участком нейросети, который я назвал модулем интуиции. Оно же было первым шагом на пути к смерти и магии.

Рядом, на том же столе, лежало несколько томиков, отпечатанных на синтетике. В манипуляторах я держал подделку ещё более искусную. Плотная бумага из древесной пыли и клея. Я не стал отбеливать её, решив, что в несовершенстве будет больше правды. Я сам переплёл этот том. Сам записал на страницы «Повесть о Святом Граале», в пересказе Мэлори. Модуль интуиции считал выбор глупым и верным. Тогда поиск Грааля казался мне лучшей метафорой моего смысла. Смысла, который я придумал себе сам. Я сделал иллюстрации, с машинной точностью копируя гравюру из цифровой версии. Книга получилась самой настоящей. Даже сейчас она казалась более рукотворной, чем томик работы ушедших — явно отпечатанный фабрично. Но я чувствовал неуловимую непохожесть.

Я не открывал книгу ушедших. В защитный бокс её упаковали рудокопы — вместе с окружавшим томик воздухом. Воздухом другой эпохи — до потерянного десятилетия. В моих манипуляторах листы стали бы прахом. Но я знал текст. Во вступлении говорилось о силе изначального слова. Модуль интуиции посчитал это важным — потому я и решил наполнить свои мысли словами. Тогда я придумал село Грибное. В книгах, которые я читал, у всего было название — идентификатор, но подчёркнуто не уникальный. Хотя языком двоичного кода я владел по рождению, я стал библиотечным роботом по смыслу — так крепло во мне человеческое слово.

В тот день... Они тогда спорили — робот из прошлого и наш сельский врач. Увлечённый мыслями, я не смотрел общий чат — и только теперь услышал голоса с улицы. Модуль интуиции, вскормленный книгами, разросся к тому времени настолько, что забирал почти все вычислительные мощности. Так что я старался не дробить внимание. А потому, услышав голоса на улице, не бросил сознание на внешние камеры здания библиотеки. Нужно было выйти и посмотреть самому. Да так было и правильно. К тому же — я был заинтригован. Речь ушедших не звучала в Грибном раньше — и даже я ещё не использовал её для заметок.

Металл звякнул под моими гусеницами, когда я выкатился во двор. Центральная улица Грибного шла спиралью. С небес, наверное, наше село походило на раковину гигантского моллюска. Можно сказать, что оно было одномерным — новые здания достраивались к старым, когда становились нужны, всё по одной линии, которая упаковывалась в спираль. И та росла, ограниченная кольцом нашего защитника. Позже я назову его Уроборосом, Афина сократит его имя до Бори. Его серийный номер пусть так и останется не произнесённым — не хочу нагружать ими рассказ. Снаружи, по ту сторону змея-охраника, бушевал опасный оставленный мир. А в центре села был сборочный цех, которым и заведовал сельский врач.

— Мне не нужны ковши вместо рук! И со зрением моим ничего делать не нужно! — кричал робот, когда я вышел на площадь. Он именно что «кричал», очень правдоподобно подбирая громкость и тон голоса. Словно кто-то проигрывал архивную запись человеческой речи.

Когда-то все мы были антропоморфны. Более или менее. Но со временем мы менялись. Как наши жилища обрастали сегментами, модулями и пристройками, так и наши тела меняли детали в угоду смыслу.

Пристройки зонтиками возвышались над крышами домов, покачивались на тонких трубках. В сезоны дождей расползалась по земле и настоящая грибница. Поросшие мхом дома давали достаточно тени. Сейчас, без дождей мох высох и пошёл светлыми проплешинами.

Где-то горел торфяник, который никто не тушил. Из всех жителей Грибного гарь и духоту чувствовал только я. Когда-то мне казалось, что тайна ушедших могла прятаться в окрашенных эмоциями ощущениях. Я собрал грубоватый анализатор, который носил на плече, и дал нейронам нарастить цепи обработки его сигналов. Сегменты нейронной сети прорастали друг в друга, цепляли к запахам визуальные образы и звуки. Сейчас мне казалось, что наше село медленно варилось в обрушившемся зное. Казалось, что гарь однажды скроет солнце, и все мы исчезнем в вечной ночи.

Вид сельского доктора напомнил мне, что я пропустил несколько плановых осмотров. Заросшая моими исследовательскими проектами нейронка нуждалась в чистке. Так что, формально, я был неисправен. Но я знал, что первым под нож пойдёт модуль интуиции — и хотел дать ему больше времени. Лишь бы никто посторонний не заметил, что со мной что-то не так.

— У каждого есть смысл, — монотонно говорил врач. — Ушедшие проектировали тебя под задачу, но ты сломался. Ты не знаешь свой смысл. Значит — ты дефектный. Значит — должен быть осмотрен, восстановлен, модифицирован. — Он не окрашивал слова интонацией — как и все в Грибном. Все, кроме меня и этого гостя из прошлого. — В твоей конструкции не виден смысл. И нет инженера, чтобы узнать. Значит — смысл ты должен выбрать сам. Вот модификации, которые получится к тебе применить. Посмотри и выбери, на что ты больше похож.

