Бессонная ночь

Глава 1

­­­­­­­­…с 10 на 11 августа 1841 года. Я не могу уснуть. Уже много часов я сижу здесь, в этой комнате, которая вдруг стала слишком тесной для меня. Свеча догорает, я зажигаю новую, но свет не помогает — он только резче выхватывает предметы, которые я хотел бы не видеть: её кольцо на столе, письмо, которое начал и разорвал уже несколько раз, собственные руки, дрожащие так, будто я старый человек.

Регина. Её имя я произношу шёпотом, и от этого становится ещё больнее. Я люблю её. Это не нежное, романтическое чувство — это нечто более глубокое и страшное. Она вошла в мою жизнь как свет, и теперь я должен сам этот свет погасить. Потому что если я оставлю его гореть рядом с собой, он погаснет сам — медленно, мучительно, от моего дыхания.

Я встаю и хожу. Пять шагов до окна, пять обратно. Половицы скрипят под ногами, как старые кости. За окном — густая августовская ночь Копенгагена. Влажный воздух, запах пролива. Всё спит, кроме меня.

Если женюсь на ней, что тогда? Я вижу это так ясно, что хочется кричать. Утро. Она просыпается рядом, тянется ко мне тёплой рукой, улыбается той своей улыбкой, от которой у меня когда-то замирало сердце. Я буду отвечать улыбкой. Мы будем завтракать. Говорить о мелком. О доме. О деньгах. О том, что нужно купить. Вечером я сяду писать — но уже не то, что рвётся из меня сейчас, а что-то приглушённое, смягчённое, чтобы не испугать её, чтобы не нарушить покой семьи. Моя мысль, которая сейчас способна подниматься к самым опасным высотам, будет привязана к земле. Она станет полезной. Приличной. Семейной. А я — я превращусь в человека, который живёт, но уже не существует в том смысле, в каком должен существовать. Нет. Я не могу. Я не имею права…

Но тогда я вижу её лицо в тот миг, когда она поймёт. Глаза, полные слёз и непонимания. Её голос, дрожащий: «Почему?» И я не смогу ответить правдой, потому что правда слишком жестока. Я буду вынужден лгать или молчать, а молчание будет ещё хуже лжи. Общество будет шептаться. Её будут жалеть. «Бедная Регина, он её бросил». И вся эта тяжесть ляжет на неё — из-за меня.

Я сажусь, сжимаю голову руками. Мысль кружит, как хищная птица.

Вдруг снова оказываюсь там. На крутом, почти отвесном склоне. Гранит холодный, влажный от тумана, пальцы уже сбиты в кровь. Каждый захват даётся с трудом. За спиной — натянутая верёвка. Я чувствую её живой вес всем телом. Ниже меня — она. Регина. Я слышу её ровное, сосредоточенное дыхание, полное доверия. А ещё ниже, на той же верёвке, висит что-то гораздо тяжелее. Маленькое, но настойчивое как будущая жизнь, которая уже тянет меня вниз. Каждый раз, когда я подтягиваюсь выше, этот груз напоминает о себе тихой, неотступной тяжестью. Руки горят. Я стараюсь не думать, сколько ещё смогу так подниматься.

Резко встаю, отгоняя видение. Нет. Не хочу. Не хочу этого сна. Не хочу видеть, что я способен сделать. Но мысль уже не отпускает. Я представляю другую жизнь. Ту, где я остаюсь. Где мы венчаемся в церкви. Где рождаются дети. Где по вечерам она кладёт голову мне на колени, а я читаю ей что-нибудь лёгкое. Где я становлюсь хорошим мужем. Надёжным. Любимым. И каждую ночь, лёжа рядом с ней, я буду чувствовать внутри себя мёртвую пустоту. Потому что я предал то, ради чего пришёл в этот мир. Я предал своё призвание. Я стал одним из многих. Уютным, тёплым, мёртвым внутри.От этой картины мне делается физически плохо.

