Владимир Темнов

Контрактник. Старатель.

Пролог

Владивосток, 2030-е

Капсула гудела.

Дмитрий проснулся от холода — одеяло сползло на пол, а обогреватель, который он вчера чинил скотчем и матом, сдох окончательно. Он лежал в капсуле — два на два метра, серый пластик, тонкий матрас, датчики по стенкам. Смотрел в потолок. В этом пластиковом гробу помещались он, его жизнь и его долги. Комната вокруг была чуть больше — шесть квадратных метров, с облупленной стеной, старой розеткой и окном, которое никогда не мыли.

За стеной кашлял сосед. Сегодня — тише, реже. Словно сосед устал кашлять. Дмитрий прислушался. Вчера сосед кашлял зло, с надрывом, будто выкашливал из себя что-то живое. Сегодня — просто покашливал. Как будто уже не боролся.

Где-то на этаже ругались — вроде бы по-китайски, но с таким владивостокским матом вперемешку, что язык уже не имел значения. Пахло сыростью и дешёвым табаком, который курили в тамбуре, потому что в комнатах курить запрещалось, но на запреты здесь плевали все.

Дмитрий сел. На стене — карта галактики, распечатанная на старом принтере ещё в те времена, когда у него был принтер. Сектор Вермес, звёздные маршруты, планеты с названиями, которые он знал наизусть. В детстве он был над этой картой капитаном. Потом, работая в охране, ночами гонял фрегат по EVE Online — древней MMO, которая почему-то всё ещё не сдохла. В жизни — никем. Рядом с картой — фотография матери в рамке, склеенной скотчем. Она улыбалась на снимке — единственное живое лицо во всей комнате.

И ещё одна бумажка. Мятая, с оторванным уголком, приклеенная к стене куском старого скотча. Листовка. Логотип — стилизованный мозг, обвитый лавровой ветвью. Под ним: «Сотрудничество Светлых Умов. Светлое будущее начинается с тебя».

Дмитрий не вешал её. Она была здесь до него. Он не снял. Почему — сам не знал. Может, руки не доходили. Может, было всё равно. Может, что-то в этом логотипе — чистом, белом, светящемся — не давало сорвать. Снимешь — и станет хуже. Глупо, конечно.

Коммуникатор мигнул красным. Уведомление от управляющей компании: «Уважаемый Дмитрий Соколов. Задолженность по аренде комнаты № 147 составляет 18 400 рублей. В случае неуплаты в течение 14 дней доступ к комнате будет приостановлен».

Он перечитал. Четырнадцать дней. Он знал это и так, но цифра на экране делала знание осязаемым — давила, как синяк под пальцем.

Доступ к комнате будет приостановлен. Он знал, что это значит. Не заблокируют дверь. Не выставят вещи в коридор. Просто в один день замок не откроется. И он останется на улице. С картой галактики под мышкой и фотографией матери в кармане. Без комнаты — нет адреса. Без адреса — нет работы. Без работы — нет денег. Без денег — нет лекарств для матери.

Он пролистал уведомление до конца. Мелким шрифтом внизу: «Сотрудничество Светлых Умов предлагает программу реструктуризации задолженности для граждан в трудной жизненной ситуации. Подробности на сайте».

Дмитрий прочитал эту строчку. Не вчитался. Смахнул. Как пролистывают пользовательские соглашения. Как пролистывают всё, что кажется рекламой.

Он натянул футболку — ткань прилипла к потной спине, — джинсы, бомбер. В животе сосало так, что подступала тошнота. Берцы — у порога, начищенные до блеска, потому что обувь — единственное, что он берёг. На запястье — часы с треснувшим стеклом. Девять утра. Пора звонить.

Мать взяла трубку после третьего гудка.

— Дима? — Голос у неё был тихий, осторожный — так говорят, когда боятся услышать плохое.

— Привет, мам. — Он прислонился к стене тамбура, зажал трубку плечом, закурил. — Как ты?

— Нормально. — Пауза, в которой он услышал, как она глотает — тяжело, с хрипом, будто горло не пропускало слюну. — Ты как?

— Тоже нормально. — Он выдохнул дым в потолок. — Работу ищу. Ну… кое-что маячит.

Вариантов не было. Биржа труда предлагала вакансии грузчика с зарплатой, которой не хватало на комнату и еду одновременно. Но матери это знать было не нужно.

На фоне у неё работал телевизор. Голос диктора — бодрый, гладкий, как пластиковая улыбка: «…Сотрудничество Светлых Умов объявляет о новом этапе программы "Единство". Ты устала считать копейки на лекарства? Программа "Единство" — это выход. Финансовая поддержка, социальные гарантии, медицинское обслуживание — всё это ждёт вас в программе "Единство". Светлое будущее начинается с тебя…»

Дмитрий слушал и думал: «Женщины. Одинокие. Больные. С маленькой пенсией и большими счетами за лекарства. Именно такие, как моя мать».

Телевизор замолчал. Резко, как по команде.

— Мам? — сказал Дмитрий. — Ты там?

— Да. — Пауза. — Просто… телевизор мешал.

— Мам. — Он помолчал. — Ты не участвуешь в этой их программе?

Тишина. Долгая. Он услышал, как она там, на другом конце, прижимает трубку крепче.

— Нет, что ты… — Пауза. — Я просто… телевизор этот, сама не знаю, что они там несут.

— Просто спросил.

— Не выдумывай. — Она усмехнулась. Усмешка вышла натянутой, как кожа на чужом лице. — Лучше скажи, ты точно ешь?

Он не стал давить. Не потому, что поверил, — а потому что почувствовал: нажмёт — и она заплачет. Или соврёт ещё раз. Или скажет правду, которую он не готов услышать.

— Мам. — Он кривовато улыбнулся в ответ. — Я поел, не переживай. Всё нормально. Лекарства пьёшь?

— Пью. — Кашель, глухой, влажный, будто внутри что-то булькало. — Дорогие они стали. Прости, Дим.

Он закрыл глаза.

— Я знаю. Скоро пришлю. Ещё немного — и пришлю.

Она не спрашивала. И он не объяснял. Так было проще обоим.

— Прорвёмся, — сказал он.

— Прорвёмся, — повторила она.

Он попрощался, сбросил звонок, докурил.

Вышел в коридор — и замер. Дверь напротив была приоткрыта. Он не хотел смотреть. Но посмотрел.

Внутри — тело на кровати. Сосед. Тот самый, что кашлял всю ночь. Он лежал на спине, руки вдоль тела, смотрел в потолок остекленевшими глазами. На щеке — дорожка от слюны, высохшая до жёлтой корки. Из полуоткрытого рта тянуло сладковатым — так пахнет мясо, которое забыли в холодильнике. Он лежал так давно, что слюна превратилась в корку, а кожа на висках начала сереть.

Дмитрий стоял секунду. Две. Пять. Никто не пришёл. Никто не вызвал врача. Никто не знал — или знали, но было всё равно.

Он не мог помочь. Вызвать скорую — бессмысленно, человек мёртв. Вызвать полицию — объяснять, кто он, почему не вызвал раньше, платить за «ложный вызов», если они решат, что он при чём-то. А объяснять он не мог. Потому что сам не знал ответа.

Он заставил себя отвести взгляд и пошёл к лестнице, стараясь не дышать.

Спустился — лифт не работал с прошлой зимы — и вышел на улицу.

Владивосток встретил его моросью и ветром с бухты Золотой Рог. Туман полз по сопкам, размывая контуры мостов. Дмитрий шёл по Второй речке, мимо обшарпанных пятиэтажек, мимо стихийного рынка, где торговали просроченными лекарствами и поддельными кроссовками, мимо очереди у биржи труда.

Очередь была длиннее, чем вчера. Всегда длиннее. Такие же, как он — серые, уставшие, с папками документов и взглядами, устремлёнными в никуда. Но теперь некоторые стояли не с папками. С коробками. В коробках — инструменты. Кольца. Книги. Всё, что осталось.

У ларька женщина продавала обручальное кольцо. Маленькое, золотое, на ладони. Мужчина рядом — её муж, судя по тому, как он стоял, отвернувшись, будто его здесь не было. Она говорила с покупателем. Он смотрел на асфальт.

Дмитрий прошёл мимо. Не остановился. У него не было денег на кольцо. Не было даже мелочи, чтобы подать.

На стене — ещё один баннер ССУ, такой же свежий и яркий, как листовка в его комнате. Он не остановился.

Он спустился в подземный переход, который все называли метро, потому что в двадцатых здесь начали рыть тоннель под лёгкое метро, бросили на полпути, и теперь это был просто сырой переход с эскалаторами, которые давно не работали. На стене — реклама. Два баннера.

Первый — старый, обтрёпанный: «Манекенгроу. Стань старателем. Зарабатывай, играя. Харвестер. Стигон. Кредиты на твой счёт. Без опыта. Без образования. Только ты».

Второй — новый, свежий, с тем же логотипом, что на листовке в комнате: «Сотрудничество Светлых Умов. Программа "Старатель". Работа с нейроинтерфейсом. Доход от 500 000 рублей за контракт. Срок — две недели. Повышенный коэффициент риска. Без опыта. Без образования. Только ты».

Ещё мельче внизу: «Лицензия ССУ (Сотрудничество Светлых Умов). Партнёр — корпорация "Манекенгроу" (дочерняя компания). Нейроинтерфейс сертифицирован Минздравом КНР. Эксклюзивная скупка стигона — синтетического ресурса нового поколения».

«Стигон» — пустой звук. Какая-то руда, что ли, или синтетика — он не вникал. «Нейроинтерфейс» — тоже. А вот «500 000 рублей» — нет. Это было больше, чем он зарабатывал за год. Может, за два.

— Не связывайся.

Голос сбоку. Мужчина в поношенном пальто. Лицо усталое, под левым глазом — жёлтый синяк, переходящий в черноту, будто что-то лопнуло внутри. Глаза — как у всех в этой очереди. Он стоял рядом, курил, смотрел на баннер. Пепел стряхивал себе под ноги — не в урну, а просто вниз, урны для него не существовало.

— Что? — спросил Дмитрий.

— Не связывайся, — повторил мужчина. — Я подписал. Три года назад. Думал, заработаю. — Он выдохнул дым. — Заработал. На комнату. На еду. На лекарства. А потом… — Он затянулся, не глядя на Дмитрия. — А потом хрен вылезешь. Ты думаешь, отработаешь и всё, а они… — Махнул рукой. — Короче, блядь. Не лезь.

Он ушёл, волоча левую ногу. Дмитрий смотрел ему вслед и только сейчас заметил: пальцы на правой руке у мужчины не сгибались — скрюченные, будто застыли в судороге.

Дмитрий видел этот баннер сто раз. Каждый раз, проходя мимо, он думал одно и то же: «Развод». Так думают все, кто стоит в очереди у биржи труда. Так думают те, кто уже подписал контракт, но ещё не понял, во что вляпался. Так думал он сам — до сегодняшнего утра.

Но сегодня было четырнадцать дней. Четырнадцать дней — и комната закроется. Четырнадцать дней — и он окажется на улице, с картой галактики под мышкой и фотографией матери в кармане. Четырнадцать дней — и он больше не сможет врать, что у него всё есть.

Он достал коммуникатор, нашёл сайт и долго смотрел на форму регистрации, прежде чем начал заполнять.

Вбил имя, возраст, город. В графе «Опыт» дважды ткнул «нет» — харвестер, пилот. На «Специалист по безопасности» задержался. Охрана в торговом центре — это считалось? Ткнул «да».

Мелкий пункт внизу, серым шрифтом: «Согласие на нейросканирование личности и создание операционной копии сознания». Галочка уже стояла. Он прокрутил форму назад — поле было пустым, а галочка на месте. Палец завис над экраном. Потом он нажал «Отправить».

Экран мигнул. «Спасибо за заявку. Сотрудничество свяжется с вами в течение трёх дней».

Дмитрий убрал коммуникатор в карман. Закурил ещё одну. Посмотрел на баннер — теперь уже без иронии.

«Только ты», — было написано на нём.

Он усмехнулся. Ветер с океана швырнул ему в лицо ледяную морось. Где-то далеко, за туманом, гудел порт — тот самый, который когда-то был окном в Азию, а теперь был просто серым пятном в тумане.

По дороге домой он прошёл мимо витрины. Не магазина — офиса. Стеклянная дверь, за ней — свет, чистота, кондиционер. На двери — логотип: мозг, обвитый лавровой ветвью. Под ним: «Сотрудничество Светлых Умов. Приём по записи».

Дмитрий остановился. Посмотрел на логотип. Мозг смотрел на него в ответ. Чистый, белый, стерильный. Единственное чистое место на всей улице.

Он отвернулся и пошёл дальше, но логотип ещё долго стоял перед глазами — белый мозг на тёмном стекле.

Три дня он провёл в полудрёме, экономя на всём, даже на сигаретах. На третий день коммуникатор пискнул: «Ваша заявка одобрена. Явка завтра, к восьми. Офис на Первой речке. Не опаздывайте».

Дмитрий прочитал. Перечитал. Потом лёг на матрас и смотрел в потолок капсулы, пока за окном не стало совсем темно.

Утром он начистил берцы — единственное, что у него блестело. Запер комнату. Сунул в карман фотографию матери. И пошёл — туда, где за две недели обещали больше, чем он зарабатывал за год. Туда, откуда, возможно, не возвращаются.

Глава 1. Отбор

Офис ССУ находился на втором этаже бывшего универмага на Первой речке. Внизу — биржа труда, очередь в серых пальто, пар из воротников, папки с документами, прижатые к груди. Наверху — зал игровых автоматов, пережиток двадцатых, который почему-то ещё не прикрыли: машины мигали и жрали жетоны со звуком, будто кто-то наступил на мелкое животное. На лестничной площадке второго этажа — стеклянная дверь с логотипом: стилизованный мозг, обвитый лавровой ветвью. Мелким шрифтом внизу: «Сотрудничество Светлых Умов. Программа "Старатель". Приём по записи».

Дверь поддалась легко — слишком легко для такого здания.

Внутри — стойка с клерком, пара стульев и тишина. Не усталое молчание десятков людей, как в очереди внизу, а стерильная, кондиционированная пустота. Запах ударил в нос — настоящий кофе, не синтетика. Сглотнуть пришлось дважды.

На стене в коридоре — портреты. Люди в белых халатах. Улыбаются. Под каждым — подпись: «Доктор В. А. Лебедев. Лауреат премии ССУ». «Доктор Е. И. Морозова. Лауреат премии ССУ». «Доктор А. С. Громов. Лауреат премии ССУ». Ни одного знакомого лица. Но все — уверенные, сытые. Из тех, кто давно знает ответы на вопросы, которые Дмитрий ещё не успел себе задать.

Клерк не поднял глаз. Лицо — серое, стёртое, как у всех, кто сидит за стойкой больше года. На столе — кружка с логотипом ССУ. Мозг в лавровой ветви. Клерк пил из неё кофе. Настоящий. Дмитрий смотрел на кружку дольше, чем следовало.

— Документы, — сказал клерк.

Дмитрий положил паспорт на стойку. Сотрудник провёл им по сканеру, что-то напечатал, прогнал ещё раз.

— Кредитная история?

— Просрочка. Три месяца.

Клерк кивнул с тем же энтузиазмом, с каким кивают на «хорошая погода».

— Семейное положение?

— Не женат. Мать. Инвалид второй группы.

Ещё кивок. Пальцы регистратора бегали по клавиатуре механически, без единой лишней паузы — как у пианиста, играющего пьесу, которую он ненавидит.

— Собственность?

— Нет.

