Красный негр

Пролог

Закат над заливом был густым, как переваренное пальмовое масло, а воздух сладковато-горьким от запахов гниющей древесины, солёной рыбы и дыма костров. Солнце, раскалённый докрасна шар, медленно тонуло в океане, окрашивая воду в цвета расплавленной меди и крови.

С берега доносился хриплый, нестройный хор: португальские торговцы и моряки, уже изрядно надравшиеся дешёвого рома, праздновали очередную удачную сделку — мешки с кофе и слоновой костью грузились на их шхуну.

Их веселье, как это часто бывало, требовало зрелищ. А лучшим зрелищем для скучающего колонизатора был испуганный туземец.

— Эй, дикари! Подходите ближе! — кричал краснолицый боцман Корнелий с брюхом, выпиравшим из-под грязной тельняшки, словно спелый плод хлебного дерева. — Расскажем вам страшную сказку на ночь!

Дети деревни, чьи хижины ютились прямо у кромки джунглей, уже знали этот ритуал. Они подходили робко, но с неизменным любопытством. Среди них был и Барма, двенадцатилетний сын рыбака, с кожей цвета тёмного шоколада и живыми, насмешливыми глазами. Рядом пристролась его вечная насмешница и предмет его смутных мальчишеских грёз, Лейла, худая, как тростинка, и быстрая, как ящерица.

— В этих джунглях, — начал боцман, важно накручивая на ус промасленные концы пышных усов, — водится ужасный разбойник! Он — порождение самого дьявола! Он негр, но с сердцем белого льва и с голодом гиены! Он пожирает детей! Жуёт их хрустящие косточки и запивает кокосовым молоком!

Чтобы придать повествованию убедительности, его напарник, тощий, как жердь, матрос по кличке «Жирафа», нацепил на голову череп обезьяны с огромными глазницами и принялся скакать вокруг костра, дико размахивая плёткой.

Их кок, гигантский голландец, вымазал лицо и руки сажей, выкатил глаза и, оскалив белые зубы, начал издавать гортанные рыки, изображая «танцующего каннибала».

Барма наблюдал за этим представлением с научным интересом и недоумением настоящего знатока. У его народа были свои ритуалы, свои маски и танцы, призванные отпугнуть злых духов. И это жалкое подобие вызвало у него не страх, а скорее профессиональную критику.

— Смотри, — толкнул он Лейлу локтем, — этот высокий думает, что страшно, когда так ногами дрыгаешь. У дяди на погребальной церемонии танец был в десять раз страшнее, аж мурашки по коже.

— А этот большой, — фыркнула Лейла, — он сажей измазался, а пот течёт, и у него на животе белые полосы, как у зебры. Смешной людоед. Дети захихикали. Для них это был странный, но забавный спектакль, цирк на берегу океана. Они видели не ужас, а плохую актёрскую игру.

В ярости от того, что его не боятся, краснолицый боцман решил сыграть свою козырную карту. Он выхватил из ножен кортик — короткий, толстый, отливающий в огне зловещим блеском. Он взмахнул им, указывая в непроглядную тьму джунглей, сгущавшуюся за деревней.

— Он реален! — проревел он, и в его голосе впервые прозвучала подлинная ярость, от которой у детей наконец-то ёкнули сердца. — Он ходит среди этих деревьев и смотрит на вас своими горящими глазами! Его имя наводит ужас на всё побережье! Имя ему… его зовут... зовут... Бармалей!

Тишина, наступившая после этого имени, была оглушительной. Даже цикады на мгновение смолкли. Для португальцев это было просто скопище гортанных звуков, выдуманное имя страшилища. Для детей деревни — знакомое сочетание.

Все взгляды, будто по команде, медленно повернулись к Барме. Даже Лейла смотрела на него с внезапным неподдельным изумлением. Барма замер. Сердце его гулко стучало где-то в горле. Он чувствовал, как жар разливается по щекам. Это было его имя.

Его собственное, данное бабушкой в честь деда-охотника, имя «Барма», что значило «Стремительный». И этот пьяный чужак только что изуродовал его, прицепив к концу какой-то нелепый хвостик «-лей», и объявил именем чудовища.

Он хотел закричать: «Это не я! Я же здесь, а не в чаще!», но язык не повиновался. Он видел в глазах своих друзей не страх, а скорее недоумение и даже намёк на уважение, хоть и вперемешку с испугом. Впервые в жизни о нём молчали так дружно.

Вечерний спектакль закончился. Колонизаторы, довольные произведённым эффектом, принялись допивать ром. Дети расходились по домам, бросая на Барму украдкой взгляды. Он остался сидеть один на тёплом песке, чувствуя себя абсолютно потерянным.

Позже, в хижине, куда он прокрался, не зажигая огня, его нашла бабушка Ньямба. Она не спрашивала ни о чём, вести в деревне разносятся мгновенно. Её старые, покрытые сетью морщин руки легли на его горячий лоб.

— Имя — это душа, — прошептала она, и её голос был похож на шелест высохших листьев. — Сильное имя пугает врагов. Они почуяли силу в тебе. Они пытаются её украсть, сделать смешной или страшной. Но они лишь наделили тебя маской. Рано или поздно ты решишь, надевать её или сжечь.

Барма не ответил. Он лёг на циновку и смотрел в отверстие в стене на звёзды, такие яркие и неопровержимые в африканской ночи.

Он слышал, как снаружи доносится тихий, насмешливый голосок Лейлы:

— Эй, Бармалей… Спишь уже или кого-нибудь ешь?

Вместо ответа он натянул одеяло на голову. В ту ночь он впервые почувствовал странное, двойственное чувство: жгучую обиду за поруганное имя и крошечную, едва теплящуюся искорку гордости.

Его, сына рыбака, боятся. Даже если это всего лишь сказка для непослушных детей, эта сказка была теперь о нём.

Так, по воле пьяных чужаков, в тихой прибрежной деревне родился свой миф. И мальчик по имени Барма впервые задумался о том, что у каждого человека может быть не только жизнь, но и легенда. Пусть даже нелепая и страшная.

Глава 1. Сожжённое селение

Тишина, наступившая после отплытия шхуны, была обманчивой. Она была густой, тягучей, как забродивший сок, и в ней звенело эхо только что отзвучавших глупых угроз. Барма ещё долго сидел на песке, вдавливая пальцы ног в остывающий грунт.

Слово «Бармалей» висело в воздухе, как дурной запах, и никакой вечерний бриз не мог его развеять. Он чувствовал себя так, будто на него надели чужую, тесную и нелепую шкуру, в которой и жарко, и смешно, и обидно одновременно.

— Эй, Людоед! Не засни, а то съешь сам себя во сне! — донёсся откуда-то звонкий голосок Лейлы.

Барма фыркнул.

Девчонка. Ей лишь бы пошутить.

Она не понимала, каково это — вдруг стать сказкой для запугивания. Он швырнул в её сторону пригоршню песка, не целясь, и услышал убегающий смех. Встал, отряхнулся и побрёл к себе. Надо было выспаться.

Завтра — большой день: отец обещал впервые взять его с собой в открытое море на ловлю рыбы-парусника. Мысль об этом заставила улыбнуться и отогнала прочь дурные мысли.

Белые с их дурацкими страшилками померкли перед лицом настоящего, взрослого дела.

Утро началось как обычно, с криков диких обезьян и запаха дымящихся очагов. Мать, статная женщина с руками, сильными от постоянной работы с сетями, размешивала в глиняном горшке маисовую кашу.

Отец, молчаливый и невозмутимый Кейта, наточил свой самый большой гарпун до бритвенной остроты и теперь с удовольствием демонстрировал сыну, как легко он срезает им лист с банановой пальмы.

— Видишь, сынок? — сказал он своим негромким, глуховатым голосом. — Парусник — он силён и быстр. Его нельзя пробить как придётся. Надо бить точно. Как будто режешь масло. Или вот этот лист.

Барма кивал, впитывая каждое слово. Он уже видел себя на утлой лодчонке, стоящим против ветра, с гарпуном в руке, а на другом конце — серебристая туша могучей рыбы, из последних сил бьющаяся за свою жизнь. Это был правильный бой. Честный.

Идиллию нарушил странный звук. Сначала он был едва слышен, похож на отдалённый гром где-то за горизонтом. Но гром не был ритмичным. А этот звук нарастал, дробился, превращался в мерный, чёткий, металлический стук.

Стук, которого не знали ни джунгли, ни море.

Отец замер, рука с гарпуном опустилась. Его глаза, обычно спокойные и немного уставшие, сузились, стали похожи на глаза старого леопарда, учуявшего опасность.

— Это не гром, — тихо сказал он.

Из чащи на опушку, ломая кусты и обжигая палящим дыханием листву, выкатилось чудовище. Оно было цвета грязи и ржавчины, и из его спины росла высокая, тонкая шея, извергающая клубы едкого чёрного дыма. Чудовище лязгало, гремело и выплёвывало из своей утробы людей. Но не похожих на вчерашних пьяных торговцев. Эти были одеты в одинаковую песчаного цвета форму, в руках они держали не бутылки с ромом, а длинные, блестящие палки.

Барма застыл в изумлении. Он видел рисунки машин в старой потрёпанной книге, которую привозил миссионер.

Но рисунки не передавали этого грохочущего ужаса, этого запаха гари и масла.

— Португальцы, — прошептал Кейта, и в его шёпоте была бездна ненависти и горькой усталости. — Их «железный зверь». Беги, Барма. В джунгли.

Но Барма не бежал. Он смотрел, заворожённый. Солдаты строились в ровную линию. Их офицер, щёголь с закрученными усами, что-то кричал, размахивая саблей. Он был похож на того самого боцмана, только более чистый и злой. Деревня замерла. Люди выходили из хижин, женщины хватали детей.

И тут произошло нечто абсурдное. Один из солдат, видимо, желая выслужиться перед командиром, выскочил вперёд, приставил свою блестящую палку к плечу и громко крикнул что-то на своём языке. А потом он скорчил страшную гримасу, высунул язык и закатил глаза.

Барма моргнул. Он ждал чего угодно, но не этого. Это была та самая, вчерашняя, плохая театральность. Рядом стоявшие дети, только что готовые расплакаться, неожиданно захихикали. Один даже указал пальцем:

— Смотри, он думает, что он дух с того берега реки! Смешной!

Солдат, не понимая насмешек, надулся от гордости, уверенный, что навёл ужас на дикарей.

Этот комичный эпизод длился секунды. Их прервала резкая команда офицера. Гримасник тут же встал в строй. Раздался ещё один крик. Тепер свои блестящие трубки подняли все солдаты. И потом — оглушительный треск, как будто лопнула сама небесная твердь.

Свинцовый град врезался в хижины, в горшки, в деревья. Взвыли женщины, закричали мужчины. Картина мира рассыпалась в кровавое месиво.

Барма увидел, как глиняный горшок с маисовой кашей взорвался у ног матери, обдав её брызгами глины и горячей пищи. Увидел, как его отец, Кейта, не раздумывая, метнул свой отточенный гарпун, что блеснул на солнце и вонзился в плечо солдату-гримаснику. Тот заорал от боли и от удивления, смотря на древко, торчащее из его тела, как на нечто совершенно немыслимое.

И тут Барма осознал. Это не игра. Это не спектакль. Это и есть тот самый ужас, о котором вчера так картинно рассказывали у костра. Только здесь не было смешных масок и пьяных плясок. Здесь пахло порохом, кровью и страхом.

— Беги! — закричал ему отец, отталкивая его в сторону зарослей. — Живым останься!

Последнее, что увидел Барма, прежде чем кусты сомкнулись за его спиной, — это как офицер, с холодным, любопытным выражением лица, поднял свою саблю и плавным, почти небрежным движением опустил её на шею его отца. Не было ярости, не было ненавизии. Была лишь простая, неприятная работа. Как разрезать тот самый банановый лист.

Барма бежал. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, будто обозлившихся на него и хлеставших по лицу ветками. В ушах стоял оглушительный звон, и этот звон странным образом складывался в ритмичную музыку из того самого кино, которое он однажды подсмотрел в лагере колонизаторов. Чёрно-белые люди в котелках лихо дрались на улицах какого-то далёкого города, падали, вскакивали, и всё это под бодрый, весёлый ритм.

И теперь, спасаясь от смерти, теряя всё, что у него было, Барма почему-то думал не о мести, не о горе.

Он думал о том, что он сейчас — как тот герой из кино. Только в кино было смешно. А сейчас — нет.

Слёзы текли по его лицу, но в груди что-то металлическое и холодное заставляло его бежать дальше, глубже в спасительную чащу. Он клялся мстить. Он клялся отомстить за отца, за мать, за смех Лейлы. Но даже эта клятва звучала в его голове с каким-то кинематографическим, нелепым эхом. Он был жив. Он был героем трагедии. Но чувствовал себя персонажем чужого, плохо снятого и очень жестокого фильма.

А позади, угасая, трещали стены его дома, и в дыму смешивались запахи гари, крови и недоеденной маисовой каши.

Глава 2. Сиротская ватага

Солнце, пробивавшееся сквозь густой полог джунглей, казалось Барме подлым предателем. Оно светило так же ярко, птицы пели так же беззаботно, а гигантские бабочки порхали над цветами, словно ничего не случилось. Как будто мир не перевернулся с ног на голову за один утренний час.

Барма сидел, прислонившись спиной к стволу гигантского фикуса, и смотрел на свои ноги, исцарапанные до крови колючками. Он не плакал. Слёзы кончились где-то на первой миле его безумного бега. Теперь внутри была пустота, густая и липкая, как смола.

Он просидел так несколько часов, пока его не нашёл Мобуту. Мобуту был на год старше, худой, жилистый парень с хитрыми глазами. Его отца забрали в рабочий лагерь год назад, и с тех пор Мобуту выживал как мог — то подрабатывая носильщиком у белых, то воруя у них же. Он был практиком, лишённым всяких иллюзий.

— Твою деревню? — спросил он без предисловий, усаживаясь рядом.

Барма лишь кивнул, не поднимая глаз.

— Мою тоже, полгода назад, да ты знаешь... — равнодушно сказал Мобуту. — Они приходят, когда им нужно больше рабочих рук или когда думают, что мы что-то утаили от налогов. Твои родители?

— Отец убит. Мать… не знаю, — выдавил Барма.

— Значит, убита, — констатировал Мобуту с чудовищной простотой. — Если бы убежала, она бы уже искала тебя здесь, у Большого Камня. Это место все знают.

Эта бесстрастная констатация окончательно добила Барму. Он сжался в комок. Мобуту наблюдал за ним какое-то время, а потом ткнул его в бок.

— Лежать и скулить — сдохнешь. От голода или от змеиного укуса. У меня есть план.

— Какой план? — просипел Барма, глотая слезы.

— План — выжить. А потом — отомстить. Но сначала — выжить.

Так началось формирование их маленькой армии. На следующий день Мобуту привёл ещё троих: мелкого, пугливого Джаму, который видел, как застрелили его старшего брата; молчаливую девочку Амину, потерявшую всю семью и с тех пор не проронившую ни слова; и щуплого, но невероятно ловкого Кимо, который мог влезть на любую пальму и стащить оттуда кокос, не разбудив даже обезьян.

Они сидели в импровизированном лагере у подножия Большого Камня — огромного валуна, поросшего мхом. Барма, как самый «старший» по трагедии, ведь его боль была самой свежей, был избран лидером. Не потому, что он был сильным или умным, а потому, что в его глазах горел тот самый огонь, который Мобуту, уже уставший от горя, растерял.

— Итак, — сказал Барма, пытаясь говорить басом, как его отец, но срываясь на фальцет. — Мы будем мстить. Мы — воины.

— Воинам нужно оружие, — практично заметил Мобуту. — У нас есть две палки, один камень и нож Кимо, который сломан пополам.

— Мы сделаем оружие! — воодушевлённо заявил Барма. В голове у него снова заиграла музыка из того чёрно-белого кино. — Мы построим штаб! На дереве!

Идея со штабом на дереве была встречена с энтузиазмом. Два дня они потратили на строительство «базы» на мощных ветвях сейбы. Получилась шаткая платформа из веток и лиан, на которую можно было забраться, рискуя свернуть себе шею. Но для них это была крепость.

