Другие идут

Глава 1

– Собрание сочинений Ленина, – прошептала ба и умерла. Перегорела, как лампочка – цок – и всё, погасла. Рука ещё теплая, но ба уже далеко.

– Дядь… Дядь Сань! – крикнул я, и он услышал; хлопнула кухонная дверь, страшно, будто гром ударил. Эхом отозвалась калитка, с улицы донесся голос матери:

– У неё сердце!

Запахло солярой и навозом, навозом – с телятника, солярой – от дядьки.

– Ты, Лёлик, иди, – сказал он, – ща орать будет.

Мать глядела мимо. Я поздоровался с Яной Яновной, деревенской медсестрой, и вышел на крыльцо, в сумерки. Дышать стало легче. От земли пекло, но на Пустошь уже опустилась ночь – прозрачная и холодная, как колодезная вода.

Следом на улицу выбежал Лем. Ему в этом году исполнилось пятнадцать лет, мне тоже; он был старый толстый кот, а меня все еще звали Лёликом.

– Мя, – сказал он и уставился в небо. Там что–то летело в сторону космодрома, мигая и посвистывая. Луна висела низко – бледная, вот–вот растает. С речки Емцы полз туман, густой и грязный, минуя овраги, глотая кусты и заборы, путался в траве, но полз, упрямо, будто кого–то искал.

Стрекотали кузнечики, одинокой звездой у сельпо горел фонарь.

Завыла мать, Лем испугался, дернул в кусты. Мне тоже захотелось – но не в кусты, а на Марс.

Когда мать, наконец, умолкла, а следом – окрестные псы, я услышал бряканье посуды. Возвращаться в дом не хотелось, и я заглянул в окно.

На кухне хозяйничал дядь Саня, искал заначку. Глаза пустые, руки дрожат, лицо будто маска, и рубец на виске, обычно белый, покраснел.

«Не сегодня, » – подумал я. Дядька мой и трезвый был дурак, а хлопнет сивухи – космический; хвать за ружье, и, ну, битьпришельцев.

Двустволка лежала в сарае.

«Утоплю!» – решил я и вышел на дорогу.

В кармане ожил мобильник – его бы тоже в реку, и забыть.

«Сдох ?» – нет, пришла эсэмэска . «Я устала, нам нужно расстатся.» – написала Дина, когда – неизвестно.

Пустошь располагалась где–то на полпути к Концу Света, дальше был только космодром, в болотах. Связь здесь почти не ловила. Динка могла написать мне день или два назад, а эсэмэска пришла только сейчас.

День или два назад я бы ответил, но не сегодня.

«Я устала, нам нужно расстатся», «расстаться» – без мягкого знака.

С мягким знаком или без – это был фундаментальный вопрос в деревне Пустошь, название ее писали и так и этак, как правильно – не знал никто.

В деревню меня сослала мать – на лето. Закончил восьмой класс кое–как, с тройкой по химии, и она уселась на метлу:

– Без интернета, без игр! – Забрала смартфон, а взамен дала нокию–кирпич, самое древнее, что нашла.

В этой глуши я был чужаком. Городским, из Архангельска. Ба тоже, но из Питера, тогда – Ленинграда, в Пустошь приехала в семьдесят третьем беременная, с маленьким сыном, уже вдова.

– Газ и спичка, – говорила ба, если спрашивали о деде. Она не любила вспоминать, но, конечно, помнила. Шрам дядь Сани, от виска до подбородка, был оттуда – из семьдесят третьего.

Злость прошла, я передумал топить ружье. У сельпо свернул к деревенскому клубу. Там, библиотекарем, работала ба. Я знал, где ключи. Но они не понадобились.

Дверь стучала, открытая настежь. В окнах мелькал зеленый свет.

«Грабители?» – звучало нелепо даже в мыслях. Деревенские не святые, воруют удочки, пилы и морковь, но чтобы книги – никогда не слышал. И что воровать? Никаких рукописных реликвий. Брэдбэри, Манн и Толстой.

Я шагнул в темный тамбур.

«Дом мой там, где моя библиотека» – прочел на внутренней двери и толкнул ее. Свет мелькнул и замер.

Вор не был человеком. Тонкий, с единственным зеленым глазом.