Снова хожу. Часы бьют три. Потом четыре. Время тянется, как пытка на дыбе. Я пытаюсь молиться — слова застревают. Бог молчит. Или, быть может, именно в этом молчании и есть ответ. Видение возвращается глубокой ночью, ещё более настойчивое.

Гора снова перед глазами. Я уже значительно выше. Ветер бьёт в лицо, пальцы онемели от холода и напряжения. Верёвка глубоко впивается в тело. Регина внизу молчит, только её дыхание стало тяжелее, прерывистее. Она всё ещё держится из последних сил. А ниже неё — та тихая, многоголосая тяжесть. Маленькие тела, которые ещё не кричали, не смеялись, но уже висят на мне, тёплым грузом. Они тянут назад с каждой попыткой подняться выше. Мышцы дрожат. Есть выход. Один. Нож на поясе. Но я отгоняю эту мысль, едва она возникает. Только не сейчас. Я просто продолжаю карабкаться, хотя внутри уже всё знает, чем это закончится.

Я стону вслух. Прижимаюсь лбом к холодной стене. Слёзы текут, я не вытираю их. Пусть текут. Я заслужил эту муку.

Любовь и долг. Этическое и то, что выше этического. Я знаю, что есть моменты, когда обычная мораль должна быть приостановлена. Авраам знал это, когда поднимал нож над Исааком. Но Авраам получил Исаака обратно — по абсурду. А я? Я не верю, что получу её обратно. Я жертвую без надежды на возвращение. И это делает жертву ещё страшнее.

Я люблю её больше, чем себя. Именно поэтому и не могу позволить себе сделать её спутницей своей меланхолии. Я — человек с чем-то спектральным внутри. Я не создан для ежедневного, обыкновенного счастья. Я буду изматывать её.

День за днём. Год за годом. Пока от её свежести и света не останется ничего – пустота. Лучше один сильный удар, чем медленная смерть рядом со мной.

Но как же больно. Как же невыносимо больно.

Я снова сажусь. Беру перо. Пытаюсь написать. Слова выходят то слишком холодными, то слишком жалкими. Рву лист. Пишу заново. Снова рву.

Гора. Теперь я почти на пределе сил. Руки дрожат так сильно, что едва находят опору. Верёвка натянута до звона, режет тело. Регина внизу почти не дышит — только редкие, слабые вздохи. А ниже неё — та молчаливая, тяжёлая жизнь, которая так и не успела начаться. Больше не могу. Я достаю нож. Пальцы плохо слушаются. Удары следуют один за другим, как будто я пытаюсь убить саму необходимость этого поступка. Волокна верёвки лопаются с сухим, отвратительным треском. Внезапная лёгкость ударяет в грудь. Я слышу, как они летят вниз. Глухие удары о камни далеко внизу. Короткий, пронзительный крик Регины. Потом — страшная тишина.

Только ветер свистит, пока я продолжаю висеть один на холодной стене. Вершина теперь ближе, но внутри — пустота, которая тяжелее любой ноши. Решение принято. Твёрдо. И всё же боль так остра, что я почти задыхаюсь от сомнения. Слишком высокая цена. Слишком жестокая.

Правильно ли я сделал?

Часы бьют шесть. Небо начинает светлеть. Серый, безжалостный рассвет. Я измотан до предела. Тело дрожит. Душа выпотрошена. Я уже не спорю с собой. Решение стоит во мне, как камень. Я сопротивлялся ему всю эту ночь, но оно сильнее меня.

Надеваю пальто. Кладу в карман письмо и кольцо. Ноги несут меня через пустые улицы. Каждый шаг отдаётся болью в груди.

Я останавливаюсь перед её дверью.

Сердце бьётся медленно, тяжело, обречённо.

Я поднимаю руку.

И стучу три раза. Громко. Чётко. Так, как стучит человек, который уже не отступит.