Клерк поднял глаза впервые. Они были тусклые, бесцветные — ни серые, ни голубые, никакие.

— Вы читали условия контракта?

Дмитрий моргнул.

— Нет.

— Никто не читает.

Он протянул планшет.

— Палец сюда.

Дмитрий прижал большой палец к экрану. Экран мигнул зелёным.

— Вы проходите, — сказал клерк. — Явка через три дня.

Дмитрий не двинулся.

— И это всё? Даже не спросили, что я умею?

Выражение клерка не изменилось.

— А зачем?

Дмитрий вышел на улицу. Снаружи — морось и ветер с океана. Он постоял на крыльце, глядя на очередь у биржи труда — она не уменьшилась и не собиралась. Потом достал коммуникатор, проверил, сколько осталось на счету. Четыреста двадцать рублей. Хватит на лапшу и батарейку. Не хватит на комнату.

До тестирования оставалось три дня. Он провёл их в капсуле, экономя на всём — курил в тамбуре, стрелял у соседей, ел лапшу всухомятку. Сосед напротив больше не кашлял. Дверь его комнаты была закрыта — кто-то из управляющей компании прикрывал её до приезда бригады. Дмитрий не спрашивал, что случилось. Он уже видел, что. Из-под двери тянуло сладковатым — тем самым запахом, который он учуял в день смерти соседа и который теперь въелся в стены. Он не хотел чувствовать это снова.

На третий день он пришёл к восьми. Его провели в комнату без окон. Терминал, стул, стол. На стене — плакат с логотипом ССУ: «Калибровка — это как в игре. Мы подберём вам оптимальный класс». Дмитрий сел. Экран ожил, и на нём появилось задание.

«Найдите пять отличий на двух картинках. Время: 30 секунд».

Он нашёл три, и таймер пискнул. На экране вспыхнуло: «Ошибка. Штраф: −2 кредита. Тестовый баланс: 98 из 100». За что — непонятно. Попробовал ещё раз — нашёл четыре. Таймер пискнул раньше, чем он успел ткнуть в пятое отличие. «Ошибка. Штраф: −3 кредита. Тестовый баланс: 95».

— Да ты издеваешься, — пробормотал он, откинувшись на спинку.

Система ответила: «Задание не выполнено. Порог пройден. Переход к следующему этапу». Дмитрий нахмурился — какой ещё порог?

Он вцепился в подлокотники. Хотел встать. Хотел сказать, что это идиотизм, что так не бывает, что он не в детском саду. Но в затылок давила цифра: четырнадцать дней. Комната. Мать. Лекарства.

Он так и не встал. Стиснул зубы и продолжил.

Экран сменился — теперь нужно было совмещать вращающиеся фигуры и отслеживать несколько целей одновременно. Задания сменялись быстрее, чем он ожидал. Пальцы сами находили нужные комбинации — сказывались годы в «Рейнджерах», старой тактической MMO, в которую он рубился в школе, и ночи в EVE, где он водил фрегат и уходил от перехватчиков. Он перестал думать о тесте и просто работал руками.

Экран мигнул и выдал строку: «Результат: выше среднего. Профиль обновлён».

Мелким шрифтом внизу: «Реакция: 7/10. Пространственное восприятие: 8/10. Эмоциональная стабильность: 5/10. Рекомендация: избегать стрессовых ситуаций».

Дмитрий не читал мелкий шрифт. Он видел только «выше среднего».

Экран потемнел, потом вспыхнул снова.

— Следующий этап, — сказал голос из динамика. — Сценарий. Ваш напарник не выполняет задачу. Ваши действия?

Четыре варианта. Первый: «Отчитаюсь перед руководством». Второй: «Сделаю сам». Третий: «Попытаюсь понять причину. Предложу помощь». Четвёртый: «Устрою разбор полётов».

Третий вариант. Палец ткнул в экран — не из доброты. Он знал: в команде, где все тянут одеяло на себя, дело разваливается. Видел это и в охране, и в логистике, и в EVE, когда случайные напарники грызлись из-за добычи.

На экране появилось: «Ответ принят. Профиль обновлён. Склонность к сотрудничеству: высокая. Риск эмоциональной привязанности: средний».

Слово «риск» зацепило. Остальное — нет.

Позже он узнает, что «четвёртый» — красный флаг, «первый» — идеально, но подозрительно. А «третий» — именно то, что нужно. Исполнитель с поправкой на здравый смысл. Но сейчас он просто ткнул пальцем и пошёл дальше.

В динамике щёлкнуло.

— Калибровка завершена, — сказал голос. — Профиль: оператор харвестера, класс универсальный. Поздравляем.

Дмитрий выдохнул. Ну хоть не выгнали.

Дверь открылась. Вошла женщина-техник в белом халате, с усталыми глазами и планшетом в руках. На бейдже: «Е. Смирнова. Отдел нейросканирования».

— Идите за мной.

Она провела его по коридору, мимо портретов улыбающихся докторов и стеклянной двери, за которой гудели автоматы, в другую комнату. В центре — кресло с подлокотниками, на стенах — датчики, на подставке — белый шлем. На шлеме — та же знакомая эмблема: мозг в лавровой ветви смотрел на Дмитрия с подставки.

— Садитесь, — сказала она. — Сейчас мы отсканируем ваш нейропрофиль. Это нужно для создания аватара. Абсолютно безболезненно. — Она сказала это так буднично, что Дмитрий почти поверил. — Сидите спокойно.

Дмитрий сел. Шлем опустился на голову. Холодный металл коснулся висков. Смирнова щёлкнула переключателем.

Шлем ожил.

Первая секунда — давление в висках, будто пальцы ввинчиваются в череп. Вторая — тошнота, резкая, кислая, подкатившая к горлу. Третья — кто-то чужой полез в голову.

Он почувствовал, как кто-то роется в его памяти. Не читает — пролистывает. Бегло, как продавец проверяет товар на складе. Мелькнуло лицо матери — то, как она улыбалась на фотографии, когда была здоровой. Школьный двор, драка, вкус крови во рту, шрам на скуле. Ночные смены в охране, когда он стоял у ворот и считал машины. Ночь в EVE, когда его фрегат уходил от погони через пояс астероидов.

А потом — щелчок. И тишина. Как будто из головы вынули полку с книгами и не сказали, какие именно. Не больно — хуже: просто было, а теперь нет, и ты не помнишь, что именно.

Дмитрий хотел закричать, но тело не слушалось — он был заперт внутри собственной головы. Из носа потекла кровь — тонкая, тёплая, он чувствовал, как она ползёт по губе, но не мог вытереть. Слышал, как скрипит стилус Смирновой по экрану. Пытался пошевелить пальцем — не вышло.

— Сканирование неполное, — сказала Смирнова, не поднимая глаз. — Формально — полное сканирование. Фактически нам нужна только операционная матрица: моторика, реакция, пространственное восприятие. Остальное.. — она пожала плечами, — просто интерфейс. Так написано в протоколе.

Она сказала это тем же тоном, каким объясняют, куда нажимать в кофемашине.

— Аватар — это вы, — добавила она. — Те же рефлексы, те же ощущения. Мозг не заметит разницы.

Дмитрий хрипел. Губы не слушались. Во рту — металлический привкус, как после удара по зубам. Руки тряслись.

— Вы что… — Голос сел. — Что вы сделали?

Смирнова не подняла глаз.

— Нормально, лёгкая дезориентация. Пройдёт через час.

Он не знал, в чём именно она врала, но нутро сжималось — так бывает, когда чувствуешь подвох, но не можешь его назвать.

Шлем поднялся. Смирнова протянула стакан воды.

— Голова может поболеть. Не смертельно. Ваш профиль загружен в систему.

Он выпил воду одним глотком, поморщился от гула в голове и промолчал. Думал о деньгах, а не о том, что только что сделали с его мозгом.

Смирнова вывела его в коридор. Там уже ждал парень в лабораторной униформе, с планшетом.

— Инструктаж, — сказал он. — Идёмте.

Тёмная комната с проектором и рядами кресел. Дмитрий сел в первое. Экран загорелся. Видео началось с логотипа ССУ — мозг в лавровой ветви, — затем сменилось заставкой «Манекенгроу»: росток, пробивающий монету, и звёздная трасса.

— Добро пожаловать в программу «Старатель»! — Голос за кадром — бодрый, как в обучающих роликах для детей

— Вы будете управлять аватаром в игровом мире. Ваша задача — добыча и сдача стигона, разведка, перевозки. Ощущения аватара реальны. За каждую сдачу вы получаете кредиты. Кредиты конвертируются в валюту вашего мира. Сто процентов заработка — ваши.

Дмитрий услышал «сто процентов» и перестал слушать. Дальше шла стена мелкого шрифта — штрафы, юрисдикция, утилизация, аватар обеспечивается компанией, ремонт включён, улучшения за кредиты, в случае гибели аватара создаётся новый, возможны временные когнитивные нарушения, включая потерю кратковременной памяти и диссоциативные эпизоды; в случае смерти оператора в капсуле компания не несёт ответственности за «психосоматический шок»; время в капсуле засчитывается как рабочее, перерывы не оплачиваются, участник несёт ответственность за сохранность вверенного имущества.

Экран погас. Свет зажёгся. Сотрудник стоял у двери.

— Теперь контракт, — сказал он. — Идёмте.

Он провёл Дмитрия в другую комнату — маленькую, с одним столом и двумя стульями. На столе лежал контракт. Сорок экранов мелкого текста. Дмитрий пролистал. Знакомые слова: «обязательства», «штрафные санкции», «форс-мажор». Незнакомые: «межреальностная юрисдикция», «операторский протокол», «условия утилизации».

Другой клерк — не тот, что на входе, — протянул устройство.

— Палец на экран. Здесь и здесь.

Дмитрий ткнул пальцем в экран. Планшет пискнул. «Контракт подписан».

— А если я не явлюсь на запуск? — спросил Дмитрий.

— Штраф.

— Какой?

— Посмотрите пункт семь-три.

— А если не посмотрю?

— Тогда штраф будет существенно больше.

Клерк сказал это ровно, без эмоций. Как будто объяснял, что за просроченный интернет отключают вайфай.

Дмитрий не увидел пункт 7.3. Не увидел и остальные тридцать девять экранов. Он видел только «500 000 рублей за контракт. Срок — две недели».

— Капсульная установка будет готова через неделю, — сказал клерк. — Явка в восемь ноль-ноль. Не опаздывайте.

Без рукопожатия, без «добро пожаловать». Как оформление рассрочки. Та же степень формальности, что при подключении интернета.

Снова улица. Та же морось, солёный ветер в лицо. Он закурил, прислонился к стене, посмотрел на очередь у биржи труда — та же серая лента, только длиннее. Люди стояли, переминались с ноги на ногу, дышали в воротники. От очереди пахло несвежим бельём и дешёвым перегаром — с утра, в девять, уже перегаром.

Он думал: «Неделя. Ещё одна неделя — и либо деньги, либо улица».

А потом — капсула, игра, кредиты. Может, что-то изменится. Должно.

На крыльце стоял мужчина в поношенном пальто. Тот самый, что предупреждал его в переходе. Он курил, смотрел на Дмитрия. При дневном свете было видно: левое веко у него дёргается, а на шее — тонкий шрам, будто от провода или тонкой лески. Пепел летел мимо урны — мужчина и не пытался попасть.

— Подписал?

Дмитрий кивнул.

— Пункт семь дробь три прочитал?

— Какой пункт?

Мужчина выдохнул дым. Усмехнулся. Криво.

— Вот и я не прочитал. — Он бросил окурок в урну. На этот раз попал. — Меня зовут Виктор. Через год, если ещё будешь тут торчать… — Он махнул рукой, не договорив. — Ладно. Бывай.

Он ушёл. Дмитрий смотрел ему вслед. Потом докурил, бросил окурок в урну — мимо, но поднимать не стал, — и пошёл домой. По дороге зашёл в магазин, купил лапшу, самый дешёвый чай и дохлую батарейку для коммуникатора — новую он не тянул, а эта, может, протянет ещё неделю. Продавщица — усталая, с потухшими глазами — отсчитала сдачу. Дмитрий пересчитал — не хватало пяти рублей.

Он не стал спорить. Пять рублей. Через неделю он либо заработает полмиллиона, либо его мозг превратят в операционную систему для чужого аватара. Пять рублей уже не имели значения.

Глава 2. Погружение

Подвал пах хлоркой и горячим пластиком. Ряды серых капсул стояли вдоль стен, как ряды саркофагов, и гудели ровно, низко — будто в стенах гудел трансформатор, который давно пора было заменить.

На стенах — плакаты ССУ. «Светлое будущее начинается с тебя». Мозг в лавровой ветви. Один плакат порван — кто-то сорвал угол аккуратно, будто нарочно. Может, Виктор. Может, время. Какая разница.

Другие капсулы были заняты. Люди внутри — неподвижные, с запрокинутыми головами и приоткрытыми ртами. Техники ходили между ними с планшетами, что-то записывали, поправляли датчики. Никто не разговаривал. Только гул. Дмитрий посмотрел на одно лицо — мужчина лет сорока, глаза закрыты, губы сжаты, на щеке — дорожка от слюны. Он не спал — он был где-то там, внутри, за закрытыми веками и стиснутыми зубами.

Смирнова — та же, что сканировала, — показала на кокон у окна. Она не смотрела Дмитрию в глаза — отводила взгляд быстрее, чем нужно.

— Ваша. Ложитесь. Расслабьтесь. Первый сеанс — четыре часа. Если почувствуете дискомфорт, моргните три раза.

Дмитрий заглянул внутрь. Матрас, подголовник, датчики на стенках. Пахло стерильным и старым одновременно — больничной палатой, которую давно не проветривали.

— А если не моргну? — спросил он.

Смирнова посмотрела на него, как на человека, который спросил, что будет, если дышать под водой.

— Тогда мы сами увидим. Ложитесь.

Он лёг. Крышка опустилась. Стало темно. Гудение усилилось — или это кровь стучала в ушах. Хотелось сосчитать до десяти, но не успел. Щелчок — и вспышка, от которой заложило уши.

«Загрузка профиля. Синхронизация… 87%… 94%… 100%. Добро пожаловать, оператор».

Слово «оператор» не понравилось. В нём было что-то от машины — от винтика, который не спрашивают, хочет ли он крутиться.

Он открыл глаза.

Первое, что он почувствовал, — воздух. Не подвальный — сухой, тёплый, с запахом раскалённого металла и чего-то сладковатого, будто где-то рядом жарили сахар. Второе — тело: чужое, лёгкое, без привычной ноющей боли в пояснице, которую он заработал, таская ящики на рынке. Третье — небо.

Небо было не такое, как во Владивостоке. Оно было фиолетовое. Не серое и не пасмурное — фиолетовое, с прожилками оранжевого, будто кто-то разлил чернила по закату.

Перед глазами вспыхнул HUD. Полупрозрачные строки: «HP: 100/100. Уровень: 1. Опыт: 0/500. Класс: оператор харвестера». Полоска здоровья — зелёная, энергии — синяя, выносливости — жёлтая. Голос в голове, будто шептали прямо в ушную раковину:

— Добро пожаловать в «Манекенгроу». Учебный полигон. Ваша первая миссия: учебная проекция Стигийского Термита. В боевых условиях проекции не используются — только живые цели. Проследуйте на арену.

Дмитрий моргнул. Проекция мигнула вместе с ним.

Он стоял в коридоре с зеркальными стенами и гладким серым полом, расчерченным тонкими линиями навигационной разметки. В конце коридора — дверь. Она открылась сама, с шипением пневматики.

За дверью открылась арена.