Я вскинул ружьё и крикнул:

– Стой!

Стрелять я не умел, но Зеленый Фонарь об этом не знал.

Минуту мы стояли, остолбенев, потом он моргнул, и по глазам ударила вспышка. Грохнуло, запахло паленым.

Когда я смог видеть, зал уже опустел.

« Какого?» – пронеслось в мыслях. Страх пришел позже. Я запер дверь на щеколду и крепче сжал ружье. Хотелось убежать.

«Призрак? Леший? Чужой?» – перебирал я. Но призраки ходят сквозь стены, нечисть не умеет читать, а пришельцы – пьяный бред дядь Сани. Всё – бред!

Страх пропал. Я огляделся. Здесь ба научила меня азбуке, здесь я открыл «Остров сокровищ», «Кладбище домашних животных» и «Марсианские хроники». Дверь сельской библиотеки вела в другие миры, сначала в дождливые дни, но только сначала. Это был и мой дом тоже, не только дом ба.

Я остался сторожить, всю ночь бродил из угла в угол, гадая, кто такой Зеленый Фонарь. Сумасшедшие мысли бодрили, но под утро сон всё же победил.

Разбудил меня ужасный крик:

– Лёлик, открывай! Отрой сейчас же! – Мать колотила в дверь. Голос дрожал. Задвижка почти отвалилась.

Я впустил ее, и она наотмашь ударила меня кедами.

– Ты ушел босиком! – сказала, сунув обувку мне в руки. Я глянул вниз – и, правда.

– Забрал ружье! – Мать почти плакала. – Ты жив?!– Хмурая и лохматая, она вцепилась в мою футболку.

Кое–как до меня дошло:

– Подумала, я того? Самоубийца?

– Ружье! – сказала она.

– Прятал от дядь Сани. – Я отступил.

– Прятал? А почему не вернулся? – Мать отпустила.

– Не хотел видеть ба, – признался я, вроде соврал, а не соврал. Мать густо покраснела и спросила:

– Ты видел?

Отвечать не хотелось. Да и зачем? Наверняка дядь Саня все рассказал.

В зал вошла девчонка, белобрысая, с красным зонтом.

– Открыто? – спросила она, с интересом глядя на двустволку за моей спиной.

– Нет, – сказала мать.

– Да, – сказал я, и мы переглянулись.

– Ладно, – мать отпустила. – Но потом домой!Ба… – она запнулась ипрошептала,– Ба увезли.

Думала, мне станет легче, но ошиблась.

– Здесь опасно? – спросила девчонка, когда мы остались наедине.

– Нет. – Я сел за стол. – Если ты не просрочила книгу.

Она хмыкнула, смешно поджав губы.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– А ты не помнишь? – Девчонка протянула мне что–то ужасно многостраничное. «Улисс» – прочел на обложке, подумал – «сумасшедшая», и посмотрел на нее.

Блеклая, будто выгоревшая на солнце, лупоглазая и остроносая, кого–то девчонка напоминала, но кого?

– Соня Говорова, – представилась она, скрывшись за стеллажом.

« Соня–Соня–Соня…» – я задумался.

– Когда вернется Ирина Александровна? – спросила она.

– Ба умерла, – слова эти оцарапали горло.

Соня, кажется, уронила книгу. Или зонт.

Я нашел ее карточку и вычеркнул «Улисса». Какое–то время мы молчали, она хлюпала носом, а я бездумно листал формуляр.

Мысли мои запутались.

– Ты когда–нибудь слышала о высоких одноглазых монстрах? – спросил я. Соня выглянула из–за стеллажа, красная и удивительно похорошевшая.

– О циклопах? – спросила, хмурясь.

– О местной нечисти, – уточнил я, – Сказочной.

– А тебе зачем? – удивилась она.

– Школьное задание… по литературе, – соврал я.

Соня утерла нос и отвернулась.

– Ну–у–у, – протянула она, – говорят, космодрома давно нет, да только над нами все еще кто–то летает, мигает зеленым.

У меня мурашки пробежали по спине.

– Дед его зовет – пустошский черт, – продолжила она, перебирая корешки. – Живет он, вроде, за старым мостом или под, не помню, – Соняеле заметно пожала плечами. – Онвысокий, призрачный и одноглазый. Его не боятся.

