Моя жизнь и мои путешествия. Том 2

Ной Мышковский

Моя жизнь и мои путешествия. Том 2

Несколько слов от переводчика

Перед вами перевод второго тома воспоминаний Ноя Мышковского. В этом томе я не комментировал повторно слова, объяснённые в первом томе. Также я комментировал географические названия, только если это было необходимо для лучшего понимания смысла повествования. В заключение хочу напомнить, что я не профессиональный переводчик, и извиниться за все невольные ошибки и неточности, которые я мог допустить.

Антон Авдеев, Москва, 2025 год

Тихий океан

Забавно: когда я восемь лет назад приехал в Сан-Франциско и совершил свою первую прогулку к берегу Тихого океана, мне не хотелось думать, что моё следующее большое путешествие будет через океан. Но действительно было суждено, чтобы эта сиюминутная мысль осуществилась.

И вот мой японский корабль «Сима Мару» рассекает воды Тихого океана, от берегов Америки до берегов Азии — где-то далеко на востоке. И я плыву в середине лета тысяча девятьсот семнадцатого года, а воды настолько тихие, такие спокойные, что по сравнению с моим путешествием через Атлантику мне всё время с трудом верится, что я плыву через океан. И всё же в Сан-Франциско мне очень много рассказывали о «штиле», когда он накрывает море. «Тогда это — самый жестокий и самый пугающий океан». И вот уже день, два дня, три дня, четвёртый день, а море расстилается передо мной во все стороны как зеркало. Не видно даже волн. Корабль плавно, грациозно, величественно движется по поверхности океана. Не взрывает воду носом, не борется с волнами, и они не ударяются с шумом о борта корабля, который скользит так плавно, что даже не колеблется.

Публика чувствует себя хорошо. Никто не болеет, и все приходят в ресторан поесть. У пассажиров жёлтой расы есть свой ресторан, где их кормят, а у нас, белых, есть свой ресторан, где нас обслуживают по-европейски и подают нам европейские блюда. Только трое китайцев и двое японцев питаются в нашем ресторане. Они родились и выросли в Америке и больше любят нашу пищу.

Я очень рад, что моя Ребекка чувствует себя хорошо и находится в хорошем настроении. Честно говоря, я очень боялся её поездки через океан. У неё появились новые знакомые, с которыми она проводит целые дни, и ей есть что рассказать мне о своих новых китайских и японских знакомых.

Я также знакомлюсь с пассажирами. Вместе со мной во втором классе почти пополам «белые» и «жёлтые», принадлежащие в основном к торговому классу — импортёры и экспортёры, ведущие бизнес с Дальним Востоком и Америкой. Здесь — миссионеры на Дальний Восток и в Индию. Там — американские чиновники с Гавайских и Филиппинских островов. Некоторые путешествуют как туристы — чтобы увидеть чудеса света. Также около тридцати русских революционеров, возвращающихся в свою освобождённую Россию, среди них есть евреи, русские, литовцы, латыши, поляки и даже один кавказец. Многие из них хорошо потрудились в Америке, где женились, вырастили детей, почти укоренились, а теперь, из-за революции, выдрали свои корни и вновь взяли в руки посох. Некоторых из них я встретил много лет спустя в Америке расстроенными, отчаявшимися, озлобленными и сломленными. А ведь на «Сима Мару» они были живыми, добродушными, восторженными идеалистами, взявшимися построить из ада рай… были интересной и счастливой компанией. Мы проводили вместе целые дни, вместе пели, рассказывали истории о нашей деятельности в России и тяжёлой работе в Америке. Мы делились своими мнениями о событиях в России и строили планы нашей деятельности на земле революции. Всё это время мы жили с Россией. Целыми днями спорили о российской действительности и её огромных возможностях. С нами едет бывший российский офицер — Маркс со своей красавицей женой. Будучи офицером, он организовал восстание во Владивостоке и сразу после него был вынужден бежать. Кристально чистая личность. Он мечтает организовать русскую революционную армию. С нами едет и мой хороший знакомый Афанасьев из Голливуда, где он лет десять проработал на киностудиях, и мечтает основать такие студии в России. Латыши тоже произвели на меня хорошее впечатление, они мечтают помочь своему угнетённому народу, собираются трудиться, чтобы использовать революцию для своего полного национального освобождения. А евреи с Ребеккой мечтают облегчить жизнь нашему страдающему еврейскому народу…

