Две минуты на станции Терещенская

Глава 1

- Скорый поезд прибывает на вторую платформу. Нумерация вагонов с хвоста состава. Стоянка – две минуты...

Знаю ведь, что дребезжащий женский голос звучит из динамиков, но каждый раз кажется, что он раздается прямо с небес.

Сколько бы раз не уезжал с этой платформы – никогда не мог угадать, где будет хвост поезда, где голова, где середина, и сколько вообще будет вагонов в составе. Какой-то принцип неопределенности Терещенской-Гейзенберга на полустанке. А две минуты – это очень мало.

Ночь. Холод. Ослепительный прожектор локомотива прорезает тьму, проносится мимо, обдает стеной ледяного воздуха, мимо пролетают первые вагоны, мельтешат желтыми окнами, тормозят, замедляются, и я бегу по скользкой платформе, пытаясь прочитать номера вагонов – черт, да они даже иногда не по порядку идут!

И снова эта суетливая тревожная мысль – ничего ли я не забыл?

Я уехал отсюда в Москву в семнадцать лет – худой студент-первокурсник, скучающий по маминой стряпне. Я, конечно, и раньше уезжал – на каникулы или в школьные поездки – но никогда не уезжал насовсем. Потом я возвращался сюда. Но никогда уже не возвращался насовсем. Стал для своего города сначала дорогим гостем. Потом просто гостем. Потом шапочным знакомым. И вот теперь – в последний раз – чужаком.

Уеду – город меня и не вспомнит. А может – проклянёт.

Так всё ли я забрал?

Вот выложенная квадратными плитами, словно взлетная полоса, дорога от дома к школе – эту дорогу через парк все в шутку называли Бродвеем. Когда я возвращался домой из школы, отец заранее смотрел в окно и видел сквозь деревья мою красную спортивную шапку. Ждал меня. Я забираю Бродвей и красную шапку тоже - укладываю на дно чемодана.

Старенький кинотеатр «Родина» с тумбой, где висели кустарные афиши – шесть штук. Старые полотнища снимали, новые вывешивали. Кто был тот неутомимый художник, что рисовал на холсте рукотворные афиши к «Однажды в Америке», «Черной стреле», «Кинг-Конгу» и «Бесконечной истории»? Этого я не знаю. В фойе кинотеатра всегда прохладно и гулко. Пахнет кино – я не знаю, как еще описать этот запах. Билетики на зелено-синей бумаге стоят десять копеек – к концу сеанса я всегда сворачивал их трубочкой. Они в чемодане много места не займут.

Полное собрание сочинений Маяковского, которое друзья подарили на шестнадцатилетие. Царский подарок для меня, хотя, полагаю, эта груда книг в красных обложках просто пылилась у кого-то в шкафу с советских времен без дела. А я тогда просто бредил Маяковским. Ну вот, сразу почти полчемодана занято.

Мой первый дневник. Тоненький зеленый блокнотик с белым самолетом и надписью «Аэрофлот» - не помню откуда он мне достался, я на самолетах тогда никуда не летал. Начал вести дневник в одиннадцать лет – как сейчас помню, 24 февраля. Надо же. Писал всякую ерунду. Что мама на обед приготовила. Какие оценки в школе получил. Что по телевизору смотрел. Этот блокнотик столько лет провел на дальней полке, втиснут между старыми журналами. Его я, конечно, тоже возьму с собой.

У старшей сестры в комнате висит плакат с группой «Кино». Цой крутой. Цой жив. Тогда он и правда был жив. Плакат помнётся, но его тоже надо взять.

Темное пятно на шкафу. С течением дня полоса света ползет по дверце шкафа, и я вижу, как пятно сначала попадает в полосу света, а потом выходит из нее. Я ощущаю движение солнца и планеты через это пятно. Как упаковать его в чемодан? Ума ни приложу.

Поезд свистит. Торопит. Я наконец-то нашел свой вагон – проводница открывает металлическое забрало двери, и желтый мутный свет вываливается на меня, как внутренности из раны.

- Билеты предъявляем!

Достаю из кармана мятый билет – вытянутый оранжевый картонный прямоугольник, похожий на перфокарту. И сразу вспоминаю, что именно чуть было не оставил тут. Это было здесь, на этой самой платформе - двадцать лет назад. Я тогда пару лет жил и работал в Киеве в долгосрочной командировке и привез оттуда родителям щенка – маленького рыжего таксика. Вышел из поезда, увидел встречающего меня отца и показываю ему комочек за пазухой: «Познакомься со своим новым другом». А он в темноте не видит его, всё смотрит мне за спину и не поймет, о ком я говорю. А потом, наконец, увидел щенячью морду – и влюбился в него. До самой смерти этого рыжего доброго пса. А потом – и до самой своей смерти.

В чемодане места уже нет, так что я уношу это воспоминание за пазухой – так же, как привез его сюда.

Кажется, это всё. В городе больше никого не осталось – никого из тех, кто помнил бы меня или захотел бы вспомнить. Мама и сестра тоже уехали. Далеко. Как и многие. Может быть, они когда-то и вернутся сюда. Может быть.

Неуклюже взбираюсь по скользким ступенькам в прокуренный тамбур, втаскиваю чемодан с последними воспоминаниями. Вот и всё. Это последний поезд из детства, и больше я сюда никогда не вернусь.

Наверняка ведь что-то забыл. Оставил на книжной полке среди подшивок журналов «Техника молодежи», или на углу двух центральных улиц, там, где парикмахерская и молочный магазин, или в гулком школьном спортзале, или в сосновом лесу на белых берегах Десны. Нельзя забрать всё. Невозможно.

Сажусь на нижнюю боковую полку, смотрю в окно и ничего там не вижу. Абсолютная тьма. Или это я слеп.

Поезд трогается с места, я раскачиваюсь вместе с ним под стук метафорических колес. И чувствую, как тает теплый комочек за пазухой около сердца.