– Почему?

– Тихий, овец не душит, детей не уносит, охотников не кушает – хороший сосед. – Она протянула мне книгу, «Оно» Стивена Кинга.

Я записал ее в формуляр, гадая, намек это или нет.

– А ты всегда с зонтом? – спросил напоследок.

– А ты все еще Лёлик? – Соня хлопнула дверью.

«Жуть какая,» – я вновь попытался вспомнить, кто она, но не смог. Туман, тошнотворный туман, клубился в мыслях.

«Ну, и пусть», – Я спрятал ружье под стол, закрыл библиотеку и поспешил к мосту короткой дорогой – по узкой тропке, через кладбище. Вороны хрипло каркали, и тучи надвигались с болот. За оградой в зарослях можжевельника мужики копали могилу. Для ба.

На берегу я оглянулся.Кто–то мелькнул и скрылся в подлеске, ломая ветки.

Старый мост, шаткий и гнилой, вел когда–то к мельнице, сегодня – на пустырь, заросший иван–чаем.

Цепляясь за ивняк, я спустился в осоку и тут же завяз в грязи.

« Прощайте, конверсы, » – подумал обреченно и заглянул под мост. Там коряга ловила мусор, похожая на монстра, но не монстр.

– Эй, чиж, ты что делаешь? – спросил знакомый голос. Я поднял взгляд, и увидел пьяного дядь Саню.

– Да так… – я пожал плечами.

– Ты моего ружья не видел? – спросил он.

– Неа, – соврал я.

– Это алейны, алейны его сперли! – убежденно сказал дядя, – У Михалыча тоже и у Горилки!

«Они же не дураки!» – подумал я, а вслух спросил:

– А зачем пришельцам ружья?

– Так, они нас захватывать будут! – ответил дядь Сань.

– А если они мирные? – я попытался выйти из осоки, но только глубже завяз в глине.

– Страшные, одноглазые, зеленым светят, – ответил дядя невпопад.

«Это гриппом болеют вместе, а с ума сходят поодиночке, » – вспомнилось вдруг.

Дядь Саня наклонился, доска под ним лопнула, и он упал в реку.

Пошел дождь.

***

Я ждал в засаде, под столом. Тикали библиотечные часы. Тени лежали хрупкие как первый ледок на лужах – задень, рассыплются осколками.

Была тихая белая ночь. Кто–то крался.

Скрипнула дверь, и я услышал:

– Молчун?

– Ты? – Я выглянул из укрытия.

– Ты… – сказала Соня и направила на меня зонт, будто хотела пристрелить.

– Как ты вошла? – Сам я влез в окно, сильно ободрав руки.

– Знаю, где ключи. – Соня побренчала ими и кинула мне. Я не поймал, они мелькнули, желтые, и со звоном упали на пол.

– Он был? – спросила она, наконец, опустив зонт.

– Кто? – Я прикинулся дураком.

– Пустошский черт, – сказала Соня, опираясь на стол. – Или ты охотишься на уток?

– Ладно. – Я сдался. – Рассказывай.

– Прилипалу помнишь? – спросила Соня.

Не сразу, смутно, но я вспомнил.

Горят костры, плюются искрами, свистят мальчишки, дразнят:

– Тили–тили–тесто, жених и невеста!

Обидно, я кричу:

– Вали, прилипала!

Она толкает меня, и я падаю.

– Дурак! – шипит и убегает. Она – Соня. Прилипала.

– Меня до сих пор так зовут. – Слышу сквозь воспоминания. – Когда не зовут Воблой. Ты–то уехал и пропал, а я осталась.

Я жил в ругани и очень долго думал – иначе не бывает, отцы пьют, матери плачут. Но тем летом все изменилось – они развелись. Следующие каникулы я провел с отцом в Киеве и другие и еще. В Пустоши я не был года три.

– Ты книжки читал, – продолжила Соня, – Не крутой по деревенским меркам. Но не для меня.

Она покраснела и отвернулась.

– Я хотела дружить. – Она смотрела в сторону, будто видела прошлое. – А ты нет. Я побежала к старому мосту, хотела на край света, но запнулась… и упала в реку. – На лице ее появилась улыбка. – Сразу наглоталась воды. Смешно. Если бы утонула, ты бы помнил? – Она замолкла, но только на миг. – Я увидела свет в конце тоннеля, зеленый. А потом очнулась. Я хотела дружить, Молчун тоже.

– Кто он, твой Молчун? – спросил я.

– Кто–то из другого мира, – ответила Соня, – Из прекрасного пустого города. Молчун не говорил. И я не говорила. Он касался руки, и я видела парящие мосты, дома, похожие на свечи и красно–белые флаги. Все лето мы встречались у реки. Прошли июль и август …– она нахмурилась, – А потом однажды я обняла его и попросила забрать в тот город, он исчез – в руках у меня остался камень… похожий на гальку.– Она склонила голову. – Я бросила его в реку, и больше Молчун не приходил. Я искала … искала, – она задумчиво опустила взгляд. – А потом вернулся ты, с ружьем, и врешь про школьное задание.

– Что он забыл в библиотеке? Ночью. – Я развел руками.

– А ты? – спросила Соня, глядя колко.

– Ба умерла, – ответил я.

Соня нахмурилась.

– Она бредила, говорила про Ленина… Собрание сочинений, или что–то вроде того… – я хотел рассказать, но Соня уже не слушала.

Ушла в дальний угол.

– Здесь, – она ткнула в «скучный» стеллаж, тот, который в детстве я обходил стороной, – Может, Ирина Александровнане бредила?

Соня вытащила один том, пролистала, взяла другой. Я тоже, хоть и считал это глупостью. Где–то на середине полки в просвете между книгами кое–что нашлось.

– Тут дыра! – Я запустил руку в темноту и вытащил тряпицу. Развернул ее и увидел шар – покрытый пылью, тяжелый и темный, в тонких желобках.

«Бомба?» – мелькнуло в мыслях. Соня потянулась к находке, потерла ее, как бутылку с джином.

– Ты че делаешь? – я накрыл шар ладонью.

Шар дрогнул и вырвался из рук, поднялся к потолку – сверкая и щелкая. Полыхнуло белым. Книги посыпались с полок, будто хотели сбежать.

– Другие ушли? – спросил кто–то. Дымка рассеялась. Я увидел его – серого, с длинным клювом.

– Другие ушли?– повторил чужак. Соня вцепилась в мой локоть. Я вскинул ружье, но серый ухватился за дуло, и темнота накрыла нас, как платок – канареек в клетке.

Мы провалились в чужое прошлое.

Я шел за творцами. В новый мир – юный. С небом голубым и черной землей. Я – не человек, я – робот. Я – серый.

– Мы дарим вам будущее, мы дарим вам кристаллы. – Мои отцы – тоты, расступились, и я увидел землян – грязных и диких.

– Храните их, и они сохранят вас, – сказали творцы и ушли – высокие их силуэты растворились в А–тоннеле.

Все померкло. Минули века.

Иру я нашел в кустах смородины.

– Ир, – позвал я. Она обернулась, заплаканная.

– Ри! – Подошла, хлюпая носом, и обняла.

«Ба! Ба!» – я, настоящий я, узнал ее по глазам.

– Если вдруг упадет метеорит, или будет ядерная война, или … – она запнулась, жарко дыша в мое плечо, – Ты спасешь меня? – спросила сдавленно.

– Каждое твое слово, – ответил я.

Все вновь помутнело, взрослая Ира открыла дверь и крикнула:

– Другие идут! – ее слова тонут в шуме – далеком грохоте и близком звоне стекла. Я вижу силуэты, длинные, они парят, призраки. Зеленые Фонари.

Тихо плачет Саша. На кухне стучит окно, по полу льется вода, и пахнет дымом.

– Выруби эту штуку! – слышу сквозь гул.

Меня выносит из темноты. Я снова я, здесь и сейчас. Задыхаюсь.

– Кто вы? Кто вы? – сквозь слезы бормочет Соня.

– Конверсы, айфон, вконтакте, – говорит Ри. – А как же полеты в космос?

– Кто вы? – повторяет Соня.