Я, единственный член Поалей Цион, мечтаю посвятить себя партийной работе и работать ради полного освобождения моего народа через наш территориальный центр в Израиле и бороться за максимальные национальные права евреев в России. И все мы полны энтузиазма, у всех горят глаза, все в лучшем настроении и с энтузиазмом несут свою жизнь, свой опыт, знания и всё, чем они владеют, в свою землю. Они все горды: много лет назад они внесли свой вклад в то, что происходит сейчас в их любимой стране. И они рассказывают о своём опыте работы в подпольных организациях в царской России, о своей борьбе, о тюрьме, о Сибири…

Я познакомился и с некоторыми моими попутчиками жёлтой расы. Молодой филиппинец, студент калифорнийского колледжа. Его отец настоящий знаток Филиппин. Весь вечер он рассказывает мне о жизни на островах. Мне это очень интересно, я прошу его спеть их народные песни, и он переводит их мне на английский. А вот сам филиппинец производит на меня плохое впечатление. Америка искалечила его. Он американец до мозга костей и смотрит на своих филиппинских братьев свысока, смеётся над ними, хмурится и рассказывает о них глупые анекдоты.

Мне очень трудно ужиться с японцами. Они слишком много хвастаются своей страной. Их разговоры — о силе Японии, об её мощи, могуществе, спорте, армии и интронизации[0] микадо[1].

Совсем иначе обстоит дело с китайцами. Мы с Ребеккой подружились с китайской парой. Он — благороден, красив, с открытым лицом и добродушной внешностью. Она — невысокая, красивая с тонкими чертами лица и очень умной внешностью. Это мистер и миссис Янг из Шанхая, Китай. Они учатся в университете Беркли в Калифорнии. Они едут домой на летние каникулы, оба замечательные люди и чистые идеалисты, любят свой народ, готовы пройти огонь и воду ради интересов своего народа. Мечтают стать полезными для своих несчастных людей. И как ни странно, их мечты совпадают с моими. Они также хотят открыть современные вводные курсы для взрослых в Китае, где они познакомят своих братьев и сестёр

И они оба происходят из богатых аристократических семей Шанхая и согласно своему происхождению и образованию имеют право на высокие государственные должности, и всё же… они мечтают стать народными учителями. Они знакомят нас со своими коллегами — тоже студентами университета Беркли, и все они производят на нас неизгладимое впечатление, и мы становимся друзьями, и дружба продолжается, пока они не сходят с корабля.

Ребекка просит их прочитать ей китайские литературные произведения, стихи, фольклор и перевести их для неё на английский язык. Они это делают с удовольствием, и, хотя тогда мы каждый день говорили обо всём, но в основном нас интересовала жизнь в Китае, которую они очень хорошо знали.

Перед отъездом на Гавайские острова с моими китайцами произошла полная метаморфоза: они сбросили американские вещи и переоделись в национальную одежду. Чудесное впечатление произвели на меня женщины в шёлковых туфлях, узких брюках и китайских платьях, задрапированных до шеи. Они просто засияли в своей одежде, я видел в них столько благородства, нежности, аристократизма, что просто не мог оторвать от них глаз. Мужчины в китайской одежде на меня такого впечатления не произвели.

С нами путешествует еврей из Окленда, штат Калифорния. Еврей, купец, из наших русских евреев. Видно очень богатый. Он был импортёром кормов из Китая, сильно ассимилировавшимся. В его идише английских слов и выражений больше, чем идишских. Он хвастается своим богатым домом в Окленде, своим процветающим бизнесом, своими детьми, своей одеждой, но больше всего он хвастается своей женой. Она самая «единственная в мире». И он снимает пиджак, закатывает рукава рубашки и показывает нам вытатуированную на руке фотографию своей жены.

Я хотел спросить его, был ли он когда-нибудь матросом…

Со священниками мы ограничиваемся «доброе утро», «хорошего дня» и все. Также сложно общаться с туристами. Они родом с совершенно другой планеты… но отношения одних с другими на корабле очень корректные.