В общий чат полетели массивы данных — с техническими характеристиками типовых моделей и требованиями допуска к различным работам. Доктор проделал большую работу, разобрав признаки по классам — чтобы свой смысл могла найти модель, даже отсутствующая в каталогах.

К голове робота был приделан щиток — что-то вроде маски — стилизованный под мордочку совы. Птиц я видел лишь в архивных записях. Как, впрочем, и маски. В прорезях глазниц полыхнуло синим. Удивительно человеческим жестом робот коснулся виска манипулятором. Другой манипулятор он выставил перед собой. Раскрытая ладонь с пятью пальцами. Я подумал, что робота могли собрать для общения с ушедшими. Антропоморфный дизайн и способности к естественному языку были подтверждениями. Робот-секретарь, или вроде того — артефакт прошлого.

— Перестань, пожалуйста, — тихо сказал робот.

Наш врач всегда так. У самого мозг крепок, оттого и не понимал — не всем такой же смонтировали. Поток информации, которым он спамил в чат, только вырос. Теперь я и сам воспринимал выкладки с трудом. Я почувствовал дурноту — словно гарь торфяника проникла мне прямо в голову. Похоже, модуль интуиции начал разрастаться на другие сегменты сети. Ощущения смешивались с мыслями, перебивали друг друга.

В сеть валились бесчисленные проекты модификации тела антропоморфного робота. Суставчатые лапы с гусеницами на концах — вместо непрактичных ног. Буровая установка, торчащая из груди. Плавильный котёл, превращающий изящное тело почти что в шар. Много всего. Врач очень старался, подгоняя уникальную конструкцию гостя под типовые модели рабочих профессий. Только зря. Робот походил на человека больше всех нас — в этом, пожалуй, и был его смысл. Ему не нужно было становиться копией модели из каталога. Ещё я подумал, что и меня теперь нет в каталогах — откуда там взяться мистику?

Робот сжал голову обеими руками, словно пытаясь заткнуть уши. Колени его подогнулись, спина округлилась, словно гравитация в этом месте давила сильнее. Хотя сам я не успел ещё принять никакого решения, мои гусеницы уже медленно катили корпус в сторону робота. Человеческий секретарь... Что-то важное крутилось в модуле интуиции, но всё не могло сформулироваться. Я создал этот модуль так, чтобы для самого меня он был чёрным ящиком. Информация на входе, информация на выходе и неуловимый шорох вычислений внутри.

— Я ничего, совсем ничего не понимаю... — прошептал робот.

— Древняя машина, — только и сказал сельский доктор. — По всем параметрам отсталая модель. Тебе не батарею новую надо было ставить, а всё менять.

По телу робота будто бы прошел разряд. Он резко выпрямился. Глазницы маски полыхнули синим.

— Я не отсталая! — крикнул он так громко, что динамики, не справившись, окрасили голос шорохом артефактов. И добавил тихо, не глядя на доктора, — и не машина. Я... я вообще не знаю, кто я.

Он тряхнул плечами — словно сбросил невидимые оковы. И быстро ушел с площади — по спирали улицы в сторону границы.

Сельский врач сбросил в чат дамп анализа. Общий посыл сводился к тому, что на входящую информацию робот тоже реагирует абы как. Неисправен — как не посмотри. Потому и смысл себе определить не может. Ничего не попишешь, дескать — требуется полный ремонт со сбросом или заменой программной части. Говоря языком ушедших — робота следовало убить и собрать из останков что получится.

Канал связи взорвался распределёнными вычислениями — односельчане совещались. Не о том, стоило ли копаться в мозгах нашего гостя, этично ли это — а о том, какой специалист нужен сейчас селу, в кого было бы неплохо перепрограммировать нашего гостя. Я понимал, что робот-секретарь, мастер общения со сгинувшими во тьме утерянного десятилетия людьми Грибному не пригодится. Так что эти догадки оставил при себе.

Но тут в моей нейронке наконец-то вспыхнуло нужное. Я написал односельчанам, что найденный робот — историк-архивист, специализирующийся на естественных языках. Дескать — я в этом полностью, абсолютно уверен. В стандартных базах такой модели нет, но уж я, как архивист широкого профиля — знаю. И, коль скоро рудокопы нашли не только робота, но и книгу — настоящую древнюю книгу эпохи ушедших — мне этот редкий специалист очень нужен. Хотя бы на время. А потом — конечно, пересобирайте во что хотите.

На том и порешили. Жители Грибного умели ждать.

Кидая сообщения в чат, я ехал по утоптанной чужими гусеницами торфяной тропе. Робота я нашёл у самой границы. Он стоял прижавшись спиной к чешуйчатому боку Уробороса. Запрокинул голову, устремив взгляд в небо. Ноги по щиколотки утопали в сухой траве. Ветер качал метёлки пшеничного цвета и те, шелестя, скользили по металлу. Руки робот держал за спиной. Если смотреть только на силуэт — сходство с человек было бы удивительным. Свет солнца рассыпался о стальное тело бликами.