Купол. Высокий, с уходящими в темноту рёбрами из матового металла. Свет — яркий, белый, без теней. В центре — круг, очерченный жёлтой линией. А в круге стоял харвестер.

Дмитрий остановился.

Он видел харвестеры в инфо-роликах — маленькие, нарисованные, игрушечные. Этот был настоящим.

Машина стояла на четырёх гусеницах — широких, с высокими траками, танковых. Корпус — угловатый, из тёмно-серого металла, с рыжими подтёками ржавчины по швам. Спереди — низкая приплюснутая кабина, лобовое стекло забрано стальной сеткой. Сбоку — манипулятор: длинная стрела с ковшом на конце, похожим на птичий клюв — огромный, в два человеческих роста. Сзади — грузовой отсек, как кузов самосвала, с бортами, обшитыми листами брони. На крыше кабины — плазменная пушка. Короткий ствол, толстый, с кольцами охлаждения. Под стволом — спаренный пулемёт. Мелочь, но Дмитрию понравилось.

На борту — трафарет: «МАНЕКЕНГРОУ. ЕДИНИЦА 147. НЕ КАНТОВАТЬ». И выцветшая эмблема ССУ — мозг в лавровой ветви, наполовину стёртый.

Машина пахла маслом, железом и чем-то кислым, как старый пот. Она была старой. Уставшей. Но она была. И она была его.

Он подошёл ближе. Гусеницы доходили до груди. Трак под ладонью — тёплый, почти горячий. Машина гудела на холостом, и в этом гуле было что-то живое.

— Садитесь, — сказал голос.

Дверца кабины открылась. Дмитрий поднялся по скобам — три ступеньки, каждая с насечкой, чтобы не скользить, — и заглянул внутрь.

Кабина была тесной. Кресло оператора — продавленное, с потёртыми подлокотниками, с ремнями, которые давно не чистили. Перед креслом — пульт. Не сенсорный, не голографический. Механический. Рычаги, кнопки, тумблеры. Два экрана: один по центру, другой справа. Слева — джойстик из старых авиасимуляторов. Справа — рукоятка с резиновым набалдашником, обмотанным синей изолентой. На ней — множество выемок для пальцев.

Дмитрий сел. Кресло скрипнуло. Он положил руки на рычаги. Они легли в выемки, точно отлитые по его ладоням. Может, и были. Может, у всех операторов одинаковые руки.

Перед глазами вспыхнул дисплей. Но теперь — не только в голове. Он проецировался на лобовое стекло, на экраны, на пульт. Строки, полоски, иконки. И голос:

— Интерфейс оператора синхронизирован с интерфейсом машины. Синхронизация… 100%. Управление передано. Добро пожаловать, оператор.

Дмитрий сжал рукоятки. Машина вздрогнула. Гусеницы дёрнулись, провернулись на месте. Он почувствовал это — не через руки, не через ноги. Через что-то другое. Машина стала продолжением тела. Он стал больше — на четыре гусеницы и плазменную пушку.

— Графика-то какая, — сказал он вслух.

Голос не ответил — он ждал.

В дальнем конце арены что-то шевельнулось.

Сначала он принял это за декорацию. Тёмное пятно, медленно движущееся по краю круга. Потом пятно поднялось. Нет, не декорация.

Термит.

Он был чуть меньше харвестера. Бронированный, сегментированный, с панцирем, отливавшим маслянистой синевой. Голова — огромная, непропорциональная, с двумя жвалами-серпами, сомкнутыми вместе. Жвалы — зубчатые, с крючьями на концах. По краям головы — десятки мелких чёрных глаз без зрачков, смотревших во все стороны одновременно.

Брюхо — сегментированное, покрытое хитином, с шипами по краям. Из-под брюха торчали шесть толстых ног с когтями, которые впивались в пол арены и оставляли царапины.

Но самое странное было в том, как он двигался. Не дёргано и не хаотично, как положено насекомому. Термит двигался медленно, как танк, который знает, что он самый большой на поле боя.

— Цель: Стигийский Термит, — сказал голос. — Масштаб увеличен в 10³ раз относительно земного аналога. Угроза: жвалы, кислотные плевки. Уровень опасности: высокий.

Дмитрий нервно усмехнулся.

— В тысячу раз? — переспросил он. — На Земле термит — с ноготь. Этот — с автобус. Ну да, в тысячу. Из ногтя — в автобус. Математика сходится.

Голос не ответил.

Термит пошёл в атаку.

Он не бросился вперёд — он двинулся. Медленно, тяжело, сокращая дистанцию с пугающей неотвратимостью. Жвалы раскрылись. Внутри — темно, мокро, и что-то шевелится.

Дмитрий дёрнул рычаг. Харвестер развернулся. Пушка поднялась. На экране вспыхнула метка — красный круг на боку термита. «Слабое место: стык сегментов. Рекомендация: плазменный выстрел».

Он нажал гашетку.

Плазменный заряд вплавился в бок. Хитин оплавился, брызнув чёрной жидкостью. Термит издал звук, похожий на шипение раскалённого масла, усиленное в сто раз, и дёрнулся. Но не остановился. Он развернулся быстрее, чем Дмитрий ожидал, и плюнул.

Зелёная капля ударила в лобовое стекло. Стекло зашипело. По нему поползла паутинка трещин, расползаясь, как живая. Кислота разъедала сетку, плавила металл по краям — трещина росла на глазах.

— Да твою ж мать! — заорал он.

Он бросил машину в сторону. Гусеницы взвыли, скрежеща по металлу. Харвестер вильнул, и второй плевок прошёл мимо и оплавил край грузового отсека. Металл зашипел. Запахло горелым.

Интерфейс мигнул.

— Рекомендация: не использовать ненормативную лексику. Это снижает эффективность. Справка: при гибели аватара возможна частичная потеря краткосрочной памяти. См. пункт 7.3.

Дмитрий засмеялся. Коротко. Зло.

— Ты мне стекло прожёг, а я, значит, неэффективен?

Он выстрелил снова. Плазма ударила термиту в голову. Один из глаз лопнул и брызнул чёрной жидкостью. Термит заверещал пронзительно, на грани ультразвука, и рванулся вперёд. Намного быстрее. Он врезался головой в корпус харвестера. Машину тряхнуло так, что Дмитрий ударился виском о подголовник. Вспышка боли, звон в ушах, и тут же — вкус крови: он прикусил язык, и тёплая солёная струя потекла по подбородку. В кабине запахло мочой — его собственной, от резкого выброса адреналина.

На экране вспыхнуло: «Критическое повреждение: правая гусеница. Целостность: 67%. Рекомендация: отступить».

— Отступить? — Дмитрий сплюнул кровь на пульт. — Куда?

Он рванул рычаг. Харвестер развернулся, уходя от второго удара. Термит промахнулся, его жвалы сомкнулись на воздухе. Дмитрий увидел, как они режут — не хватают, а именно режут, с механической точностью, — и от этой точности его передёрнуло. Это не насекомое. Это машина для убийства, которая притворяется насекомым.

Он выстрелил в третий раз. Заряд ударил в стык между головой и брюхом. Хитин треснул. Термит дёрнулся, замедлился. Один из жвал-серпов повис на последнем хряще, болтаясь, как сломанная рука.

Дмитрий выстрелил ещё раз. И ещё. Плазма рвала хитин, плавила внутренности. Термит визжал, дёргался, но не падал. Живучий, как таракан. Давишь — а он шевелится.

Последний выстрел — в голову. Прямо между глаз. Прожгло дыру, и термит наконец замер. Ноги подломились. Брюхо опустилось на пол. Жвалы разомкнулись. Из пробитой головы повалил чёрный дым с запахом горелого хитина и палёной органики.

Тишина.

Дмитрий сидел в кресле. Руки на рычагах. Он дышал часто и рвано. Во рту — кровь. На стекле — трещина. На экране мигало:

«Проекция уничтожена. +50 опыта. Уровень: 1 → 2. Получено: 5 кредитов. Навык "Стрельба из плазменного орудия": разблокирован (ур. 1)».

Он посмотрел на руки — чужие, но уже почти родные. Пальцы дрожали от адреналина — того самого, что он помнил по «Рейнджерам», когда в одиночку выносил рейд босса.

— Награда: пять кредитов, — сказал голос. — Баланс: пять. Конвертация: один кредит — восемь рублей по текущему курсу ССУ. Итого: сорок рублей. Примечание: учебный полигон. Боевые миссии: коэффициент ×50–200 в зависимости от класса угрозы. Аренда комнаты: восемнадцать тысяч четыреста рублей. Лекарства: пятнадцать тысяч рублей. Недостаточно для покрытия задолженности. Рекомендуется продолжить.

Дмитрий смотрел на цифры. Сорок рублей. Четыре часа. Риск жизнью — пусть в проекции, но с настоящей кровью во рту. Сорок рублей. Меньше, чем стоит пачка сигарет.

Он выбрался из кабины на ватных ногах. Колени дрожали, желудок сжимался. Он стоял рядом с дымящейся тушей термита и пытался не блевать — запах горелого хитина и кислоты забивал горло.

Мир мигнул. Арена, термит, запах горелого хитина — всё схлопнулось в белую вспышку. Крышка капсулы поднялась. Свет подвала ударил в глаза — резкий и белый.

Смирнова стояла рядом. Смотрела на него чуть дольше, чем нужно. Губы дёрнулись, глаза метнулись к его вискам, где после сканирования остались красные отметины. Но она промолчала. Записала что-то в планшет и отошла.

— Голова? — бросила она через плечо.

— Терпимо.

На улице лило. Не морось — полноценный дождь, холодный, с запахом ржавчины и порта. Очередь у биржи труда — та же, что утром, только теперь она казалась длиннее. Пьяный у ларька пытался закурить мокрую сигарету и матерился так, что эхо шло от стен. Дмитрий прошёл мимо.

Он посмотрел на руки. Час назад эти руки сжимали рукоятки плазменной пушки. Сейчас — только сжатые кулаки и треснувшее стекло часов.

Комната. Капсула. Потолок. Фото матери на стене. Она улыбалась.

«Пять кредитов, — подумал он. — Сорок рублей. Если по сеансу в день — сто пятьдесят кредитов в месяц. Тысяча двести рублей. Даже на комнату не хватит».

Он уснул, не успев снять куртку.

«Завтра — ещё один сеанс. Ещё пять кредитов. Ещё пять. И ещё. Пока хватит на лекарства. Пока хватит на аренду. Пока…»

На следующий день — снова капсула, снова подвал, снова запах хлорки. Но загрузка пошла иначе. Учебный полигон остался позади. Следующий сеанс начался с космоса.

Он открыл глаза в белоснежной каюте. За иллюминатором — звёзды. Не плоские, не далёкие — объёмные, живые, до каждой, казалось, можно дотронуться. Скопления газов, красочные узоры, и где-то вдалеке — туманность, похожая на глаз.

— «Рифтер», — сказал голос в голове. — Космический фрегат. Сверхсветовой привод выходит на крейсерский режим. До прибытия на Стигию — три недели по корабельному времени.

Дмитрий сел. Кровать-капсула открылась с тихим шипением пневматики.

— Гибернация? — спросил он.

— Рекомендуется. Для экономии сил.

Он не лёг. Подошёл к иллюминатору. Потрогал стекло. Оно было холодным. Настоящим.

«Графика», — подумал он.

Следующие три недели — или больше, время в гибернации сжималось, — он провёл в тренажёрном зале, тире и сауне. Смотрел инфо-ролики о Стигии. В одном из них старатель рассказывал, как стигоновые заросли «общались» с ним. Эксперт объяснял, что эпиморфин, содержащийся в стигоне, вызывает наркотическое опьянение и галлюцинации.

Запомнил: эпиморфин, галлюцинации. Это могло пригодиться. Где — неизвестно. Но запомнил.

А потом в сауне к нему подсела гиблинг.

Она была маленькой — метр пятьдесят, не больше. Оранжевая кожа, гладкая, как у ящерицы. Длинные остроконечные уши торчали в стороны, подрагивая на каждый звук, и одно из них дёргалось от любопытства. Левая рука — кибернетическая, из матового металла, с тонкими пальцами, которые не переставали двигаться — даже сейчас, пока она держала сигарету, пальцы перебирали её, как чётки. Волосы — короткие, жёсткие, цвета ржавчины, стояли жёстким гребнем. Глаза — жёлтые, с узкими вертикальными зрачками.

Она была бы хорошенькой, если бы не была такой злой на вид. А может, именно поэтому и была хорошенькой.

Она сидела, развалившись на скамье, как хозяйка этого отсека. Полотенце было обмотано вокруг бёдер и держалось на одном честном слове. Вода стекала по плечам, по ключицам, по тяжёлой груди с тёмными сосками, которые не пытались ничего скрывать, по плоскому животу, по бёдрам — и она не вытирала ни капли. Не пряталась. Не позировала. Просто была — как факт, с которым не спорят.

На её рёбрах, под левой грудью, был старый шрам — длинный, неровный, будто её вскрыли ножом и зашили наспех. Кибернетическая рука лежала на колене, и металлические пальцы выбивали по нему короткий, нетерпеливый ритм. От неё пахло горячим металлом, растворителем и сладковатым запахом подгоревшего сахара.

Дмитрий старался смотреть на кибернетическую руку. Глаза не слушались.

Она затянулась сигаретой. Дым пах химией.

— О, свежее мясо, — сказала она.

Дмитрий моргнул.

— Что?

— Свежее мясо. — Она оглядела его с ног до головы, как оценщик на аукционе. — Я слышала о тебе. Читала в отчётах. Но вживую вижу первый раз. — Она наклонила голову. Уши дёрнулись. — Ты меньше, чем я думала. И мягче, чем гиблинг. Как ты вообще выживаешь?

Дмитрий не знал, что сказать. Он смотрел на неё — на сигарету, на киберруку, на неприкрытую грудь, на жёлтые глаза, которые смотрели на него, как на диковинку.

— Не обижайся. Это статистика. — Она затянулась. — Подписал контракт с ССУ? Поздравляю. Ты — мертвец, который ещё не знает, что его уже похоронили.

Доминион. Слово мелькало в инфо-роликах на фрегате — всегда шёпотом, всегда в контексте, который не объясняли. Звучало как приговор. Какой — пока непонятно.

— Без обид, — сказала она, видя его лицо. — Чистая математика. — Она выдохнула дым. — Я видела сотни таких, как ты. Горящие глаза, свежий контракт — и через месяц от тебя остаётся только строчка в отчёте. — Пауза. — Ты не первый. И не последний.

Дмитрий посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты всегда такая добрая?

Гиблинг засмеялась — хрипло, будто внутри скрипел ржавый шарнир.

— Нет. Обычно я ещё хуже. — Она протянула ему флягу, и когда он брал её, её кибернетические пальцы коснулись его ладони — холодный металл по горячей коже. Он дёрнулся. Она не отпустила сразу. — Пей. Это растворитель. Тебе понравится. — Она ухмыльнулась. — Ну, если не растворит слизистую.

Дмитрий взял флягу. Нюхнул. Отшатнулся. Глаза заслезились.

— Это что, кислота?

— Почти. — Гиблинг усмехнулась. — Меня зовут Рикс. Я бортовой механик. Буду чинить твой харвестер, когда ты его разобьёшь. — Она забрала флягу. — А ты его разобьёшь. Все разбивают. Вопрос только — когда.

Когда она встала, полотенце сползло с бёдер, обнажив тёмный треугольник и длинные ноги, покрытые мелкой оранжевой чешуёй. Дмитрий отвернулся — слишком поздно, образ уже врезался в сетчатку. Рикс заметила и ухмыльнулась.

