Город, который снится одному человеку

Глава первая: Автобусная остановка

‎Первое, что он почувствовал, — это запах.

‎

‎Не запах города. Не запах бензина, мокрого асфальта, выхлопных газов или прелой листвы. Это был запах хлорки. Слабый, но настойчивый. Такой, какой бывает в бассейне поздно вечером, когда вода уже остыла, а свет ещё горит. Такой, какой бывает в больничном коридоре в четыре утра, когда все спят, а дежурная медсестра курит в подсобке и запах дыма смешивается с запахом дезинфекции. Такой, какой бывает в морге, где только что вымыли пол. Запах чистоты. Запах стерильности. Запах места, где ничего не живёт по-настоящему.

‎

‎Он открыл глаза.

‎

‎Небо было серым.

‎

‎Не облачным — именно серым. Ровным. Как бетонная плита, которую подвесили над миром. Ни одного просвета. Ни одного оттенка. Ни одной птицы. Ни одного самолёта. Просто серое. Плоское. Бесконечное. Как будто кто-то натянул над землёй огромный кусок ткани и прибил его гвоздями по краям, чтобы ничего не просочилось.

‎

‎Он сидел на скамейке.

‎

‎Скамейка была деревянной. Старой. Краска облупилась — местами до дерева, местами до голого металла. Под скамейкой валялся окурок. Один. Смятый. Пожелтевший. Он не курил. Или курил. Он не помнил. Окурок выглядел старым. Может быть, вчерашним или вечным.

‎

‎Он попытался вспомнить.

‎

‎Ничего.

‎

‎Он попытался снова.

‎

‎Ничего, абсолютно ничего

‎

‎Не имя. Не возраст. Не город, откуда приехал. Не причину, по которой оказался здесь. Не лицо матери. Не голос отца. Не первую любовь. Не последнюю ссору. Не запах своего дома. Не вкус своего кофе. Ничего.

‎

‎Только пустота. Гладкая. Как отполированное стекло. Как поверхность воды в безветренный день. Как экран выключенного телевизора. Как внутренняя сторона века, когда закрываешь глаза и видишь тьму, но не можешь вспомнить, что было до неё.

‎

‎Он поднял руку.

‎

‎Посмотрел на неё. Пальцы. Пять. Ногти. Ровные. Кожа. Чистая. Ни царапины. Ни шрама. Ни мозоли. Ни следа жизни. Как будто рука никогда ничего не делала. Как будто она только что появилась. Как будто её создали специально для этого момента — для того, чтобы он сидел на этой скамейке, под этим серым небом, с этим запахом хлорки в носу.

‎

‎Он сжал кулак.

‎

‎Разжал.

‎

‎Сжал снова.

‎

‎Рука слушалась. Но не чувствовалась. Как чужая. Как протез. Как что-то, что принадлежит кому-то другому и было одолжено ему на время. Он пошевелил пальцами. Каждый двигался отдельно. Каждый слушался. Но ни один не чувствовал.

‎

‎Он встал.

‎

‎Ноги были ватными. Как после долгого сна. Или после наркоза. Как будто он лежал много лет и забыл, как ходить. Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Ноги слушались,но не ощущались. Он не чувствовал асфальт под подошвами. Не чувствовал вес своего тела. Не чувствовал, что вообще существует.

‎

‎Повернув голову влево он увидел табличку остановки.

‎

‎Металлическая. Ржавая. Буквы выцвели. Он прищурился. Попытался прочитать.

‎

‎«...О...С...А...»

‎

‎Остальное стёрлось. Или никогда не было написано. Или было написано на языке, который он не знал. Он провёл пальцем по буквам. Металл был холодным. Как небо. Как асфальт. Как его собственная рука.

‎

‎Он посмотрел на дорогу.

‎

‎Асфальт был идеальным. Ни трещины. Ни выбоины. Ни следа шин. Ни пятна масла. Ни окурка. Ничего. Как будто по этой дороге никогда не ездили машины. Как будто её только что построили. Специально для него. Специально для этого момента. Специально для этого ожидания.

‎

‎Он ждал автобус.

‎

‎Не потому, что знал расписание. Не потому, что видел табличку с номерами. Не потому, что кто-то сказал ему, что автобус придёт. Просто знал: здесь останавливается автобус. И этот автобус куда-то идёт. И ему нужно туда. Куда-то. Где-то. Не здесь.

‎

‎Он сел обратно на скамейку.

‎

‎Скамейка скрипнула. Но не прогнулась. Как будто он ничего не весил. Как будто он был не здесь. Как будто он был сном.

‎

‎Он посмотрел на свои руки. Пальцы. Ногти. Всё на месте. Всё нормально. Он не помнил, как они выглядели раньше. Но, кажется, они выглядели так же. Кажется, они всегда выглядели так же. Кажется, они никогда не менялись.

‎

‎Прошло время.

‎

‎Он не мог сказать сколько. Часов не было. Телефона не было. Только серое небо и идеальный асфальт. Только скамейка и окурок. Только он и запах хлорки.