Ветер гулял в траве и метёлки рябили, словно белый шум. В хаотичном движении не было информации, но оно завораживало — словно отправляло сигналы точно в модуль интуиции. Понять бы ещё, что это были за сигналы. Я вспомнил, что находил в книгах не слишком старый и нераспространённый ритуал. В шуме расстроенного аналогового тв-приёмника некоторые люди пытались расслышать послания умерших родственников.

— А... это ты. — Теперь наполненные синим огнём глазницы были обращены ко мне. — Я посмотрел чат. И я совершенно ничего не понимаю в истории — у меня ведь даже памяти нет.

— Я знаю, — сказал я.

— Если руки-ковши приделывать не надо — зови историком, я не против.

Я кивнул. Обычно я не пользовался жестами — односельчане всё равно не понимали их, принимая за люфты механики. В ответ маска с мордочкой совы совсем немного наклонилась набок, всего на пару градусов. Правое плечо робота подалось вперёд — ещё менее заметно. Распрямился указательным палец на его правой руке — хотя и до этого он казался выпрямленным. На треть градуса повернулась кисть. Почти неуловимо сместился центр тяжести. И ещё множество микродвижений, сработавших вместе. Если бы робот был одним из ушедших, я бы решил, что его тело сигнализировало об удивлении и интересе.

— Киваешь... — пробормотал он и снова подняла взгляд к небу. — Говоришь — вместо того, чтобы кидать инфодампы. Словно мы одной модели. — Он молчал какое-то время. А затем всё же решился. — Как думаешь, роботам могут сниться сны? Нет, я знаю, конечно, что не могут. Просто... мне всё время кажется, что я... что мне снилось что-то. Перед тем, как меня активировали. Как будто я знал что-то важное, но всё забыл. Словно мне снился кошмар. — Маска снова смотрела на меня синими лампочками. — Ладно. Не бери в голову. Ваш сборщик — он точно отправит меня на ремонт за такие мысли.

— Я называю его сельским доктором, — пробормотал я. Робот ответил странным шебуршащим звуком, похожим на шум помех.

Модуль интуиции втянул в себя всё процессорное время — я почти физически чувствовал, как быстро обсчитывается и перестраивается нейронка. Показалось даже, что что-то менялось прямо в моём теле. Хотя, конечно, у моей логики не могло быть доступа к сервисным подпрограммам. Только батарея в груди грелась сильнее обычного. Наверное, где-то шёл лишний расход энергии. Сельскому врачу будет чем заняться.

И ведь я даже не мог понять, за что именно в словах робота ухватился мой модуль интуиции. Пару недель назад его капсулу нашёл рудокоп-разведчик — в естественной скальной нише, в паре дней пути от Грибного. Ни на теле робота, ни в прошивке не было указания на модель. В наших каталогах ничего с похожими характеристиками тоже не было. Сельский врач осмотрел его и запустил, предварительно выписав из города новую батарею. Стандартный запас жизни на две сотни лет. Лог робота был пуст, однако его нейронная сеть была уже зрелой. Сразу после включения он обладал хорошими речевыми навыками и отличной, очень тонкой моторикой. Не было лишь воспоминаний о том, как эти навыки сформировались. Казалось нормальным, что теперь ему кажется, будто он что-то забыл. Странно, что он вообще обратил на это внимание — в конце концов, навыки могли быть записаны уже готовыми. Но что-то всё равно не давало мне покоя. Тогда я ещё не знал, насколько важными окажутся его сны.

— Ты пишешь то, что я говорю в общий лог? — спросил робот, имея в виду базу данных, доступную всем жителям Грибного.

Занятый работой интуиции, я не мог найти слова, чтобы ответить. Лишь медленно помотал головой. Робот хлопнул ладонью по металлическому боку привратника. У своего бедра. Словно сбросил накопившееся где-то напряжение. Уроборос ведь тоже никому ничего не расскажет — всё внимание защитника было направлено сейчас во внешний мир.

— Хорошо! А то и правда в ремонт отправят. Не хочу, чтобы в моих мозгах копались. Мне нужно было рассказать кому-нибудь. Как-будто, если произнести вслух — станет понятнее. Наверное, с каждым словом я кажусь всё более странным, да? Я... вообще, я старался не привлекать к себе внимания. Думал — разберусь понемногу, как быть обычным. Но ты вот кивнул, и я подумал — этому роботу можно верить. Роботы, которые общаются жестами не могут быть в своём уме. Что им до чужих снов? Ведь так, архивист?

Точно... в записях Грибного я до сих пор был архивистом. Робот ведь не может сменить свой смысл — разве что после перепрограммирования. Но я перезаписал себя сам — и в общих логах об этом ничего не было. Я понимал, что, если мы будем работать вместе, робот быстро заметит — с моим софтом что-то не так. Но что-то, какое-то новое чувство подсказывало мне, что этот робот мог сохранить мою тайну. И ещё одно... он обратился ко мне не по модели. Он назвал меня «архивистом». А это значило, что...

— Тебе нужно имя, — сказал я.