— Впервые видишь гиблинг без одежды? — спросила она. — Расслабься, я не кусаюсь. Обычно.

Рикс ушла, не оглядываясь. Дмитрий остался на скамье. Фляга стояла рядом. Он не стал из неё пить.

На восемнадцатый день фрегат начал торможение. Бортовой ИИ объявил: «Выход на орбиту Стигии через два часа». Дмитрий прильнул к иллюминатору. И вот она — внизу, бурая, ржавая, опоясанная кольцом обломков.

Она не была похожа на Землю — голубую, белую, зелёную, глянцевую. Стигия была бурой. Ржавой. Планета выглядела так, будто её вымочили в чае и забыли вынуть. Океаны — или то, что выглядело как океаны, — отливали медью. Континенты — серо-зелёные, с прожилками рек, тёмных трещин на высохшей коже планеты. Атмосфера — мутная, с жёлтым оттенком.

И ещё — кольцо. Не такое, как у Сатурна. Тонкое, неровное, из пыли и обломков, оно вращалось вокруг планеты. В инфо-ролике говорили, что это остатки луны, которую Стигия притянула и разорвала. Кольцо висело над планетой, как разорванный нимб.

«Красиво», — подумал он. И тут же одёрнул себя: нет, не красиво — чужое.

Фрегат вошёл в атмосферу, и его затрясло так, что зубы застучали. Дмитрий посмотрел в иллюминатор — ничего, кроме серо-зелёной пелены. Потом вспышка. Белая каюта стала мертвенно-голубой.

— Омега-излучение верхних слоёв атмосферы, — сказал бортовой ИИ. — Корпус выдержал. Но обшивка потемнела — будто по ней прошлись паяльной лампой.

Порт Грёз был внутри купола. Внутри — посадочная площадка, верфь, диспетчерская вышка, маяк и два терминала. И множество строений, совершенно не космических: гостиница, элеватор, техцентр, обсерватория.

Дмитрий выехал на харвестере по аппарели. Таможенник — хиннако с bored-лицом и сканером на поясе — полчаса ковырялся в грузовом отсеке, нюхал обшивку, потом махнул рукой: проезжай.

На стене порта — баннер ССУ. Тот же логотип. Тот же слоган. Дмитрий смотрел на него и чувствовал, как в груди затягивается тугой узел.

За куполом начинался мир. Не тот, что в инфо-роликах, — не красочный, а настоящий, грязный и живой.

Туман стоял стеной — плотный, липкий, с запахом серы и чего-то кислого. Земля была мягкой, чавкающей, с лужами, в которых плавала радужная плёнка. Дорога — если это можно было назвать дорогой — была вымощена неокарбонитом, но покрытие давно треснуло, и из трещин лезли пурпурные побеги, тонкие, как проволока. Некоторые из них шевелились — медленно, целенаправленно, тянулись к гусеницам харвестера, будто пробуя металл на вкус.

Колония выглядела так, будто её собрали из обломков трёх разных цивилизаций и забыли согласовать проект. Вместо лошадей — харвестеры. Вместо салунов — бары с вывесками на трёх языках — и на русском: «Пиво. Еда. Не спрашивай, что в пиве». Вместо шерифов — люди в форме ССУ, которые стояли на углах и смотрели — неподвижно, как камеры наблюдения.

Дома были сборными — из металла, пластика и композита, который блестел на солнце, как рыбья чешуя. Крыши — плоские, с антеннами и тарелками. На стенах — граффити. «ССУ — КРОВОСОСЫ». «МЯСО ЕДИНО». «ЗЕМЛЯ — НЕ ФЕРМА». Последнее кто-то закрасил, а кто-то написал снова — прямо поверх.

Мимо прошла женщина. Ни человек, ни гиблинг. Что-то третье. Высокая, с кожей цвета меди, с волосами, шевелящимися без ветра, будто живые щупальца. Она несла корзину с чем-то, что пахло специями и жареным мясом. Посмотрела на Дмитрия без интереса — как на мебель.

Мимо прошла другая. Хиннако. Он узнал её по описанию из инфо-роликов — бледно-бежевая кожа, тёмно-красные полосы, как у зебры, висячие уши. Туника едва прикрывала бёдра, и при каждом шаге было видно, что под ней — ничего. Полосатая кожа блестела от пота. Она посмотрела на него с любопытством, потом улыбнулась широко и помахала. Дмитрий растерянно кивнул. Она звонко засмеялась и ушла.

Гостиница напоминала крепость. Толстые стены из бронепластика, герметичный шлюз вместо входа. Внутри пахло жареным — чем-то мясным, с привкусом корицы и аммиака. В углу столовой сидели трое старателей и ели из общих мисок что-то серое, похожее на кашу. Один из них поднял голову — глаза красные, зрачки расширены. Эпиморфин, подумал Дмитрий.

Внутри его харвестер просканировали и продезинфицировали. Робот-дворецкий — металлический, с глазами-фарами — посмотрел на Дмитрия с нескрываемым презрением.

Показалось.

Парковка на втором этаже. Отсек — тесный, но чистый. Кровать, стол, голые стены.

Он достал фотографию матери и прикрепил к панели.

— Прорвёмся, — сказал он.

Системный голос молчал.

Первые дни были тяжёлыми. Атмосфера давила — не давлением на тело, а давящим ощущением чужого неба над головой. Воздух был густым, с привкусом металла. Дмитрий дышал и чувствовал, как в лёгких оседает мелкая металлическая пыль.

Земля была слишком мягкой. Каждый шаг оставлял след, который тут же затягивало бурой жижей. Харвестер вяз и ревел мотором, буксуя в грязи. Ездить приходилось учиться заново — не как в «Рейнджерах», а по-настоящему — медленно, осторожно, с оглядкой.

Никто не гонял — все ползли. Медленно, методично, как старики. Они знали: быстрая езда здесь — смерть или поломка, чаще одновременно.

А ещё он видел, как выглядят харвестеры. Не те, что в инфо-роликах. Настоящие. Они были старыми. Ржавыми. Побитыми. Трещины на стёклах, вмятины на броне, заплатки из обломков других машин, листов металла и странного блестящего композита. Один харвестер был выкрашен в красный цвет, с надписью на борту: «ПОСЛЕДНИЙ ШАНС». Другой — в синий, с надписью: «НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ». Третий — без надписей, только с дырой в борту, забитой тряпками.

Это не машины — это чьи-то дома, чьи-то жизни, вложенные в ржавый металл.

На третий день в техотсеке, куда он пришёл за запчастью для харвестера, к нему подошёл гидронеец.

Зандер был гуманоидом с рыбьей чешуёй, жабрами на шее и немигающими глазами. Он сидел рядом, смотрел, как Дмитрий копается в контейнере с крепежом, и молчал. Долго. Дмитрий уже начал думать, что он немой.

— Вы, люди, странные, — сказал Зандер наконец. — Мёрзнете, потеете, тратите кучу энергии на то, что гидронеец делает за секунду. — Он помолчал. — И при этом вас до сих пор не истребили. Любопытно.

Дмитрий вытер руки ветошью.

— Наверное, нам повезло.

— Повезло? — Зандер скривил рот — усмешка, как у рыбы, которую вытащили на берег. — У нас говорят: если вид тратит больше энергии на внутренние конфликты, чем на внешние угрозы, — он обречён. Вы пока держитесь.

Дмитрий сжал ветошь. Внутри что-то дёрнулось — горячее, злое.

— Пока, — сказал он. — Но мы всё ещё здесь.

Зандер моргнул. Первый раз за весь разговор.

— Любопытно. Вы не такой, как остальные. — Он помолчал. Потом добавил, как будто между прочим: — Война где-то далеко, да?

— Какая война?

— Ты уже в ней. Просто пока не видишь фронта.

Он ушёл. Дмитрий остался стоять с ветошью в руке. Слова гидронейца засели под кожей.

Сон не шёл. Утром он завёл харвестер, выехал за купол и погрузился в туман.

Стигия ждала.

Глава 3. Выезд

Утро пахло грязью.

Аппарель Порта Грёз вывела его прямо в очередь. Харвестеры стояли бампер к бамперу, выстроившись вдоль шлюза в одну серую колонну. Двигатели гудели ровно, на холостом ходу. Гул сливался в один протяжный стон, висевший над колонией с рассвета до заката. Операторы сидели в кабинах. Не разговаривали. Не махали друг другу. Просто ждали. Каждый в своём железном гробу, каждый сам за себя.

Дмитрий встал в хвост колонны — тринадцатым или четырнадцатым, считать не стал. Впереди — харвестер цвета ржавчины, с заплатками на бортах и трещиной в лобовом стекле, заклеенной скотчем. За рулём сидел гиблинг.

Дмитрий узнал его сразу — по оранжевой коже, по длинным остроконечным ушам, по кибернетической руке, торчавшей из рукава комбинезона. Мужчина. Ростом ниже Дмитрия на голову. Плечи широкие, руки короткие, с пальцами, которые выглядели так, будто привыкли собирать и разбирать механизмы с закрытыми глазами. Одно ухо порвано — старый шрам, заросший неровным рубцом. На гиблинге — форма ССУ с логотипом на груди.

Гиблинг заметил его взгляд. Обернулся. Окно было приоткрыто — в кабине воняло перегретым пластиком, и даже ядовитый воздух Стигии был лучше.

— Человек? — сказал он.

Голос — низкий, с хрипотцой, от курева и крика.

— Человек, — кивнул Дмитрий.

Гиблинг смотрел на него долго. Взгляд — как у того, кто впервые увидел что-то одновременно жалкое и удивительное.

— Ещё один человек, — хмыкнул он. — Вас тут плодится, как грибов после дождя. Сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

Гиблинг хмыкнул.

— Молодой. У нас в двадцать семь уже седина. — Он помолчал. — Ладно. Удачи, человек. На Стигии она не лишняя.

Он отвернулся — шлюз медленно открывался, впуская туман. Очередь поползла вперёд.

— Я на разведку, — добавил гиблинг, уже не оборачиваясь. — Тихий Омут проверить. Говорят, там что-то есть на дне.

Он уехал. Дмитрий смотрел ему вслед, пока его харвестер не растворился в тумане. Имени не спросил. Но запомнил его — по порванному уху и хриплому голосу, и по той усталой интонации, с которой он говорил о вещах, от которых другие умирают. И по тому, что он ехал к Тихому Омуту. Дмитрий запомнил это название — оно звучало как место, куда не стоит соваться. А значит, именно туда он рано или поздно поедет.

Шлюз открылся до конца.

Горизонта не было. Была стена тумана, высокая, как дом, непроницаемая, и в ней угадывались силуэты: холмы, развалины, тени, которые двигались — от ветра или сами по себе.

Земля — мягкая, чавкающая, серо-коричневая, с лужами, в которых плавала радужная плёнка. Из трещин неокарбонита лезли лиловые ростки — тонкие и цепкие. Они тянулись вверх, к серому небу.

Фиолетовое небо висело над головой — то же, что в первый день. Он уже привык не смотреть вверх.

«Как будто кто-то взял Землю и вывернул её наизнанку, — подумал он. — И забыл вернуть обратно».

Дикой планеты он никогда не видел. В инфо-роликах показывали красивые пейзажи — горы, водопады, леса. Это было неправильно — красиво и неправильно одновременно. Планета, которую бросили умирать, но она не умирала — цеплялась за жизнь лиловыми ростками и радужными лужами. Всё чужое, но до тошноты настоящее.

«Автонавигатор сообщает возможные направления», — сказал голос в голове.

Карта на экране. Три маршрута. Один — на север, через Старый Тракт. Другой — на восток, через Гнилотопь. Третий — на юг, в сторону свалки.

Первый маршрут. «Старый Тракт» звучало как дорога, которая ещё помнила себя дорогой.

Кресло, рычаги — привычный ритуал. Знакомая машина — ржавая, латаная, с трещиной в сетке. Он уже узнавал каждую вмятину. Знакомый пульт — джойстик, рукоятка с синей изолентой, выемки под пальцы. Руки нашли выемки на ощупь.

Дмитрий тронул рычаг. Харвестер вздрогнул. Гусеницы дёрнулись, провернулись на месте. Машина загудела — громче, чем на холостом ходу, — и звук был низкий, вибрирующий, будто машина была недовольна, что её разбудили.

— Ладно, — сказал он вслух. — Поехали.

Рычаг вперёд — машина поползла. Медленно. Тяжело. Грязь чавкала под траками, оставляя за собой широкий след, который тут же заполнялся жижей. Машина кренилась и выла мотором, но ползла вперёд.

Интерфейс ожил — знакомые строки, знакомый голос. Синхронизация прошла мгновенно. Машина стала продолжением тела. Он перестал этому удивляться.

Старый Тракт оказался не дорогой, а магистралью. Десять полос. Неокарбонит. Покрытие было в идеальном состоянии — без единой трещины, — хотя дорогу не обслуживали больше века. Дмитрий читал об этом в инфо-роликах: неокарбонит — материал, который переживёт любую цивилизацию, построившую дорогу. Единственный минус — токсичность. Но после болота Дмитрий был готов ехать по чему угодно, даже по радиоактивному стеклу.

Он ехал по пустой магистрали, и на мгновение почти расслабился. Харвестер гудел ровно, туман снаружи не лез в кабину, и на мгновение он почувствовал себя капитаном корабля, а не безработным из комнаты на Второй речке.

— Как в EVE, — буркнул он. — Только вместо пиратов — гиблинги с сигаретами.

Потом на дороге начали появляться знаки. Голографические, сияющие. Числа, символы, стрелки вспыхивали в воздухе хаотично. «7», «стрелка влево», «круг», «квадрат», снова «7». Дмитрий сначала пытался их читать, потом плюнул. В инфо-ролике объясняли: раньше их управлял центральный компьютер. Теперь компьютер мёртв, а знаки вспыхивают по инерции — последние искры догорающего костра.

— Новогодняя ёлка, которую забыли выключить в феврале, — буркнул Дмитрий.

Система промолчала.

Яти он заметил ещё издалека. Трёхметровая фигура стояла у обочины, и её было видно даже сквозь мглу — как ствол мёртвого дерева, слишком большой, чтобы его не заметить. От неё несло мускусом и гнилью — запах существа, которое не мылось неделями и не собиралось начинать.

Харвестер сбавил ход. В инфо-роликах о яти говорили с той осторожностью, с какой говорят о бывших рабах, которых внезапно признали личностями. Их привозили на Стигию как рабов — за выносливость и нечеловеческую силу. Потом этологи доказали, что яти — разумные существа. Конгресс Солнечной Федерации объявил колонистов преступниками. Рабов вернули на родную планету.

Но этот яти стоял здесь. У обочины. Один из тех, кого не вернули — или кто не захотел возвращаться. Беглый раб, дикарь, маргинал — на Стигии таких не считали. С костяным копьём и самодельным щитом, сварганенным из люка бункера.

Машина встала. Яти посмотрел на него. Жёлтые хищные глаза. В них не было ни страха, ни злобы — одно любопытство.

— Ты, — сказал яти.

Голос — низкий, как скрежет металла по камню.

— Я, — кивнул Дмитрий.

— Эта дорога — моя. Ты кто?

— Проезжий.

Яти моргнул медленно, обдумывая ответ.

— Ничья — значит, моя, — сказал он. — Кто первый занял — того и дорога. — Он помолчал. — Иди. Я сегодня добрый.

«Типичный NPC, — подумал Дмитрий. — Сейчас выдаст квест. Скинь ему лут, и он отвалит».

Он порылся в грузовом отсеке и нашёл банку консервов — тушёнку, которую прихватил из гостиницы. Протянул через окно.