Но совсем другое внизу, совсем внизу, где лежит багаж. Здесь, может быть, около шестисот пассажиров из Китая, Кореи и Японии. Влага, темнота, душный воздух. Нечем дышать. Темнота «освещается» маленькими фонариками, которые ничего не освещают. Именно здесь путешествуют беднейшие из бедных представителей жёлтой расы. Беднота заполнила всё, где есть хоть клочок пространства. Между багажом и на багаже. Никакого обслуживания, никакого постельного белья. Кто-то лежит, кто-то сидит, кто-то спит на своих сумках, коробках, упаковках, а может быть, и на группе людей, сжавшихся вместе. И там все вместе: мужчины, женщины, старые, молодые, мальчики, девочки и маленькие дети. Где-то там шум, грохот, крик, кипит, как в котле…

Удовольствие у них одно: играть в какую-нибудь азартную игру с квадратными игральными костями или в какую-нибудь рулетку. Некоторые играют, многие смотрят, но все участвуют, люди кричат, люди смеются, люди дают советы, люди дразнят друг друга, люди берут деньги, люди отдают деньги. И таких мест много. И все настолько интересуются игрой, что я думаю, если бы с кораблём случилась катастрофа, они бы не прервали игру.

Я иду в боковую комнату. Это место для курильщиков опиума. Посреди комнаты стоит лампа, из которой выходит множество труб. И каждый китаец, желающий курить, платит определённую сумму денег, ложится на грязный пол, берет трубку в рот, вдыхает ядовитый дым, пока не засыпает. И он спит и грезит… Много подобных мест я уже видел в Сан-Франциско (хотя официально их там нет), но каждый раз, когда я их вижу, я испытываю шок. Я уже видел немало жертв этой зависимости, тех, кто долгое время употреблял этот наркотик. Они выглядят ужасно. Лица у них бледные, морщинистые, и они измождены: кожа и кости, руки и ноги трясутся. Кандидаты в иной мир. И благородная Англия вела войну за внедрение опиума в Китай.

Наш «Сима Мару» вскоре проплыл половину пути. Дни и ночи прекрасны. Мы не можем расстаться с верхней палубой. Вы когда-нибудь видели двойной заход и восход луны в тропических странах? Это одна из самых великолепных картин, которые трогают до слёз. И ничто не идёт в сравнение с красотой такой картины в тропических водах Тихого океана. Я думаю, что нет ничего прекраснее в мире. Это то, что опьяняет, пленяет, и ты не можешь оторваться от ошеломляющей панорамы. Вам открыт весь мир, окрашенный в самые благородные, нежные цвета. Небо сплошь пылает огнём и отражается в море всеми цветами радуги в самых разнообразных нюансах, летучие рыбы становятся чем-то живым, энергичным, смелым, игривым. Стаями они выпрыгивают из воды в красочный воздух, пролетают долгий путь и опускаются обратно в море. И тут в воздухе смешиваются какие-то стаи летучих рыб, и все вместе улетают в океан.

Никогда не забуду вечера и утра на Тихом океане: да, я целый день плавал вокруг Гавайских островов. На этой неделе у нас было два вторника один за другим, и когда мы оказались на материке, время было подходящее, и капитан рассказал нам, что у нас два вторника. Следующий день связан с вращением нашего земного шара вокруг себя и вокруг Солнца, из-за чего в разное время и в разных местах Солнце появляется раньше или позже.

И вот мы приближаемся к Гонолулу. Уже, может быть, за сто миль до Гонолулу мы встречаем рыбака оттуда на его судне. Ловят рыбу, и чем дальше мы едем, тем больше встречаем таких корабликов. Недалеко от Гонолулу нас встретила в море местная молодёжь. Одно удовольствие видеть, как они плавают — легко и грациозно как рыбы. Они подплывают совсем близко к кораблю. Мы бросаем им деньги в море. Они ищут деньги в морских глубинах. Подплывают и показывают нам, что деньги не пропали.

И вот наш корабль остановился у берега Гонолулу. Нас не пускают из-за мировой войны. Нас это огорчает. Но мы ничего не можем с этим поделать. Сюда пускают только тех, у кого были визы для поездки. Поэтому к нам подходят полуобнажённые, темнокожие туземцы. Им это позволено. Они приходят сюда продавать свою продукцию. Особенно нам понравились их фрукты: такие сладкие и сочные. Оказалось, что они имеют тысячи вкусов. Они представляли собой полуобнажённых гавайцев с поясами, с которых свисала длинная трава, закрывавшая нижнюю часть их голых тел. А ещё у них на шеях — травяные пояса. Мне очень нравились мужчины, но не женщины. У них невысокие, толстые, некрепкие мускулистые тела. Но именно поэтому я

Американский служащий на острове рассказал мне, что знает трёх евреев в Гонолулу. Он не знает, здесь ли они.