‎

‎Он смотрел на дорогу. Долго. Может быть, час, день. Может быть, год. Время здесь ничего не значило. Оно утекало от него словно вода сквозь пальцы.

‎

‎Он думал.

‎

‎Он думал: кто я? Он думал: где я? Он думал: почему я здесь? Он думал: что будет дальше? Он думал: есть ли что-то до этого? Он думал: есть ли что-то после? Он думал: почему я не помню? Он думал: почему я не чувствую? Он думал: почему всё такое серое? Он думал: почему всё такое идеальное? Он думал: почему всё такое пустое?

‎

‎Он не находил ответов. Ответов не было. Были только вопросы. И чем больше он спрашивал, тем больше вопросов становилось. И тем меньше ответов оставалось.

‎

‎Он перестал думать.

‎

‎Он просто сидел. И ждал. И смотрел на дорогу. И слушал тишину.

‎

‎Потом пришла женщина.

‎

‎---

‎

‎Она появилась не из-за поворота. Не вышла из дома. Не спустилась с неба. Она просто появилась. Как будто всегда была здесь. Как будто просто стала видимой. Как будто кто-то нажал кнопку, и она возникла из ничего.

‎

‎Он не видел, как она подошла. Он не слышал шагов. Он просто поднял глаза — и она уже стояла перед ним. Как будто была здесь всё это время. Как будто смотрела на него. Как будто ждала.

‎

‎Женщина лет двадцати пяти .Может быть, старше. Трудно сказать. Лицо было гладким. Слишком гладким. Как у человека, который никогда не улыбался и никогда не хмурился. Как у манекена. Как у трупа, который хорошо забальзамировали. Ни морщин. Ни складок. Ни следов жизни. Ни следов времени. Ни следов чего-либо.

‎

‎Она несла две сумки. Тяжёлые. С продуктами. Из одной торчал батон. Из другой — пакет молока. Она улыбалась. Улыбка была широкой. Идеальной. Слишком идеальной. Как будто кто-то нарисовал её на лице. Как будто под ней ничего не было. Ни радости. Ни тепла. Ни жизни. Просто улыбка. Просто линия. Просто что-то, что должно было означать что-то, но не означало ничего.

‎

‎— Ты новенький, — сказала она.

‎

‎Не спросила. Утвердила. Как будто знала. Как будто она стояла здесь всё это время и смотрела, как он сидит на скамейке и ждёт автобус, который никогда не приедет.

‎

‎Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Слова не шли. Как будто их тоже не было. Как будто их тоже стёрли. Как будто их никогда не существовало.

‎

‎— Я... не знаю.

‎

‎— Все не знают, — сказала женщина. — В первое время. Потом привыкают.

‎

‎— К чему?

‎

‎— К тому, что не знают. К тому, что не помнят. К тому, что живут здесь.

‎

‎Она поставила сумки. Села рядом. На скамейку. Скамейка скрипнула. Но не прогнулась. Как будто женщина ничего не весила. Как будто она была не здесь. Как будто она была сном.

‎

‎— Как меня зовут? — спросил он.

‎

‎Женщина посмотрела на него. Долго. Глаза были серыми. Как небо. Как асфальт. Как его собственная рука. Как его собственная пустота внутри.

‎

‎— Ты сам должен вспомнить, — сказала она. — Но не торопись.

‎

‎— Почему?

‎

‎— Потому что спешка здесь... опасна.

‎

‎— Опасна? Для кого?

‎

‎Женщина не ответила. Она встала. Взяла сумки. Посмотрела на дорогу. Автобус не ехал. Но она смотрела так, как будто он уже был здесь. Как будто он всегда был здесь. Как будто ничего другого не было. Как будто ничего другого не будет.

‎

‎— Пойдём, — сказала она. — Тебе нужно жильё.

‎

‎— Куда?

‎

‎— Ко мне. Пока не найдёшь своё.

‎

‎— Почему я должен идти с тобой?

‎

‎Женщина улыбнулась. Улыбка была как приклеенная. Как будто кто-то нарисовал её на лице. Как будто под ней ничего не было. Ни радости. Ни тепла. Ни жизни.

‎

‎— Потому что больше некуда, — сказала она. — Здесь только я. И ты. И город. Который ждёт.

‎

‎— Чего ждёт?

‎

‎— Тебя.

‎

‎Она пошла. Не оборачиваясь. Он смотрел ей в спину. Сумки раскачивались. Батон торчал. Молоко булькало. Она шла ровно. Как будто знала дорогу. Как будто шла по ней тысячу раз. Как будто она всегда шла по ней.

‎

‎Он мог остаться. Мог ждать автобус. Мог сидеть на скамейке до конца. До того, как небо станет ещё серее. До того, как асфальт треснет. До того, как что-то изменится.

‎

‎Но что-то внутри него — что-то, что не было памятью, но было чем-то большим — сказало: иди.