– Я – робот. Кристалл, созданный тотами для сбора и хранения информации. Века назад они оставили меня на Земле, чтобы сохранить человеческую цивилизацию.

«Газ и спичка,» – вспомнилось само собой, карусель остановилась, и я смог сказать сначала шепотом:

– Они здесь. – А потом громко, – Фонари здесь! Эти… Другие…

Дом дрогнул. С треском темное пробило потолок, мелькнуло, и пол брызнул щепками. Дрожь волной прошла по комнате, поднимая пыль.

Дым повалил из дыры. Соня шагнула к нему.

– Дура! – Я потянул ее назад. Дымка сгустилась, знакомый тонкий силуэт поднялся из темноты, как призрак из могилы.

– Молчун! – Соня кинулась к нему и тут же отлетела, мне показалось – мертвая. Я выстрелил.

Отдача отбила плечо. Зеленый Фонарь вцепился в меня, сжал, будто хотел скомкать и выкинуть в урну. Земля остановилась.

«Господи боже!» – подумал я, а вслух сказал другое, короткое и злое.

Молчун отпустил, я повалился на пол тряпкой. Сквозь звон в ушах, мне показалось, что–то катится по полу, кто–то зовет.

– Ты как? – Надо мной склонилась Соня – с разбитым носом, вся в побелке.

– Кажется, жив. – Я кое–как сел, задыхаясь.

– Он тоже робот, он – кристалл, – сказал Ри, глядя под ноги, на камень. – Его создали тоты, как и меня.

«Камень?» – Я не верил глазам.

Заорала нокия, на экране высветилось – Динка.

– К черту! – я бросил мобильник и оттолкнул, иДинку тоже, и спокойную жизнь.

– Что? – спросила Соня. – Как ты его…

– Чуть не сдох! – Хотелось тишины и на Марс. Но Земля дрогнула и завертелась опять, быстрее обычного.

Ри поднял камень и приложил к сердцу, если оно у него, конечно, было.

– Он новая версия. Лучше, быстрее и умнее меня, – сказал задумчиво серый. – Тоты сменили свои кристаллы… –Он нахмурился, –… а потом исчезли.

– Умерли? – уточнила Соня.

– Не знаю, – ответил Ри.

– А что они здесь–то забыли? – спросил я.

– Задача кристаллов – перезапуск цивилизации после конца света, – произнес серый учительским тоном, – Мы копим и храним знания, храним и передаем их разумным существам. Так мы устроены. И Фонари устроены так же. – Ри сделал паузу, а потом продолжил, – И теперь они уничтожат те кристаллы, которые хранят знания людей, чтобы нас заменить собой.

– Кукушки! – сказала Соня.

«Мы все ку–ку,» – подумал я.

Боль утихла.

– Они уничтожат человечество, – произнес Ри.

– Ты только что…

– Они опасны не только для кристаллов, но и для людей, – перебил он. – Тоты погибли, а знание, которое их погубило, хранят Фонари. Если они передадут это знание людям, человечество тоже исчезнет, Фонари найдут другой мир, населенный разумными существами... И они не отступят, пока не опустеют все миры.

– И что нам делать? – спросил я, кое–как поднялся и выглянул в окно.

С улицы неслись голоса –Пустошь проснулась. Теперь деревенские стекались к библиотеке, спросонья похожие на зомби.

– Слово – вот наше оружие, – произнес Ри и повернулся ко мне. – Что ты сказал? Почему Фонарь отключился?

– Я… кажется, я… – отвечать не хотелось. Одно дело материться на смертном одре, совсем другое – в приличном обществе.

– Фонари не знают земных языков, – догадался Ри, – Их система зависает при расшифровке. Но они учатся.

Я услышал шум не снаружи, а внутри, в коридоре, и обернулся.

– Чиж, открой! – В дверь постучал дядь Саня, – Ты там?

– Уходим, – сказал Ри.

– Лёлик! – позвала мать. Могла бы – вцепилась намертво и заорала, чтобы не смел и думать о спасении мира, его, этот мир, и другие спасут, как–нибудь.

Но задвижка еще держалась.

– Уходим, – сказал я.

Дверь сельской библиотеки вела в другие миры.

Я мог остаться, но мне надоело.