Яти посмотрел на банку, потом на Дмитрия и забрал.

— Ты не боишься, — сказал он.

— Ну… не то чтобы.

Яти усмехнулся — странно, будто вспомнил шутку, которую ему рассказали перед тем, как надеть кандалы.

— Все боятся, — сказал он. — Ты идёшь. Я стою. Иди.

Он отступил в туман, но тут же остановился и обернулся.

— Стигон… — Яти кивнул на грузовой отсек. — Ты знаешь, что срезаешь?

Дмитрий не знал. Он смотрел на яти. Тот смотрел на него.

— Узнаешь, — сказал яти. — Если выживешь.

Он растворился в тумане, и харвестер двинулся дальше.

— Первый контакт, — буркнул Дмитрий. — Без стрельбы, без секса, без потери конечностей. Для Стигии — рекорд.

Дорога кончилась без предупреждения. Только что под гусеницами был неокарбонит — и вот уже болото. Гнилотопь — название на карте, которое полностью себя оправдывало.

Харвестер снова увяз, снова завыл мотором. Над трясиной плясали блуждающие огни — зеленоватые, тусклые, будто кто-то зажигал и тушил спички под водой. Фосфин, кажется. Или что-то похуже.

«Свеча покойника», — подумал Дмитрий.

И тут он увидел ялик — малый грузовой челнок, каких сотни болтались на орбитальных станциях.

Корабль лежал в трясине, утопленный наполовину. Космический челнок, каких он видел десятки на орбитальных станциях. Корпус — вытянутый, с тупыми обводами, рассчитанный на атмосферу и вакуум. Длина — метров двадцать. Обшивка — из серого сплава, с ржавчиной по швам, вмятинами и заплатками из обломков. Грузовой отсек — в середине, с распахнутыми створами. Внутри — пусто. Солнечный коллектор — огромный, тонкий, искрящийся — торчал из грязи, погнутый, как крыло подбитой птицы. На борту — эмблема «Манекенгроу»: росток, пробивающий монету, на фоне звёздной трассы. Такая же, как на баннере в переходе.

«Квест, — подумал Дмитрий. — Случайное событие, награда за спасение. Классика».

Он выстрелил тросом с магнитным захватом. Магнит вцепился в обшивку. Чтобы его вытащить, нужно было рвать изо всех сил. В трясине могло водиться что угодно.

Врубил полный ход на гусеницах. Трос натянулся струной, харвестер дёргался. Ялик неохотно выползал из грязи.

Рывок — и трос лопнул. Конец троса хлестнул по грязи, как змея. Ялик дёрнулся назад, почти утонул.

— Блядь! — Дмитрий ударил по пульту.

Выбрался из кабины в лёгком скафандре, увязая по колено в жиже. Жижа воняла сероводородом и чем-то сладковатым — как разложение. Лезла в щели скафандра, холодила кожу. Нащупал конец троса, прицепил заново. Руки дрожали. Он порвал рукав скафандра о край кабины — царапина, кровь, мелочь.

Обратно в кабину, снова полный ход. Трос натянулся, и ялик медленно выполз на твёрдую землю.

Из кабины пилота выбрался сервисный дрон — полуразрушенный, без левого манипулятора, с треснутой оптикой. Он волочился по обшивке, нашёл неповреждённый участок, приварил к нему поисковый маяк и замер — миссия выполнена. Через секунду на борткомпьютер Дмитрия пришло автоматическое уведомление:

«Квест завершён: "Спасение на болоте". +50 кредитов. +100 опыта. Репутация "Манекенгроу": +5. Уровень: 2 → 3. Навык "Буксировка": разблокирован (ур. 1)».

Дмитрий усмехнулся.

— Пятьдесят кредитов, — сказал он вслух. — За то, что вытащил чужую железку из чужого болота. На Земле за это ещё и спасибо не скажут, а тут — платят. Прогресс.

Дрон уже уполз в туман, волоча обломки манипулятора.

Первые заросли стигона он нашёл через час.

Специально не искал — просто выбирал места посуше. И вдруг заметил впереди нечто, отличавшееся от грязи. Лиловые ростки. Яркие, почти светящиеся в мгле. Они росли из земли, тянулись вверх — к серому небу.

Он остановил машину и подошёл ближе.

Стигон. Настоящий. Не на экране — в грязи, перед ним, настоящий. Пахло сладко и горько одновременно, как лекарство, которое запиваешь сиропом.

Стигон тянулся к нему. Не ветром — чем-то другим. Дмитрий чувствовал прикосновения кожей, даже через скафандр — тонкие нити, невидимые, но ощутимые. Они касались его рук, лица, груди. Не давили — просто касались. И где-то в основании черепа, глубже интерфейса, звучало что-то. Не звук, а чувство — смутное, навязчивое.

«Ближе».

Подошёл. Срезал. Стебли не сопротивлялись. Но когда лезвие коснулось стебля, Дмитрий почувствовал боль. Не свою. Чужую. Кто-то — не он — вскрикнул. Тихо, внутри черепа, на частоте, от которой заложило уши. И замолчал. А на языке появился привкус крови — чужой, медный, тёплый.

Дмитрий отшатнулся. Руки тряслись. Он посмотрел на срез — из стебля сочилась густая жидкость, не сок, а что-то похожее на сукровицу. Тёмная. Тёплая. Побеги легли в грузовой отсек, и харвестер пискнул:

«Груз: 1 кубометр стигона. +75 опыта. Навык "Сбор ресурсов": разблокирован (ур. 1). Внимание: обнаружено воздействие эпиморфина. Рекомендуется проверить когнитивные функции».

Дмитрий вытер руки о комбинезон. На ладонях осталось липкое ощущение, которое не проходило.

«Один куб. Сколько это в кредитах — он не знал».

Он чувствовал, что это начало. И что крик, который он услышал при срезке, был не галлюцинацией.

Элеватор оказался мешаниной труб, силосов и бункеров. Люминесцентные стрелки на асфальте вели через неё к пункту приёма. Дмитрий ехал за ними и думал: «Механика игры. Ресурс — кредиты — жизнь».

Приёмный отсек работал без людей. Харвестер высыпал сырьё в приёмник. Система взвесила груз, проанализировала состав — и на счёт упали кредиты.

Двести восемьдесят пять кредитов.

Дмитрий пересчитал нули.

Перед глазами вспыхнули строки:

«Баланс: 285 кредитов. Базовый курс: 1 кредит = 8 рублей. Итого: 2280 рублей. Аренда комнаты: 18 400 рублей. Лекарства: 15 000 рублей. Недостаточно для покрытия задолженности. Рекомендуется продолжить. Расширенные коэффициенты — в разделе "Детализация" (п. 15.4)».

Дмитрий не читал мелкий шрифт. Он смотрел на «2280 рублей». Меньше аренды. Меньше лекарств. Смешно. Термит, ялик, стигон, целый день в кабине — и 2280 рублей. На пачку сигарет и лапшу.

Он никогда не умел считать до конца.

— Какого хрена? — сказал он вслух.

Интерфейс не ответил.

Кабина. Цифры на экране. Тишина. Потом, не думая, от злости и бессилия, он полез в интерфейс. Пальцы ткнули в экран: настройки, выплаты, детализация.

Экран мигнул, и открылась длинная таблица мелким шрифтом.

Дмитрий читал медленно, строку за строкой.

«Основная выплата: 285 кредитов. Базовый курс: 1 кредит = 8 рублей».

«Расширенные коэффициенты: компенсация за риск: ×6. За вред здоровью: ×12. За психологическую нагрузку: ×25. Бонус за лояльность: ×62. Бонус за…»

Он остановился и перечитал строку трижды.

— Что это значит? — спросил он.

Интерфейс ответил:

— См. раздел «Детализация», п. 15.4. Максимальный коэффициент конвертации: ×125.

Дмитрий смотрел на экран долгую минуту. Потом закрыл глаза.

Восемь умножить на сто двадцать пять. Тысяча рублей за кредит.

Он открыл глаза и посмотрел на баланс: 285 кредитов.

— Двести восемьдесят пять тысяч, — прошептал он. — За один день.

Мысль оборвалась. Восемь рублей — это рабство. Тысяча — это… Он не договорил. Двести восемьдесят пять тысяч за день. Полмиллиона — за два. Слишком быстро. Слишком легко. В контракте, который он не читал, наверняка был подвох. Но он был слишком уставшим, чтобы искать его сейчас.

Он закрыл таблицу. Палец завис над пунктом 7.3 — тем самым, который Виктор советовал прочитать. Но усталость была сильнее любопытства. Он выключил интерфейс и вышел из харвестера.

— Прорвёмся, — сказал он вслух. Но голос прозвучал тихо и неуверенно.

Он вернулся в гостиницу, загнал харвестер в бокс и рухнул на кровать в отсеке.

На стене — фото матери. Она улыбалась. Рядом — плакат ССУ. Мозг в лавровой ветви. «Светлое будущее начинается с тебя». Плакат с мозгом висел над кроватью, как насмешка.

Он закрыл глаза и увидел Рикс — полотенце, сползающее с бёдер, оранжевую чешую, тёмные соски. Тело отозвалось раньше, чем мозг успел одёрнуть. «Отлично, — подумал он. — Я на другой планете, в долгах, с галлюцинациями, и у меня эрекция на гиблинг. Жизнь удалась».

В тишине, под гул порта и далёкую капель, он вспомнил слова яти. «Ты знаешь, что срезаешь?» Семя — чьё семя? Растения? Планеты? Чего-то, что росло здесь задолго до колонистов?

Он не знал. Но слова не отпускали.

Он закрыл глаза.

На мгновение ему показалось, что в темноте за веками что-то есть. Не лицо, не фигура — присутствие. Голодное и терпеливое. Оно смотрело на него, и он чувствовал, как что-то влажное и тёплое касается его затылка — изнутри. Он не мог понять, изнутри или снаружи.

Потом видение схлопнулось, как мыльный пузырь.

Утром он завёл харвестер и выехал на маршрут. В грузовом отсеке — стигон. На руке — царапина. В голове — цифры, от которых кружилась голова. А где-то в затылке, тихо, как пульс, — ощущение чужого присутствия, которое не ушло с пробуждением.

Стигия ждала.

Глава 4. Земляк

Обратная дорога до Порта Грёз заняла меньше времени, чем он думал. Харвестер шёл ровно, грязь уже не казалась такой враждебной, а в грузовом отсеке лежал стигон — первый настоящий стигон, не учебный, не проекция. Дмитрий поймал себя на том, что улыбается.

«Двести восемьдесят пять кредитов, — думал он, глядя на цифры в углу HUD. — Если по тысяче — это двести восемьдесят пять тысяч рублей. За день. Даже если по основной ставке — две тысячи двести восемьдесят. Всё равно это больше, чем я видел за год».

Он не знал, какой коэффициент ему начислят — базовый ×8 или максимальный ×125, как обещали за риск. Но с тех пор, как увидел таблицу в интерфейсе, в голове засела цифра: тысяча рублей за кредит. И он держался за неё, как за спасательный круг. Наивно? Глупо? Наверное. Но в комнате на Второй речке, где обогреватель сдох окончательно, а мать пила просроченные таблетки, — эта цифра была единственным, что светило.

Он не знал, что «большее» уже выехало ему навстречу.

Из тумана вынырнул силуэт — угловатый, приземистый, с башней на крыше. Патрульный бронетранспортёр. Компактный для своей брони, на четырёх колёсах с высоким клиренсом, он двигался на удивление шустро. Башня несла крупнокалиберное орудие и две спаренные турели по бокам. Стволы смотрели вперёд, но башня медленно вращалась, сканируя горизонт сектор за сектором.

На борту — полустёртая эмблема Порта Грёз: якорь, обвитый колючей проволокой.

Бронетранспортёр перегородил дорогу. Из динамиков раздался голос — ленивый, с той интонацией, с которой люди говорят «добрый день» в очереди за хлебом.

— Гражданин, притормозите.

Дмитрий остановился. Харвестер фыркнул и заглох. Дверца броневика открылась, и из неё вылез человек. Немолодой — за пятьдесят, с лицом, обветренным до трещин, в форме, которая когда-то была синей, а теперь стала цвета стигийской грязи. На шее — шрам, похожий на ожог от ошейника. Пальцы — толстые, с обломанными ногтями. Он похлопал машину по броне — привычно, по-хозяйски.

— Тихо, Сержант, не пугай парня, — сказал он, хлопнув броневик по борту, как лошадь по крупу. — Это свои.

Потом перевёл взгляд на Дмитрия и улыбнулся. По-настоящему — не дежурной улыбкой копа, а так, как улыбаются, когда находят живого земляка в жопе галактики.

— Шериф Патс. А это, — он кивнул на броневик, — Сержант Пинок. Не обращайте внимания, он у меня суровый, но отходчивый.

Дмитрий моргнул.

— Приятно познакомиться.

Патс подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Прищурился. Взгляд цепкий, оценивающий — и вдруг зацепившийся за что-то знакомое.

— Погоди-ка, — сказал он. — Ты… Откуда ты?

— Владивосток.

Лицо Патса изменилось. Не сильно. Но изменилось. Глаза стали мягче. Улыбка — шире.

— Да ты гонишь.

— Не гоню.

— Ты с Земли, да? Владивосток?

— Владивосток.

— Вторая речка?

— Вторая.

— Я с Первой. — Патс хмыкнул. — Тридцать лет там прожил. До того, как всё это началось. — Он махнул рукой куда-то вверх — то ли в сторону купола, то ли в сторону Земли, которая была где-то за три парсека и три года назад. — До того, как сюда попал. — Помолчал. — Земляк, значит.

— Земляк, — согласился Дмитрий.

Патс протянул руку. Дмитрий пожал. Ладонь — сухая, тёплая, с мозолями толщиной в монету.

— Вот это встреча, — сказал Патс. — В такой дыре — и земляка встретить. Я уж думал, кроме Сержанта и болотных жаб, тут никого нормального не водится. — Он усмехнулся. — Слушай… а голубей на набережной помнишь? До всего этого. Когда они были главными наглецами во Владивостоке.

Дмитрий улыбнулся — не той дежурной гримасой, которой одаривал Рикс, а по-настоящему, до скул.

— Помню. Я туда с матерью ходил. Она их боялась. Говорила, что они как крысы с крыльями.

— Все так говорили, — Патс засмеялся хрипло, с присвистом, как человек, у которого лёгкие давно прокурены стигоновой пылью. — А сами перли им семечки, как дураки. Моя бывшая вообще голубей подкармливала прямо с балкона — потом весь карниз был в говне. — Он хлопнул Дмитрия по плечу. — Слушай, а ты как сюда попал? Контракт?

— Контракт.

— Контракт, да… — Патс почесал затылок, и с его головы посыпалась перхоть, похожая на стигийский снег. — Третий год пошёл. Сначала думал — на сезон, как на вахту в Магадан. Потом… — Он махнул рукой. — Короче, Сержант теперь мой единственный собеседник.

Потом его лицо осунулось, и улыбка стёрлась, как мел с доски.

— Слушай, земляк. На окраине сейчас пиздец. Грабят всех, у кого стигон в кузове. — Помолчал. — А у тебя есть?

Дмитрий подумал: «Это игра. В играх NPC-законники помогают, а не грабят. Квест на эскорт, блядь, классика.»

— Да, везу, — сказал он.

Голос Патса дрогнул — едва заметно, на одно деление, как стрелка прибора перед скачком.

— Вот и отлично. Я вас сопроводу. — Он улыбнулся. — Не по долгу службы. По-землячески. Своих не бросаем.