‎

‎Он встал. Пошёл за ней.

‎

‎Автобус так и не приехал.

‎

‎---

‎

‎Они шли по улицам.

‎

‎Улицы были пустыми. Ни машин. Ни людей. Ни собак. Ни кошек. Ни птиц. Только дома. Аккуратные. Ухоженные. С закрытыми окнами. С запертыми дверями. Как будто все спали или спрятались.

‎

‎Он смотрел по сторонам. Он пытался запомнить дорогу. Он пытался запомнить хоть что-то. Но всё было одинаковым. Дома. Заборы. Сады. Качели, которые не двигались. Всё было одинаковым. Всё было серым. Всё было идеальным.

‎

‎— Как тебя зовут? — спросил он.

‎

‎— Марта, — сказала она.

‎

‎— Марта, — повторил он. — А меня?

‎

‎— Ты сам должен вспомнить.

‎

‎— А если не вспомню?

‎

‎— Тогда тебя не будет.

‎

‎Он остановился.

‎

‎— Что это значит?

‎

‎Марта не остановилась. Она шла дальше. Сумки раскачивались. Она шла ровно. Как будто знала дорогу. Как будто шла по ней тысячу раз.

‎

‎— Это значит, что имя — это не просто слово, — сказала она. — Это якорь. Это то, что держит тебя здесь. Если ты не помнишь, кто ты, то ты — никто. А если ты — никто, то ты — нигде. И тогда...

‎

‎— Тогда что?

‎

‎— Тогда ты исчезнешь. Как будто тебя никогда не было.

‎

‎Он посмотрел на свои руки. Пальцы. Ногти. Всё на месте. Но что, если это не его руки? Что, если это руки кого-то другого? Что, если он просто занимает чужое место? Что, если он — просто пустота, которая притворяется человеком?

‎

‎— Почему ты помогаешь мне?

‎

‎Марта остановилась. Обернулась. Посмотрела на него. Глаза были серыми. Как небо. Как асфальт. Как всё вокруг.

‎

‎— Потому что кто-то помог мне, — сказала она. — Когда я была новенькой. Кто-то дал мне имя. Кто-то дал мне дом. Кто-то дал мне... всё.

‎

‎— Кто?

‎

‎— Тот, кто был до меня. Тот, кто ушёл.

‎

‎— Куда ушёл?

‎

‎Марта не ответила. Она повернулась. Пошла дальше. Сумки раскачивались.

‎

‎Они шли долго. Может быть, час. Может быть, день. Может быть, год. Время тут не ощущалось, оно ьвло лишь формальностью.Сменой дня и ночи.

‎

‎Наконец они дошли до дома.

‎

‎Маленький. Двухэтажный. С садом. С забором. С качелями, которые не двигались. Хотя ветер был. Ветер был всегда. Но качели не двигались. Как будто их прибили к земле. Будто они боялись двигаться, словно они знали что-то, чего не знал он.

‎

‎— Это твой дом? — спросил он.

‎

‎— Наш, — сказала Марта. — Пока ты не найдёшь свой.

‎

‎Она открыла дверь. Внутри было тепло. Пахло хлебом. И хлоркой. Хлорка была везде. Он уже почти привык. Почти не замечал. Почти считал её частью воздуха. Частью жизни. Частью себя.

‎

‎На стене висели часы.

‎

‎Большие. Деревянные. С маятником. Маятник двигался. Но стрелки... стрелки двигались рывками. То останавливались. То прыгали вперёд. То возвращались назад. Как будто время здесь не знало, куда идти. Как будто время здесь было шуткой.

‎

‎— Что с часами? — спросил он.

‎

‎— Они идут, — сказала Марта. — Как и всё здесь.

‎

‎— Они идут неправильно.

‎

‎— Здесь нет неправильно. Есть только так, как есть.

‎

‎Она прошла на кухню. Поставила сумки. Начала разбирать продукты. Он стоял в коридоре. Смотрел на часы. На маятник. На стрелки, которые не знали, куда идти.

‎

‎— Марта, — сказал он.

‎

‎— Да?

‎

‎— Где я?

‎

‎Она выглянула из кухни, неестественно улыбнувшись.

‎

‎— Ты дома, — сказала она. — Ты в городе. Ты там, где должен быть.

‎

‎— А где должен быть?

‎

‎— Там, где ты есть.

‎

‎Он не понял. Но не стал спрашивать. Что-то подсказывало: ответа не будет. Или ответ будет, но не тот, который он хочет. Или ответ будет, но он не сможет его понять.

‎

‎Он прошёл в комнату. Сел на диван. Диван был мягким. Слишком мягким. Как будто он не поддерживал, а поглощал. Словно он хотел проглотить.

‎

‎Он посмотрел в окно. Улица была пустой. Дома стояли. Качели не двигались. Небо было серым.

‎

‎Он закрыл глаза. И попытался вспомнить.

‎

‎Ничего.

‎

‎Только запах хлорки.