Они назвали её «Орлиное Гнездо» и по очереди дежурили там, высматривая врага. Врагом мог оказаться любой: пролетающая мимо птица-носорог «вражеский разведчик», дикий кабан «танк». Иногда проходил настоящий патруль португальских солдат. При их появлении «армия» замирала, затаив дыхание, а потом, когда опасность уходила, разражалась ликующим шепотом: «Мы их перехитрили!».

Их война пока что была игрой. Их первой боевой операцией стал налёт на плантацию старого колониста, который славился своей скупостью и страстью к шоколадным конфетам, которые ему привозили из какого-то Марселя. Мобуту, бывавший там, знал, где хранится заветная жестяная коробка.

— Задача: добыть провиант! — с пафосом объявил Барма, разрисовывая себе лицо грязью и соком ягод в «боевой раскрас». Остальные последовали его примеру.

Получилась не столько страшная, сколько комичная группа пацанвы с размалёванными чёрными рожицами.

Операция прошла на удивление успешно. Пока Кимо отвлекал старого негра-работника, рассказывая ему душещипательную историю о пропавшей козе, Барма и Мобуту проникли в дом. Запах чуждой им жизни — запах воска, кожи и табака — ударил в нос. Барма, потрясённый роскошью (стол, стулья, зеркало!), на несколько секунд замешкался. Но Мобуту уже держал в руках жестяную коробку с яркой картинкой.

Добычу делили в «Орлином Гнезде» как величайшую ценность. Каждому досталось по три конфеты. Барма положил свою конфету «клубничную» в рот и зажмурился. Незнакомый, приторно-сладкий вкус взорвался на языке. Это был вкус победы. Абсурдной, детской, но победы.

Именно в этот момент из-за деревьев появилась Лейла.

Она стояла, заложив руки за спину, и смотрела на их размалёванные физиономии с выражением величайшего презрения. На её простом платье были видны следы сажи, а в глазах стояла такая взрослая усталость, что Барме стало стыдно за свою конфету.

— Вы тут в войнушку играете, а мою тётю сегодня увезли в лагерь, — сказала она без эмоций. — Сказали, за то, что посмела просить воды для моего маленького двоюродного брата, который умирал от жажды.

Барма почувствовал, как по его разукрашенным щекам ползут предательские капли пота. Вся его воинственность испарилаcь.

— Лейла… мы… мы мстим, — пробормотал он.

— Мстите? Конфетами? — она фыркнула. — Вы смешные.

Но она не ушла. Она осталась. Потому что идти ей было некуда. Так их «армия» пополнилась самым суровым и критично настроенным бойцом.

Вечером Барма, пытаясь вернуть себе статус лидера, совершил ошибку. Он подошёл к Лейле, которая сидела в стороне и смотрела на закат.

— Не грусти, — сказал он и, вспомнив сцену из кино, попытался обнять её и поцеловать в щёку.

Реакция была мгновенной. Лейла отшатнулась, как от раскалённого железа, и звонко засмеялась.

— Ты что это делаешь, Бармалей? Это что, ещё одна твоя белая выдумка? Целоваться, как щенки? У нас так не выражают симпатию.

Барма готов был провалиться сквозь землю.

— А как? — сдавленно спросил он, хотя прекрасно знал.

— Так, — сказала Лейла, и её глаза вдруг смягчились. Она подошла ближе и легко, по-дружески, потёрлась носом о его нос. Её нос был тёплым и шершавым. — Видишь? Это по-нашему. По-человечески.

В этот момент Барма понял, что его месть, его «война» — это всё ещё детская игра. Но Лейла, её горе и её простой жест, сделали всё это вдруг реальным и страшным. Он больше не хотел быть героем чёрно-белого кино. Он хотел быть человеком, который может защитить. Но как это сделать, имея в распоряжении лишь жестяную коробку из-под конфет и штаб на дереве, он не знал.

А над джунглями снова сгущалась ночь, неся с собой не детские страхи, а взрослую, непроглядную тревогу.

Глава 3. Магия и недоразумения

Их лагерь у Большого Камня постепенно обрастал подобием быта. Мобуту, как главный стратег и добытчик, организовал нечто вроде склада: в расщелине под валуном хранились собранные бананы, горсть маниоки, бутыль с водой и самое ценное — пустая жестяная коробка из-под конфет, теперь служившая тайником для каких-то особо важных, но пока не найденных сокровищ.

Амина, молчаливая девочка, оказалась искусной плетельщицей — из лиан и пальмовых волокон она мастерила силки для мелкой дичи и корзинки.

Джаму и Кимо выполняли роль разведчиков и «низовых работников».

Барма же всё больше уходил в себя. На него давила ответственность. Он был номинальным лидером, но реальные решения всё чаще принимал практичный Мобуту. Эта бесполезность съедала его изнутри. Он ловил на себе взгляд Лейлы — не насмешливый теперь, а скорее вопрошающий: «И что ты собираешься делать, великий Бармалей?».

Спасаясь от этих мыслей, он вспоминал бабушку Ньямбу. Он вспоминал, как она шептала заговоры над больным соседом, и тот выздоравливал. Как она могла часами сидеть у костра, вглядываясь в пламя, а потом предсказывать, будет ли дождь или вернётся ли рыболовная артель с уловом. Она говорила, что их род имеет связь с духами леса и рек, что дар этот передаётся по крови, но проявляется по-разному.

«А как он проявляется у меня?» — думал Барма с тоской.

Он пытался сосредоточиться, как бабушка, всматриваться в трепет листьев, в журчание ручья, надеясь услышать голос предков или хотя бы полезный совет.

Но слышал лишь комариный писк и урчание собственного голодного желудка.

Однажды ночью ему приснился сон. Яркий, как вспышка молнии. Он увидел тропу, ведущую к реке. На тропе лежал огромный камень. А рядом с камнем, в густой траве, что-то блестело на луне — металлический предмет, похожий на большой нож или тесак.

Во сне он почувствовал жгучую необходимость найти этот предмет.

Проснувшись в холодном поту, он разбудил Мобуту.

— Я знаю, где оружие! — прошептал он лихорадочно. — Духи мне показали! У реки, под большим камнем!

Мобуту, всегда относившийся ко всему скептически, фыркнул:

— Тебе приснилась жареная антилопа от голода. Спи дальше.

Но Барма был настойчив. Утром, едва занялся рассвет, он повёл маленький отряд по едва заметной тропинке, которую узнал из сна. Лейла шла сзади, с безразличным видом, но Барма чувствовал её внимание.

И о чудо!

Тропа привела их точно к тому месту. И камень был на месте, как во сне. С замиранием сердца Барма отодвинул палкой колючий куст. И все увидели тот самый блеск. Это был не тесак. Это был старый, ржавый мачете. Половина лезвия отломана, рукоятка перемотана гнилой верёвкой. Видимо, его обронил какой-то рабочий и не стал искать.

Для детей это был Клад.

Настоящее оружие!

Мобуту тут же забрал его себе, как самый сильный, и с важным видом принялся рубить им ветки. Барма же сиял.

Это работало!

Бабушкина магия была в нём! Он не просто Барма, сын рыбака. Он — Барма, которому снятся вещие сны!

Этот успех вскружил ему голову. Теперь он видел знаки во всём. Полёт птицы справа налево — к удаче. Сломанный паук на пути — к опасности. Он начал вести себя таинственно, бормоча под нос обрывки бабушкиных заклинаний, которые смутно помнил.

— Что он делает? — спросил как-то Джаму, глядя, как Барма шепчет что-то над костром, в который бросает пучок травы.

— Колдует, — с непоколебимой серьёзностью ответил Кимо. — Он же Бармалей. Людоед и колдун.

Слухи поползли по окрестным деревням, смешиваясь с первоначальной легендой.

Теперь говорили, что Бармалей не только ест детей, но и повелевает духами. Что его нельзя убить пулей, потому что он обращает её в воду.

Первая возможность проверить свою магию на враге представилась скоро.

Кимо, забравшийся на самое высокое дерево у опушки, сообщил, что по главной тропе движется патруль — три португальских солдата. Они шли не спеша, курили и громко смеялись.

Сердце Бармы заколотилось.

Страх смешался с возбуждением.

— Не трогать их, — тут же приказал Мобуту. — Они вооружены. Мы спрячемся.

— Нет! — возразил Барма, в голосе которого зазвучали новые, повелительные нотки. — Я нашлю на них духов леса! Они убегут в ужасе!

Мобуту посмотрел на него как на сумасшедшего, но в глазах других детей, особенно Джаму, читался неподдельный страх и ожидание чуда. Даже Лейла смотрела с любопытством.

Барма отошёл подальше, встал по ветру от патруля, закрыл глаза и начал творить свой первый боевой заговор. Он сосредоточил всю свою ненависть, всё отчаяние, всю веру в бабушкины сказки. Он шептал, призывая духов ветра, духов болезни, духов, насылающих панику. Он представлял, как солдаты вдруг побледнеют, затрясутся от страха и бросятся бежать, подгоняемые невидимой силой.

Он шептал так самозабвенно, что не заметил, как на дерево прямо над головами солдат забралась большая стая черно-белых обезьян-колобусов. Обычно они были мирными, но сейчас между двумя самцами завязалась драка за спелый плод. Драка была шумной, с визгами и треском ломаемых веток.

И вот, в самый пафосный момент заклинания Бармы, один из дерущихся самцов, проигрывая схватку, сорвался с ветки. Он с громким воплем полетел вниз и прямо на голову тому самому солдату-гримаснику, которого Барма видел в день нападения на деревню.

Произошло нечто невообразимое. Солдат, оглушённый падением десятикилограммовой мохнатой туши, с диким воплем «А-а-а! Дьявол!» бросил винтовку и пустился наутек, споткнувшись на первом корне.

Его товарищи не видели, что именно упало, но им показалось, что это с дерева спрыгнуло нечто большое и чёрное. В панике они дали несколько беспорядочных выстрелов в воздух и побежали следом, подхватывая по пути оружие и оглушённого товарища.

В лагере Бармы воцарилась оглушительная тишина.

Дети наблюдали, как три взрослых, вооружённых до зубов солдата в панике бегут, спотыкаясь, по тропе. Затем все, кроме Мобуту и Лейлы, бросились к Барме с восторженными криками.

— Ты это сделал! Ты наслал на них обезьяну-духа! — визжал Джаму, хватая Барму за руку.

— Это был дух воина в облике обезьяны! — с религиозным трепетом в голосе подтвердил Кимо.

Барма стоял, пытаясь сохранить на лице скромную улыбку мага, хотя внутри у него всё трепетало от изумления и дикого, животного восторга. Он-то знал, что обезьяна была самой обычной.

Но разве это важно? Важен результат! Его заклинание сработало! Правда, не совсем так, как он ожидал, но сработало!

— Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Духи леса слышат меня. Они на нашей стороне.

Мобуту молча подошёл к месту падения обезьяны, поднял с земли солдатскую фляжку, которую тот обронил, и встряхнул её. Оттуда донёсся плеск жидкости. Он открутил крышку, понюхал и сделал глоток.

— Виски, — констатировал он и протянул фляжку Барме. — Твои духи хорошо нас поддерживают. В следующий раз попроси их прислать бутылку рома. Он вкуснее и не такой крепкий.

Лейла же подошла к Барме вплотную и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Ты действительно веришь, что это ты? — тихо спросила она.

Барма хотел солгать, но не смог. Он опустил глаза.

— Я… очень хотел, чтобы они испугались.

Лейла кивнула.

— Это хорошее желание. Но не начинай верить в свою же сказку, Бармалей. А то однажды можешь и сам испугаться.

Слух о том, как колдун Бармалей наслал на португальский патруль летающего демона в облике обезьяны, разнёсся по всему побережью. Легенда обрастала плотью. И даже самый большой скептик, глядя на преображающееся, наполняющееся новой силой лицо Бармы, начинал сомневаться: а что, если в каждой сказке есть доля правды? Пусть даже самая нелепая?

Глава 4. Красный железный корабль

Слухи о «летающем демоне» принесли Барме и его шайке неожиданные дивиденды. Португальские патрули теперь обходили район Большого Камня широкой дугой, предпочитая не искушать судьбу и духов, принимающих обличье обезьян.

Это дало детям передышку, возможность окрепнуть и даже немного обнаглеть.

Их налёты на плантации и склады стали смелее. Теперь они таскали не только конфеты, но и маниоку, кукурузу, а однажды Мобуту умудрился стащить целый ящик с консервами, этими запаянными железными кру́жками с быками, рыбами и фруктами на ярких картинках.

Вскрыть их оказалось целой эпопеей, закончившейся тем, что ящик в сердцах с грохотом сбросили со скалы. Одна из банок лопнула, и дети обнаружили внутри тушёную говядину невероятной солёности. На всякий случай они выбросили эту еду в море, вдруг там найдутся дурные рыбы, которым она понравится.

Однажды утром Джаму прибежал в лагерь с глазами, полными священного ужаса.

— Бармалей! В деревне говорят! К берегу плывёт новый зверь! Огромный и железный! Из трубы валит дым, как при лесном пожаре! И цветом он… красный!

Красный корабль.

Эта новость взволновала всех. Португальские суда обычно были грязно-белыми, серыми или чёрными, в неизменных потёках ржавчины. Красный — цвет крови, цвет огня. Это не могло сулить ничего хорошего.

Барма, чувствуя ответственность детского вожака и главного колдуна, отдал приказ начать разведку. Они устроили наблюдательный пункт на высоком утёсе, с которого открывался вид на залив.

И увидели его.

Это был не похожий на угловатую португальскую шхуну строгий корабль с гладкими бортами цвета запёкшейся крови. На его высокой мачте развевался незнакомый флаг — красный, с жёлтыми звездой и не то серпом, не то мотыгой, скрученной с молотом, как у судового механика. Он выглядел не просто угрожающе, он выглядел чуждым, как посланец из мира духов.

А будут ли эти духи добры?..

— Они высаживаются! — прошептал Кимо.

С корабля на воду спустили шлюпки. В них сидели белолицые люди в одинаковой синей одежде. Их движения были чёткими, быстрыми, как у муравьёв. Они не кричали и не стреляли в воздух. Их молчаливая организованность пугала куда больше португальской бравады.

— Они как духи мёртвых, — с суеверным страхом прошептал Джаму. — Безликие.

Барма чувствовал, как страх сковывает его ватагу. Нужно было действовать. Но что он мог противопоставить этой железной машине и дисциплине чужаков? Летающие обезьяны здесь явно не помогут.

— Мы должны проследить за ними, — приказал он, стараясь говорить уверенно. — Узнать, что они хотят.

Высадившиеся моряки вели себя странно. Они не стали жечь деревню и не стали хватать людей. Вместо этого они разбили на берегу свой лагерь, поставили палатки и выгрузили ящики с непонятными надписями.

А потом произошло нечто совсем уж необъяснимое.

Отдельной шлюпкой приплыл и подошёл к самой большой палатке высокий, худощавый человек в белом халате и шапочке. У него были добрые, усталые глаза за круглыми блестящими стёклами и седая бородка клинышком.

Он выглядел как мудрый старец из сказки о древних людях, что пришли со звёзд, одетый в нечто несуразное, непрактичное и до белизны чистое.

— Это их главный колдун, — с уверенностью заявил Кимо. — Смотрите, он в ритуальных белых одеждах.

Доктор Иван Иванович Айболит сразу попал в комичную ситуацию. Местные жители, сначала разбежавшиеся при виде корабля, теперь с опаской вышли из джунглей. Они стояли на почтительном расстоянии, глядя на белого человека, который не кричал и не размахивал оружием, а тёр руки каким-то резко пахнущим раствором.

Айболит, дабы показать мирные намерения, улыбнулся во всю ширину своего лица и сделал шаг вперёд, протянув руки, как бы желая обнять всех сразу. Этот жест был понят превратно.

Деревенский шаман, старый Нгоро, увидев в нём ритуальное действие, вышел навстречу. Он начал свой собственный танец с бубном, призывая духов предков для защиты от духов белого человека.

Получился абсурдный дуэт: Айболит, продолжая улыбаться и жестами показывая «я друг», приближался к Нгоро, а тот, вытанцовывая сложные па и не сводя с него глаз, пятился, стуча в бубен. Со стороны это выглядело как крайне странный брачный танец двух очень разных птиц.

