Двадцать шесть

Глава 1

Их было двадцать шесть. Это с четырьмя конвойными и кумом, оперуполномоченным Глазко. "Двадцать шесть, их было двадцать шесть" напевал Глазко. Про себя разумеется напевал, за такие аналогии он сам проблем мог организовать лет на пять минимум. А тут из двадцати командированных четверо к/р и два убийцы, не говоря уже о сомнительной ценности автора стихотворения которое Глазко прочитал в конфискате.

До Спуска дошли быстро, можно было даже сказать задорно, погода после снегопадов стояла хороша, минус десять всего – Глазко успел на термометр посмотреть. Но задора никакого не было, зеки знали куда идут, конвойные тем более, а ведь бывало, что и конвой не возвращался. Спускаться ему не приходилось, но из под земли всякое выйти могло, а подземное население погоны не впечатляли. Только кровь, а то и что-то страшнее крови. Так что шли совсем в тишине, без окриков и ругани.

Идти до спуска было недалеко, минут двадцать от лагеря, ближе чем на лесозаготовку и тем более ближе чем до поселка. Дорога заканчивалась караульным постом. И колючка была в наличии и пара вышек, но “КПП производственного объекта” оно было только по названию, охраны там не держали, по своей воле дураков лезть на территорию не нашлось бы даже среди самых отчаянных, колючку натянули чтобы с той стороны не проникали, да и то для проформы. Тех, с той стороны, колючка мало останавливала.

Старший конвоя сдвинул щеколду, щеколда считалась средством надежным, чего только Те не умели, но вот пользоваться такими простыми человеческими штуками не умели точно – это было проверено. Они обычно ждали кого-то одинокого и обращались в ребенка или родственника, просили жалобно, никто устоять не мог. Поэтому по одиночке тут не ходили даже бесконвойные, да и конвойных только по приказу можно было затащить.

На небольшом пространстве перед Спуском, которое официально именовалось плацем (его действительно каждое лето чистили от растительности) кум организовал маленькое построение.

– Заключенные, - после обязательной переклички начал Глазко много раз говоренную речь.-- Ежели кто думает отсидеться в шахте, то дело ваше, но покуда ни у кого еще такой номер не прошел. А у кого прошел, тот теперь сам из шахты выходит только под новолуние. Заруцкого почти все и сами видели, как он рукой машет. В другую берет и машет, в гости зовет и голову подкидывает.

О том, что они и идут в гости к тому, что было Заруцким да и ко многим другим тоже опер решил в речи на акцентировать и перешел к прянику.

- Любой. Абсолютно любой доставленный предмет - основание для пересмотра срока и полной амнистии вне зависимости от тяжести вашей вины перед государством и советскими гражданами, это секретное распоряжение Совнаркома. Секретное, зарубите себе на носу (те кто живой останется, добавил про себя Глазко, но вслух говорить не стал), заранее предупреждаю об ответственности за разглашение. Вплоть до высшей меры.

- Там внизу тепло говорят, - буркнул от себя сержант конвоя. Такой вот максимум теплых слов смог найти.

Как раз в конце речи выглянуло солнце и конвой повел партию на Спуск. Спускаться было легко, специально так сделали, когда шахта еще недолгое время считалась перспективной разработкой, вниз на два метра вели деревянные мостки, а сразу за ними шел уже ровный спуск вниз, который делали не люди, может потому такой плавный и получился. Не у всех же ноги есть, кому-то ползти приходится или как-то по другому. Конвой убедился, что все ушли в темноту и все пятеро конвойных вместе с кумом ушли за КПП, закрыв щеколду. Теперь они должны были ждать до вечера, когда смена придет, а ночная смена на Спуске - самое страшное, ночью что угодно вылезти может, у дневного конвоя рисков меньше.

Семенов развел костер и принялись греться: солдаты по очереди, а старший конвоя и Глазко постоянно. Почти не говорили, не потому что при куме стеснялись, молчал и сам опер, а как-то разговоры возле Спуска не клеятся, только поглядывали то открыто, то украдкой на черный провал за колючей проволокой, хотя если полезет, то не пропустишь, даже если совсем слепой. Тишины тоже не было: со стороны лагеря, а иногда и поселка долетал периодически какой-то шум, редкие крики, стук и лязг и другие звуки массы людей собранных в одном месте против их воли, так и сидели почти до темноты пока из Спуска не начали выходить.

В сумерках толкаясь выбравшиеся бежали к воротам. Конвой орал из-за колючки, требовал одновременно стоять, держать дистанцию по одному и открывать щеколду самостоятельно. Таким образом, через щеколду, проверяли, что каждый из пришедших вернулся тем же, кем уходил, а открыть ее изнутри не составляло труда даже для доходяг. Зека все равно толпились, толкались и все были с пустыми руками. Случалось и такое, спят Те там что ли, придется получать нагоняй, как будто от него что-то зависело в этом вопросе, но Глазко, если честно такой вариант нравился больше, чем с отгрызенными ногами от всякой нечисти потом по снегу уползать. А такое тоже случалось.

Открытие и закрытие ворот заняло не меньше получаса, прежде чем заключенных удалось вывести к свету костра. Зубко приготовился к перекличке и на всякий случай открыл кобуру. Первый патрон у него был особый, омсукчанского серебра, не каждого из Тех основит, но некоторым хватает. В голове опять закрутилось “двадцать шесть их было, двадцать шесть” и лишь за секунду до того, что хуже смерти Глазко понял, что их не двадцать шесть, из шахты вернулось на одного больше. В темноте легко ошибиться, считая стук щеколды