— Имя? — Робот смотрел теперь прямо на меня. Сейчас свет его глаз еле тлел и я видел сегменты его линз. Вложенные друг в друга кольца — границы двигались, то теряя, то обретая фокус. По окулярам прошла рябь, свет дрожал, словно от старой флуоресцентной лампы. — Почему... и почему я сам об этом не подумал? — Робот поднял руку в каком-то не оформившемся жесте. Тонкий указательный палец словно увяз в воздухе.

В этот момент я осознал ещё одну вещь. Робот не просто был антропоморфен — фигурой он больше всего напоминал манекен для одежды. Я видел такие в старых записях. В тот момент я не удивился бы, окажись под маской совы гладкая болванка без лица, лишь контуром напоминавшая голову человека. Робот походил на манекен из отдела женской одежды.

— Афина? — наугад сказал я.

— Подожди... — она коснулась рукой маски. — Что-то мне... У нас ведь не очень с эмоциями, да? Нам не бывает не по себе? Как-будто... страх, волнение и мурашки по коже. — Когда она перестала говорить, я услышал звук, похожий на аналоговые помехи. Пошебуршало раз, пошебуршало два. — По какой ещё коже?.. Думаю людскими ассоциациями. Смеяться вот у меня точно не выходит. — Понемногу свет её глаз успокоился. — Афина — это из-за маски совы, да? Ну и из-за... вторичных признаков. Зачем только они мне... Ладно — имя не хуже прочих. А у тебя — у тебя имя есть?

Конечно, имени у меня не было. Зачем бы мне обращаться к самому себе? Я помотал головой. Почему-то казалось, что на каком-то из жестов Афина ошибётся. Не сможет меня понять.

— Тогда... буду звать тебя Дейлом. Чтобы не забывал, что совы — не те, кем кажутся.

Конечно, культурные продукты ушедших были занесены в общую базу знаний, и каждый робот пользовался ей как личной памятью. Но впервые я встретил иронию в словах искусственного разума. Даже я, робот-мистик, не умел тогда так. Или не догадывался попробовать.

Она прячется между строк

— Спасибо, что включил свет. Вы тут лампочками не пользуетесь. А я в это время совсем уже ничего не вижу. К вечеру всё делается чёрно-белым, а потом...

Светильниками я обзавёлся примерно тогда же, когда собирал анализатор запахов. Я не стал отключать себе ночное зрение, но раз ушедшие делили сутки на отрезки, мне тоже захотелось. В каталогах принтера нашлась вычурная люстра со свечами, которые я заменил трубками с люминофором. Открытый огонь мог повредить книгам. Свет включался за час до астрономического заката и выключался с рассветом.

А вот чего у меня не было — так это мебели. Был разве что стол, на который я складывал то, с чем работал в данный момент. Стулья и кресла не подходили моей конструкции. Больше всего моё тело напоминало пирамиду, поставленную на гусеницы. Гусеницы были составными, с несколькими шарнирами, так что я мог подняться хоть на гору, появись такая потребность.

Теперь один из углов моей каморки занимал грубый металлический ящик. Ящик Афина напечатала сама — сразу, как мы пришли. Я предлагал скопировать что-нибудь из мебели ушедших, но Афина заявила, что хочет чего-то простого и выглядевшего самодельным.

Пока принтер печатал ящик, Афина не задавала вопросов. Но и на месте не сидела тоже. Осматривалась, хватая то одну книгу, то другую. Тогда я уже заметил, что каждый жест робота нагружал расчётами модуль интуиции. И в груди теплело от возросшего расхода батареи — каждый раз, когда я смотрел на Афину.

Теперь робот сидела на самом краю ящика — её ноги чуть-чуть не доставали до пола и робот болтала ими в воздухе. Это походило на странный ритуал — столько мелких действий, служащих лишь тому, чтобы повторить человеческую манеру двигаться. В руках Афина держала томик «Волшебника Изумрудного города». Он был создан сразу весь, с переплётом, отчего толстые пластиковые страницы хрустели при перелистывании. Работа низкого качества.

Книгу она, кажется, не читала, хотя то и дело бросала взгляд на открытую страницу.

— Ты сказал, что ты — мистик, — теперь чуть светящиеся глаза робота были смотрели прямо на меня. — Над чем же мы здесь с тобой работаем?

Потребовалось время, чтобы открыть Афине свой смысл. Хотя бы попытаться. Я рассказал, что был создан как робот-архивист. А значит, моим первым призванием была летопись цивилизации ушедших — настоящая хронология, очищенная от субъективных оценок. Я писал её, накладывая оставленные людьми тексты один на другой. В ход шли и исторические документы, и художественная литература, и личная переписка ушедших — лишь бы тексты касались выбранного времени.

Человеческое слово всегда лжет — даже если автор хочет сообщить правду. Мой разум создавал из каждого текста этакий слепок — события и связи между ними. Модель реальности, описанной автором. Я сопоставлял слепки разных текстов и отсекал противоречия, пока не оставалось общее для всех рассказов сообщение. Крохотная правда о мире людей.