Дети Бармы, наблюдавшие за этим с утёса, давились от смеха.

— Их колдун вызывает нашего колдуна на поединок! — зашептал Джаму. — Кто победит?

Барма не смеялся. Он видел, что у «красных» есть порядок. Видел, что у них есть какие-то цели, отличные от простых и ясных намерений португальцев. Эти цели были непонятны, что делало их ещё более опасными.

Кульминация наступила, когда самые отважные деревенские дети, включая нескольких младших братьев и сестёр обитателей «Орлиного гнезда», решили проверить нового «колдуна» и его духов.

Они подкрались к Айболиту, который как раз раскладывал на деревянном столике блестящие коробочки и медицинские инструменты.

Один смельчак, мальчик лет пяти, внезапно дёрнул доктора за полу белого халата. Айболит, не ожидавший нападения с тыла, вздрогнул и обернулся. Мальчик с любопытством тыкал пальцем в ткань.

— Дух? — спросил он на своём языке. — Ты дух? Или ты настоящий?

Айболит, не понимая слов, но видя детское любопытство, рассмеялся. Он наклонился, чтобы погладить мальчика по голове, но тот испуганно отпрыгнул. Тогда доктор сделал то, что всегда делал с пугливыми пациентами. Он достал из кармана халата не блестящий инструмент, а обычное яблоко, которое он припас для себя. И протянул его мальчику.

Эффект был ошеломляющим. Ребёнок, никогда не видевший яблока, с опаской взял красный плод. Он понюхал его, лизнул, а потом откусил. Восторгу его не было предела. Через минуту Айболит был окружён толпой ребятни, тянувшей к нему руки. Он, смеясь, раздавал всё, что было в карманах: карандаши, пуговицы, ещё пару яблок.

Единственную конфету с небывалым белым медведем на обёртке по очереди облизала вся стайка ребятишек. Не давал «белый колдун» только брать свои блестящие инструменты.

— Он не колдун, — разочарованно вздохнул Кимо, наблюдая в обрыв. — Он… просто добрый. Раздатчик фруктов. Вроде миссионера.

— Это хуже, — мрачно сказал Мобуту. — Со злыми всё понятно. С добрыми бороться сложнее. От злых можно спрятаться. Добрые лезут в душу. Кто знает, что он потом делает с душами...

Барма молчал.

Он видел, как Лейла, стоявшая рядом, смотрела на эту сцену с неожиданной мягкостью. Видел, как суровый шаман Нгоро, прекратив свой танец, с недоумением наблюдал, что белый человек завоёвывает деревню не огнём, а яблоками.

И Барма почувствовал новую, незнакомую угрозу. Угрозу, исходящую не от насилия, а от доброты. Она была страшнее, потому что против неё не работали ни палки, ни ржавые мачете, ни даже духи в обличье обезьян.

Он пока ещё не знал, что встреча с «красным белым доктором» определит его судьбу. Но он уже чувствовал, что игра изменилась. И правила теперь будут диктовать не только португальцы с их ромом и ружьями, но и этот улыбчивый человек в белом халате, который пахнет лекарствами и яблоками.

Глава 5. Бой у побережья

Присутствие «красных» на берегу внесло в жизнь лагеря у Большого Камня нервную неопределённость.

Португальцы, почуяв конкуренцию, стали вести себя активнее. Их патрули, хоть и с опаской, снова начали появляться в окрестностях, а по заливу то и дело сновала португальская канонерская лодка — небольшое, но злобное на вид судёнышко, с пушкой на носу.

Барма и его ватага проводили дни в наблюдениях. Они следили и за португальцами, и за лагерем, чувствуя себя зажатыми между двумя медведями, готовящимися к схватке.

Айболит со своей командой тем временем развернул настоящую полевую больницу. Он лечил всех подряд: и местных жителей от малярии и тропических язв, и своих моряков от солнечных ударов.

Не отказывал в помощи и тем, кто приводил козу, не желающую доиться.

Как-то к доктору забрёл и пьяный португалец, но он ничуть не удивился, и успел починить солдату дырявый зуб, пока тот не протрезвел. А протрезвев, сбежал быстрее, чем от духа в образе обезьяны. Своему командиру солдат об этом благоразумно не доложил.

Всё это вызывало у детей смешанные чувства. С одной стороны, Айболит явно был «добрым колдуном». С другой — его доброта была какой-то системной, организованной, как и всё у «красных». Он не просто давал яблоки, а вёл журналы, ставил диагнозы и заставлял своих помощников по сто раз на дню мыть руки и кипятить бинты. Это выглядело скучно. А лечение врага выглядело глупо.

— Он лечит, как чинит машину, — заметил как-то Мобуту, наблюдая в подзорную трубу, свитую из коры и полого стебля. — Никакой магии. Только «ах-ах-ах» и таблетки.

— Зато его лечение работает, — парировала Лейла, которая тайком носила Айболиту редкие целебные травы, чтобы обменять их на странные, но вкусные леденцы из жестяной коробки. — Старику Нконо он ногу вылечил, которая год гноилась.

Барма ревниво слушал эти разговоры. Его авторитет «главного колдуна» таял на глазах перед лицом эффективной медицины. Даже Джаму теперь чаще говорил не о духах, а о «волшебных порошках белого доктора».

Всё изменилось утром, когда португальская канонерка, набравшись наглости, подошла к самому берегу и направила дуло своей пушки в сторону лагеря.

Раздался резкий сигнал горна, и португальский офицер через рупор потребовал, чтобы «коммунистические агрессоры» немедленно покинули «территорию португальской короны».

На берегу началась суета. Но не паническая, а деловая. Моряки проворно, как муравьи, побежали к шлюпкам. Остававшиеся на борту расчехляли пушки и помогали подняться своим товарищам. Через пятнадцать минут красный корабль, до этого мирно стоявший на якоре, внезапно ожил. Из его недр послышался гул механизмов, башни с орудиями плавно развернулись, направляясь в сторону канонерки. Он выглядел как проснувшийся лев, которого дразнила наглая шавка.

— Будет бой! — с восторгом крикнул Кимо. — Настоящий бой!

Дети устроились на своём утёсе, как в ложе театра. Они раздобыли немного жареных бананов и устроили настоящее пиршество в ожидании зрелища.

Первой выстрелила португальская канонерка. Звук был оглушительным. Ядро с воем пролетело над самым красным флагом корабля и упало в воду, подняв фонтан брызг. Из-под воды кверху брюхом всплывали рыбы.

— О-о-о! — хором ахнули дети. — Промазали! Как тот охотник, который в слона попал, но в соседнего!

Ответ с красного корабля был совсем другим. Это был не один выстрел, а сухой, лающий залп из нескольких орудий. Он не гремел, а скорее рвал воздух. В канонерку попали сразу. Не с грохотом, а с каким-то противным хрустом. Отлетели железки и щепки, надстройка задымилась, и она резко накренилась.

— Ого! — закричал Джаму, подпрыгивая на месте. — Это как в кино! Только громче!

Бой превратился в избиение. Португальцы пытались маневрировать, но их утлое судёнышко не могло сравниться с манёвренностью боевого красного корабля. Ещё несколько точных выстрелов, и на канонерке вспыхнул пожар. Было видно, как крошечные фигурки матросов прыгали за борт.

А потом произошло самое зрелищное и непонятное. С борта красного корабля спустили на воду моторный катер. Он, стремительно плюясь дымом, помчался к тонущей канонерке. Дети замерли в ожидании финальной атаки.

— Сейчас они их добьют! — с кровожадным любопытством предвкушал Кимо.

Но катер подошёл к тонущему судну и… стал подбирать из воды португальских моряков. Матросы вытаскивали их, бледных и перепуганных, из волн, оказывали первую помощь и укладывали в катер.

Для детей это было полным сюрпризом.

— Что они делают? — удивился Джаму. — Это же враги! Их же надо топить!

— Может, они их берут в плен, чтобы потом съесть? — предположил Кимо, исходя из своей логики.

Лейла смотрела на это молча, а потом сказала:

— Нет. Они их спасают. Потому что они не звери.

Барма наблюдал за всем со странным чувством. Сначала его захватила чисто мальчишеская страсть к разрушению. Вид стремительного, мощного корабля, легко уничтожающего врага, заставлял его сердце биться чаще.

Он снова вспомнил кино. Только сейчас это было не чёрно-белое и немое, а цветное, оглушительное и пахнущее дымом и морем.

Но финал этого «спектакля» его озадачил.

Зачем спасать тех, кто только что хотел тебя убить? Эта логика была ему непонятна. У него была своя, простая и ясная: врага нужно уничтожить. Как отец метнул гарпун в солдата. Сила против силы. Месть за месть.

Доброта Айболита была одной странностью. А эта милость к поверженному врагу — другой, куда более сложной. Она не укладывалась в картину мира, где выживает сильнейший.

Катер, нагруженный пленными, вернулся к красному кораблю. Пожар на канонерке погас, и она, сильно осев на нос, медленно дрейфовала с течением. Зрелище закончилось.

— Вот это да, — протянул Мобуту, первый нарушив тишину. — У них пушки, которые стреляют разом. И они даже врагов не добивают. Странные люди.

— Сильные люди, — поправила его Лейла. — Они могут позволить себе быть милосердными.

Барма ничего не сказал. Он смотрел на красный корабль, который снова замер у берега, грозный и непостижимый. Он понимал, что сила есть не только в умении метать копья или насылать духов. Есть сила в железной дисциплине, в точных машинах, и есть какая-то третья сила — в этих непонятных поступках, вроде раздачи яблок и спасения врагов. Эта сила пугала его больше всего, потому что она была загадкой. А с загадками он ещё не научился бороться.

Шлюпки привезли пленных на берег, они по очереди прошли через палатку Айболита, а потом их построили по два, показали руками направление к португальскому лагерю. Те понуро пошли без конвоя.

В воздухе пахло дымом и порохом, а в ушах ещё стоял грохот канонады. Но в голове у Бармы звенела уже не музыка из кино, а настойчивый, тревожный вопрос:

«Кто вы, красные люди? И что вы от нас хотите на самом деле?».

Пока ответа не было. Было только зрелище. Великолепное, пугающее и совершенно сбивающее с толку.

Глава 6. Встреча

Уверенность, рождённая зрелищем разгрома канонерки, сыграла с Бармой злую шутку. Если «красные» так легко справляются с португальцами, значит, и ему, союзнику этих могущественных людей, бояться нечего. Эта мысль, детская и наивная, привела его к роковой ошибке.

Узнав от Кимо, что небольшой португальский патруль забрел вглубь джунглей, к священному для местных водопаду, Барма решил атаковать.

Не для грабежа, а для демонстрации силы. Чтобы «красные» увидели, что он не просто дикарь, а ценный союзник. Он взял с собой Мобуту и Кимо, оставив Лейлу и других стеречь лагерь.

Атака началась по всем правилам партизанской войны, которые Барма почерпнул из обрывков разговоров и собственных фантазий.

Они устроили засаду на узкой тропе. Когда португальцы поравнялись с ними, Барма издал боевой клич — нечто среднее между криком обезьяны и рыком леопарда — и первым выскочил из зарослей, размахивая своим ржавым мачете.

И тут его ждал холодный душ реальности. Португальцы, в отличие от того патруля, напуганного обезьяной, были не новичками. Они не растерялись. Сержант, коренастый, обветренный мужчина со шрамом щеке, мгновенно развернулся и, не целясь, выстрелил из винтовки почти в упор.

Барма не почувствовал боли. Сначала он ощутил лишь сильный толчок в плечо, как будто его ударили увесистой палкой. Он кувырком отлетел в кусты, роняя мачете. Мир на мгновение пропал, затем вернулся, залитый красной пеленой.

Он слышал отдалённые крики Мобуту, ещё несколько выстрелов, а потом — стремительно удаляющиеся шаги. Его товарищи, видя провал атаки, отступили, как и договаривались.

Он лежал, глядя в синее небо сквозь листья. Из его плеча сочилась тёплая, липкая жидкость. Мысль была только одна:

«Вот и всё. Моя война закончилась, не успев начаться. Глупо. Очень глупо».

Он не знал, сколько прошло времени. Часы? Минуты? Сознание плавало. Его нашла Лейла. Она шла по следам, как настоящая охотница. Её лицо, когда она раздвинула кусты и увидела его, выражало не ужас, а скорее горькое разочарование.

— Я же говорила, не слишком верь в свою сказку, — прошептала она, наклоняясь к нему. — Держись, Бармалей. Ты теперь наш главный дурак, но свой.

С помощью подоспевшего Мобуту они кое-как перевязали рану листьями и поволокли Барму к лагерю. Но было ясно — пуля засела глубоко, нужен был настоящий врач. И единственный врач поблизости был у «красных».

Лейла, не колеблясь, приняла решение.

— Тащим его к белому колдуну. К тому, что в белом халате.

Несмотря на протесты Мобуту, который опасался, что их всех возьмут в плен, они дотащили полубессознательного Барму до окраины лагеря. Лейла вышла вперед, подняв руки в знак мира. Часовые, которые после нападения с моря охраняли лагерь от возможной атаки с суши, молодые матросы с суровыми лицами, навели на неё винтовки.

Но тут из палатки вышел Айболит. Увидев раненого подростка и испуганных детей, он мгновенно всё понял.

— Быстро! В палатку! — скомандовал он на своём языке, и его тон не допускал возражений.

Следующие несколько часов Барма провёл в странном полусне. Он чувствовал прикосновения чужих рук, слышал спокойный, уверенный голос Айболита, ощущал резкий запах спирта и йода.

Ему сделали укол — диковинная и пугающая процедура, после которой боль отступила, а тело стало ватным. Потом были щипцы, короткая, острая боль, и ощущение, что что-то инородное вынули из его плоти.

Когда он наконец пришёл в себя, он лежал на походной койке в палатке, застеленной чистой белой тканью. Его плечо было туго перевязано. Рядом на табурете сидел Айболит и что-то записывал в блокнот.

Первое чувство Бармы — животный ужас.

Он в логове врага. Он в плену.

Он попытался вскочить, но слабость и тугая повязка не позволили.

Айболит поднял на него глаза и улыбнулся.

— Тихо, тихо, юный воин. Всё хорошо. Пуля вынута. Рана чистая. Будет болеть, но жить будешь.

Барма, конечно, не понял ни слова. Но тон был спокойным и доброжелательным. Это немного успокоило.

Он увидел на столике рядом свои вещи — амулет из когтя леопарда, который ему дала бабушка, и мешочек с целебными травами. Это был знак: его не ограбили.

Айболит встал, подошёл к умывальнику — странному железному тазу на треноге — и тщательно вымыл руки с мылом. Он делал это с таким ритуальным усердием, что Барма не выдержал.

— Зачем ты это делаешь? — хрипло спросил он на своём языке. — Ты смываешь с себя мою кровь? Ты боишься моих духов?

Айболит, не понимая, улыбнулся ещё шире и показал на руки, а потом на рану Бармы, делая успокаивающий жест: «всё в порядке».

— Ты колдун или человек, боящийся грязи? — настаивал Барма, озадаченный. В его понимании, могущественный шаман не стал бы так заботиться о чистоте. Духи крови и земли были сильны, их не смыть водой, но колдун должен быть ещё сильнее, иначе какой от него прок?

В этот момент в палатку вошёл молодой матрос-санитар, принёсший кипячёные бинты. Увидев, что Барма очнулся, он широко улыбнулся и сказал что-то по-своему. Барма уловил лишь одно слово, которое прозвучало несколько раз: «негр».

Лицо Бармы потемнело бы, не будь оно темным от рождения. Это слово он знал. Он слышал его от португальцев всегда с презрительной интонацией. Это было клеймо, оскорбление. Он сжал кулак здоровой руки.

— Я не «негр»! — выпалил он с яростью. — Я — Барма!

Айболит, увидев реакцию, мгновенно понял причину. Он сделал знак санитару замолчать и сел рядом с койкой. Его лицо стало серьёзным. Он ткнул пальцем в свою грудь.

— Русский, — сказал он. Потом указал на санитара. — Русский. Советский.