Он развернул броневик. БТР развернулся на пятачке — для своей массы удивительно шустро, колёса взметнули веер грязи. Трансмиссия лязгнула и умолкла.

— Следуйте за мной. И не отставайте — тут туман такой, что свою жопу потеряешь, не заметишь.

Они потянулись через окраину Порта Грёз — Патс впереди, Дмитрий позади, как утёнок за мамой-броневиком. Броневик шёл ровно, не спеша, рассекая туман, который лип к стёклам, как слюна. Башня по-прежнему сканировала горизонт.

Дмитрий смотрел на корму броневика. Затылок зудел, как перед дракой в охранке, когда ты ещё не видишь удара, но уже знаешь — прилетит.

Патс притормозил, и рация снова зашипела.

— Прикрою тыл, — хрипнула рация харвестера, врезаясь в эфир без запроса. Голос шипел сквозь помехи, тихий, почти шёпот. — Двигайся впереди меня.

Дмитрий перестроился. Харвестер вышел вперёд, и теперь он ехал первым, а броневик — за ним. В зеркале заднего вида маячила синяя броня с белой полосой — ближе, чем хотелось бы.

Зуд в затылке стал нестерпимым. В кабине пахло перегретым пластиком и его собственным страхом — кислым, животным. Он повернул голову.

Выстрел — без предупреждения, без окрика.

Плазменный заряд ударил в правый борт с оглушительным грохотом, от которого заложило уши. Промышленный резак — тот самый, которым он срезал стигон, — автоматически развернулся на внешней подвеске, реагируя на угрозу. Система защиты от фауны, стандартная для Стигии. Дмитрий даже не знал, что она умеет стрелять в ответ. Броня взвизгнула — тонко, пронзительно, как болгарка по арматуре. Машину швырнуло влево, гусеницы взрыли грязь, и Дмитрий ударился плечом о стенку кабины так, что в глазах полыхнуло, и на секунду он ослеп. Из носа брызнула кровь — горячая, солёная, потекла по губам.

Он не думал. Пот залил глаза, солёный, жгучий. Тело сработало само — руки рванули рычаг, и он прикусил язык так, что рот наполнился медным привкусом крови. Харвестер дёрнулся в сторону, гусеницы взвизгнули на повороте, и второй заряд прошёл мимо, оплавив край грузового отсека.

— Блядь! — заорал Дмитрий, и голос сорвался на визг. — Какого хуя!

Ответом был только вой турелей, перезаряжающихся с механическим щелчком. Броневик разворачивался, башня шла влево, ствол поднимался. Патс не тратил время на разговоры — он уже делал свою работу.

Дмитрий вжал рукоятку до упора, и харвестер рванул вперёд, а его желудок остался где-то позади, вместе с завтраком из протеиновой каши. В мглу, в грязь, куда угодно, подальше от этого ствола.

Интерфейс мигнул, и на HUD вспыхнул контур броневика, обведённый зелёными линиями, как враг в рейде.

[СКАНИРОВАНИЕ] Объект: БТР «Сержант» (модифицированный). Класс: лёгкая бронетехника. Слабое место: стык башни и корпуса (броня 12 мм). Рекомендация: плазменный выстрел в стык. Вероятность пробития: 67%.

[СТАТУС] HP: 89/100 (ушиб плеча). Класс: Оператор харвестера (ур. 2). Опыт: 1240/2000. Эффект: «Адреналин» (+15% к реакции, −10% к точности, 30 сек).

Дмитрий развернул харвестер. Броневик был уже близко, слишком близко, его ствол смотрел прямо в лобовое стекло. Выстрел.

Плазма ударила в стык. Броня оплавилась, брызнула искрами, но броневик не остановился. Патс выстрелил в ответ — заряд прошёл над кабиной, снёс антенну, и харвестер закрутился на месте.

— Твою мать! — Дмитрий врезал кулаком по панели. — Ты сказал — слабое место, блядь!

Интерфейс ответил ровно, без эмоций:

— Рекомендация носила вероятностный характер. Вероятность успеха: 67%. Результат: неудача. См. расширенный отчёт.

— Отчёт?! — Дмитрий рванул рукоятку, уходя от третьего выстрела. — Ты мне не сказал про отчёт!

— Информация была доступна в расширенном отчёте, — сказал интерфейс. — Вы не открыли его. Статистика: 94% операторов не читают расширенные отчёты. Статистика: 67% из них мертвы. Рекомендация: не отвлекайтесь. Примечание: паника снижает точность стрельбы на 23%. Хотите включить режим «Спокойствие»? Стоимость: 5 кредитов.

— Да пошёл ты на хуй со своим отчётом!

Он выстрелил снова, не целясь, на чистом адреналине и мате. Плазма ударила в башню. Белая полоса на борту вспыхнула и почернела. Броневик дёрнулся, замер, и из его корпуса повалил дым — густой, чёрный, с запахом горелой проводки, палёного пластика и чего-то сладковатого — того самого, что он уже чувствовал на болоте. Он не хотел думать, чьего.

Тишина — и только тиканье остывающего металла.

Дмитрий сидел в кабине. Руки на рукоятках. Дыхание рвалось из горла хриплыми клочьями. В ушах звенело. Он смотрел на обломки броневика. На то, что осталось от Сержанта Пинока.

И тут он увидел, как дверца открылась. Медленно, с лязгом, с трудом. Из дымящегося люка выполз Патс. Левая рука висела плетью, из плеча торчал обломок обшивки, лицо — маска из крови и копоти. Он пытался встать. Не смог. Ковылял, волоча левую руку, как мёртвую ветку. В сторону. Подальше от машины.

Он не хотел этого. Клялся себе, что не хотел, — но клятва не дошла до рук. Руки уже лежали на рукоятках. Харвестер уже двигался. Контроль соскользнул, как мокрая перчатка. Машина шла вперёд, тяжёлая, неотвратимая — тридцать тонн стали и грязи.

Он увидел лицо Патса. На секунду. Всего на секунду. В глазах Патса был страх — и ещё усталость, та самая, с которой человек понимает, что его номер вытянули.

Гусеницы прошли по телу. Хруст — влажный, плотный, как когда давишь арбуз ногой. Что-то тёмное брызнуло на гусеничную ленту. Он не стал смотреть, что именно.

Двигатель заглох. В кабине повисла тишина, давящая, как вода на глубине. Дмитрий сидел, вцепившись в рукоятки, и смотрел на приборную панель, не видя ни одной цифры. Прошла минута. Потом ещё четыре.

В кабине воняло его собственным потом и чем-то кислым — он понял, что обоссался, только когда почувствовал тепло в штанине. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота. Он сглотнул слюну, густую, как клей.

«Я, блядь, убил человека», — подумал он, и мысль ударила, как пощёчина.

Попытался отогнать — не вышло.

«Это игра, — сказал он себе. — Просто игра.»

Но руки помнили отдачу рычага, а в ушах стоял хруст, который не заглушался ничем — ни гулом двигателя, ни звоном в висках, ни собственным дыханием. Это не было игрой. Выстрел в ответ — это самозащита. Гусеницы по живому человеку — это другое. Это то, после чего не отмываешься.

— Это была самозащита, — сказал он вслух, и голос прозвучал чужим, тонким, как у подростка. — Он выстрелил первым. Я только ответил. Блядь, я только ответил.

Интерфейс молчал. Ни подсказки, ни комментария, ни даже сраного «вы уверены?».

Потом интерфейс мигнул.

[БОЙ ЗАВЕРШЁН] Противник: Шериф Патс (ур. 14, «Патруль Порта Грёз»). Результат: уничтожен. Опыт: +340 XP. Штраф: убийство представителя власти — репутация «Порт Грёз»: −500. Статус: разыскивается (до выяснения). Навык: «Хладнокровие» разблокирован (ур. 1). HP харвестера: 34% (критическое повреждение правого борта).

— Угроза устранена. Продолжайте работу. Бонус за первое убийство: +10 кредитов. Примечание: бонус не облагается налогом.

Дмитрий смотрел на обломки. Он ждал, что интерфейс добавит что-нибудь — сочувствие, предупреждение, хотя бы смайлик. Тишина.

— Зафиксировано, — ответил интерфейс. — Инцидент будет передан в отдел безопасности ССУ. Напоминание: убийство сотрудников колонии не покрывается страховым полисом «Базовый». Рекомендуется апгрейд до «Премиум». Стоимость: 12 кредитов в месяц. — Пауза. — Рекомендация: не покидайте место происшествия. Примечание: покидание места происшествия карается штрафом 500 кредитов или принудительными работами на рудниках Доминиона. Выбор за вами.

Он не успел забраться обратно в кабину.

Из мглы выехали ещё две машины. Патрульные фургоны — не броневики, а переделанные грузовички с мигалками, которые мигали синим и красным, как новогодняя гирлянда на помойке. На борту — эмблема Порта Грёз. Надпись: «Патруль».

Из первого фургона вывалились двое. Дмитрий сначала принял их за людей — ростом, формой, нашивками. Потом присмотрелся и понял: хрен там. Уршки. Огромные — под два с половиной метра каждая, — с тёмно-красной шкурой, испещрённой шрамами, и клыками-бивнями, торчащими из-под губ, как у вепря. Складками на загривке, которые, казалось, не брал ни нож, ни пуля. От них несло мускусом и чем-то пряным, как от разогретой на солнце кожи. Форма патруля, нашивки ССУ на плечах размером с ладонь, мышцы бугрились под тканью, готовые лопнуть, а из-под расстёгнутого ворота формы виднелась грудь — массивная, тёмно-красная, с сосками размером с монету. Та, что повыше — под два с половиной метра, с бёдрами, как у тяжелоатлета, — несла на плече обрубленный дробовик с раструбом, приваренным к стволу. Другая сжимала дубинку — не электрошокер, а тупой кусок арматуры с приваренными шипами, тяжёлый, как молот.

Уршки оглядели обломки, потом то, что гусеницы сделали с Патсом, и переглянулись с выражением, которое у людей означало бы «ну и бардак».

— Глянь-ка, — сказала первая. Голос низкий, рокочущий, с хрипотцой, как у курильщицы с тридцатилетним стажем. — Свои своих, — хмыкнула она, и клыки блеснули, как у кабацкой вышибалы. — Как дома, блядь.

— Этот, глядишь, протянет, — сказала вторая, окинув Дмитрия взглядом, от которого ему захотелось проверить, на месте ли почки. — А может, и нет. Хрен его знает. — Она пожала плечами — жест, удивительно человечный для существа весом под двести кило. — Не наше дело. Хотя, если он сдохнет, заберу его ботинки. Мой размер.

Доминион. Дмитрий уже слышал это слово — от Рикс, когда она шептала его так, будто боялась, что стены подслушают. «Доминион не прощает слабых», — так она сказала. Тогда он не понял. Теперь — тем более. Но что-то в том, как уршки произнесли «как дома» — с привычкой, с усталостью, — не давало ему покоя. В их тоне не было удивления — только привычка, от которой у Дмитрия по спине пробежал холодок.

Они не смеялись. Смотрели устало, как кассирши в супермаркете в конце смены. Как существа, которые видели слишком много, чтобы удивляться.

Дмитрий смотрел на них. Уршки — он читал о них в инфо-пакете ССУ. Наёмники, дорогие и эффективные, работают на того, кто платит, и не задают вопросов, даже если труп ещё дёргается. Он не знал, что они патрулируют колонию. Но это имело смысл. Кто ещё согласится торчать в тумане на краю болота и ждать, пока колонисты перережут друг друга? Только те, кому за это платят.

— Эй, гражданин, — рыкнула первая уршка. — Оружие на землю, руки на башку. И без херни.

Дмитрий посмотрел на неё. Потом на обломки. Потом снова на неё.

— Он выстрелил первым, блядь, — сказал он, и голос предательски дрогнул. — Я только ответил...

— Руки на виду, — повторила уршка ровным голосом, и дубинка в её лапе качнулась, как маятник. — Мы видели взрыв и знаем, что здесь был Патс.

Второй фургон объехал обломки и встал с другой стороны. Дмитрий оказался в кольце — два фургона, две уршки, ноль вариантов.

Уршка молчала — и эта пауза тянулась достаточно долго, чтобы Дмитрий понял: сейчас решается не то, кто прав. Решается, кто здесь закон. А закон — это те, у кого фургоны.

Во рту пересохло, колени подрагивали, и он чувствовал, как пот стекает по спине, собираясь в штанах липкой лужей. Одна мысль, острая, как заноза под ногтем: «Если я выйду — что будет?»

Ответа не было. И тут он понял ещё одну вещь. Огляделся: уршки, фургоны, мгла, обломки. И только сейчас, после всего, что случилось, заметил: людей здесь почти нет. Уршки, гиблинги, пирониты, хиннако — все, кроме людей. Людей здесь почти не было.

Мысль застряла, как кость в горле.

Из тумана вынырнул ещё один фургон — поменьше, белый, с эмблемой ССУ на борту. Дрон-разведчик, видимо, уже передал картинку. Он остановился рядом с уршками. Дверь открылась.

Из фургона вышла женщина — единственная за весь день, от которой не пахло порохом и болотом. Лет тридцати, в белом костюме, который обтягивал бёдра так, будто ткань молилась о пощаде. Грудь — высокая, тугая, едва умещавшаяся в застёгнутый пиджак. Волосы собраны в хвост, но несколько прядей прилипли к шее от влажности. На бейдже — знакомый мозг в лавровой ветви и имя: «А. Ковалёва. Отдел урегулирования инцидентов». Отдел, видимо, для тех случаев, когда инцидент уже в виде фарша на гусеницах. Она не удостоила уршек взглядом — смотрела только на Дмитрия, спокойно и пусто, как сканер в аэропорту.

— Инцидент закрыт, — сказала Ковалёва, даже не взглянув на то, что осталось от Патса на гусеницах. — Уборка за ваш счёт, кстати.

Первая уршка обернулась.

— Но он мёртв, — начала уршка.

— Мы разберёмся, — повторила Ковалёва тоном, который не предполагал возражений, как стена.

Уршка пялилась на неё секунд десять — долгих, как очередь в собес. Потом убрала руку с дубинки.

— Как скажете, — буркнула уршка и сплюнула на обломки.

Ковалёва повернулась к Дмитрию.

[КВЕСТ ЗАВЕРШЁН: «Первый выезд»] Награда: 285 кредитов. Бонус за выживание: +50 кредитов. Репутация ССУ: +15. Репутация «Порт Грёз»: −500 (убийство шерифа). Внимание: ваш статус пересмотрен. Инцидент закрыт отделом урегулирования. Штраф аннулирован. Репутация «Порт Грёз» восстановлена до 0.

— Вы свободны, гражданин Соколов.

Ковалёва села в фургон, дверь хлопнула, и белый борт растворился в молоке тумана. Уршки переглянулись — молча, с тем же усталым безразличием. Первая махнула дубинкой: вали, мол, отсюда. Дмитрий забрался в харвестер, завёл двигатель и поехал — куда, хрен его знает. Просто давил на газ, пока дорога не кончилась у парковки бара.

[СОСТОЯНИЕ ХАРВЕСТЕРА] Корпус: 34% (пробоина правый борт). Резак: 78% (перегрев). Гусеницы: 61% (левая — деформация). Груз: стигон, 12 кг, целостность 94%. Внимание: рекомендуется ремонт до следующего выезда.

[УВЕДОМЛЕНИЕ] Ваш харвестер направлен на автоматический ремонт в Элеватор. Готовность: ~6 часов. Стоимость: 45 кредитов (списано с баланса).