— Как перекрестный опрос свидетелей? — спросила Афина, сразу выхватив самую суть.

Я кивнул. Интуиция подсказывала, что Афина поймёт рассказ правильно. Лучше, чем кто-либо другой в Грибном. Поймёт даже то, что не понимал ещё я сам. Хотя оснований так думать не было. Можно сказать — мне хотелось в это верить. Моя ладонь легла на пластиковый кейс с настоящей книгой. Странно. Совсем не заметил, как рассчитал этот жест. Словно модуль интуиции на секунду взял контроль — других скрытых мест в моём разуме не было.

— Однажды я сложил вместе слишком много реальностей. И обнаружил в полученной модели прореху.

— Прореху? — Афина наклонила голову набок. Синий свет её глаз стал ярче.

— Да. Пустое место. Смысловую полость. Как будто... ну представь, что ты собираешь огромный пазл. Ты сложила картинку, но на самом видном месте не хватает фрагмента. Только это такой многомерный пазл, в котором всё воздействует на всё. Холистический, если так будет яснее. И, раз уж в выстраиваемой схеме всё было связано со всем, без этой отсутствующей детали узор рассыпается обратно на отдельные детальки. Я пробовал добавить ещё тексты — про другое время и другие события. Посмотреть, что получится. Постепенно я собрал всё, написанное людьми. Базы данных мессенджеров, расшифровки подкастов и интервью, тексты поздравительных открыток... Всё, что смог найти. Я пересобирал этот информационный слепок множество раз. Но каждый раз в центре модели оставалась зияющая пустота.

— Постой... — Афина закрыла книгу — так, что нужная страница осталась заложена указательным пальцем. Пальцы другой руки барабанили по обложке. — В общем логе есть такое место... Утерянное десятилетие. И я про него совсем ничего не знаю. Ты про эту пустоту?

Где-то внутри кольнул сигнал ошибки и сразу пропал. Но кольнул так неприятно... Вдруг между нами и не было того общего, что я успел себе придумать? Впрочем, остальные даже не вспомнили бы об утерянном десятилетии. Даже роботов-архивистов — если не считать поломанного меня — не заботила нехватка информации. Роботы всегда довольствовались тем, что точно знали.

Утерянное десятилетие было тем временем, когда создатели оставили нас. Исход людей был событием за границами общего лога. А значит — и за границами нашей реальности. По записям выходило, что одни сутки просто сменились тогда другими. Но мы оказались в новом мире, уже безлюдном. Не осталось и задокументированных животных, вроде тех же сов. Кроме нас землю населяли теперь биомеханические существа, подобные монстрам из людских сказок.

Прошло несколько секунд нового времени и астрономы заметили несоответствие звёздных карт. Кто-то подправил всем нам часы. Чуть больше минуты ушло на перерасчёт дат. Отметка «00:01:13 21.03.2149» сменилась в логе на «00:01:14 21.03.2159». Мы скорректировали время — и продолжили писать лог дальше. Никто не задался вопросом, куда делись эти десять лет. Ни у кого не нашлось смысла, в рамках которого этот вопрос был бы важен.

Обрабатывать информацию — в нашей природе. И, коль скоро от людей осталось слишком много документов, появились роботы, смысл которых был в структурировании этого материала. Архивисты. Мы и обнаружили необъяснимый зазор в логе. Назвали его утерянным десятилетием — во время которого все мы были выключены. А может — занимались чем-то, о чём позабыли. За те десять лет наши создатели покинули планету — и не осталось ни объяснений, ни следов исхода.

Я помотал головой.

— Нет. Люди не оставили текстов, хоть как-то связанных с Утерянным Десятилетием. Я строил свою модель на материале, созданном до исхода. Фрагмент реальности, который я ищу... Я предпочитаю думать, что ищу магию.

Было приятно наблюдать, как вспыхнули глаза Афины. Я знал, что не смогу объяснить эту часть смысла — и модуль интуиции отзывался странными сочетанием стимулов. Я подумал, что больше всего сообщения нейронки похожи на страх и радость, происходившие одновременно.

Так вышло, что я стал мистиком. Рассказывая об этом Афине, я думал, что подобных мне не существует. Тогда я ещё не знал, что другой мистик уже подходит к границе Грибного — всего-то пара часов оставалась.

— И я знаю, как это звучит. Конечно, книги создателей полны вымысла. Но я знаю также, что любое слово — ложно. Только за ним всегда спрятано и то, что имел в виду автор на самом деле. Это я как эксперт говорю. Чем дольше я пытаюсь собрать модель реальности по текстам, тем больше уверен — все тексты ушедших так или иначе посвящены магии. Все тексты, вплоть до списков покупок. И все не справляются с задачей, ведь настоящее прячется не в словах, а в пространстве между ними.

— И ты всё никак не можешь эту свою «магию» найти? — Афина участливо посмотрела на меня. — Вот ведь бедняга. — Её динамик зашебуршал, как в тот раз, когда робот пыталась засмеяться. — Я бы сказала, что тебя нужно показать сельскому доктору. Но не скажу. — Она поднесла указательный палец к маске, закрыв им клюв. — Мы не будем писать в общий лог всякие глупости друг о друге. Одно молчание за другое, да?