Потом указал на Барму. Его рука замерла в воздухе. Он понимал, что не может сказать «африканец» — Барма не поймёт.

Тогда Айболит проделал нечто неожиданное. Он указал на красную звезду на шапке матроса, с которой свисали смешные черные полоски, потом на эти полоски, а потом снова на Барму. И повторил: «Негр».

Но на его интонация была совсем другой — не презрительной, а подчёркивающей общность. Он показал на звезду, на себя, на Барму и снова сказал: «Красный… негр».

Барма смотрел, не понимая. Айболит взял со стола карандаш и бумагу. Он нарисовал двух человечков. Одного — в штанах с винтовкой, другого — в набедренной повязке с копьём. Потом он нарисовал над ними общую большую красную звезду. И соединил кольцевой линией, показывая на братство.

— Негр — это цвет, — говорил Айболит, указывая пальцем на тёмную кожу Бармы, на свою белую руку, а потом на свой рисунок. — Красный — это идея. Советская идея. Понимаешь? В мире белых хозяев ты — негр, презренный раб. А в мире красных братьев ты — красный негр. Друг. Товарищ.

Барма, конечно, не понял. Слова были совсем не как португальские, которых он тоже знал совсем мало. Но он уловил суть. Этот белый человек не смотрел на него свысока. Он пытался что-то объяснить, что-то важное. Он говорил о каком-то братстве под красной звездой. И в его устах слово «негр» звучало не как оскорбление, а как… как название племени. Как «зулус» или «масаи».

Это было необычнее, чем любое колдовство.

Вечером, когда Айболит сменил повязку, Барма молча протянул ему свой мешочек с травами. Это был жест доверия, дар знахаря знахарю. Айболит с серьёзным видом понюхал травы, кивнул, и достал из ящика небольшую баночку с мазью. Он показал на травы, потом на мазь, и соединил ладони вместе, как бы говоря: «Твои знания и мои знания — вместе».

В эту ночь Барма заснул в палатке белого человека, и ему не было страшно. Над ним висел не красный флаг и не португальский. Над ним висела великая мысль, которую он пока не мог осмыслить, но чью силу уже почувствовал.

Идея «красного негра». Она была тёплой, как луч солнца на холодной земле после дождя. И гораздо более могущественной, чем все духи джунглей, вместе взятые.

Глава 7. Разговор о словах

Дни, проведённые в палатке Айболита, стали для Бармы странным отпуском от его собственной жизни. Мир сузился до белых простыней, запаха лекарств и мерного бормотания доктора, заполнявшего свои журналы. Боль из острой стала тупой, а потом и вовсе превратилась в надоедливый фон, который заглушался новыми, непривычными ощущениями.

Главным из них была еда.

Советская кухня стала для Бармы источником постоянного удивления и подозрений. Однажды санитар принёс ему тарелку с чем-то ярко-красным, густым и дымящимся.

— Борщ, — объявил он гордо, как будто это объясняло всё.

Барма осторожно понюхал. Пахло странно: варёным мясом, кореньями, соком травы и чем-то кислым.

Он ткнул ложкой (ещё одно новшество, как будто нельзя есть руками!) в плавающий там белый шарик. Он оказался сметаной. Это было похоже на колдовской зелье. Барма вспомнил рассказы о ведьмах, варящих снадобья из кореньев. Неужели его пытаются отравить после того, как спасли?

Он отодвинул тарелку.

Айболит, увидев это, рассмеялся. Он подошёл, взял вторую ложку и сам съел несколько ложек, причмокивая от удовольствия. Потом он отломил кусок чёрного хлеба, макнул его в борщ и протянул Барме. Тот, сломленный голодом и примером, рискнул.

Вкус был… сложным. Но не отравленным. Следующую ложку он съел уже с меньшей опаской. К концу трапезы тарелка была пуста. «Может, они и впрямь не колдуны, а просто странно готовят», — подумал Барма.

Но главным испытанием стал язык. Айболит, будучи человеком науки и гуманистом, счёл своим долгом не только вылечить тело юного африканца, но и приобщить его к великому русскому слову. Он начал с основ.

— Па-ро-ход, — говорил он, указывая на свой корабль за пологом палатки.

— Па-ро-ход, — старательно повторял Барма, для которого это звучало как «па-ра-хот».

— Хорошо! — радовался Айболит. — Теперь ты. Че-ло-век.

— Че-ла-век, — говорил Барма, уверенный, что это значит «воин» или «охотник».

Комичнее всего вышло со словом «товарищ». Айболит, указывая то на себя, то на Барму, объяснял:

— Я — твой то-ва-рищ. Ты — мой то-ва-рищ.

Барма слушал, хмурясь.

На его языке сочетание звуков «то-ва-рищ» отдалённо напоминало слово «тава-риша», что означало «гнилой фрукт». Он долго смотрел на доброе лицо Айболита, пытаясь понять, не издевается ли он. В конце концов, он кивнул с видом понявшего: «Ясно. Значит, у вас так принято дружески обзываться».

Но самый важный разговор произошёл вечером, когда Барма уже мог сидеть. Айболит принёс карту мира. Он разложил её на столе и начал свой урок. Он показал на огромное розовое пятно.

— Рос-сия. Большая. Очень большая.

Потом ткнул пальцем в маленькое пятнышко слева.

— Пор-ту-га-лия. Маленькая. Но злая.

Барма смотрел на карту с изумлением. Он впервые видел мир таким — целым и необъятным. Его деревня, джунгли, всё побережье — были крошечной точкой. Это было одновременно унизительно и возвышенно.

Айболит затем провёл пальцем от Португалии к их побережью.

— Они приплыли оттуда. Чтобы делать вас рабами. — Он сделал угрюмое лицо и изобразил цепь на шее. Барма понял.

Потом доктор провёл палец от России к Африке. Линия была длиннее.

— А мы приплыли оттуда. Чтобы помочь. Лечить, учить, строить. Чтобы бороться с ними. — Он сжал кулак и показал, как он бьёт по португальскому пятнышку.

Барма кивнул. Логика была простой и ясной. Враг моего врага — мой друг.

И тут Айболит вернулся к тому самому слову. Он указал на Барму, потом на всё африканское побережье.

— Здесь… вас много. Все вы… — Он запнулся, ища слово, и произнёс его с особой чёткостью: «Не-гры».

Лицо Бармы снова помрачнело. Он мотнул головой.

— Нет. Я — Барма. Они — зулусы, машона, коса. Не «негры». Это плохое слово. От них. — Он показал в сторону, где должны быть португальцы.

Айболит глубоко вздохнул. Он понял, что подошёл к самому сложному. Как объяснить разницу между расовым оскорблением и интернациональным братством?

Он подошёл к своему ящику с медикаментами и достал оттуда два пузырька. В одном была прозрачная жидкость, в другом — такая же, но розовая. Он поставил их перед Бармой.

— Вода, — сказал он, указывая на прозрачную. Потом на розовую: — И вода. Одна бесцветная. Другая красная. Но внутри — одна вода. Понимаешь?

Барма смотрел на пузырьки с недоумением.

Айболит взял пузырёк с розовой водой и налил немного в стакан. Потом он достал из кармана красный карандаш и тщательно размешал воду. Она стала ещё краснее. Он указал на стакан, а потом на Барму и на красную звезду на фуражке.

— Португалец говорит «негр» — как про грязную воду. Унижает. А мы говорим «негр» — но имеем в виду «красный негр». Как эта вода. Не цвет кожи важен, а идея! Красная идея! Общая! Товарищи!

Он говорил горячо, с жаром, понимая, что доносит до подростка сложнейшую философскую концепцию на языке пантомимы и подручных средств.

Барма смотрел то на стакан с розовой водой, то на горящие глаза старика. Он, конечно, не понял ничего про «идеи». Но он понял главное: цвет.

Красный.

Цвет их корабля, цвет звезды, цвет крови, которая течёт и у него, и у этого белого человека.

И этот цвет делал их в чём-то одинаковыми. В отличие от самозванных белых хозяев.

Он медленно протянул руку и коснулся стакана с розовой водой. Потом ткнул пальцем в свою грудь и произнёс своё первое осознанное русское слово:

— Красный.

Айболит радостно закивал.

— Да! Красный! А кто? — Он вопросительно посмотрел на Барму, подводя его к формуле.

Барма замолчал, в его голове шла борьба. Слово «негр» всё ещё отдавалось горьким привкусом унижения. Но в сочетании с этим тёплым, сильным словом «красный» оно менялось. Как простая вода, в которую добавили краски. Оно становилось… гордым.

Он сделал глубокий вдох и выдохнул:

— Красный… негр.

В палатке воцарилась тишина. Было слышно, как снаружи шумит прибой. Айболит смотрел на него с неподдельным уважением. Этот полудикий подросток только что совершил огромный скачок в сознании. Он принял не просто новое слово. Он принял новую идентичность.

Эпилогом к этому разговору стал ужин. Когда санитар принёс еду, Барма вдруг спросил его, указывая на тарелку с кашей:

— Это то-ва-рищ?

Айболит фыркнул от смеха и поправил:

— Ка-ша. А я — твой товарищ.

— Борщ красный — товарищ? — не унимался Барма, решив, что это слово означает что-то хорошее и важное.

— Борщ — тоже товарищ! — рассмеялся Айболит и похлопал его по здоровому плечу.

В эту ночь Барма заснул с новыми словами на устах. «Красный». «Товарищ». «Пароход». Они были ключами к огромному, незнакомому миру. Миру, который не хотел его съесть или поработить, а предлагал стать частью чего-то большего. Он ещё не знал, что это значит. Но он знал, что его война против португальцев только что обрела новый, невероятный смысл.

Он больше не был просто мстителем. Он был «красным негром». И это звучало как начало новой легенды, куда более могущественной, чем старая сказка о людоеде Бармалее.

Глава 8. На брегах Невы

Решение созрело у Айболита после того, как Барма начал бродить по лагерю, заново учась пользоваться повреждённой рукой. Не вдруг. Доктор наблюдал, как юный африканец с любопытством трогает технику, пытается понять слова и с неподдельным интересом слушает, понимая с пятого на десятое, рассказы матросов о далёкой стране, где нет колонизаторов.

Однажды вечером Айболит пригласил Барму в свою палатку. На столе, рядом с медицинскими инструментами, лежала потрёпанная книга и стояла маленькая фотография в рамке.

— Барма, садись, — сказал доктор на своём русском языке, который Барма уже худо-бедно понимал, жестом приглашая к табурету. — Мы должны поговорить о будущем.

Барма насторожился. Слово «будущее» звучало тревожно.

— Моё будущее — здесь, мстить португальцам, — твёрдо заявил он.

Айболит покачал головой и взял в руки фотографию. На ней были изображены два человека: один с хитрыми, добрыми глазами и лысой головой, другой — с густыми усами и суровым, но спокойным взглядом.

— Видишь этих людей? Это великие учителя. Владимир Ильич Ленин и Иосиф Виссарионович Сталин.

Барма смотрел на изображения с почтением, какое испытывал к идолам предков.

— Как много у них имён! Сильные колдуны? — предположил он.

Айболит мягко улыбнулся.

— Нет. Они — вожди. Но не как ваши вожди, которые правят только племенем. Они — учителя всего народа. Ленин… — Айболит положил руку на сердце, — был очень добрым к детям и рабочим. Он, как я, хотел, чтобы все были здоровы и счастливы. Он сказал, что все люди — братья, и нет хозяев и рабов.

Он перевел палец на второго человека.

— А Сталин… он очень сильный. Как скала. Он взял учение Ленина и построил из него крепость для нашего народа. Такую крепость, которую не могут сломать никакие враги.

Барма слушал, вникая в каждое слово. Образы доброго учителя и могучего воина-строителя были ему понятны.

— Они живут в твоей стране? — спросил он.

— Ленин умер. Но его идеи живут. А Сталин ведёт нашу страну к светлому будущему, — объяснил Айболит. Он открыл книгу с картинками. — Видишь? Сталин учит, что угнетённые народы всего мира должны объединиться. Как пальцы в кулак. Ты, Барма, — один из таких народов. Но один палец — слабый. А кулак — сильный.

Айболит посмотрел на Барму прямо.

— Ты хочешь мстить с ржавым мачете и горсткой детей? Это путь в никуда. Португальцы убьют тебя. А я предлагаю тебе другой путь. Поехать со мной. В мою страну. Учиться. Учиться читать, писать, понимать мир. Учиться по-настоящему бороться с эксплуатацией… с теми, кто приходит жечь твою деревню.

Барма молчал. Мысль уехать за океан была страшнее любой пули.

— А потом? — наконец выдохнул он.

— А потом ты вернёшься. Не просто Барма. Не Бармалей-пугало. А образованный человек. Коммунист. Ты сможешь учить других. Сможешь по-настоящему бороться за свободу своей земли. Станешь настоящим вождём для своего народа. Красным вождём.

Слова о возвращении стали решающими. Это был не побег, а странная, долгая охота, требующая подготовки. Идея стать не просто воином, а учителем, как Ленин, и сильным лидером, как Сталин, зажгла в нём новую, неизвестную доселе гордость.

С Лейлой простились как-то скомканно, оба прятали слёзы, тёрлись носами, боялись сказать что-то важное и всё время шутили. Ребята из ватаги радовались за своего вожака, просили не перекрашиваться там в белый цвет, а то они его не узнают.

Путь в Ленинград занял несколько недель. Сначала они плыли на том самом красном корабле. Для Бармы это было продолжением чуда. Он видел бескрайний океан, видел, как корабль, не сгибаясь, проходит через огромные волны. Айболит с ним не поехал, как собирался, он остался в Африке, было много работы. Матросы, уже привыкшие к чёрному пареньку, учили его простым русским словам: «море», «небо», «товарищ».

Они проплывали мимо берегов, покрытых лесами и песком, по каналам, заходили в порты, видели людей белых, черных, диковинных жёлтых с узкими глазами, почти как у Ленина. Одетых в костюмы, набедренные повязки, белые балахоны.

Красный корабль приветствовал встречные корабли весёлым гудком и цветными флажками на мачтах, как будто устраивал маленький праздник в честь давно не виденного товарища. Встречные отвечали тем же, с небольших шхун и рыбацких лодок, где не было никакого гудка, люди махали руками и шапками.

Если же встречный не отвечал, морской вождь - капитан приказывал играть боевую тревогу, матросы расчехляли и наводили на невежу пушки. Те быстро исправлялись, отвечали гудком, а их команда выстраивалась вдоль борта с виноватым видом.

Барме объяснили, что есть морская вежливость: все моряки должны уважать друг друга и помогать в беде. Если кто-то не отвечает на приветствие, он не уважает капитана, его страну и великого вождя. А возможно, он враг, и его следует наказать, даже потопить, если тут же не извинится.

По мере того, как они плыли на север, воздух становился всё холоднее, а ночи короче. На родине Айболита начиналась непонятная африканцу зима.

В очередном порту боцман купил Барме ботинки, теплый костюм и пальто, и негритенок стал учиться носить русскую одежду. Уже в Средиземном море она ему очень пригодилась, с неба падали белые холодные комья ваты, а на замёрзшей воде можно было поскользнуться и упасть на палубу.

В городе Одессе Барму удивила огромная каменная лестница на гору, а ещё странный памятник какому-то древнему португальцу. Он не понимал, как можно делать идолы врагов. Но ему растолковали, что не все португальцы плохие люди, а этот вообще смог стать настоящим русским старейшиной и хорошо управлял городом.

Запомнился цирк.

Это было не грубое зрелище вроде тех, что им устраивали наёмники, а торжество ловкости и красоты. Выступали там и два негра, гимнаст и наездник. Барма страшно обрадовался, забыл обо всём вокруг и завопил на своём языке. Оркестр смолк, зрители рассмеялась, а негры на арене его не поняли и только улыбались, завершая свой номер. Потом огромный дядька в черном костюме, который представлял артистов, своим громовым голосом объявил антракт и пригласил юного африканского гостя солнечной Одессы подойти за кулисы.

Гимнаст Джим и наездник Пепс Джексоны оказались не африканцами, хоть и чернокожими. Ещё их далёких предков, как рабов, вывезли в страну за океаном - Америку. Поэтому они не знают африканских языков. Их родители получили свободу и стали цирковыми артистами, приехали на гастроли в Россию и остались там после революции, поверив учению Ленина.