Парковка у бара. Дверца харвестера. Твёрдая земля под ногами — первое, что он почувствовал, выбравшись из кабины. И только теперь, когда он стоял рядом с машиной, в которой провёл почти сутки, он почувствовал, как всё это на него навалилось. Руки тряслись так, что он не мог расстегнуть молнию на куртке. Не от страха — от усталости, от адреналинового отката, от того, что его тело только сейчас поняло: оно могло сдохнуть. От чего-то, что скреблось изнутри, как крыса в стене.

Ладони — в грязи, настоящей, стигийской, въевшейся в кожу так, что не ототрёшь. С болота? С обломков? С гусениц, на которых ещё висели ошмётки? — он не хотел думать об этом.

Взгляд упал на харвестер. На борт. На вмятину от плазменного заряда — металл загнут внутрь, как консервная банка. На паутину трещин в лобовом стекле. На заплатку из полимерной смолы, блестевшей, как свежий шрам. Машина выглядела так, будто её жевали и выплюнули.

Пока не упёрся в парковку бара при гостинице — единственного места на Стигии, где пиво стоило дешевле, чем патроны.

Гостиница, лестница, дверь отсека — он остановился на пороге, как собака, почуявшая чужой запах.

В отсеке пахло хлоркой и чем-то сладковатым — то ли кондиционер, то ли чужие духи. Кондиционер гудел, как трансформатор. На полу — лужа конденсата. Постель заправлена, на столе — запотевшая бутылка воды, в углу — свежее полотенце. Не его рук дело. Он не заказывал уборку. Но кто-то решил, что ему нужна забота. На Стигии, видимо, даже убийцам положен сервис.

За стеной кто-то храпел — громко, с присвистом, как сломанный компрессор. С потолка капало.

На стене — фото матери, приклеенное скотчем. Она улыбалась так, как улыбалась до болезни, когда ещё ходила на набережную кормить голубей. Рядом — плакат ССУ, прибитый к стене ржавыми гвоздями. Мозг в лавровой ветви, выцветший от влажности. «Светлое будущее начинается с тебя». Кто-то из предыдущих постояльцев повесил — то ли из иронии, то ли из отчаяния.

Он не снял его. Хотя после сегодняшнего дня «светлое будущее» казалось скорее угрозой, чем обещанием.

Он рухнул на кровать, не раздеваясь. Штаны липли к ногам — он так и не переоделся после того, как обоссался в кабине. Вонь была, но ему было плевать. Во рту стоял привкус крови и желчи. Он сплюнул — слюна розовая, тягучая.

Матрас провалился под ним, как могила. Потолок отсека мерцал тусклой полосой аварийного света. Он закрыл глаза — и сразу увидел гусеницы, входящие в мясо. Открыл. Потолок. Закрыл. Гусеницы. На гусеничной ленте висели ошмётки — тёмные, влажные, с белыми прожилками. Грязь вокруг потемнела от крови. От обломков шёл сладковатый запах, который он уже никогда не забудет.

Так и лежал, пока не провалился в сон, похожий на обморок.

Глава 5. Поощрение

Смена закончилась в 04:00 по стигийскому времени. Обратный трансфер — через капсулу в Элеваторе, двадцать минут темноты и тошноты, пока сознание перетекало обратно в тело, лежащее за три парсека от того места, где только что гусеницы давили человека. Крышка капсулы поднялась с шипением, и Дмитрий сел, хватая ртом воздух, как утопленник.

Руки тряслись мелко и противно, как у старика с паркинсоном. Сжал кулаки, разжал — хрен там, дрожь не унималась. Плечо горело — правое, там, где плазма ударила в борт харвестера. Тупая, точечная боль, как от укола ржавым гвоздём. Он задрал рукав: на плече расплывалось тёмное пятно, свежее, с фиолетовыми прожилками. Синяк. В реальности — ни одного удара. В реальности — капсула, четыре часа неподвижно, и тело, которое почему-то помнило то, чего не было.

Во рту стоял привкус капсульного геля — химический, горький, как лизнуть батарейку. Он сплюнул в ладонь — слюна была густой, с прожилками крови. Прикусил язык во время боя. На Стигии не заметил, а здесь тело вспомнило.

Смирнова — та же техник из отдела нейросканирования, в том же несвежем халате, с теми же синяками под глазами, будто она не спала с момента его прошлого погружения. В её взгляде читалась жалость — или профессиональная привычка к чужим фантомным болям, что на Стигии, что во Владивостоке. На планшете — логотип ССУ. Мозг в лавровой ветви. Дмитрий задержал взгляд на логотипе. Что-то холодное сжалось в груди.

— Всё в порядке? — спросила Смирнова, хотя по её тону было ясно, что ей всё равно, в порядке он или нет.

Дмитрий посмотрел на свои руки. Полчаса назад они держали рычаг харвестера и давили человека гусеницами. Сейчас тряслись, как у школьника перед контрольной. Прогресс.

— Да, — сказал он. — Всё нормально. Кроме того, что я только что убил человека, а моё тело думает, что это произошло по-настоящему. Но в целом — нормально.

Смирнова кивнула. Но не отошла. Смотрела на его плечо.

— Фантомные боли, — сказала она тоном, каким сообщают, что автобус задерживается. — Это нормально. Первые несколько раз. Потом пройдёт. Или нет. Но вы привыкнете.

Дмитрий не спросил, что значит «потом» и что значит «пройдёт». В ССУ слова «пройдёт» и «навсегда» часто означали одно и то же. Просто кивнул. Смирнова записала что-то в планшет — вероятно, «пациент жив, к сожалению» или что-то в этом роде — и отошла, шаркая тапочками по линолеуму.

Допрос был сразу после капсулы — часа за два до того, как его наконец выпустили на улицу. Дмитрий помнил его обрывками, как сон, от которого осталось только ощущение липкого страха.

Комната без окон, стол из прессованного пластика, лампа, мигавшая с частотой, от которой болели глаза. Патрульный — молодой, с гладко выбритым лицом и акне на подбородке, которое он пытался скрыть тональным кремом, — сидел напротив и задавал вопросы ровным голосом. Стандартный набор: как зовут, откуда, что везли, почему стреляли, почему не умерли сами.

В комнате воняло его собственным потом — капсульный гель высох на коже, и от него шёл кислый, химический запах, как от больного в реанимации.

В углу сидела она — и Дмитрий не сразу понял, что она не человек. Сначала — только силуэт: высокий, прямой, неподвижный. Потом — кожа. Глубокого синего оттенка — не чернильного, не фиолетового, а того цвета, каким бывает океан на глубине, куда не добирается ни один фотон. Гладкая, блестящая, как мокрый шёлк. На лбу — кристаллические отметины, тонкие, как морозные узоры, пульсировавшие в такт дыханию слабым голубым светом, от которого её кожа казалась ещё синее, ещё чужее, ещё красивее. Вместо волос — щупальца, тяжёлые, влажные жгуты, лежавшие на плечах, как живые удавы. Одно из них медленно шевелилось само по себе, лениво перебирая воздух, будто нюхало комнату. Глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, как у змеи, только умнее и опаснее. И рост — она была выше патрульного на голову, а то и на две. Даже сидя, даже не шевелясь, она занимала больше пространства, чем патрульный, который рядом с ней казался подростком.

Красива той чужой, нечеловеческой красотой, от которой хочется одновременно смотреть и бежать — красотой хищника, которому нечего прятать, потому что жертва и так никуда не денется. Широкие плечи пловчихи, узкая талия, тяжёлая грудь, едва умещавшаяся под белым костюмом ССУ — ткань натягивалась на сосках, как на пуговицах, и Ксарра не делала ни малейшей попытки это скрыть. Кожа на шее и ключицах была тоньше, почти прозрачная, и под ней пульсировали тёмные вены, как корни экзотического растения. От неё пахло — не духами, а чем-то морским, солёным, с ноткой озона, как после грозы над океаном.

Шалз — раса, о которой он читал в инфо-пакете ССУ мельком, одной строкой: «высшая каста Доминиона, контакт ограничен». Альфа, судя по отметинам на лбу. Доминион.

На бейдже — логотип ССУ и имя: «Ксарра. Отдел урегулирования инцидентов». Отдел, который, судя по всему, урегулировал инциденты так же, как Дмитрий урегулировал Патса — гусеницами. Она не задавала вопросов — просто смотрела молча, как рентген, который уже видит все твои переломы. Печатала что-то в планшете длинными синими пальцами, изредка поднимая жёлтые глаза на Дмитрия — и каждый раз у него перехватывало дыхание, то ли от страха, то ли от чего-то другого, о чём он предпочитал не думать в присутствии патрульного.

Дмитрий отвечал. Сначала сбивчиво, потом всё ровнее. «Он выстрелил первым. Я только ответил.» Фраза, которую он повторял так часто, что она уже звучала как строчка из плохого боевика.

Патрульный слушал, кивал и записывал что-то в планшет с видом человека, который заполняет налоговую декларацию, а не протокол убийства.

А потом принесли распечатку. Сканирование обломков бронетранспортёра. Дмитрий не видел, что там было написано, но видел, как из лица патрульного вытекает холодная официальность, уступая место усталой брезгливости — выражению человека, который понял, что его заставили зря заполнить три формы.

Патрульный швырнул распечатку на стол. Лицо перекосило — не злость, усталость.

— Восемь жетонов, — буркнул он, не глядя на Дмитрия. — Восемь пилотов, которые не вернулись с его «патрулей». Патс не патрулировал, гражданин. Патс работал на себя.

Дмитрий молчал.

Ксарра подняла глаза. Впервые. Она не удивилась. Не обрадовалась. Просто посмотрела на патрульного. Долго. Потом перевела взгляд на Дмитрия. И в этом взгляде было что-то, от чего по спине пополз холодок. Не презрение, не интерес — чистая, холодная оценка, как у мясника, прикидывающего, сколько мяса на кости.

— Это меняет дело, — сказала Ксарра, и её щупальца на секунду замерли, как змеи, почуявшие добычу. Голос был низкий, ровный, без эмоций. — Сотрудничество разберётся.

Патрульный кивнул. По её лицу Дмитрий догадался, что она знала это ещё до того, как патрульный открыл рот. Она просто ждала, пока прозвучит вслух, — как учитель, который знает ответ и ждёт, пока ученик дойдёт сам.

— Вы свободны, гражданин, — сказал патрульный с интонацией человека, который только что понял, что задержал не того и теперь придётся переписывать рапорт. — Извините за задержание. Идите домой. Отоспитесь. И не убивайте больше шерифов, у нас и так кадровый голод.

Дмитрий встал. Но не успел дойти до двери.

— Гражданин Соколов.

Голос Ксарры остановил его — негромкий, но с такой интонацией, что ноги сами перестали двигаться, будто вросли в линолеум. Дмитрий обернулся. Она стояла у стола, спокойная, как хирург перед операцией, — и Дмитрий вдруг понял, что для неё это и есть операция. Он — пациент. Или труп. Зависит от результатов. Взглядом, каким оценивают инструмент перед тем, как решить — использовать или выбросить.

— Ваши показатели переданы, — сказала она, и каждое слово падало, как монета в копилку. — Поощрение будет доставлено. Не благодарите.

Дмитрий смотрел на неё. Моргал.

«Доминион? — подумал он. — Уршки говорили про Доминион. И Рикс — шёпотом, в инфо-роликах, когда думала, что он не слышит. "Доминион не прощает слабых"».

Ответ не шёл. Но интонация, с которой она произнесла «показатели переданы», зацепила — слово было не пустое. За этим словом стояло что-то конкретное — что-то, что было в этой комнате, в этой женщине с синей кожей и жёлтыми глазами, которая смотрела на него взглядом, за которым маячило простое: используй — выбрось.

— Спасибо, — сказал он, и слово прозвучало так, будто он благодарил палача за острую гильотину.

Ксарра кивнула — один раз, коротко, как ставя галочку в списке, — и отвернулась. Дмитрий вышел.

Дорога из подвала до выхода заняла минуту, но эта минута показалась длиннее, чем весь день на Стигии, — а там, на секундочку, он убил человека и чуть не сдох сам. Подвал ССУ пах озоном и формалином. Ряды капсул тянулись вглубь, как ячейки в крематории — аккуратные, пронумерованные, с мигающими индикаторами, которые показывали, кто из контрактников ещё жив, а кто — уже нет. Мимо техников, мимо плакатов ССУ — и взгляды. Может, показалось, а может, контрактников здесь и правда провожали взглядами — как овец, которых ещё не постригли. Но когда он толкнул дверь и вышел на улицу, из груди вырвался выдох, и вместе с ним — тошнота, кислая, жгучая, от привкуса капсульного геля во рту. Он сплюнул в лужу. Слюна была розовой — прикусил язык ещё на Стигии, и рана не зажила.

Владивосток встретил его мерзким дождём со снегом и запахом мазута, который не перебивал даже ветер с Амурского залива. Небо было цвета мокрого бетона — не серым, а именно бетонным, с трещинами, из которых сочилась морось.

Морось лезла за воротник, мелкая и злая. Снег таял на лету, превращаясь в грязную кашу под ногами. Обшарпанные пятиэтажки с выбитыми окнами, затянутыми плёнкой, мокрые стены, по которым стекала ржавчина, лужи, в которых плавал мусор и дохлые крысы размером с кошку. Фонари не горели — половину лампочек выкрутили ещё зимой, вторую половину разбили. На стене пятиэтажки — граффити: «ССУ = СС» и рядом, другим почерком: «ССУ = СПАСЕНИЕ». Оба лозунга были свежими. Война шла прямо на фасаде.

Очередь у биржи труда стояла, как всегда. Только теперь хвост заворачивал за угол и терялся в переулке. Дмитрий попытался сосчитать людей в очереди, сбился на сотне и бросил — всё равно половина из них выглядела так, будто стояла здесь ещё с прошлого года и уже пустила корни.

У ларька, сколоченного из поддонов, женщина продавала книги — сидела на ящике из-под тушёнки, кутаясь в плед, и курила самокрутку, от которой воняло палёной травой. Тяжёлые, в твёрдых обложках, с золотым тиснением. Серия «Мир фантастики» от АСТ. Бело-золотое оформление. Классика. Азимов, Кларк, Хайнлайн, Саймак — люди, которые писали о будущем, думая, что оно будет лучше. Они бы охренели, если бы увидели это будущее: дождь со снегом, очередь за пайком и капсулы, в которых люди живут чужими жизнями, потому что своя — говно. Дмитрий знал эту серию — видел её в магазинах, когда ещё были деньги. Тогда она стоила дорого. Очень дорого. Сейчас женщина продавала всю библиотеку. От первых книг до последних. Двадцать тысяч за всю библиотеку — дешевле, чем одна пачка настоящих сигарет.

Обложка «Конца вечности». Азимов. В детстве он читал эту книгу под одеялом с фонариком, пока мать думала, что он спит. Ирония в том, что Азимов писал о вечности, а Дмитрий не мог позволить себе даже настоящее. Не купил. Не на что. Хотя «Конец вечности» за двадцатку — это, блядь, почти даром. Но двадцатка — это два дня еды, и Азимов, при всём уважении, не калорийный.

Через дорогу — аптека. Витрина заколочена фанерой, на фанере — объявление: «Лекарства только по записи через ССУ. Самовывоз из капсульного центра». Под объявлением кто-то приписал маркером: «ССУ — это рак». Под «раком» кто-то другой приписал: «Нет, рак — это когда без ССУ».