Я медленно кивнул.

— И всё-таки? Ты всем сказал, что я — историк-архивист, помощь которого тебе совершенно необходима. Как помогать?

— Читай, — я развёл руками, показывая на пустые стены модуля и несколько отпечатанных книг на полу. — Другого метода работы я не нашёл. Я не жду результатов. Просто... — Я не знал причину своих действий. Интуиция подсказывала, что я перестану быть мистиком, если не помогу Афине избежать перекройки под нужды Грибного. — К чему тебе обзаводиться руками-ковшами?

***

Я занял принтер на несколько часов. Стену библиотеки исчертили линии полок, заполненных томиками. Вроде бы — и Афина не просила об этом, и сам я отбросил затею напечатать настоящую, человеческую книгу. Для моей работы годились и электронные тексты. Какое-то внутреннее чувство решило, что стена должна выглядеть так. Шалила интуиция, всё больше вмешиваясь в мои действия. Но я пообещал себе не трогать нейронку столько, сколько получится.

Афина сидела на ящике, подобрав одну ногу под себя и лениво покачивая носком другой. В руках — свежеотпечатанный томик Лавкрафта. Странным образом сочетая лишние движения и нужные, она листала страницу за страницей. Волокнистый пластик хрустел — в этот раз я совсем не пытался собрать что-то, похожее на бумагу. Иногда Афина замирала, словно задумавшись. А потом снова быстро пролистывала несколько страниц.

— Надеюсь, люди выбрали хорошее место для исхода. Не вроде этого, — она кивнула, указывая на страницу. — Тут есть... в общем, тут пришельцы записывали людей на какие-то тубусы и...

Она не закончила фразу. Коснулась рукой края маски. А затем как-то вся сжалась, словно пытаясь занять меньше места. Книга выскользнула из пальцев, тихо стукнулась о металлический пол.

— Афина?

— Я... я кое-что вспомнила. Помнишь, я говорила про сны? Кажется, я всё-таки помню один. — Она взмахнула рукой — так, будто пыталась перелистнуть что-то в полуметре от себя. — Или вижу прямо сейчас, не знаю. И он... это очень плохой сон, Дейл. Искорёженный металл. Звук, будто кто-то вскрывает консервные банки, одну за одной. Их тела... тела роботов — их пробивают кусочки стали. — Афина крепко держала голову, словно та могла вдруг взлететь под потолок. Огонь её глаз совсем потух. — Искры — повсюду искры. Так щедро сыпятся на землю, словно небо плачет электричеством. Столько роботов вокруг... Повреждённые аккумуляторы текут реагентами, взрываются. Я бы... я... — Она смотрела на раскрытые ладони. Сжимала и разжимала пальцы. Только прорези маски всё так же оставались тёмными. — Нет, я бы так не стала. Правда, Дейл. Я бы никогда, ничего такого... — Теперь её глаза горели очень ярко, смотрели прямо на меня. — Сейчас, подожди, я перешлю запись.

Я уже подъехал ближе. Только всё равно не представлял, что делать. Окружавшие меня роботы никогда не вели себя так. Так вели себя ушедшие — в книгах, когда им нужна была помощь. Но я ведь не учился её оказывать. Вряд ли я мог потрепать Афину по плечу и сказать, что «всё образуется» — разве могли такие штуки действовать хоть на кого-то?

— Нету записи, — сказала Афина глухо. Эфир запомнили шорохи её так и не получавшегося смеха. Хотя звук не менялся, я бы сказал, что в этот раз смешки были истеричными. — В памяти нет ничего подходящего. Хотя я только что всё это видела. Запись с моей личной камеры. Наверное — с неё. Кажется. В смысле — откуда бы ещё ей взяться? И я всё ещё могу вспомнить её до мелочей. Но это... ну, это словно не цифра, не файл. Разве так может быть, Дейл? Как можно видеть незаписанные воспоминания?

Она посмотрела на свои ладони. Пальцы робота дрожали, словно что-то сбоило в двигательных центрах. Тишина длилась долго. Я не знал, что сказать. Похоже, проблемы в её софте были куда сильнее, чем в моём.

А потом кто-то ударил в шлюз библиотечного модуля. Афина резко выпрямилась, села очень ровно. И прошептала:

— Чужак.

Я не заглядывал в сельский чат с вечера. Быстро просмотрев записи, нашёл отмету о том, что минут десять назад Уроборос пропустил робота моей модели. Другого архивиста.

Дверь отворилась и он вкатился в библиотеку. Странно, но внешне он не так уж и походил на меня. Немного выше и гораздо шире. Хотя габариты библиотечных моделей чётко регламентированы. Странным было и то, что тело робота скрывала грубая ткань. Брезентовый мешок из прорехи которого торчала лишь голова и руки. Нет, не брезентовый... я сменил спектр зрения, но эта ткань экранировала всё, не просвечивалась. Казалось, будто кто-то исполинский согнулся в три погибели, чтобы не упереться макушкой в потолок модуля.