Джим во время войны был разведчиком в партизанском отряде со смешным названием «Красные дьяволята», вроде той ватаги, что сколотил Барма.

А Пепс стал настоящим красным командиром, командовал сотней бойцов в армии великого воина Будённого. Теперь оба вернулись к своему цирковому ремеслу.

Затем была долгая дорога на поезде через бескрайние заснеженные просторы, которые Барма поначалу принял за какое-то странное белое море, по которому бежал пароход с колесами и тащил вагоны. Па-ро-воз!

Когда поезд подъезжал к Ленинграду, Барма прилип к окну. То, что он увидел, не укладывалось в его сознании. Гигантские каменные здания, устремлённые в небо шпили, мосты — всё это было грандиозно, монументально и чужеродно. Воздух, которым он дышал, выйдя на вокзале, был острым и обжигал лёгкие. Он закашлялся, зарывшись лицом в толстый воротник. Ему казалось, что он вдыхает лёд.

Ленинград встретил его громадой вокзала с высокими потолками, грохотом колёс и толпой людей, одетых во что-то тёмное, толстое и, казалось, одинаковое. Они двигались быстро, целенаправленно, их лица были сосредоточенны. Барма почувствовал себя муравьём, забредшим в муравейник чужих великанов.

Его поселили в небольшой комнате при государственном учреждении. Первые дни ушли на акклиматизацию, которая заключалась в бесконечных попытках объяснить Барме, что на улицу без шапки и валенок выходить нельзя, а по коридорам лучше ходить в штанах. Он воспринимал это как глупый ритуал.

Культурный шок достиг апогея во время первой прогулки по городу. Его везли в чёрном, блестящем автомобиле. Барма смотрел на широкие проспекты, на строгие, величественные здания. Вдруг он увидел Неву. Широкая, тёмная, покрытая льдом река показалась ему мёртвой.

— Река спит до лета, — попытался объяснить сопровождавший его переводчик и помощник, которого все звали диковинным именем — лейтенант Сергеев.

— Это плохая река, — мрачно заключил Барма. — В ней нет духов. В ней не видно рыбы и лодок. Она умерла.

Но настоящий хаос начался в зоопарке. Для Бармы, выросшего в джунгях, зоопарк был местом глубочайшего недоумения. Зачем сажать зверей в железные клетки?

Они вошли в большое тёплое здание со слонами. Барма увидел огромного, но унылого гиганта в клетке. Сердце Бармы сжалось от жалости. Он решил проявить дружелюбие, подошёл к прутьям, достал кусок сахара и протянул его слону, ласково щёлкая языком.

— Друг, не грусти. Возьми угощение.

Слон лениво протянул хобот. Но на Барму набросилась смотрительница.

— Молодой человек! Кормить животных запрещено!

Барма отпрянул, испуганный и обиженный. Слон тоже.

Следующей остановкой стал вольер с бурым медведем. Увидев могучего «хозяина леса», Барма обрадовался. Пока Сергеев отвлёкся, Барма ловко перелез через ограждение и направился к медведю, чтобы потереться о него носом — как когда-то с Лейлой.

Раздался оглушительный вопль другой смотрительницы. Медведь фыркнул и отошёл. Барму схватили. Сергею пришлось долго объясняться.

— Барма, нельзя! Медведь — он дикий! Он может съесть!

— Но он же брат! — искренне не понимал Барма. — В лесу все братья.

Кульминацией дня стало его знакомство с уличным фонарём. Вечерело. Зажглись огни. Барма увидел, как рабочий чинил большой стеклянный шар. Для Бармы это было чудом. Он ловко влез на столб и повис перед перепуганным электриком. Под ними собралась толпа, приехала милиция.

Барму сняли.

Он ждал наказания. К нему подошёл милиционер с большими усами. Поговорив с Сергевым, вдруг рассмеялся, потрепал Барму по плечу и купил ему мороженое.

Барма с опаской взял белый шарик в смешном стаканчике, похожий на сметану в борще. Робко лизнул. Сладкий вкус поразил его. Он смотрел то на мороженое, то на улыбающегося милиционера.

— Он дал мне наказание? — спросил он Сергеева. — Это сладкое наказание?

— Нет, Барма. Это жест дружбы.

Барма стоял на заснеженной улице под ярким фонарём и ел мороженое. Этот город был холодным и странным. Но в нём жили люди, которые вместо того, чтобы бить, давали сладкое.

Он вспомнил слова Айболита о добром Ленине. Может быть, это и есть та самая «дружба народов»? Он ещё не понимал этой системы, но почувствовал её странное, абсурдное человеческое тепло. И это тепло согревало его куда лучше теплой одежды.

Учиться здесь, возможно, будет не так уж и страшно...

Глава 9. Учёные, педагоги, чекисты и борщ

Жизнь Бармы в Ленинграде быстро обрела чёткое, почти военное расписание. Скромная комната в общежитии при Институте народов Севера стала его личным «штабом», а его дни наполнились событиями, куда более странными, чем засады на португальские патрули.

Первыми на него обрушились учёные.

Этнографы, антропологи и даже пара загадочных «физиологов» с горящими глазами увидели в Барме не человека, а уникальный «феномен».

Его привели в просторный кабинет, заставленный чучелами птиц и витринами с глиняными черепками.

Учёные мужи в потёртых пиджаках с детками на локтях усадили его в кресло и устроили настоящий допрос с пристрастием, который вёл профессор с бородой, похожий на замшелый валун.

— Дорогой наш африканский друг! — начал профессор, а его молодая помощница торопливо конспектировала. — Нас чрезвычайно интересуют проявления архаического сознания в условиях тотальной колонизации. Расскажите нам о ваших магических практиках. Как именно вам удалось наслать обезьяну на голову португальского империалиста?

Барма, с помощью переводчика Сергеева, попытался объяснить, что это была случайность. Но учёные отказались верить в такие банальности.

— Случайность? — воскликнул профессор. — Но это же прекрасно! Случайность, возведённая массовым сознанием в ранг закономерности! Фольклор, рождающийся на наших глазах!

Его попросили продемонстрировать «наследственные способности». Барма, чувствуя себя обезьяной в клетке, от скуки и нервного напряжения начал нашептывать одно из бабушкиных заклинаний, призванное вызвать дождь. Он закрыл глаза, покачивался и монотонно бормотал. Учёные затаили дыхание. За окном же стоял ясный морозный день.

Через пять минут профессор разочарованно вздохнул:

— Видимо, климатические условия блокады архаического ритуала. Не беда. Мы измерим его электроэнцефалограмму!

На следующем сеансе к его голове прикрепили множество проводов. Учёные с надеждой смотрели на дрожащие стрелки приборов, ожидая всплесков «магической активности». Барма в это время думал о Лейле и о жаре африканского солнца.

Приборы показывали обычную мозговую деятельность слегка голодного и скучающего подростка.

Учёные, тем не менее, были в восторге.

— Смотрите! Пики в альфа-диапазоне! Это явное свидетельство медитативного транса, свойственного шаманам!

Пока наука изучала его подсознание как реликт, педагоги взялись за его сознание. Барму определили в спецгруппу для ликвидации безграмотности.

Учительница Анна Петровна, худая и строгая женщина с пучком седых волос, с первого дня объявила войну его «дикарским привычкам».

Главным полем боя стал букварь. Барма с трудом усваивал закорючки кириллицы. Его мозг, настроенный на образы и звуки джунглей, отказывался воспринимать абстрактные символы.

— Это — «А», — строго говорила Анна Петровна, тыкая указкой в букву.

— «А»! — старательно повторял Барма, думая, что это брачный крик обезьяны.

— Это — «Б».

— «Бэ»! — рычал Барма, ассоциируя звук с рычанием сытого леопарда и съеденного им барана.

Настоящий конфуз произошёл с буквой «Ы». Анна Петровна издала этот гортанный, не свойственный африканским языкам звук. Барма насторожился.

— Почему она «ычит», но не выгинает спину и не царапает стену? — спросил он у Сергеева с полной серьёзностью. — В лесу так звучит зверь, у которого запор от костей кролика. Она не заразная?

Анну Петровну, узнавшую об этом вопросе, чуть не хватил удар.

Но самым сложным для Бармы была не азбука, а понятия.

Фраза «МЫ — НЕ РАБЫ» из букваря вызвала у него растерянность. Ведь с логикой у него до сих пор всё было хорошо.

— Но если вы не рабы, то почему все в школе ходят в одинаковой одежде и делают только то, что им говорят? — искренне спрашивал он. — У нас в деревне каждый одевается как хочет.

Сергеев терялся в попытках объяснить разницу между свободой и дисциплиной, коллективизмом и рабством. Но очень старался. Впрочем, для этого нашлись более грамотные люди.

Самыми волнующими были встречи с людьми из другого ведомства. К Барме периодически приходил «дядя Ваня» — старший майор из великой тайной службы мудрых защитников «НКВД», обладавший тихим голосом и усталыми глазами. Звание этого хитреца внушало знающему несколько португальских слов парню невольное уважение, ведь он, получается, старше старшего!

Его визиты всегда были в свободное от учебы и исследований время, а разговоры предельно вежливыми. Он спрашивал о жизни, о впечатлениях. Угощал конфетами и папиросами, которые Барма вежливо отказывался курить, решив, что это какая-то сушёная трава для окуривания духов. А конфеты ел с удовольствием.

Ещё дядя Ваня покорил сердце Бармы, придумав ему самое настоящее «отчество». В честь себя и своего доброго приятеля доктора Айболита. Барма даже не стал настаивать, чтобы носить второе имя от своего покойного отца, ну не входило это в его культуру, отец не обидится. А вот получить право на имя таких достойных колдунов, как доктор и чекист, он был счастлив.

Вопросы дядя Ваня задавал специфические. — Бармалей Иванович, а если бы ты вернулся домой, кого бы ты назвал своим главным врагом? — спросил он как-то раз, попыхивая папиросой.

— Португальцев, — незамедлительно ответил Барма.

— А кроме португальцев? Может, есть какие-то... местные вожди, которые сотрудничают с ними? Скажем, вождь соседнего племени, который продает своих людей в рабство. Ты не думал, что с такими тоже надо... бороться?

Барма чувствовал какой-то подвох. Ему было сложно. Да, вожди не всегда правы, но можно ли их за это судить и наказывать? Они же вожди. Он помнил рассказы Айболита о врагах народа и что любое слово о них может стать ловушкой.

Его выручала искренняя неосведомлённость и детская прямолинейность. Дядя Ваня понимал и не торопил, а терпеливо объяснял, как бороться с несправедливостью. Особенно с несправедливостью вождей.

Однажды дядя Ваня пришёл с двумя своими подчинёнными и устроил нечто вроде стресс-теста. Барма не знал этого слова, а мы с вами знаем.

Они громко кричали друг на друга, изображая допрос, а «старший-старший» смотрел на реакцию Бармы. Тот, видя разъярённых людей, инстинктивно вскочил и принял боевую стойку, которую видел у советских матросов. Это почему-то очень понравилось дяде Ване.

— Молодец! — одобрительно сказал он. — Какой инстинкт! Видит угнетателя — готов дать отпор! А вот кто из них действительно угнетатель, ты понимаешь?...

Занятие продолжалось, помощники менялись ролями, начинали кричать на Барму и своего начальника, резко замолкали, отвечали невпопад или не отвечали...

На всё нужно было научиться реагировать правильно и быстро принимать решения.

Вот только распускать руки у «актёров» не вышло. Попытавшийся схватить негритёнка за шею остаток урока держался за подбитый острым локтем глаз. А дядя Ваня отчитал всех троих: нельзя решать спор дракой, побеждайте умом!

Однако главный ужас Бармы был связан не с учёными, не с учителями и даже не с чекистами. Его главным врагом в СССР стал... борщ. Старый знакомый «товарищ борщ».

После первого неудачного опыта он, конечно, научился его есть, но не мог к нему привыкнуть. А здесь борщ вообще готовили проще и невкусно, не так, как в лагере для Айболита.

Однажды в столовой ему подали тарелку, в которой плавал особенно крупный и подозрительный кусок свёклы. Барма, уверенный, что это кусок мяса какого-то неведомого русского зверя, который ему есть запрещено по племенным законам, в ужасе отодвинул тарелку.

Это заметила дежурная по столовой, суровая тётка в белом халате.

— Что это? Пищу пролетариев не хочешь, буряки не грызёшь, брезгуешь? — набросилась она на него. — Это что за буржуазные предрассудки? Может, ты скрытый вредитель? Я не посмотрю, что из братских негров, живо тебя, гадёныша... Лопай, что дают!

Барма не понял всех слов, но понял обвиняющий тон. Он сидел, опустив голову, и чувствовал себя более виноватым, чем если бы его уличили в связях с португальцами.

С тех пор он ел борщ с демонстративным энтузиазмом, заставляя себя проглатывать ненавистные овощи, словно это было боевое задание.

А ведь там готовили и другие непонятные блюда, и их следовало есть. Он шёл на свидание с дядей Ваней с меньшим страхом, чем на обед в столовую.

К концу первого месяца его жизнь стала привычной и меньше напоминала абсурдный спектакль.

Утром он был «архаическим феноменом» для учёных, днём — «отсталым элементом» для педагогов, вечером — «потенциальным союзником или угрозой» для спецслужб, а в перерывах — «вредителем» за недоеденный борщ.

Как-то раз, ложась спать, он поймал себя на мысли, что скучает по простым и понятным опасностям джунглей. Там враг был виден, его можно было ударить мачете или напугать духами.

Здесь же враг был везде и нигде. Он прятался в закорючках букв, в вопросах учёных, во взгляде полковника и даже в безобидной тарелке супа. И против этого врага его магия и его мачете были бессильны.

Оставалось только одно — учиться. Учиться выживать в этом новом, самом странном лесу, который назывался Советский Союз.

И только «дядя Ваня», старший майор из Первого главного управления НКВД, настоящее имя которого мы не знаем и не скажем, был уверен в своей методике подготовки будущего лидера африканских борцов за свободу и коммунизм.

Ну и немножко учительница Анна Петровна, старательно скрывавшая свою симпатию к славному и смышлёному чёрному мальчишке.

Глава 10. Комсомолец Бармалей

Испытание борщом, азбукой и учёными длилось несколько месяцев. Зима сменилась короткой, яркой ленинградской весной, а затем прохладным, с африканской точки зрения, летом. И нереальными белыми ночами, которые Барма поначалу принял за массовое колдовство местных шаманов. Его жизнь по-прежнему была расписана по минутам, но теперь в ней появилась новая, важнейшая цель — вступление в комсомол.

Анна Петровна, его учительница, объявила об этом с таким торжественным видом, будто сообщала о его избрании новым вождём всех африканских племён.

— Бармалей Иванович, — говорила она, с гордостью глядя на своего ученика, выводившего в прописях корявые, но уже узнаваемые буквы. — Ваша политическая сознательность окрепла. Райком рассмотрел вашу кандидатуру. Вы достойны!

Барма не совсем понимал, что такое «райком» и «политическая сознательность», но он понял главное: это важный шаг. Шаг, который приближал его к возвращению домыслом, сильным и образованным. Он представлял себе, как вернётся к своему племени не с ржавым мачете, а с красным флагом и знанием, как построить школу и больницу, как у «красных».

Подготовка к вступлению напоминала сложный ритуал посвящения в воины. Вместо того, чтобы учиться владеть копьём, Барма зубрил «Устав ВЛКСМ». Лейтенант Сергеев терпеливо переводил ему заумные фразы о «борьбе за дело коммунизма», «социалистическом соревновании» и «авангарде советской молодёжи». Барма воспринимал это буквально.

— «Авангард» — это те, кто идут впереди на войне? — спрашивал он.

— В некотором смысле, да, — отвечал Сергеев.

— Значит, комсомол — это такой военный отряд? А «социалистическое соревнование» — это кто больше врагов победит?

Сергеев хмурился и пытался объяснить про «перевыполнение плана по выплавке чугуна», но Барма лишь уверенно кивал, решив, что «чугун» — это метафора сломанных винтовок врага.

Церемония должна была состояться в актовом зале института. Барме выдали новую, пахнущую фабричной свежестью, «комсомольскую» рубашку, очень похожую на гимнастерки военных. Она была жёсткой и колючей, и Барма чувствовал себя в ней скованно, как в доспехах.

Ещё ему выдали красный галстук. В комсомол просто так обычно не вступают, нужно было соблюсти формальность и побыть хоть немного пионером. Анна Петровна, завязывая его, со слезами на глазах говорила о «пионерском детстве», а Барма в это время думал, что это такая маска для особо важных бойцов, чтобы прятать лицо от пыли и злобного взгляда врагов. Он нервно трогал узел, который пришлось самому несколько раз перезавязать, чтобы тот стал идеально ровным объемным треугольником.

В назначенный день зал был полон. Пришли его учёные, педагоги, студенты и ученики, представители райкома, несколько человек в штатском, среди которых Барма узнал своего «дядю Ваню». На стене висел огромный портрет усатого Сталина, под которым была сооружена импровизированная трибуна.

Барму вывели на сцену. Софиты ударили ему в глаза, и на секунду ему показалось, что он снова на африканском берегу под палящим солнцем. Он стоял по стойке «смирно», как его учили, и смотрел на море белых, серьёзных лиц. Его сердце колотилось не от страха перед врагом, а от страха опозориться, сделав что-то не так.

Секретарь райкома, молодой человек с горящим взглядом, зачитал его биографию, сильно приукрашенную и идеологически выверенную.

—… проявил классовую ненависть к угнетателям, возглавил партизанский отряд… был спасён советскими моряками… приобщился к великому учению марксизма-ленинизма… — голос секретаря звенел от пафоса.

Барма слушал и вспоминал, как они с Мобуту воровали конфеты, и о том, как летающая обезьяна спасла их, и о том, как смешно было тереться носами с Лейлой... Ему стало смешно, но надо было сдерживаться.

Наконец настал самый важный момент.

Секретарь спросил:

— Товарищ Бармалей! Готов ли ты быть верным сыном Коммунистической партии большевиков, пламенным комсомольцем, бороться за светлое будущее всего трудящегося человечества?

Это было как сигнал. Барма должен был произнести заранее заученную речь, которую они с Сергеевым и Анной Петровной писали три дня.

Речь была полна правильных слов: «интернационализм», «пролетариат», «солидарность», написана на нескольких листах большими печатными буквами. Листы эти лежали в его нагрудном кармане, на случай, если он что-то позабудет от волнения.

Барма сделал шаг вперёд, глубоко вздохнул и открыл рот. И тут его подвела память.

От волнения все заученные фразы вылетели из головы. Он стоял, молчал и панически вспоминал хоть что-то. Зал замер.

Рука потянулась к карману, но вытаскивать бумагу и разворачивать перед всеми стало стыдно.

И тогда он увидел сквозь окно стайку голубей, поднявшихся с карниза. Это зрелище почему-то напомнило ему о курах в его деревне, которых вечно воровали португальские солдаты. А ещё о Лейле и других женщинах, которые работали на плантациях. Простые, ясные образы пришли на смену идеологическим штампам.

Он снова вздохнул и заговорил, импровизируя, смешивая русские слова с наречием своего племени.

— Товарищи! — начал он громко, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я… Барма. Мой народ… как птицы в клетке. Португальцы… как злые обезьяны, которые крадут яйца и… курей! — Он сделал усилие, чтобы вспомнить правильное слово. — Кур! Они обижают женщин! Как мою Лейлу!..

Он видел, как Анна Петровна побледнела, а секретарь райкома нахмурился. Но не мог остановиться, слова шли не с бумаги, а от сердца.

Как сумел.

— Я хочу… чтобы все птицы были свободны! Чтобы все женщины… не плакали! Я хочу… чтобы все дети ели конфеты! А не работали на господ! Да здравствует… мировое освобождение кур и женщин!

Он выкрикнул эту фразу как боевой клич и замер, тяжело дыша. Он был уверен, что всё испортил.

В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина. Потом «дядя Ваня», сидевший в первом ряду, вдруг хлопнул в ладоши. Его примеру последовали другие. Аплодисменты нарастали, превращаясь в овацию. Лица у людей просияли.

Секретарь райкома, утирая слёзу умиления, обнял Барму.

— Глубоко! По-пролетарски глубоко! — восторженно говорил он. — «Мировое освобождение кур и женщин» — это гениальный образ борьбы против угнетённого труда и патриархального гнёта! Вот она, подлинная, не замутнённая схоластикой революционная мысль!

Барма стоял, не понимая, почему все так рады. Ему прикрепили на рубашку комсомольский значок. Винт был острым и больно впивался в грудь. Барма с гордостью стерпел эту боль. Он сделал это. Он стал своим.

Снимать красный галстук он не стал, понравился, так и ходил после, одновременно пионером и комсомольцем. Некоторые принимали это за африканский стиль и даже пытались ему подражать, получилась как новая мода среди молодежи.

Вечером, вернувшись в комнату, он снял колючую рубашку и разглядывал значок. На красном эмалевом знамени сверкала золотая лысина Ленина. Барме нравилась решимость в его глазах.

Он положил значок рядом с амулетом из когтя леопарда. Два оберега. Один — полученный от древнего африканского духа, другой — от новой, странной силы под названием «комсомол».

Барма подошёл к окну. В небе плыли облака, похожие на его родные горы. Он был теперь не просто Бармалей-пугало для врага. Он был красный негр Бармалей, комсомолец. Он по-прежнему не до конца понимал, что это значит. Но он чувствовал, что приобщился к чему-то огромному. К племени, которое простиралось далеко за пределы его джунглей.

Племя аплодировало ему, когда он говорил глупости о курах и женщинах, и для его новых соплеменников это не было глупостью. В этом была какая-то своя, твёрдая правда. И он готов был за неё бороться.

Глава 11. Новая миссия

Возвращение Бармы в Африку было обставлено с подобающей революционной помпой. На вокзал в Ленинграде его провожала такая огромная толпа друзей, что милиционеры на всякий случай отдавали честь, вдруг начальство.

Сергеев, теперь уже старший лейтенант, обнимал друга. Анна Петровна не поехала на вокзал, боялась расплакаться при всех, с нею Барма простился в институте. А дядя Ваня поехал с ним в Одессу, и дорога с ним была лёгкой, весёлой, будто не большой начальник ехал в купе, дядюшка-балагур.

В море Барма вышел на том же красном корабле, но теперь он стоял на палубе не испуганным дикарём, а «советским специалистом-интернационалистом».

В его чемодане лежали не амулеты, а папка с документами: свидетельство об окончании курсов политграмоты, комсомольский билет и рекомендация для организации «первичной ячейки борцов за свободу». И два сборника сочинений, Ленина и Сталина.

На груди — заветный комсомольский значок, который он теперь всегда носил с гордостью. На шее — неизменный пионерский галстук.

Провожал его до трапа тот же старший майор дядя Ваня, он смотрел на своего подопечного с отцовской гордостью.

— Помни, Бармалей Иванович, — говорил он, поправляя очки. — Главное — просвещение. Неси свет знаний в массы. Поклон от меня Айболиту.

Барма кивал с важным видом, чувствуя тяжесть возложенной на него миссии.

Он видел себя этаким Лениным в миниатюре, сходящим с корабля на родной берег, чтобы нести правду.

Корабль бросил якорь в его заливе. На берегу, вместо ликующих толп угнетённых масс, его ждала кучка знакомых лиц: Мобуту, выглядящий ещё более худым и хитрым, повзрослевшая Лейла почему-то с ребёнком за спиной, молчаливая Амина и ещё несколько подростков, которых Барма не знал. Они смотрели на него с любопытством, смешанным с недоверием. Барма сошёл на берег в своей советской рубашке с галстуком, и это вызвало неожиданную реакцию.

— Бармалей! — крикнул Мобуту. — Ты что это надел? Ты теперь белый человек?

Лейла подошла и потрогала ткань рубашки.

— Жёсткая. Неудобная. И зачем тебе эта верёвка на шее? — спросила она, указывая на галстук.

Как будто не было этих почти четырех лет разлуки. Вот только откуда ребенок у Лейлы?... Впрочем, они не давали друг другу никаких обещаний... Надо поговорить...

Барма почувствовал, как его торжественное настроение начинает таять. Он пытался объяснить.

— Это форма. Форма борца за свободу. А это — галстук. Символ.

— Символ чего? Удавки? Или им можно вытирать нос? — практично поинтересовался Мобуту. Потом хлопнул друга по спине, радостно рассмеялся и обнял его.

Первый же вечер в отстроенном заново лагере у Большого Камня показал всю глубину пропасти между теорией и практикой. Барма созвал «общее собрание».

— Товарищи! — начал он, стараясь говорить так, как говорил секретарь райкома. — Наша задача — поднять политическую сознательность масс и организовать борьбу с колониальным гнётом на научной основе!

Собравшиеся смотрели на него пустыми глазами.

— Бармалей, — терпеливо сказала Лейла, укачивая ребёнка. — Мы голодны. Португальцы увеличили налог на маниоку. Что нам делать с этим?

Барма растерялся.

В ленинградских учебниках не было раздела «Как бороться с налогом на маниоку».

— Надо… агитировать! — нашёлся он. — Разъяснять крестьянам грабительскую сущность колониальной фискальной политики!

Мобуту фыркнул.

— Я им разъясню сущность своим мачете, если они придут за налогом. Это они поймут.

Барма понял, что начинать надо с малого. Он решил организовать школу. Не просто обучение грамоте, а настоящий «очаг культуры».

Он собрал детей, в том числе и того самого подросшего мальчика, который когда-то первым взял яблоко у Айболита.

Уроки превращались в фарс. Барма пытался научить их русскому алфавиту.

— Это — «А»!

Дети дружно кричали: «А-а-а!», подражая крику обезьян.

— Это — «Ш»!

Дети шипели, как змеи.

Вместо политической экономии он рассказывал им о Ленинграде, о трамваях, о мороженом. Дети слушали, раскрыв рты, воспринимая это как сказку о далёкой волшебной стране. Самым популярным персонажем стал «дядя Стёпа-милиционер», который вместо наказания даёт сладкое. Дети требовали рассказывать о нём снова и снова.

Вдохновившись советским пионерским опытом, Барма решил организовать нечто вроде местного отряда юных ленинцев.

Он назвал их «юными борцами против португальцев», или, для краткости, «юнборами». Их первой «задачей» стало сложить «пионерский костер», обозначив место для будущих собраний.

Энтузиазм детей был огромен. Они натаскали кучу хвороста прямо посреди лагеря. Барма, желая сделать всё по правилам, решил, что костёр должен быть не просто кучей, а высоким сооружением. Он вспомнил картинку из советского журнала — пирамиду из брёвен.

— Надо сделать пирамиду! Это символично! — объявил он.

Дети, никогда не видевших пирамид, с радостью принялись строить нечто бесформенное и крайне неустойчивое. Мобуту, наблюдая за этой вознёй, мрачно заметил:

— Они строят не костёр, а ловушку для слепого буйвола.

На собрание пошла и Лейла, с нею удалось наконец поговорить. Ребенка она взяла после смерти его родителей, посмевших потребовать увеличения той подачки, которую называли жалованием на португальской плантации. Их запорол кнутом управляющий. Айболит не успел приехать с помощью из другой деревни.

О личном решили поговорить потом.

Кульминация наступила, когда Барма, желая провести торжественную линейку, решил зажечь костёр. Он высек огонь (спички берёг как стратегический ресурс) и поджёг конструкцию.

Пирамида из сухого хвороста вспыхнула мгновенно. Огонь был гораздо сильнее, чем ожидалось. Пламя перекинулось на соседние кусты, а затем — на большой брезент, которым был накрыт их склад с провизией и… тем самым ящиком с патронами, который они когда-то чудом отбили у португальцев. Патроны стали взрываться.

Началась паника. Дети с визгом разбегались. Лейла хватала ведра с водой. Мобуту с проклятиями пытался сбить пламя одеялом. Барма стоял в ступоре, глядя, как его «очаг культуры» превращается в очаг реального пожара, угрожающего уничтожить их скудные запасы.

К счастью, огонь удалось потушить. От патронов остались только оплавленные пули, которые не смогли вылететь из ящика. Барма, закопчённый и подавленный, сидел на земле. К нему снова подошла Лейла. В её глазах не было упрёка, была усталая грусть.

— Бармалей, — сказала она тихо. — Ты привёз нам много умных слов. Но ты забыл, как тушить огонь. Сначала снова научись этому, а потом уже неси свет знаний.

Эта фраза попала точно в цель. Барма посмотрел на свой обгоревший галстук, на испуганных детей, на ящик с испорченными патронами.

Он понял, что нельзя привезти свободу в чемодане, как комсомольский билет. Его миссия была не в том, чтобы повторять заученные лозунги, а в том, чтобы найти свой, африканский путь.

Соединить красное знамя с запахом джунглей и простыми нуждами своего народа. Первый урок этого пути оказался горьким и дымным. Но необходимым.

А Лейла потёрлась об его повешенный нос своим. Он поцеловал уснувшего малыша. Они обязательно теперь поженятся, а один ребенок у них уже есть.

Глава 12. Магия и наука вместе

Провал с «пионерским костром» стал для Бармы горьким, но отрезвляющим уроком. Он снял колючую рубашку и аккуратно сложил её в сундук, как парадный костюм, который надевают по большим праздникам. Вместо неё он снова облачился в простую набедренную повязку, почувствовав облегчение от прикосновения знакомой ткани к коже, а вольного ветра к остальному телу.

Но отказываться от знаний, полученных в Ленинграде, он не собирался. Он просто понял, что их нужно переплавить в нечто понятное его людям. Его школа не умерла, она трансформировалась.

Дети по-прежнему собирались вокруг него, но теперь он не учил их буквам. Он рассказывал им сказки. Сказки о далёкой холодной стране, где дети учатся, а не работают, где больных лечат белые колдуны в халатах, а не шаманы с бубнами. Эти истории были волшебными, а потому воспринимались на ура.

Его главным козырем стал «говорящий ящик» — рация, оставленная в лагере Айболитом для связи с ним и с советским кораблём, который периодически появлялся у побережья. Сама рация была для местных жителей величайшим чудом, затмевающим любую магию. Барма превратил сеансы связи в настоящие мистерии.

Раз в неделю он торжественно выносил железные ящики рации на большую поляну. Собиралась вся деревня. Дети, а порой и взрослые, чуть не дрались за право влезть на самую высокую пальму и закрепить на ней медный провод антенны.

Самые выносливые сменяли друг друга на генераторе, крутя велосипедные педали.

Волшебные лампы аппарата прогревались с лёгким треском, Барма нажимал кнопку и вызывал:

— Алло! Алло! Говорит Красный Негр! Приём!

Из ящика доносился хриплый голос радиста с корабля:

«Вас слышим, товарищ Бармалей! Связь устойчивая!»

Собравшиеся ахали от изумления. Для них Барма действительно разговаривал с духами далёкого железного корабля.

Однажды этот «магический ритуал» спас жизнь. У старого охотника Нкоро, того самого, который когда-то танцевал с Айболитом, началась сильная лихорадка. Местный шаман провёл над ним весь репертуар своих средств: прыгал, бил в бубен, сыпал целебные травы.

Старому Нкоро становилось только хуже.

Лейла привела Барму к его хижине.

— Твой белый колдун говорил, что ты учился его магии, — сказала она без обиняков. — Помоги.

Барма вспомнил основы, которые ему преподавал Айболит: высокая температура, озноб, риск осложнений. Он не был врачом, но он знал, что есть человек, который знает. Он принёс рацию.

— Алло! Алло! Говорит Бармалей! Человеку нужна помощь белого колдуна Айболита!

Через некоторое время к аппарату подошёл сам доктор. Ситуация была комичной и напряжённой одновременно. Барма тыкал пальцем в грудь старика Нкоро, а когда тот охал от боли, он в рацию описывал симптомы на своём ломаном русском, смешанном с местными словами.

— У него… огонь внутри! Дрожит! Потом жарко! Глаза не видят хорошо! Шаман… — Барма сделал несколько бессмысленных прыжков у рации, будто Айболит мог его увидеть, — … не помогает!

Айболит на другом конце Африки старался сохранять спокойствие.

— Бармалей, слушай внимательно! Скорее всего, малярия. Нужен хинин! У тебя есть аптечка, которую я тебе оставил?

Барма нашёл маленькую коробку с лекарствами. Среди баночек он отыскал те, что были подписаны «Хинин».

— Есть! — радостно сообщил он.

— Отлично! Дай ему две таблетки сейчас. Потом по одной каждые шесть часов. И важно: пои его, давай много-много воды. Кипячёной! Понимаешь? Воду прокипяти!

Барма возился с кипячением воды на костре, что вызвало новую волну удивления у односельчан, — зачем кипятить воду, в которой и так живут духи?

Шаман наблюдал за происходящим с мрачным видом. Он видел, как его авторитет тает на глазах. Барма, следуя указаниям «голоса из ящика», дал Нкоро таблетки.

На следующее утро жар у старика спал. Он был слаб, но жив. Это было настоящее чудо.

Но Барма, уже наученный горьким опытом, не стал отвергать местные традиции полностью. Он совершил дипломатический ход. Он заявил, что «белая магия» сильна, но ей не хватает силы духов предков. Он предложил шаману объединить усилия. Получился абсурдный гибрид. Шаман исполнял свои танцы вокруг хижины больного, а Барма в это время давал ему таблетки и поил кипячёной водой. Эффект был ошеломляющим. Выздоравливали почти все.

Однажды заболел их с Лейлой маленький приемный сын. У мальчика был сильный кашель. Барма снова вызвал Айболита.

— Кашель влажный или сухой? — спросил доктор.

Барма, не понимая разницы, просто поднёс микрофон к лицу ребёнка. Тот громко закашлял.

— Влажный, — заключил Айболит. — Нужно отхаркивающее. И ингаляции. Если нет ингалятора, пусть подышит паром над кастрюлей с горячей водой.

Пока Барма готовил «паровую магию», Лейла сидела с ребёнком на руках и смотрела на него с новым чувством.

— Ты теперь и наш шаман, и их колдун, — сказала она. — Кто ты вообще такой, Бармалей?

Барма улыбнулся. Он и сам не знал ответа. Но ему нравилось это новое состояние. Он больше не выбирал между мирами. Он был мостом между ними.

Дети деревни, и взрослые, свидетели этих чудес, разнесли молву по всей округе. Теперь о Бармалее говорили не как о людоеде, но как о могущественном колдуне, который разговаривает с духами железного говорящего ящика и может победить любую болезнь, сочетая порошки белых людей и заклинания предков.

Однажды вечером Барма сидел у костра с Лейлой и Мобуту. Они ели жареную рыбу под звуки иноземной музыки. Мальчишки упросили Барму дать им покрутить волшебные педали и покормить рацию духом электричества. Зачем же пропадать их усилиям? Мелодия разливалась над джунглями.

— Скажи честно, — хмуро спросил Мобуту, ковыряя в зубах костью. — Ты действительно теперь всё понимаешь в их белой магии?

— Нет, — честно ответил Барма. — Но я знаю человека, который понимает. И этого пока достаточно.

Лейла тихо рассмеялась.

— Раньше ты нас пугал тем, что ты Бармалей. Теперь ты пугаешь тем, что ты… красный негр. Это, наверное, страшнее. Но почему-то не страшно.

Барма посмотрел на тлеющие угли костра. Он вспомнил ленинградские морозы, сладкое мороженое, суровые лица учёных и аплодисменты в актовом зале. Он предоставил себе Айболита, склонившегося над рацией.

Красный негр был мостом между огнём и льдом, между духами и наукой, между страшной сказкой и новой, непонятной правдой. И это было куда интереснее, чем быть просто людоедом. Это была его собственная, уникальная магия.

Магия объединения.

Глава 13. Сила и слухи

Успехи Бармы в роли знахаря принесли ему не только авторитет, но и реальную силу. К лагерю у Большого Камня потянулись люди из окрестных деревень. Они приходили не только за лекарствами, но и за советом, за защитой. Барма из предводителя шайки проказников невольно превращался в настоящего лидера стихийного сопротивления.

Его отряд вырос до нескольких десятков человек, вооружённых уже не ржавыми мачете, а отобранными у португальцев винтовками. Мобуту, наконец-то получивший в руки приличное оружие, проявил себя как хладнокровный и расчётливый командир., он взял на себя военное руководство.

Португальские власти, до этого считавшие «банду Бармалея» досадной помехой, наконец осознали угрозу. В регион был направлен капитан Алмейда, жестокий и циничный карьерист, прославившийся карательными операциями в других колониях.

Его тактика была простой: террор. За любую помощь повстанцам — сожжение деревни. За одного убитого португальского солдата — расстрел десяти заложников.

И именно капитан Алмейда сделал то, чего не могли добиться ни винтовки, ни пушки. Он решил уничтожить Бармалея не как бойца, а как символ. Он запустил в ход старую, проверенную легенду о людоеде.

По деревням были разосланы листовки с примитивными картинками, на которых уродливый дикарь с кольцом в носу поедал белого миссионера.

Глашатаи кричали на рынках:

«Бармалей — не борец за свободу! Он — каннибал! Он вас обманывает! Он накормит ваших детей не конфетами, а их же мясом! Он бегает по Африке и кушает детей! Гадкий, нехороший, голодный Бармалей!»

Это была грязная, но эффективная война. Страх, глубоко сидящий в любом человеке перед чудовищем, которое пожирает себе подобных, начал делать своё дело. В некоторых деревнях Барму и его людей встречали уже не с надеждой, а наглухо запертыми дверями и злыми, испуганными взглядами.

Однажды Барма пришёл в селение, где от лихорадки умирали несколько детей. Он нёс с собой лекарства от Айболита. Но старейшина деревни вышел к нему навстречу с копьём в руках.

— Уходи, пожиратель детей! — крикнул старик. — Мы предпочтём умереть от болезни, чем быть съеденными тобой!

Барма стоял, чувствуя, как ярость подступает к горлу. Он хотел кричать, что это ложь, что он всё это время лечил их детей!

Но он видел животный ужас в глазах людей. И дикую злость. Логика здесь была бессильна, аргументы просто не слышали.

Вернувшись в лагерь мрачнее тучи, он застал там оживлённую дискуссию. Его бойцы, наслушавшись сплетен, с любопытством обсуждали… гастрономические предпочтения своего командира.

— Говорят, он ест только сердца храбрых воинов, чтобы забрать их силу, — с серьёзным видом рассуждал один из новобранцев.

— Нет, мне говорили, что он предпочитает печень стариков, в которой хранится мудрость, — парировал другой.

Барма вошёл в круг огня.

Его лицо, освещённое пламенем, было непроницаемым.

— Вы действительно верите в эту чушь? — спросил он тихо.

Наступила неловкая тишина. Тогда встала Лейла, которая чинила сеть в стороне.

— А что? — сказала она с лёгкой усмешкой. — Может, ты и вправду пробовал? В Ленинграде, наверное, чем только не кормили. Вспомни тот страшный борщ!

Эта шутка разрядила обстановку. О знакомстве с борщом и строгой поварихой Барма сам всем рассказал, под общий смех. И сейчас бойцы засмеялись.

Но Барма не смеялся. В его голове родилась странная, дикая в своей извращённости для чистых мыслей, идея. Если враг использует страх как оружие, почему бы не обратить это оружие против него самого?

Первый случай применить новую тактику представился скоро. Патруль капитана Алмейды захватил двух юных разведчиков. Португальцы не стали их убивать. Вместо этого они отпустили мальчиков, привязав к спинам записки на португальском и кое-как на местном наречии:

«Верните их Бармалею, отцу-людоеду. Надеемся, он сытно поужинает».

Мальчиков привели в лагерь перепуганными до полусмерти. Они плакали, уверенные, что Барма действительно их съест, чтобы не оставлять свидетелей позора боевого отряда.

Барма посмотрел на их испуганные лица, на насмешливые записки. И тогда он рассмеялся. Это был не весёлый смех, а жёсткий, металлический хохот, от которого у всех застыла кровь в жилах.

Он подошёл к мальчикам, развязал верёвки и обнял их.

— Не бойтесь, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Я сегодня уже ужинал. Консервами. И знаете… дети на вкус — совсем не интересные. Солёные и жилистые. Португальские солдаты, наверное, куда вкуснее. Они жирные, откормленные на нашем добре. Наверное, как свиньи.

Барма произнёс это с таким невозмутимым, почти гастрономическим интересом, что даже Мобуту вытаращил глаза.

Слух о том, что Бармалей всерьёз обсуждает вкусовые качества португальских солдат, разнёсся с быстротой лесного пожара. Но теперь этот слух работал на него. Если он и людоед, то он людоед с принципами — предпочитает врагов.

Чёрный юмор стал его новым оружием. Перед очередной вылазкой на португальский склад провизии он отдавал приказ с абсолютно серьёзным лицом:

— Задача — добыть «свинины». Много «свинины». Мне на ужин. Не меньше старшего сержанта, они помягче!

Его бойцы, сначала ошарашенные, скоро втянулись в игру. Они шутили, что капитан Алмейда, наверное, особенно «нежный», раз такой злой и большой начальник.

Эта странная, извращённая пропаганда оказалась неожиданно эффективной. Португальские солдаты, ранее уверенные в своём превосходстве, начали нервничать. Служба в джунглях и так была не сахар, а теперь их ещё и рассматривали как потенциальный деликатес для сумасшедшего каннибала. Ночные дежурства у костров стали сопровождаться тревожными взглядами в темноту и пьянством.

Капитан Алмейда в ярости требовал от своих солдат стойкости, но страх перед мифическим людоедом оказался сильнее страха перед начальством. Дезертирство участилось, найти тонового часового на пост или в патруль стало немыслимо.

Кульминацией этой психологической войны стал случай, когда небольшой португальский патруль, сопровождавший телегу с припасами и провиантом, услышав в джунглях шорох и знакомый голос Бармы, сказавший: «О, пахнет свежатинкой!», в панике побросал оружие и побежал, оставив весь свой груз.

Барма и его люди, выйдя из засады, смотрели на трофеи. Мобуту, перебирая ящик с патронами, покачал головой:

— Никогда не думал, что мы сможем побеждать, просто пугая их сказками.

— Это не просто сказки, — возразила Лейла, с гордостью глядя на Барму. — Это оружие. И наш Бармалей научился им пользоваться лучше, чем они.

Барма стоял над брошенным ружьём. Он больше не был ни жертвой слухов, ни их заложником. Он стал их режиссёром. Он понял, что иногда самый сильный удар можно нанести не пулей, а смехом. Даже самым чёрным. Особенно чёрным. Ведь он рождался из самой глубины отчаяния и абсурда колониальной реальности.

И в этой войне абсурда он, Бармалей, был главным чёрным специалистом.

Красным.

Глава 14. Победа и аппаратные игры

Ирония судьбы заключалась в том, что падение португальского гарнизона в регионе было стремительным и почти бескровным. Не военная мощь отряда Бармы стала решающим фактором, а та самая психологическая война, которую он невольно развязал.

Слухи о «Красном людоеде», пожирающем врагов, деморализовали солдат капитана Алмейды куда эффективнее, чем пули. Когда по джунглям разнеслась весть о том, что колониальная империя португальцев рушится, сопротивление окончательно рухнуло.

Капитан Алмейда, бросив своих людей, бежал на последнем исправном катере. Его солдаты, недолго думая, последовали примеру начальства, разбежались кто куда или сдались в плен.

Позднее их обменивали на тушёнку.

Однажды утром Барма, Лейла и Мобуту во главе своего отряда вошли в главный город региона, где когда-то португальские торговцы пугали детей сказкой о Бармалее. На улицах было пусто, лишь из-за ставней на них смотрели испуганные глаза.

На здании губернаторства всё ещё развевался португальский флаг. Мобуту выстрелил в него из винтовки и перебил древко. Полотно сорвалось и упало в грязь. Толпа, до этого прятавшаяся, высыпала на улицы. Началось стихийное ликование.

Барму качали на руках, его имя кричали как имя освободителя. В этот момент он чувствовал себя на вершине мира.

Он был героем.

Он был тем, кем ему предначертал стать Айболит — Красным Негром, приведшим свой народ к свободе.

Эйфория длилась ровно три дня.

На четвертый день в город прибыла «Комиссия». Это были не португальцы и не советские товарищи. Это были образованные африканцы из столицы, сторонники одной из новых политических партий, желавшие установить свою власть в освобождённом регионе. Они приехали на джипах, были одеты в костюмы и галстуки и пахли дорогим одеколоном, а не порохом и потом.

Их лидер, молодой честолюбец по имени Кассиус, собрал в бывшем губернаторском кабинете всех лидеров сопротивления.

Барма сидел напротив него, чувствуя себя не в своей тарелке в своём простом одеянии и красном галстуке среди всех этих смокингов.

— Дорогие братья! — начал Кассиус с сияющей улыбкой. — Поздравляю вас с великой победой над колониализмом! Теперь нас ждёт великая работа по построению нового, свободного общества!

Барма ожидал услышать речи о школах, больницах, дорогах. Вместо этого Кассиус положил на стол толстую папку.

— Первоочередная задача — легитимизировать новую власть. Для этого необходимо составить протоколы передачи власти, описать трофейное имущество, провести инвентаризацию, назначить временную администрацию. Всё должно быть по форме.

Он протянул Барме несколько бланков.

— Вот, товарищ Бармалей. Вам нужно заполнить эти анкеты. Указать все ваши боевые заслуги, количество проведённых операций, списки захваченного оружия. В трёх экземплярах.

Барма смотрел на листы, испещрённые ровными линиями и графами. Он с трудом читал по-португальски, а уж заполнять такие документы был не в состоянии.

— Я… я могу рассказать, — предложил он. — Мы брали склад у реки, потом была засада на дороге… Кассиус снисходительно улыбнулся.

— Рассказы — это прекрасно для детей у костра. Но революция требует документов. Печатей. Подписей. Без этого ваша победа — просто анархия.

На следующее утро Барма попытался заняться тем, что считал важным: он пошёл в португальский госпиталь, чтобы помочь разобрать медицинское оборудование и раздать лекарства нуждающимся. Но его остановил один из людей Кассиуса.

— Простите, товарищ. До полной инвентаризации трофейного имущества ничего трогать нельзя. Это госимущество новой республики.

Барма остолбенел.

— Но люди болеют! Дети умирают!

— Процедура есть процедура, — пожал плечами чиновник.

Вскоре выяснилось, что для любого действия требуется «заявка», «согласование» и «разрешительная виза». Чтобы получить пару ящиков с едой для голодающих семей, нужно было заполнить форму №7, заверить её у секретаря комиссии и получить подпись Кассиуса. Сам Кассиус постоянно был «на совещании».

Мобуту, наблюдая за этим цирком, мрачно ворчал:

— Я думал, мы прогоним белых хозяев. А оказалось, мы просто сменили их на чёрных, которые любят бумажки больше, чем белые.

Апофеозом стало «Первое заседание Революционного совета». Оно проходило за тем же длинным столом, где раньше заседали португальские колонизаторы. Кассиус восседал во главе, а его секретарь вёл протокол.

Повестка дня была следующей: 1. Выборы председателя совета. 2. Утверждение названия освобождённой территории. 3. Обсуждение дизайна печати. 4. Вопрос о форме бланков для заявлений граждан.

Обсуждение первого пункта длилось три часа.

Кассиус настаивал на своей кандидатуре, ссылаясь на «административный опыт». Барма молчал. Ему было скучно и тошно. Он смотрел в окно, где реальные люди решали реальные проблемы без протоколов.

Когда дошло до дизайна печати, Барма не выдержал.

— Какая разница, будет на печати слон или баобаб? — взорвался он. — Людям нужен хлеб! Нужны врачи!

Кассиус посмотрел на него с холодной вежливостью.

— Товарищ Бармалей, без государственной символики нет государства. Вы, как герой освободительной борьбы, должны это понимать. Ваша роль теперь — быть символом. Оставьте рутину нам, профессионалам.

В тот вечер Барма сидел на ступенях губернаторского дома. К нему подошла Лейла и по-детски потёрлась носом об его нос.

— Ну что, великий вождь? Как тебе новая власть? — спросила она с лёгкой насмешкой.

Барма горько усмехнулся.

— Они победили. Не мы. Они победили своими бумажками и печатями. Моя магия против них бессильна. Я могу наслать обезьяну на солдата, но что я могу сделать против формы №7 в трёх экземплярах?

Лейла села рядом.

— Может, это и есть настоящая война? Та, о которой тебе рассказывал твой старший-старший дядя Ваня? Не та, где стреляют, а та, где пишут и подписывают бумажки. И она, похоже, гораздо страшнее.

Барма посмотрел на красное закатное небо.

Он выиграл свою войну. Он победил Бармалея-людоеда, став Бармалеем-освободителем. Но теперь ему предстояло сражаться с новым чудовищем, у которого не было лица, а были только бесконечные папки, бланки и циркуляры. И это чудовище пожирало свободу куда эффективнее, чем любой мифический каннибал.

Он чувствовал, что его революция заканчивается, не успев начаться. И начиналась совсем другая история. Скучная, бюрократическая и безнадёжная.

Глава 15. Две легенды

Власть Кассиуса и его «профессионалов» крепла с каждым днём, и её главным инструментом была не сила оружия, а сила печатного станка. В бывшей португальской типографии застучали прессы, выпуская первую газету нового режима — «Голос Свободы».

Первый же номер почти целиком был посвящён «герою освободительной борьбы, товарищу Бармалею».

Барма, которому принесли газету, с трудом узнал себя в статье. Его изобразили этаким благородным дикарём, потомком великих вождей, с младых ногтей мечтавшим о свободе.

Ни слова о краже конфет, о летающей обезьяне, о комичных попытках построить пионерский костёр.

Вместо этого — пафосные речи о «воле народа» и «судьбе Африки», которые он якобы произносил у костра.

Его поездка в СССР описывалась как «стажировка у братского народа», где он «постигал науку революции». Фотографию ему сделали специально для газеты: он сидел в кресле губернатора с винтовкой на коленях, стараясь выглядеть суровым, но выходило скорее напряжённо.

— Ну что, вождь? — по обыкновению, язвительно спросила Лейла, любуясь на газету. — Теперь ты официально великий. На бумаге.

Но это была лишь одна из легенд. Кассиус, будучи человеком прагматичным, понимал, что образ нужно продвигать и на международной арене. Вскоре в город прибыла делегация советских журналистов. Они снимали кинохронику для «Новостей дня».

И здесь Барма столкнулся с очередным своим перевоплощением.

Советские журналисты, энергичные молодые люди в кепках, увидели в нём идеальный символ — «Красного негра». Они попросили его надеть ту самую комсомольскую рубашку, которую он с таким облегчением снял, и красный галстук.

Они усадили его за стол не с винтовкой, а с книгой Ленина, которую он так и не дочитал, и заставили говорить заученные фразы о «пролетарском интернационализме» и «благодарности великому советскому народу и его коммунистической партии». О Ленине говорили много и глупо, а о Сталине теперь стыдливо умалчивали.

Кадры с Бармой и Кассиусом должны были идти в одном ряду репортажами о ударных стройках и победах социалистического труда.

— Товарищ Бармалей, посмотрите вдаль, как в светлое будущее! — командовал режиссёр.

Барма смотрел вдаль, на джунгли, и думал о том, что там, в чаще, всё проще и понятнее.

Однажды Мобуту, который теперь выполнял роль начальника его несуществующей охраны, принёс ему две газеты. Одна была советская «Правда», присланная Айболитом. Другая — португальская «Diário de Notícias», тайно привезённая контрабандистами.

— Посмотри, как о тебе пишут, брат, — хмыкнул Мобуту.

Барма развернул «Правду». Под его фотографией с Лениным в руках был заголовок: «Красный негр — герой труда и свободы! Символ несгибаемой воли угнетённых народов!» В статье его называли «сознательным борцом за дело коммунизма», «верным учеником великих учителей».

Потом он взглянул на португальскую газету. Там была напечатана старая карикатура: уродливый, похожий на гориллу дикарь с костью в носу и кольцом в губе жарил на вертеле белого миссионера. Заголовок гласил: «Кровавый людоед Бармалей: террор в джунглях продолжается!».

Барма долго смотрел то на один портрет, то на другой. На одном — почти святой, на другом — исчадие ада. Оба были им. И оба — не были им. Он отложил газеты и рассмеялся. Это был тот самый горький, чёрный хохот, который когда-то пугал его врагов.

— Ну и кто я? — спросил он у Мобуту и Лейлы, указывая на газеты. — Герой? Или повар? Может, мне действительно стоит выбрать профессию? Специализация — жарка португальских капиталистов. По советской рецептуре, разумеется.

Лейла, вместо того чтобы посмеяться, стала серьёзной.

— Ты — ни то, ни другое, Бармалей. Ты — человек, который хотел спасти свой дом. А эти, — она ткнула пальцем в газеты, — они сделали из тебя сказку. Одну — страшную, другую — добрую. Но обе — для своих целей.

Осознание этой двойственности стало для Бармы тяжёлым грузом. Его приглашали на митинги, где он должен был произносить пламенные речи, написанные Кассиусом.

Люди смотрели на него с обожанием, видя не его, а образ из газеты. Он ловил на себе восхищённые взгляды детей, которые уже росли с легендой о «Красном негре».

Он видел, как старики с почтением кланяются ему. И он чувствовал себя обманщиком.

Однажды вечером, когда официальные торжества закончились, он ушёл на окраину города, туда, где начинались джунгли. Он сидел на камне и смотрел на звёзды, такие же яркие, как в ночь, когда он впервые услышал своё имя, исковерканное в «Бармалей».

К нему тихо подошла Лейла, привела сына.

— Не нравится быть памятником? — спросила она просто.

— Они хотят, чтобы я был камнем, — ответил Барма. — Большим, красивым камнем, на котором можно высечь свои лозунги. Камнем, который указывает путь. Но я не камень. Я… человек. Я устал.

— А кто сказал, что герой не может устать? — пожала плечами Лейла. — Может, самое героическое — это отказаться быть камнем? Остаться человеком?

В этот момент Барма посмотрел на неё, на её спокойное, усталое лицо, на ребёнка, которого она держала на руках. Он посмотрел на тёмный силуэт джунглей, которые были его настоящим домом.

И он понял, что его война за свободу не закончилась. Она просто перешла в новую фазу. Теперь ему предстояло сражаться за право быть собой. Не «Красным негром» из советской газеты, не «людоедом» из португальской, а просто Бармалеем. Со всеми его шрамами, ошибками, глупостями и смехом. И эта битва, возможно, была самой важной.

Глава 16. Последний выбор

Официальная церемония инаугурации первого президента независимой территории, которая теперь называлась «Республика Великой Реки», была назначена на следующую полную луну.

Кассиус и его команда работали не покладая рук: шили флаги, печатали приглашения иностранным гостям, репетировали парад. Всё было готово для того, чтобы Бармалей, герой-освободитель, занял почётное кресло президента.

Это был безупречный сценарий, устраивавший всех: Кассиус получал реальную власть в качестве главы администрации, международное сообщество — красивую картинку демократических преобразований, а народ — живого бога, немножко людоеда, в президентском дворце.

Для самого Бармы эти дни были похожи на медленное удушье. Его водили по будущему кабинету, по недостроенному дворцу, показывали проекты монументов в его честь, заставляли примерять сшитый по европейскому образцу костюм. Ткань сковывала движения, не пионерский галстук давил на горло. В зеркале он видел не себя, а манекен, на который нацепили чужую жизнь.

Решающий разговор произошёл за день до инаугурации. Кассиус пришёл к нему с толстой папкой — проектом первой президентской речи.

— Вот, товарищ президент, — сказал он, сияя. — Всё готово. Здесь всё, что нужно: благодарность народу, обещание светлого будущего, курс на дружбу с братским Советским Союзом. Вам остаётся только зачитать.

Барма взял папку. Листы были испещрены ровными строчками. Он пробежал глазами по тексту.

Были там и «устойчивое развитие», и «модернизация экономики», и «интеграция в мировое сообщество». Сухие, мёртвые слова, за которыми не было ни запаха джунглей, ни вкуса украденной клубничной конфеты, ни страха в глазах мальчика Джаму.

— А где здесь про людей? — тихо спросил Барма. — Про то, что старику Нкоро нужны не модернизации, а лекарства от суставов? Про то, что дети хотят бегать по лесу, а не зубрить гимн республики на трёх языках?

Кассиус снисходительно улыбнулся.

— Товарищ Бармалей, есть вещи поважнее. Государство — это большой механизм. Частные проблемы решатся сами собой в рамках общего прогресса.

В тот вечер Барма ушёл из резиденции. Он прошёл по спящим улицам города и вышел за его окраину, к старому кладбищу, откуда начиналась тропа в джунгли. Он сидел на камне и смотрел на тёмный силуэт леса. Оттуда доносились знакомые звуки — стрекот цикад, крики ночных птиц, шорохи. Это был голос его настоящей жизни.

К нему, как всегда, подошла Лейла. Всегда знала, куда он пойдет в момент отчаяния. Она села рядом.

— Завтра они наденут на тебя золотую цепь, назовут президентом, и ты будешь сидеть в каменной коробке и подписывать бумаги, — сказала она без предисловий. — И мы будем видеть тебя только на портретах.

— А что я должен делать? — спросил Барма, и в его голосе была не злость, а усталая беспомощность. — Они ждут, что я спасу их. Все ждут.

— Ты уже спас их от португальцев, — возразила Лейла. — Ты не обязан спасать их от скучной рутины Кассиуса и от самих себя. Иногда самое смелое — это сказать «нет». Уйти.

Она взяла его руку и положила её на свой живот, где мирно рос их второй ребёнок.

— Вот твоё настоящее. Не трон, не дворец. А жизнь. Простая жизнь.

Утром, в день инаугурации, площадь перед губернаторством была заполнена народом. Гремела музыка, развевались флаги. Переговаривались послы. Кассиус, сияющий в новом костюме, искал глазами Барму.

Его не было.

Паника среди организаторов длилась недолго. На трибуне вместо Бармы лежала сложенная аккуратно президентская речь, а на ней — комсомольский значок и амулет из когтя леопарда. Рядом лежала коряво нацарапанная записка:

«Я не камень. Я ухожу к людям. Барма».

Кассиус, не растерявшись, взял микрофон.

— Дорогие братья и сёстры! Товарищ Бармалей, наш скромный герой, поручил мне сообщить, что он удалился для молитвы и размышлений о судьбах нации! А пока, в соответствии с Конституцией, я, как председатель Революционного совета, временно принимаю на себя обязанности главы государства!

Толпа, немного пошумев, легко приняла эту версию. Им был нужен праздник, а не герой.

А Барма в это время уже был далеко. Он шёл по знакомой тропе, ведущей к Большому Камню. Он шёл налегке, без оружия, без регалий. Лейлу с ребенком отправил в повозке.

Он шёл домой.

Через несколько дней он пришёл в свою старую деревню, которую когда-то покинул мальчишкой.

Его узнали не сразу.

Увидев его, люди замерли на месте, не решаясь подойти.

Тогда Барма подошёл к костру, вокруг которого сидели дети, и сел рядом.

— Эй, людоед, — сказал один мальчик, глядя на него во все глаза. — Это правда, что ты съел португальского генерала?

Барма посмотрел на него, потом на испуганные лица других детей. И он улыбнулся. Широкая, добрая улыбка, которой он научился у ленинградского милиционера с мороженым.

— Нет, — сказал он. — Не съел. Он был слишком жирный и невкусный. А знаете, что я вам расскажу? Расскажу сказку. Сказку о страшном-престрашном великане по имени Бармалей, который на самом деле боялся темноты и очень любил конфеты.

Он начал рассказывать. Сначала робко, потом всё увереннее. Он рассказывал не пафосную биографию из газет, а настоящую историю. Смешную, нелепую, страшную и грустную. Историю мальчика, который стал мифом, а потом захотел снова стать человеком.

Дети слушали, затаив дыхание. А потом начали смеяться. Смеяться над глупыми португальцами, над летающей обезьяной, над тем, как герой боялся борща.

Барма смотрел на их смеющиеся лица, на огонь костра, на тёмный свод джунглей над головой. Он не был больше ни героем, ни чудовищем, ни президентом, ни летописцем.

Он был рассказчиком.

Сказочником.

И в этом было его настоящее освобождение. Он нашёл свою, третью легенду. Легенду о том, кто сумел рассмеяться над собственной сказкой. И этот смех был громче любых аплодисментов на площади и страшнее для врагов, чем любой миф о людоеде.

Потому что он был настоящим.

Эпилог

Прошли годы. На карте мира появилось новое государство — Народно-демократическая Республика Великой Реки. Ее послы ездили по миру и заседали на равных в ООН.

В её столице, на главной площади, стоял бронзовый памятник Первому Президенту, товарищу Кассиусу, «видному деятелю антиколониальной борьбы».

О Бармалее в официальных учебниках истории упоминалось в одной сухой строке: «один из партизанских командиров, чей образ был эффективно использован для мобилизации масс».

Но в деревнях, в глухих селениях, затерянных в джунглях, память была иной. Там по-прежнему рассказывали сказки.

Две сказки.

Первая сказка была колониальной. Её передавали шёпотом, пугая непослушных детей. В ней Бармалей был ужасным великаном с клыками и горящими глазами, который блуждал по ночам и искал, кого бы съесть. Его боялись, но в этом страхе была и тёмная услада. Он был олицетворением дикой, неукротимой Африки, которую никогда до конца не покорить.

Вторая сказка была советской.

Её привозили редкие туристы из дружественных стран, которые оставляли в подарок школам яркие книжки с картинками. В ней Красный негр был могучим богатырём, который с помощью братского советского народа прогнал злых португальских колонизаторов и подарил своей стране свободу. Эта сказка была правильной, бодрой, но чуточку скучной.

Но была и третья сказка.

Неофициальная.

Та, что рассказывали старики, которые ещё помнили запах дыма от первых костров сиротской ватаги с Большого Камня.

В этой сказке Бармалей не был ни чудовищем, ни былинным героем. Он был человеком. Со своими слабостями и смешными промахами. В ней он крал конфеты, боялся борща, путал буквы, лез на фонарь и тушил пожар, который сам же и устроил.

И эта сказка всегда заканчивалась одним и тем же: «...и когда его спросили, почему он не стал королём, Бармалей просто рассмеялся и сказал: "Короли носят короны, а они сильно давит на голову. А я лучше буду рассказывать сказки. От них голова не болит!"».

В одной из таких деревенских школ, построенной ещё при помощи «красного доктора», на стене висел потёртый, пожелтевший от времени и влажности плакат.

На нём была изображена странная группа: улыбающийся бородатый мужчина в белом халате, а рядом с ним — молодой темнокожий парень в комсомольской рубашке и пионерском галстуке, с немного растерянной, но счастливой улыбкой.

Подпись под фотографией почти стёрлась, но кое-как можно было разобрать:

«Доктор Айболит и первый комсомолец Африки Бармалей. 193... год».

Однажды учитель, молодой выпускник столичного педагогического, спросил своих учеников:

— Дети, а вы знаете, кто это на картинке?

Дети дружно ответили, что это «добрый доктор и борец за свободу».

Тогда самая маленькая девочка, которую звали в честь бабушки Лейлой, подняла руку и сказала то, что слышала от матери, сидя вечером на крыльце своего дома:

— А моя мама говорит, что наш дедушка Барма был страшнее всех сказок... потому что он умел смеяться громче всех. Даже над самим собой.

Учитель растерялся и не нашёл, что ответить.

А дети задумались. Им вдруг стало ясно, что самая сильная легенда — это не та, что пугает, и не та, что восхваляет. А та, в которой есть место правде и смеху.

И что настоящий герой — это не тот, кого все боятся или кому поклоняются. А тот, с кем хочется посидеть у костра и послушать историю.

Даже если она не совсем правдива.

И даже если она совсем не правдива, а выдумана в подражание восхитительно наивным детским советским книжкам.

Главное, чтобы в ней была жизнь.