— Один из них, помню… — сказал он, — сапожник.

И мне стало интересно. Как еврей-сапожник попал на остров?! Само собой разумеется, что у евреев нет ни школы, ни миньяна[2], ни синагоги. И жить в такой примитивной среде…

На корабль садятся несколько новых путешественников из Гонолулу в Шанхай. У меня состоялся разговор с одним из них, американцем. Как оказалось, он был очень умным человеком, искренним либералом и резко выступал против американской политики на островах. Он сказал мне, что Америка в городах — это не Америка на Гавайских островах или Филиппинах. Где она крайне жестока и даже кровожадна. Вся политика американцев на островах такая же, как и политика всех других капиталистических империалистических стран, которая больше направлена на эксплуатацию богатств островов и рабочей силы трудящихся, обращённых в рабов. Американцы ставят себя на вершину денежной аристократии и им принадлежит почти всё богатство страны. Они купаются в роскоши, позволяют себе все удобства, а «туземцы» живут в голоде и нищете. Американские плантаторы и банкиры являются правителями страны и туземцам приходится выполнять все их прихоти, чтобы их не наказывали беспощадно. Америка ввела самое постыдное в моральном смысле: наказывать целые деревни и даже сразу несколько деревень за грехи немногих. Природа здесь очень богатая, земля даже без труда даёт лучшие продукты, в изобилии кормит своих жителей, а потому гавайцы не привыкли к тяжёлому труду. Но когда американские плантаторы заставили гавайцев работать и работать очень усердно, большая часть подневольных рабочих фактически погибла.

Сто лет назад сюда приехал американский миссионер «отец Касл[3]». Он был умён и практичен, и он не забывал себя и вместо того, чтобы собирать мицву для того мира, собирал деньги для этого мира и собрал золотые сокровища. И теперь здесь живут крупнейшие миллионеры на островах, а также крупнейшие эксплуататоры. Один из членов семьи — президент газовой компании Гонолулу, его дядя — владелец трамваев, другой — владелец сахарных плантаций, четвёртый — владелец железных дорог, пятый — лесов, шестой — владелец телефонов, седьмому принадлежат гостиницы, восьмому — банки, девятому — газеты. Именно поэтому американцы ввели здесь две хорошие вещи: проституцию и «виски» — спиртное, которое очень плохо влияет на местное население.

Мы покидаем Гавайские острова, и нам остаётся пройти через океан ещё 3445 миль. Нас ждёт чудесное путешествие. Корабль скользит по океану такой спокойный, гордый и уверенный. Мы сблизились ещё больше. Мы, едущие в Россию, стали как одна семья. Проводились частые митинги. Создавались тесные группы, согласно идеологиям, не более того — я был один — единственный член Поалей Цион.

Из всех наших революционеров организовался общий комитет, в который вошло по одному представителю от каждой группы. Комитет должен быть представителем всех нас. Руководить нашей поездкой, нашими переговорами с представителями Российского Временного правительства в Иокогаме, в Харбине и других местах, ведь переговоры придётся вести от Иокогамы до Москвы. В итоге мы будем везде путешествовать на одних и тех же поездах, останавливаться в одних и тех же отелях, вместе видеть города, в которых остановимся.

Наша компания проводит большую часть времени наверху. Все стали поклонниками природы. От разнообразных панорам невозможно оторваться. «Можно засидеться поздно вечером и созерцать завораживающие образы ночей Тихого океана, а утром встать очень рано, чтобы не пропустить восход солнца», — рассказывают опытные путешественники о чудесах, которые они видели в различных водах мира. Как-то один англичанин сказал мне, когда мы говорили о морях и океанах:

— Водный мир — это свой собственный мир, совершенно отличный от суши. Но люди с ним не были знакомы и не оценили его по достоинству. Он красивее и интереснее нашего «сухого мира».

И вот мы в Маниле, столице Филиппинских островов. Мне говорят, что у филиппинцев те же проблемы от Америки, что и у гавайцев. Я думаю, что проблемы должны возникать всегда, когда человек правит народом, когда класс правит классом, а нация правит нацией… Все люди, группы и нации должны иметь свободу вести свою жизнь, как они сами хотят.