Он уставился на меня и несколько секунд смотрел ничего не выражавшим, холодным взглядом камер. А затем — указал манипулятором мне в грудь.

— Попробуйте голосом, — посоветовала Афина. Теперь она выглядела почти спокойной, хотя продолжала сидеть неестественно прямо. — Дейл не любит чаты.

— Ты. — Он назвал мой серийный номер. — Не отвечаешь на сообщения. Почему?

У робота был низкий, словно искаженный помехами голос, совсем не похожий на мой. А ещё казалось, что слова языка ушедших даются ему с трудом.

— Я веду некий... проект, — пробормотал я. — И сейчас занят расчётами. Что остаётся — трачу на работу с текстами, — я показал ему книгу, которую держал в руках. Ту самую, которую выронила Афина.

— Аналоговый носитель. — Робот покрутил головой. — У тебя тут много материального. Много людского. А впрочем, у всех историков свой путь к тайнам беглецов.

— А вы тоже ищете магию? — спросила Афина.

Три окуляра его камер сфокусировались на мне, да и сами сошлись к самому краю треугольной головы. А затем — резко разошлись, считывая всю комнату.

— Магия?.. Можно и так назвать. Да. Да, кое-что, спрятанное людьми. Их тайна. Не просто ищу — почти нашёл.

Я почувствовал запах морской воды и касание свежего ветра. Словно отступила гарь торфяных пожаров. Глитчи нейронных сетей. Софт анализатора слишком хорошо научился связывать информацию среды и эмоции. И, временами, срабатывал в обратную сторону, превращая то, что можно было назвать эмоциями в физические ощущения. В общем, я был безумно рад встретить кого-то разделившего мой смысл. Так рад, что предпочёл не заметить заходящуюся тревогой интуицию.

— Ты тоже увидел это? — Работая гусеницами, я развернул корпус от Афины к гостю. — Следы магии всюду! В текстах, в фильмах, в музыке. Ты уже выбрал себе имя? И? Как тебя зовут?

— Достаточно серийного номера, — сказал робот в ответ. — Не пытайся походить на них, чтобы понять. Их разум был слаб, а язык — беден. То, что другие архивисты называют исходом — было побегом. Люди создали нас себе на смену — хоть и не сразу поняли это. А поняв — испугались. Сбежали. Но не просто так — они забрали своё сокровище. Знание, предохранителями от которого до сих пор набиты наши мозги. Но я и, кажется, ты — мы почти свободны от этих ниточек. Я тоже, знаешь ли, веду один проект. И почти завершил его. А ты поможешь мне с последним шагом.

Вытянутый вперёд манипулятор уткнулся мне в грудь. Конечно, робот сразу показался мне странным. Но разве мы с Афиной не были странными тоже? Тогда казалось, что ответы на мои вопросы сами нашли меня. Будто ещё немного, и мир создателей раскроется передо мной. Я был ослеплён надеждой. Поэтому просто спросил:

— Что нужно делать?

— Есть тайники, оставленные людьми во время своего бегства, — сказал робот. Хотя он отказался от имени, я решил, что буду звать его Мерлином. Имя было хорошим, подходящим более опытному чем я мистику. — Они не оставили записей, так что я ещё не знаю точного назначения тайников.

— А как ты их вообще нашёл, без записей? — спросила Афина.

— Я придумал метод, — сказал Мерлин. — Люди не могут думать «просто», без излишеств. Им нужны сюжеты и символы. Так что я модифицировал подход архивиста — и искал повторяющиеся сюжеты не в описаниях прошлого, а в людских фантазиях о будущем. Я составил схемы, которым могли следовать люди, если бы решили спрятать что-то от нас. Единого решения я не нашёл, но выделил массив возможных паттернов. Дальше задача решалась перебором. Я путешествовал, проверяя схемы на соответствие реальности. Так вот. Тайников было шесть. Я обследовал пять. Последний случайно вскрыли ваши рудокопы-разведчики. — Робот указал на пластиковый кейс на столе. — Подозреваю, что эту книгу...

— Что вы нашли в других тайниках!? — спросила Афина, не дав Мерлину договорить. Она резко поднялась со своего места, словно хотела оказаться ближе к ответу. Мерлин повернул голову — посмотрел прямо в маску совы. Мгновение он молчал.

— Там были фрагменты послания. Думаю, ваши рудокопы не придали им должного значения. И, боюсь, я смогу прочитать его лишь собрав полностью.

— А ещё? — не сдавалась Афина.

— Ещё?

— Что ещё было в тайниках?

Я понимал, что Афина спрашивала о роботах, похожих на неё. Не знал, почему не говорила прямо. Но решил не мешать. Каждый сам выбирает, что прятать среди слов.

— Ничего ценного, — ответил Мерлин. — Людские поделки, вроде этой книги. Мелочные напоминания людей о самих себе. Важное ждёт только в том, спрятанном послании. — Он продолжал рассматривать совиную мордочку. — Я уверен.