Новый баннер ССУ висел на фасаде — яркий, свежий, наглый, как реклама похоронного бюро в роддоме. Логотип: мозг в лавровой ветви. Крупно: «Сотрудничество Светлых Умов. Программа "Единство". Новая жизнь для вашей семьи. Записывайтесь на консультацию. Первые три погружения — бесплатно! (Четвёртое — за вашу душу.)» Последнюю строчку Дмитрий додумал сам, но она казалась уместной. Мозг в лавровой ветви смотрел на него с баннера, как на потенциального донора органов — с теплотой и расчётом. Дмитрий отвёл глаза.

По дороге заметил у ларька драку. Двое парней — молодые, пьяные, с лицами, на которых агрессия была написана крупнее, чем грамотность, — мутузили третьего. Тот был старше, в рабочей куртке с логотипом какого-то завода, которого давно не существовало, и уже не сопротивлялся — лежал на мокром асфальте, закрыв голову руками, и тихо стонал, как побитая собака.

На противоположной стороне улицы — остов сгоревшего трамвая, вросший в асфальт, как памятник эпохе, когда общественный транспорт ещё ходил. Внутри кто-то жил — из окон торчали антенны и бельё.

Дмитрий остановился.

На Стигии он бы уже развернул резак и снёс обоим головы одним выстрелом — HUD подсветил бы слабые места, интерфейс выдал бы +50 опыта за защиту гражданского. Здесь HUD не было. Здесь был только мокрый асфальт и два пьяных ублюдка, которые были сильнее, моложе и злее.

Один из парней обернулся, и Дмитрий увидел его лицо — разбитый нос, шрам через бровь, глаза, в которых не было ничего, кроме голода и химии. Не узнал. Но что-то хищное мелькнуло в лице. Толкнул второго локтем.

— Глянь, — толкнул он второго локтем. — Контрактник. Видишь куртку? Чистая. У нас таких чистых курток не было даже на свадьбе.

Второй окинул Дмитрия взглядом — по одежде, по обуви, по лицу. Ухмыльнулся.

— Точно, — сплюнул он, и слюна приземлилась рядом с ботинком Дмитрия. — Капсульный. У этих всегда мелочь найдётся — и жопы целые, не то что у нас.

Первый кивнул. Посмотрел на Дмитрия прямо. Без страха. Без уважения. Взглядом, каким смотрят на банкомат, из которого торчат купюры.

— Эй, — сказал он. — Контрактник. Ты куда идёшь? У нас тут акция — два удара по цене одного.

Дмитрий почувствовал, как адреналин ударил в кровь — знакомое ощущение, то же самое, что на Стигии перед выстрелом, только здесь не было харвестера, не было резака, не было HUD, который подсветил бы слабые места. Здесь были только кулаки, и его кулаки были слабее.

Дмитрий не ответил — пошёл дальше, быстрее, стараясь не переходить на бег, потому что бегущий контрактник — это как раненая газель в саванне: все знают, что он добыча.

— Мы тебя запомнили! — крикнул второй. — В подворотне встретимся!

Дмитрий мысленно отметил, что во Владивостоке 2030-х «подворотня» — это не угроза, а, скорее, приглашение на свидание.

Три переулка, два двора, одна арка, в которой пахло мочой и смертью, и ни одного человека, который не смотрел бы на него как на кошелёк. Оглядывался через плечо. Каждый раз. Никого. Пока.

Дверь поддалась с трудом — замок заедал, как всегда, и Дмитрий пнул её коленом, чтобы вошла в раму. Внутри — затхлый воздух, мигающий диод на счётчике, запах чужой готовки и плесени. В подъезде воняло мочой, варёной капустой и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который Дмитрий уже научился узнавать. Запахом разложения. Кто-то на верхних этажах не дожил до пенсии.

Привалился спиной к косяку и сполз на линолеум, испещрённый ожогами от сигарет. Сердце колотилось так, что отдавало в виски, дыхание не выравнивалось, и он понял, что вспотел — воняло от него, как от загнанной лошади.

На лестнице, у батареи, сидел мужик — не тот, с улицы, а другой, из соседнего подъезда, с такой же разбитой губой и таким же пустым взглядом. Видимо, сегодня был день избиений. В рабочей куртке, с разбитой губой, из которой сочилась кровь, смешиваясь с дождевой водой, и с глазом, который уже начал заплывать, превращаясь в фиолетовую щель. Поднял глаза на Дмитрия. Узнал. И ничего не сказал. Просто смотрел. Долго. Потом отвернулся.

Слова застряли в горле, как ком из ваты. Дмитрий прошёл мимо, поднялся на свой этаж — лифт не работал с прошлого года — то ли сломался, то ли его сдали на металлолом, то ли ССУ решило, что лестница полезна для здоровья контрактников. Пятый этаж. Пешком. С одышкой. — захлопнул дверь и сполз по стене на пол — второй раз за день, и оба раза в позе эмбриона, который передумал рождаться.

«В игре я бы развернул харвестер, — подумал он. — Выстрелил бы. Спас. Получил бы +100 к репутации и ачивку "Герой Порта Грёз". Здесь я — контрактник. Капсульный. Кошелёк на ножках, который сам идёт в руки. Ачивки не будет. Будет фингал.»

Сколько он так просидел — не помнит. Встал, швырнул куртку на матрас, сел на край. Посмотрел на фото матери, приклеенное скотчем к стене. Она улыбалась — той улыбкой, которая была до болезни, до ССУ, до всего.

«С одной стороны — деньги. Лекарства. Комната. С другой...» Посмотрел на свои руки. «С другой — этот мир катится в такую жопу, что дно уже давно пробито, и я просто падаю дальше, вместе с линолеумом и счётчиком.»

Вспомнил Патса. Не то, как он умер. То, как говорил. «Я здесь три года. Три года назад я тоже думал, что это игра». Три года. Дмитрий работал на ССУ третий день. Третий день — и уже убил человека. Что будет через год? Через три?

Перед глазами — гусеницы, входящие в тело. Хруст, влажный и плотный. Лицо Патса — на секунду, всего на одну проклятую секунду, но этого хватило, чтобы желудок сжался. Не хотел это видеть. Но увидел — и тут же согнулся над мусорным ведром, которое, к счастью, было пустым, потому что блевать было нечем.

Закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на уведомление об аренде. Прочитал. Потом ещё раз.

«В связи с повышением тарифов на энергоснабжение, водоснабжение, воздухоснабжение и снабжение надеждой на лучшее арендная плата увеличивается на 15% с первого числа следующего месяца.»

Мелким шрифтом внизу: «Сотрудничество Светлых Умов предлагает программу реструктуризации задолженности для граждан с трудной жизненной ситуацией. Подробности на сайте.» Перевод с корпоративного на человеческий: «Мы знаем, что ты должен нам деньги, и мы придём за тобой, но сначала улыбнёмся.»

Дмитрий прочитал строчку про «трудную жизненную ситуацию» и хмыкнул — его жизненная ситуация была настолько трудной, что ССУ, наверное, прислали бы ему открытку соболезнования, если бы знали, что он ещё жив. На сайт не зашёл. Пока.

Достал коммуникатор — треснутый, с экраном, который показывал только половину картинки, и батареей, которой хватало на два звонка и одну панику. Позвонил матери.

Она взяла трубку после второго гудка.

— Дима?

— Привет, мам.

— Ты как? Живой?

— Живой. Пока. — Смотрел на карту галактики на стене, на которой Стигия была размером с прыщ. — Работаю.

Пауза — слишком долгая, как перед диагнозом.

— Дима, — сказала она. Голос был не такой, как обычно, — жёстче, с металлической ноткой, которой он не слышал с тех пор, как она перестала вставать с кровати. — Я знаю, где ты работаешь, Дима.

Дмитрий замер, и коммуникатор чуть не выскользнул из потной ладони.

— Что?

— Я знаю. — Пауза. — ССУ. Сотрудничество Светлых Умов. — Она произнесла это так, как произносят слово «рак» в присутствии больного. — Ты думал, я не узнаю? Мне позвонили. Сказали, что ты теперь у них. Что работаешь. Что всё хорошо.

Дмитрий молчал.

— Дима, ты с ума сошёл? ССУ? — Голос сорвался на визг, от которого у Дмитрия заложило ухо даже через коммуникатор. — Это те же самые, которые в девяностые всё разворовали, в нулевые всех посадили, а в двадцатые — блядь, Дима, — они вообще людей в капсулы пихают, как батарейки! Я думала, ты умнее. Я думала, ты не поведёшься на их мозги в лаврушках. Мозги, Дима! У них на логотипе мозг! Это как доверять фирме, у которой на вывеске нарисован череп с костями.

— Мам, ну...

— Нет, ты послушай, блядь! — Голос стал резким, чужим, и Дмитрий впервые за долгое время услышал в нём ту женщину, которая в девяностые одна тащила его через всё дерьмо. — Я тебя одна тянула. На пенсию, на копейки, на последних нервах. Чтобы ты не стал как они. А ты сам к ним пошёл. Сам, Дима.

Он представил её — худую, с впалыми щеками, с руками, на которых кожа обтягивала кости, как пергамент, с кашлем, который сотрясал всё тело, как припадок.

Она замолчала — надолго, так долго, что Дмитрий успел посчитать трещины на потолке. Слышал, как она дышит — тяжело, с хрипотцой, как человек, у которого лёгкие работают на честном слове. Слышал, как она прижимает трубку крепче, набирает воздух, чтобы сказать что-то ещё, и не говорит.

— Но я рада, — сказала она вдруг. Тихо. Совсем другим голосом. — Я рада, что ты выбрался. Что нашёл работу. Что у тебя есть деньги. Это... это хорошо. Правда. Ты не думай. Я просто... я испугалась. За тебя. А теперь вижу — ты справляешься. Ты молодец.

Дмитрий молчал. Слышал, как на фоне у неё тикают часы. Тик. Тик. Тик.

— Мам, — сказал он медленно. — Ты только что говорила, что они всё разворовали. А теперь говоришь, что рада. Что это хорошо. — Пауза. — Как так? Почему ты так быстро передумала?

Мать молчала. Долго. Потом вздохнула. Тяжело. Как будто сдавалась.

— Потому что мне привезли лекарства, Дима. — Голос стал тихим, виноватым, как у ребёнка, который украл конфету и не может не поделиться. — Целую коробку. Без рецепта, без очереди, без этой сраной бюрократии. Курьер в белой куртке, с логотипом ССУ. Сказал: «Ваш сын хорошо работает, это поощрение». Я даже не просила. Они сами.

Дмитрий сидел, не двигаясь, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается — тихо, беззвучно, как струна, которую перетянули. В голове — пусто. Только одна фраза. Голос Ксарры — низкий, ровный, как лезвие.

«Ваши показатели переданы. Поощрение будет доставлено.»

Посмотрел на фото матери — она улыбалась. На свои руки — не тряслись, впервые за весь день. На стену. На плакат ССУ. Мозг в лавровой ветви.

И думал: «Они знают, где я живу. Где живёт мать. Какие таблетки ей нужны. Что я сделаю завтра, послезавтра и через год. Они уже решили — за меня, за неё, за всех нас. А я думал, что подписал контракт. Оказалось — продал поводок.»

— Дима? — Голос матери. — Ты там?

— Да, мам, — сказал он, и голос прозвучал так, будто он говорил из-под воды. — Я здесь.

— Ты не сердишься? Что я так... набросилась?

— Нет, — сказал он. — Не сержусь. Хотя, блядь, не знаю, должен ли.

— Хорошо. — Помолчала. — Дима. Ты только... не пропадай. Ладно? А то я тут одна, и мне некому будет жаловаться на ССУ.

— Не пропаду, — сказал он, и это было обещание, которое он не был уверен, что сможет сдержать.

Сбросил звонок, положил коммуникатор на матрас и уставился на фото матери так долго, что её улыбка начала расплываться перед глазами. Потом закрыл глаза.

Ночью не спал. Лежал на матрасе, который вонял чужим потом и стигийской пылью, и смотрел в потолок, думая о Патсе и его хрусте. О Ксарре и её жёлтых глазах. О матери и её коробке лекарств. О Доминионе, который, как удав, медленно сжимал кольца. О том, что «поощрение» — это не подарок. Это поводок.

Желудок урчал — он не ел с утра, а протеиновая каша на Стигии, как выяснилось, не считалась едой в реальном мире. Тело требовало калорий, а кошелёк — тишины.

На этаже ругались — громче, чем обычно, злее, с матом, от которого вяли обои. Кто-то плакал — тихо, монотонно, как кран, который не могут починить третий месяц.

А за стеной было тихо. Слишком тихо. Сосед — тот самый, который кашлял каждую ночь, как туберкулёзный призрак, — не кашлял. Дмитрий не стал проверять. Он уже знал, что бывает, когда кашель прекращается: приходит Смирнова из ССУ, выносит мешок, и на двери появляется новый номер. Первый раз он видел это в комнате напротив. Второй — на лестнице. Третьего раза не хотел.

«Это не побег, — сказал он себе. — Это, блядь, поводок. Красивый, с логотипом мозга, но поводок. Но поводок, к которому привязана коробка лекарств для матери, так что, блядь, какой уж есть.»

Повторил трижды, как мантру, как молитву, в которую сам не верил, но которую повторял, потому что больше нечего было повторять.

Потом закрыл глаза.

Утром встал, умылся холодной водой — горячую отключили ещё в прошлом месяце, и ССУ, при всём их всемогуществе, почему-то не спешили её включить, — побрился тупой бритвой, порезался в двух местах и пошёл к подвалу, оставляя за собой кровавые точки на воротнике.

Зеркало в ванной показало ему лицо, которое он не узнал: тёмные круги под глазами, щетина, засохшая кровь на подбородке от пореза бритвой, и выражение, которое бывает у людей, вернувшихся с войны, — пустое, стеклянное, как у манекена.

На пороге стояла женщина в белом костюме ССУ. Не Ксарра — человек, молодая, лет тридцати, с планшетом в руках и сигаретой в зубах, от которой воняло так, будто она курила с рождения. Увидев Дмитрия, потушила сигарету о подошву ботинка — привычка, которая говорила о том, что пепельницы в ССУ не предусмотрены бюджетом.

— Доброе утро, — сказала она с интонацией, в которой «доброе» было таким же условным, как «свежее» на этикетке вчерашнего молока. — Вам назначен наставник. — Кивнула в сторону подвала. — Подробности на месте. И не опаздывайте — наставник не любит ждать, а я не люблю объяснять, почему контрактники опаздывают.

Дмитрий смотрел на неё. Наставника не просил. Наставника не хотел. Но в ССУ слово «назначен» означало то же, что «приговорён», только с улыбкой и логотипом мозга в лаврушке.

— Хорошо, — сказал он, потому что «нет» в словаре ССУ не существовало.

Смирнова уже ждала.

— Готовы? — спросила Смирнова, и в её голосе прозвучала та же интонация, с которой спрашивают «вам пакет?» на кассе.

Дмитрий посмотрел на капсулу — серую, тесную, с матрасом, пропитанным чужим потом и гелем.

— Готов, — сказал он, и это была самая большая ложь за всю его жизнь, включая «мама, я не курил» и «я прочитал пункт 7.3 контракта».

И лёг на матрас, чувствуя, как гель заполняет щели между телом и капсулой, холодный, скользкий, как чужие руки.

Гель сомкнулся над ним, как тёплая могила. Темнота. Тошнота. Ощущение, что тело разбирают на атомы и собирают заново — не совсем в том порядке. Когда зрение вернулось, он стоял в шлюзе Элеватора на Стигии. Воздух пах сероводородом и стигонной пылью. Шлюз открылся с лязгом.

И он увидел её — синюю кожу, жёлтые глаза, щупальца, лениво перебирающие воздух. Ксарра ждала его на Стигии.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге