Дождевые книжные черви самокопаются

Глава 1

Восьмое сентября.

Я вышел на охоту. Пальто моё развивалось, каблуки стучали по мостовой. У меня, в кой-то веки, появилось важное дело, поэтому я чувствовал себя «на коне», пока, свернув на нужную узкую улочку, не наступил в лужу.

— Чёрт!

Вся спесь мигом стекла с меня, как бурая вода с ботинка.

Так что в лавку я заходил в привычном образе слегка пришибленного чудика. С порога меня встретил родной запах книг. Фолианты и тома в хаотичном порядке лежали везде и служили и мебелью, и декором, и товаром. Книга рекордов Гиннесса какого-то дремучего года, к примеру, служила кофейным столиком для хозяина.

— Доброе утро.

Он ничего не ответил, просто обернулся и выжидающе посмотрел на меня. Будучи стариком с подкрученными усами (а точнее, с одним, как будто у человека просто была привычка крутить один ус), он был немногословен и вреден, с виду — типичный образ букиниста. Надеюсь, я таким не стану.

Я решил сразу перейти к цели визита:

— У вас есть записи о художнике?.. — тогда я с трудом, но вспомнил и выговорил нужную фамилию, но сразу после этого забыл, как и любую не столь важную информацию. У Алинки спрашивать не хочу, она сейчас заслуженно отдыхает в ванне с лавандовой — судя по аромату на всю квартиру — солью, так что пусть творец сохранит инкогнито.

— Пятьсот рублей, — буркнул букинист.

— Отлично! Спасибо!

Я ждал хоть какой-то эмоции, думал, что после покупки продавец подобреет, разглядит во мне коллегу, и его наполовину прозрачные от старости глаза блеснут загадочной мудростью и теплом одновременно. Но…

— Всего доброго.

И он сунул мне хлипкий пакет, который надрывался всего лишь от одного томика.

Оказавшись на улице, я всё никак не мог отделаться от неприятного ощущения, будто пришёл на спектакль, а актёр прямо посередине волнующего диалога забыл слова. Вроде бы мелочь, но разочарование и гнетущая серость преследовали меня весь оставшийся день. Даже сейчас, когда вспоминаю, делается как-то не по себе. Не могу понять, почему так.

Зато достал для Алинки книгу.

Десятое сентября.

Я наблюдал за сделкой, сидя в кафе напротив. Через дорогу, сквозь панорамные окна художественной галереи, с студии было видно, как пружинит её хвостик, когда она то подходила к картине, чтобы указать на важную художественную деталь, то, напротив, отходила, чтобы покупатель мог оценить всю ценность произведения сам. Таков был этикет консультанта в выборе картин. Покупатель же чаще всего его не знал, поэтому просто следил за передвижениями Алины — имя. Мне и знание этикета не мешало так же глазеть на свою дражайшую, пытаясь понять по её виду, всё ли идёт как надо, и сжимать чашку с кофе. Чаще всего в таких ситуациях оказываются близкие артистов… Сидят в зале с цветами, ждут конца спектакля, плачут вместе со своей «звёздочкой». Но такие «выходы» есть у каждого, кто пытается что-то сделать в этой жизни. И глупо думать, что какому-нибудь хирургу или педагогу не нужна поддержка. Я представил, как в операционной, помимо всех сотрудников, стоит жутко волнующаяся дама с цветами и плакатом «дорогой, у тебя всё получится!» и улыбнулся абсурдности этой ситуации.

Алина тем временем прекратила свои перебежки, остановилась у стола и тоже улыбнулась — важному лысику-покупателю. Тот, судя по всему, что-то ответил, кивнул и, в сопровождении арт-директора, вышел в коридор. Моя же «звёздочка» после их ухода опустила плечи, собрала бумаги со стола, а затем посмотрела в окно и, судя по реакции, решила, что умеет испепелять взглядом. Я лишь рассмеялся.

Спустя несколько минут мы уже сидели за столиком вдвоём. Она старательно делала вид, то злится, но её выдавали глаза.

— Ну, это же не в первый раз, обычная сделка…

— Кто сейчас вместо тебя в магазине?

— Валентина Степанна, — со значением протянул я.

— А, ну тогда за продажи можно не переживать, — хихикнула она и быстро добавила: — Всё же спасибо, что пришёл.

— Ты не думай, я по делу, — я очень старался напустить на себя как можно более серьёзный вид, знал, что она не поверит, но хотя бы попытался не выглядеть растаявшим мороженым.

— Да? Это по какому?

Моя серьёзность достигла максимума:

— Поделись, пожалуйста, как готовить ньокки?

Секундное замешательство на её лице сменилось весельем:

— Действительно серьёзное дело… И по какому поводу ты собрался их готовить, если не секрет?

— Так Кира приезжает! — радостно возвестил я.

Вообще, нашего друга зовут Кирилл. Ласково — Киря, но Алина называет его Кира — ещё с подросткового возраста, когда он одевался на учёбу даже более тщательно, чем она. А она в те времена была заядлой модницей. Я же всегда поддерживал имидж обалдуя в свитере с вечно растрёпанным чубом и на их модный приговор и битвы с переодеванием смотрел со стороны — со стороны удобного дивана, поверх книги.

В итоге Алина оставила эту борьбу и одевается чисто по настроению: может, в будничном наряде и в театр сходить, а в бар надеть платье с вырезом, а если заведение или событие совсем не обязывает — с удовольствием придёт в джинсах. Она в целом стала проще ко всему относиться. Кирилл же, напротив, с каждым годом всё больше совершенствовался в искусстве «выглядеть всегда с иголочки», особенно после переезда заграницу. Иногда мне хотелось дунуть ему на причёску, чтоб хотя бы чёлка немного растрепалась и он не смотрелся, как что-то нереальное, что даже обнять нельзя толком. Со стороны Киря может показаться ненастоящим, ходячим, выдуманным образом, но на самом деле он и был таким — несбывшейся мечтой, идеалом, до которого невозможно дотянуться. Для Алины — словно образ искусствоведа в юбке-карандаш с карандашом за ухом и врождённой плавностью всех движений и, конечно, мелодичным голосом, который никогда не срывается ни на крик, ни просто. А мне он напоминал «светлую» античность — латынь, вязи древних языков — что-то ровное и гладкое, как белый лист бумаги. Потерянный образ, в тот день, когда я узнал, что все статуи были разноцветными, разукрашенными — тогда казалось, что заляпанными. Наверное, только благодаря Кире я всё ещё верю во что-то высокое и как будто совершенное, и то только потому, что он не пытался соответствовать идеалу, а им являлся.

Вот поэтому я был крайне обескуражен, когда при встрече выяснилось, что дуть на причёсон друга больше не требуется.

— Мамочки! Что с тобой? — Алинка, выглянувшая в дверной проём, удивилась не меньше меня.

— Психанул… — пожал плечами Киря и как бы виновато улыбнулся. — Впустите? Или я фейсконтроль не прошёл?

— Ой, да, конечно, заходи.

Мы с Алиной отмерли и бросились обнимать этого интригана, как только он переступил порог.

— Задушите! И пиджак помнёте! — вопил он.

— Вот теперь узнаю нашу Киру, — подколола Алина.

Улыбки у этих двоих были такие же дурацкие, как в детстве, полагаю, у меня не лучше.

За ужином (разумеется, мы приготовили ньокки, разумеется, руководил процессом самый признанный шеф-повар в Италии — Алина Рыжкина) мы напали на Кирилла с расспросами о его житии-бытии, выманивая каждую подробность. Он охотно рассказывал, не забывая подтрунивать над нами:

— Хей, ребят, полегче. А то у меня ощущение, будто я сразу к двоим бабушкам приехал, и у них соревнование, кто больше в меня еды положит и информации достанет.

— А ты, милок, жуй, не торопись, когда за добавкой пойду, тогда и расскажешь всё, — я подделывал старушечий голос как мог, но было похоже скорее на блеянье.

Тогда Киря протянул мне уже пустую тарелку и произнёс:

— Мееее…

Я тут же перестал изображать барана и вошёл в амплуа коня — откровенно заржал. Киря последовал моему примеру.

Алина поджала губы, чтобы, не дай небо, не показать, что и ей смешно.

— Мдаа… Мотя без тебя, конечно, тоже бывает буйным, но в дуэте вы неподражаемы!