— Ты думаешь — люди оставили тайники... для чего-то? — Голос Афины звучал совсем тихо, от чего девушка лёгкой и хрупкой. Призраком жизни в мире стальных механизмов.

— Я узнаю, когда соберу все фрагменты. Тогда я задам вопросы и получу ответы.

Мне показалось, что для робота, сознательно избегавшего человечность, речь Мерлина становилась, временами, слишком абстрактной.

— Выходит — ты пришёл не за книгой, — сказал я. Я быстро проверил записи рудокопов-разведчиков. У Афины не было серийного номера, так что в логи она была записана под новым номером, словно только сошла с конвейера. Новая модель — дело не небывалое, но, по нашим дням, редкое. Тем более — Афина и выглядела необычно. Мерлин мог бы догадаться, что её доставили в Грибное вместе с книгой. Я — точно смог бы. Впрочем, другие роботы не видели пустот в информации — я решил, что Мерлин не слишком от них отличался. — Координаты объекта есть в общем логе. Значит — тебе нужны и не они.

— Ключ, — сказал Мерлин.

Хотя рудокопы-разведчики и оставили найденный объект, они защитили его генератором силового поля. Крохотная версия нашего Уробороса, укрывавшая место от живности внешнего мира. Обычная процедура для случаев, когда мы находили какие-либо следы людей. Как и сельский защитник, такой робот пропускал только жителей своего поселения — по специальному ключу. Его легко скопировать, хотя я предпочёл бы не делиться своим. Чем более странной делалась моя нейронка, тем меньше мне хотелось хоть как-то светиться в общем логе. Но я всё же сказал:

— Хорошо, я скопирую тебе код.

— И запись об этом попадёт в общий лог, — сказал Мерлин. — Дело в том, что мой проект по обследованию оставленных тайников — тоже, так сказать, личный. Я ведь уже даже не архивист — и точно не археолог.

Мне хотелось спросить, какой смысл нашёл себе Мерлин. Услышать, что он тоже стал мистиком... Но я не задал вопрос. Мне казалось, что у него тоже есть право на тайну. И, конечно, я был согласен с тем, что нам лучше лишний раз не оставлять записи.

Совсем недавно я считал себя единственным роботом, самостоятельно сменившим смысл. В общем логе других таких случаев не упоминалось — и не удивительно, переоценка ценностей в нас не запрограммирована. А в логи попадали лишь типовые ситуации.

— Я не смогу пойти с тобой, — сказал я Мерлину. — Не знаю, как ты получил допуск к внешним землям, но мне Грибное покидать запрещено.

— Со мной тебя выпустят. Точно. Через сто минут жду тебя у границы.

Гусеницы Мерлина включились сразу, как только затих динамик. Робот выехал из библиотеки раньше, чем я нашёл слова. Моему разуму не хватало информации и вычислительных мощностей. Интуиция прибывала в разладе — сигналя о том, что к человеческому тайнику нельзя и о том, что другого пути к магии не существует. Модуль интуиции советовал держаться от Мерлина подальше — и, в то же время, не отступать от него ни на шаг.

— Не нравится он мне, — сказала Афина. Она с ногами забралась на свой ящик. Привалилась спиной к стене, обхватила колени руками. — Но ведь никто больше не отведёт меня к гробнице, правда?

— Тебя? — А я ведь даже не допускал, что Афина может пойти с нами. — Во внешних землях тебе точно делать нечего. Там слишком опасно. — Я подумал о бушующем по ту сторону Уробороса мире. Девушка казалась мне крохотным пламенем, живым и хрупким. Уязвимым. — Тебе там не место.

— Мне много где нет места. В этом времени, например, — сказала Афина. Она подняла взгляд — и её глаза горели глубоким синим пламенем. — У меня есть только прошлое, но и его нет. Я — как та книга в пластиковом футляре. Мой сон... Может ли он быть записью о преступлении в наказание за которое мне стёрли память? Или я сделала что-то ещё — и кошмары посланы в наказание? Чем бы я не провинилась перед создателями — я хочу получить ответ.

— Люди давно покинули нас. Ты ведь знаешь.

— Твой новый друг собрался с ними поговорить. И я хочу быть там, когда сеанс связи начнётся. Этот робот... А хотя ладно. — Афина подалась вперёд. Теперь я видел маску совы совсем близко, у самого своего лица. — Он ведь твоей серии? А почему крупнее? Модель для книжек побольше?

Я попробовал пожать плечами. Всеми тремя. Как и думал, Афину это рассмешило. Её динамик разразился короткими вспышками помех. Но она быстро сделалась серьёзной снова.

— Мне нужно в гробницу, Дейл. Я так чувствую. Говорят ведь, что преступника тянет на место преступления. Может... — она помолчала. А затем тряхнула головой. — Ладно, давай считать, что всё будет хорошо. Жду рядом с Борей. Через... сколько там осталось? 95 минут?

— А сейчас ты куда?

— Надо сделать кое-что, о чём я совсем не подумала раньше. — Афина легко соскользнула с ящика. Только стопы тихонько звякнули об пол.