— И непобедимы! — хором поддержали мы и чокнулись.

Когда приступ коллективного сумасшествия поутих, Кирилл, вертя бокал в руке, вспомнил:

— Вы спрашивали, надолго ли я приехал. Я сразу не ответил, потому что точно не знаю. Не люблю давать обещаний, но пока что вернулся сюда жить, — последнее слово он произнёс совсем тихо.

— Ты не шутишь? — подала голос Алина.

Киря покачал головой и улыбнулся.

— Так это ж апупенно! — до меня наконец дошло.

И мы в который раз за вечер чуть не придушили друга детства. Он был готов принять смерть — только смиренно кряхтел и причитал время от времени.

Утром мы собирались: Алина — в галерею, я — в книжный. Мы не хотели будить Кирилла, который почивал на удобной кровати в большой комнате — до этого она была родительской спальней. Ходили, пригнувшись, стараясь, чтобы пол не скрипел, шептали друг другу угрозы, пинались в войне за выход к морю — к ванной, то есть. Миссия, хоть и была несколько раз на волоске от краха, всё же оказалась выполнима: Киря проснулся самостоятельно и вышел провожать нас в коридор, где мы к тому времени стояли уже даже обутые и пытались неслышно открыть старую щеколду.

— Доброе утро! — проговорила эта выспавшаяся лохматая башка.

— Привет! Там завтрак на столе для тебя и кофе в кофейнике, — заботливо прощебетала Алинка, параллельно, видимо, пытаясь выломать дверь.

— В чайнике! — поправил я и одним движением опер дверь.

Дело в том, что Алина больше предпочитает кофе, а я — чай, но денег в то время, когда мы обустраивали наш быт, у нас хватало только на один заварочный аксессуар. Мы пришли к компромиссу: выбрали френч-пресс, в котором можно заваривать оба напитка. Сейчас у нас появилась возможность приобрести ещё один чайник или кофейник, но привычка спорить из-за названия буквально лежит в основе наших отношений, и мы не хотим от неё избавляться — бодрит не хуже двойной дозы кофеина.

Алина, до этого всем своим не шибко внушительным весом давившая на дверь, от неожиданности буквально вывалилась на лестничную клетку. Оттуда до меня донеслось слегка обиженное:

— Это ты чайник!

— Прости, — поморщился я и, убедившись, что искусствовед всея Руси цел, обратился к другу.

Тот с нескрываемым ехидством смотрел на меня, поправляя плед, который притащил на себе в качестве — судя по гордому виду — шлейфа.

— Киря, может, сходим сегодня вечером в наш любимый бар, а? Я ждал этого момента с нашей прошлой встречи!

— Я очень старался, чтобы моё предложение звучало как можно более вдохновенно и привлекательно.

Киря не торопился с ответом.

— Ну, пожалуйстааа, а то мне сходить совсем не с кем, одни алкоголики!

— Ладно, уговорил, — смилостивилось его шерстяное величество.

— Алин, ты же с нами?

— Да, но надо будет задержаться. Когда приду, вы уже будете хорошенькие…

— Когда ты стала такой старой и скучной занудой? — уколола подругу фифа Кира.

— Чего? Да я наоборот, завидую белой завистью, тоже так хочу! А так, придётся вас домой доставлять.

— Не придётся, — заверил я.

— Ну-ну, — улыбнулась Алинка. — Так, всё, нам пора. Кирь, если что, звони! — и она потащила меня из тёплого дома на холодную улицу, по которой мне пришлось добираться до хранилища книжной пыли — любимого хранилища, но это не мешало мне тянуть свободную руку к Кире и отчаянно артикулировать: ПОМОГИ!

Друг только посмеивался.

Вот и верь в дружбу после этого.

День в магазине был заунывный и старческий, как ноющие суставы в непогоду. Пришли несколько не самых общительных постоянных покупателей, пошарили по углам, откопав (в прямом смысле) несколько томов таких же, на мой вкус, унылых авторов и отчалили восвояси. Я же читал маленький роман «Дорога» К. Маккартни и старался не плакать на рабочем месте. Я всегда был восприимчив к литературе (неожиданно, правда?), много читал, проживая каждую написанную кем-то жизнь, ревел, кричал, крушил всё, что под руку попадётся. Но только внутри себя. Читать же можно как вслух, так и про себя. Так вот, как только от меня отстали с букварём, я стал читать про себя и с тех пор хожу с комом в горле. Роман Маккартни поселил ужас в моей душе, стало будто физически холодно, я не мог его дочитать. Я боялся, что написанное окажется правдой, хотя обычно боюсь обратного.

С Кириллом мы договорились встретиться у бара «Лимпопо». На улице было так же мерзко и сыро, моросило. Я простоял у входа всего несколько минут, как увидел непривычно ссутулившегося друга, который шёл навстречу и пинал лужи; брызги кляксами впитывались в его кремовые классические брюки.

— Привет! — зачем-то ещё раз поздоровался я.

Киря поднял глаза и улыбнулся: давно меня здесь не было.

— Идём?

Мы уселись за стойку ближе к окну. Заказали перекусить и нарды — эта игра была крайне важна для обоих. Я вообще пил только с теми, кто играл в нарды, а если быть точнее — с теми, кого я знал давно, кто играл в нарды. Всё потому, что в гимназии у нас была традиция раскидывать кости на перемене. Отличный способ убить время, а иногда и решить конфликты. Поскольку кулаками махать мы с Кирей не любили, да и не умели, если честно, когда в классе начались разногласия, я притащил игровую доску, и мы вызывали обидчиков на «дуэль».

Сейчас, благо, никаких конфликтов не было, и мы решили по-дружески сразиться в этой битве кружочков из слоновой кости (иногда мне казалось, что главным критерием мастерства для нас было умение как можно эффектнее кидать кости, в чём другу, с присущей ему элегантностью, конечно же, не было равных). Мы привычно общались, шутили — в общем, проводили время как в старые добрые. И всё было хорошо, вот только Кирин смех был немного глуше, чем обычно, — как будто вместо него смеялось эхо. Я немного напрягся, шутки стали какими-то вымученными, и через какое-то время мы оба притихли.

Когда бармен налил Кире вермут, а мне протянул холодный виски, я, непривыкший к тому, что мой друг может быть таким отстранённым, решил-таки побеспокоиться вслух:

— Что с тобой?

— В плане?

— Ты изменился, или в тебе что-то…

— Да…

Я уж думал, он отмахнётся, но Кирилл всё-таки взглянул на меня и продолжил:

— Я немного устал. Видимо, оттого, что много путешествовал. — Он улыбнулся. — Знаешь, когда заканчивается путешествие? Как только замечаешь вывеску какой-нибудь известной франшизы. Прилетаешь на Шри-Ланку, а там люди с подписанными стаканчиками. Ты это уже видел перед вылетом, только на стаканчиках имена другие были. Это очень грустно: едешь за тысячи километров и встречаешь то же самое.

— Ну, поезжай совсем в неизвестную глубинку, к какому-нибудь племени. Там точно никаких стаканчиков (ох уж эти кофеманы), — предложил я.

— Я думал об этом, но для меня это как-то неуважительно. Я же им там не вперся, извини за выражение. Они живут себе спокойно, справляются, им на моё присутствие или отсутствие, в лучшем случае, фиолетово. Приехал кто-то поглазеть, галочку в «тревел-блокнотике» поставить. Стыдно и противно как-то. Я же не учёный. Это они могут стремиться туда, где их совсем не ждут. У меня шило другого рода.

— Прости, но сколько я тебя помню, у твоего шила никогда не возникало подобных вопросов. Обычно достаточно было двух: «Когда?» и «Куда?», причём именно в такой последовательности.

Я во время всего диалога внимательно наблюдал за другом.

— Судя по противоречивым высказываниям, Кирю нехило так поднакрыл экзистенциальный кризис, — сказала бы моя мама. Я же мог только молчать с широко открытыми глазами и слушать — исходя из опыта, так выглядело моё сочувствие.

Киря хмыкнул:

— Да уж… Если сейчас уже проанализировать моё поведение… Думаю, я всё время бежал от скуки и рутины, надеясь увидеть свой мир, который я желал видеть только существующим.

— Поэтому я и считаю тебя смелым. Пока я тешу себя надеждами на выдумки и галюки (я вспомнил отрывок из лекции любимого профессора в институте: «Когда вы читаете, вы галлюцинируете, смотря на бумагу в чёрную крапинку»), ты делаешь этот мир своим, ищешь в нём красоту и смысл, — получилось высокопарно, и я поморщился.

— Спасибо, конечно, — друг на секунду сделал вид, что зарделся.

— Но его нет. Это бег по кругу. Где-то носят треугольные шапки, душно и ливни; где-то холодно и ливни. А где-то сухо и шапок вообще не носят, только шлёпки. Но во всех этих местах когда-то просыпаются, едят, ходят и засыпают. Это просто разное амплуа чего-то одного. Если копать до сути, она почему-то кажется одинаковой.

И ты от неё бегаешь, потому что не можешь принять?

Киря кивнул:

-Бегал. Сейчас как-то запал растерял. Мне кажется, это как любая погоня. Киря покрутил в руке бокал- например от собаки: ты бежишь, адреналин в крови, глаза по пять копеек- спасаешь свою задницу в прямом смысле. Но в погоне кто-то всегда устаёт, но в случае с этой «сутью»-теперь он поморщился-она не устанет, она даже не побежит за тобой, ей это и не нужно. А от того, кто не догоняет, устаёшь бегать ещё быстрее, и ты не знаешь, догонит ли, откусит ли что-то или целиком сожрёт, но замедляешься, а потом и вовсе останавливаешься: «Вдруг Бобик окажется хорошим пёсиком?»

Кирилл замолчал. После такой долгой тирады он стал дышать прерывисто, правда, как от погони. Я задумчиво смотрел на запотевшее стекло своего бокала.

-Да и ты сам бегаешь и не можешь принять многое-кивнул друг на мою сумку. –Уверен, там точно лежит как минимум один томик, чтобы иметь возможность смыться в любой момент.

Это была правда: если я выходил куда-то без книги-ощущение чуть ли не как во время прыжка с парашютом без парашюта (не то, чтобы я пробовал, но даже при мысли об этом остатки мужества меня покидают). Я понимал, что бояться жизни-глупо и стыдно, и вообще, какого чёрта…? Мы все в этом живём, барахтаемся, с чего трястись поджилкам? Но у меня тряслись, сколько я себя помню.

В ответ я лишь хмыкнул:- Сборник рассказов. В него особо не спрячешься.

Киря покачал головой:

-Для того, чтобы быстро ретироваться-самое то.

Но для релокации действительно не очень подходит. Как и для запоя-сказал он, имея ввиду, конечно, книжный запой, и допил свою порцию вермута.

Я молчал и улыбался. Да, разговор не из лёгких: когда поднимаются такие темы, какая-то часть меня, предварительно с усердием запиханная поглубже, начинает скулить и царапаться, но с Кирей я мог обсуждать и такое. С близкими всегда можно согреться-подумал я и, в свою очередь, допил виски.

-Нет, мы, определённо, какие-то латентные алкоголики.-эту мысль я уже выразил вслух.

Кира прыснул:

-Ну вот, - он поднял пустой бокал, - смелеем! Начинаем проявляться.

-Главное, что не валяться.-услышал я знакомый голос, а потом Алина окончательно растрепала мне волосы привычным движением.

-Надо же, ты успела до того, как Мотя проиграл мне всухую в третий раз,-заявил недавний обладатель кислой морды, а теперь только заляпанных брюк, хитро поглядывая на меня.

-Вообще-то третий раз я проигрывать не планирую,-поважничал я и, опустив взгляд на доску, осознал, что Алинка успела аккурат к моему позорному поражению.

-Вот, зараза, опять заболтал.

Отыграться в тот вечер я больше не пытался, мы решили, что всё и так очень красиво, и Бог любит троицу, и что за это непременно надо выпить. Я под троицей подразумевал нас, и уж не знаю, как Богу, но мне наше трио очень дорого. Ребята, судя по весёлому звону бокалов, были в этом со мной солидарны.

Тринадцатое сентября.

Алина засыпает, едва положив голову на подушку, я так не умею. Разглядывание окна, стен и потолка — обязательный ритуал перед сном. Правда, сегодня мне захотелось сменить вид, и я повернулся к спящей и тихонько сопящей.

Алина ещё в детстве питала страсть к искусству. Тогда это проявлялось в желании провести очередное воскресенье в музее, вместо поездки, к примеру, в аквапарк — да, такие дети существуют. Мы все тут со странностями. Конечно, в том возрасте она просилась в храм искусств не потому, что прочитала монографию о Репине или какой-то иной «глыбе» и желала увидеть оригиналы работ, чтобы оценить прямо ВСЮ их художественную ценность — последнее лучше произносить, предварительно зажав нос. Мы всегда подтрунивали над выученными бабушками-экскурсоводами, но ни в коем случае не над теми, кто сидел в залах. Для нас их работа была ближе к пониманию искусства, чем у этих трещоток: сидишь, напитываешься, охраняешь — хранишь. А как иначе объяснить феномен их одухотворённых лиц? Алина действительно ходила в музеи за подлинниками, вот только поняла она это позже. Тогда ей просто хотелось смотреть на всю эту красоту, а ещё нравилось крутиться вокруг своей оси, задрав голову к потолку, где красовалась одна из прекраснейших фресок. Алинка не предала мечту — выучилась сначала в гимназии, потом в высшем учебном заведении на искусствоведа и, конечно же, носила юбку-карандаш. Как-то она привела меня в свой любимый выставочный зал. Поздним вечером почти никого не было, лишь иногда было слышно, как кто-то пытается сдержать зевок. Алина подвела меня к одной из своих любимых картин. Я был рад оказанному доверию, улыбнулся и приготовился слушать, но она так и ничего не рассказала. Так мы и простояли перед картиной до ночи. А когда забирали пальто из гардероба, я заметил, что у неё блестят глаза и на ресницах остались капельки.

Получив диплом, Алина не стала выбирать между «говорящими» и «сидящими», она выбрала свой — исследовательский путь. Конечно, она не идеализировала искусство и художников, конечно, ей хотелось докопаться до сути, понять. Для этого юная и целеустремлённая (не без моей помощи) изучала дневниковые записи, воспоминания людей, которые знали того или иного героя лично, и, разумеется, наброски будущих шедевров. Тогда оказалось, что понять художника — мало, нужно ещё и простить. Алинина работа всё больше походила на труд ищейки, а сама она — на копа в юбке (как бы её назвали в очередном сериале). , правда, она всё чаще выбирала брюки, а по выходным смотрела комедии, а не, к примеру, Сорентино. Не подумайте, она всё ещё любила искусство и боролась за него, особенно с теми, кто его создавал. Просто перестала надевать на бой каблуки.

Сейчас она тоже была без них, ещё и одеяло с себя скинула — лежала в позе цапли, прислонившись коленкой к стене. «Так прохладнее», — пояснила одним летним утром, когда я поинтересовался, не было ли у неё в роду кого-нибудь с клювом и принести ли ей в постель лягушек на завтрак. Не то чтобы я часто устраивал подобное, но ради такого блюда…

Я встал прикрыть окно, чтобы эту цаплю не продуло, и в тёмном отражении заметил, что улыбаюсь.

«Идиот», — вспомнил я синоним слова «влюблённый»

Пятнадцатое сентября.

Сегодня вкушал мамины щи с клюквой. Валентина Степановна — лучший продавец в моём магазине, мама и просто фееричная женщина — готовила гренки к супу, переворачивая кусочки хлеба руками и дуя на пальцы. Мама носила короткую стрижку, крупные, яркие украшения, а вместо сумочки — иронию. Она всегда была с ней, сколько себя помню. Единственные моменты, когда я видел её без встроенного режима «юмор и дурашливость», — это в кино. На фильмах родительница могла реветь белугой, а про мультики вообще молчу… Она их обожает, так что мы до сих пор ходим в кинотеатр на премьеры, устраивать «потоп». Поскольку дети не всегда осознают глубокую драму мультипликации, а их родители заняты оттиранием пятен, собиранием попкорна с пола и попытками шиканьем создать тишину, мама гордо солирует, всхлипывая и приговаривая: «Ну как так можно?»

Мама получила второе высшее образование психотерапевта. При этом она сделала это не из-за популярности этой профессии. Это была её мечта. По первому образованию мама — фармацевт, и всю жизнь проработала в огромной аптеке, которая находилась в моём любимом сталинском доме, и внутри походила скорее на музей. Я прибегал к витрине после школы и оставлял на стекле послания и сердечки. «Опять надышал», — шутливо грозила мне она. Я, розовощёкий, убегал домой. А вечером мама приносила мне гематоген, обязательно жёлтый, с ёжиком. Как-то я спросил, почему она не отучилась на желаемую профессию раньше, например, до моего рождения (у неё было время), чтобы избежать ошибок в воспитании. Не то чтобы я их находил, просто так рациональней. На что мама с привычным юмором ответила, что ей тогда было бы со мной скучно, она ж, мол, сама не проработанная.

-А кто сегодня рискует жизнью, залезая на верхние полки на нашей допотопной стремянке вместо тебя? Помнится, ты говорил, что планируешь перебрать собрания сочинений, чтобы освободить место для новых книг.

-Даа.. Просто Киря с утра заявил, что «устал от фланирования по улицам и вследствие этого-чрезмерного расточительства и хочет покоя»-процитировал я друга

-О

-Ага, так что я с чистой совестью оставил его наедине с Тамарой –(наша частая посетительница, крайне общительная зрелая женщина, которая подбирает помаду под цвет берета-или наоборот.. тут -как с курицей и яйцом..)

-Ооо.-посочувствовала мама

Я кивнул:

-И отправился к тебе! И не зря-я удовлетворённо положил ложку в пустую тарелку.

-Нахлебник и Троглодит! -пожурила мама. У неё было прекрасное настроение

-Мы с девочками (я к этим девочкам обращаюсь по имени отчеству и немного кланяюсь при встрече) едем в шале на выходные, так что не теряйте. Я там подобрала книгу про синестезию для Алины, она спрашивала, передашь?

Ездить в домик на природе-традиция, заведённая мамой в круге её подруг. В какой-то момент ей надоел тот факт, что вечная занятость, быт и и тяжёлое, отупляющее слово надо заменили их ж живое общение, тепло и радость. Она просто забронировала домик с камином, затолкала всех в машину, снабдив каждую бутылкой вина-чтоб не разбились в дороге) и увезла в лес. Там они как и было задумано, сидели у камина, пили глинтвейн, выходили подышать вкусным хвойным воздухом и говорили, и говорили, да так, чтобы по приезде домой, не покидало ощущение, что каждая есть у себя самой, а все они есть друг у друга, а ещё лёгкое головокружение от «городского» ритма.

-Конечно, спасибо, мам.

Я уже подошёл к подъезду и достал холодный магнитный ключ, но вид одной особо глубокой лужи заставил меня замереть. После общения с мамой в памяти нередко всплывают воспоминания из детства. Вот и сейчас одно оказалось на поверхности мутной воды-ничего сверхъестественного, просто ветви, упавшие с соседнего дерева. Их пышные листья-напомнили мне юбки элегантных леди на балу и одновременно хвосты свободных русалок, с которыми я играл в детстве. Мама научила, она собирала веточки, наполняла бочку на заднем дворе водой и начиналась игра. Поначалу мама тоже участвовала, рекомендовала не ограничиваться одними персонажами: «На что хватит воображения в, в тои будешь играть»-говорила мне она тогда.

Внезапно дверь открылась и из подъезда буквально вылетел подросток с самокатом, чуть не проехался мне по ногам. Я невольно отпрянул, пропуская его. А потом сам зашёл внутрь.

Ночью этого же дня:

Не знаю… Я пытался, как мы и обсуждали, описать свои дни, жизнь, так, будто рассказываю кому-то. Видимо себе… Я помню, что это должно было придать ей больше осмысленности и возможно, красоты. Но это какой-то отпечаток отпечатков, как на зеркале. И хоть я прописывал всё честно, часто документально, Тогда , поедая ньокки, или засыпая рядом, я чувствовал другое. Я ещё не успел себе пересказать случившееся, провести редактору, понять, что происходит. Правда, и описывая, я всё равно ни черта не понимаю, но, наверное, в тот момент, в котором я потерялся-это и была жизнь. Так что… Я не вижу смысла больше вести эти записи-до настоящих сказок им никак не дорасти.

Самому странно и смешно

Я думаю, ты поймёшь.

-