И вот мы уже прибыли в Шанхай. Мои друзья Янги сходят со своей группой китайских студентов, с которыми я и Ребекка так хорошо узнали друг друга. Они дают нам свои адреса, чтобы мы могли писать друг другу, и если мы когда-нибудь будем в Шанхае, нам обязательно следует зайти к ним…

А оттуда до Иокогамы в Японии, где мы остановимся на более длительное время, уже рукой подать. Мы едем дальше. И вот мы видим в туманном воздухе очертания гор. И вот теперь мы можем увидеть контуры города Иокогама. А потом перед нашими глазами предстают высокие здания, потом мы видим даже типичные маленькие японские домики, узкие кривые улочки, и вот мы уже входим в гавань. Корабль уже стоит. Подходят чиновники. Досматривают публику, рассматривают лица, визы, и нам разрешают сойти. Проплыт весь Тихий океан от Америки до Японии, всего 5700 миль.

Иокогама

Конечно, Иокогама своей иноземностью, должна была, произвести исключительно сильное впечатление на того, кто сам является европейцем и провёл годы в Америке. Всё не так, как у нас: одежда, дома, улицы, имущество, верования, манеры, этикет. На каждом шагу ты ощущаешь себя в опасности и в каждой ситуации замечаешь её.

Япония была первой азиатской страной, которую я посетил: и я всё внимательно рассмотрел.

Как только я сошёл с корабля, мне бросилось в глаза то, как японцы встречают своих родственников, приехавших с той стороны Тихого океана. Они не разговаривают друг с другом, не показывают свою огромную радость, не целуются, но подходят друг к другу очень серьёзно, вежливо и кланяются раз, другой, третий, кланяясь друг другу так низко, что почти касаются лбами земли.

В порту я не вижу ни лошадей, ни экипажей, только несколько машин, встречающих «иностранных гостей» или очень богатых японцев. Вот почему здесь бесчисленное количество рикш[4], исчисляемых тысячами. Рикши — они почти полуголые — в шортах и блузах с какими-то крупными японскими надписями. Рикши — как на ярмарке, сильно заняты. Перекрикивая друг друга, они бегут в унисон со своими

Рикши ездят очень хорошо. Примерно четверть часа нас везли по узким извилистым переулкам, по странным площадям, по разным кварталам. Переулки настолько узки, что, когда встречаются два рикши, им приходится быть осторожными, чтобы не задеть друг друга.

В Азии люди не любят ходить по обочине улицы, они в основном ходят посередине улицы. Мой рикша бежит, и ему каждую секунду приходится сворачивать в сторону, чтобы пропустить людей. Уже более получаса мои рикши бегут по узким извилистым улочкам. Они устали, вытирают пот. Мне кажется, что, если бы я пробыл здесь всю жизнь, я бы не смог запомнить плана такого лабиринта переулков, так ловко переплетающихся друг с другом. Здесь всё в миниатюре: люди, улицы, столбы, сады. Нас провозят мимо магазинов со странными товарами. На улице много людей, и все внимательно смотрят на нас, рассматривая странных белых людей. Появляются какие-то японские ребята, которые бегут за нашими рикшами и, обгоняя нас, пристально смотрят на наши лица, нашу одежду, и вот мы выезжаем на широкую улицу. Дома стали больше, здесь уже ходит трамвай. Водитель трамвая и кондуктор ещё совсем молодые мальчики, лет 15-16 в шапочках с какими-то японскими надписями. Когда я смотрю вдоль улицы, мне кажется, что всё жёлтое. Люди, дома, улицы и даже небо.

Нас привозят в отель, и мы снимаем номер. Вот и комната: ни мебели, ни кровати, ни постельного белья. Более того, мы не знаем ни одного слова по-японски. Хозяин подходит к нашей двери, хлопает три раза в ладоши, я понимаю, что в Японии это звонок колокольчика. «Я прошу вас войти». Слава богу, он знает несколько слов по-английски и несколько слов по-немецки. Но, что он от нас хочет — он предлагает нам принять ванну. Я чувствую небольшое раздражение: только утром у нас на корабле я был в душе. Жаловаться не помогает. Я иду в ванную. В комнате нет двери, и она полностью закрыта занавеской. Ванна выглядит как чаша с водой. Плюс ко всему, есть горничная, которая должна помочь мне раздеться, умыться, намылиться, растереться и снова одеть меня. Кроме того, часто приходят помощники, делают то, что нужно, и уходят. Я со вздохом отказываюсь от всего и выхожу из ванны. Девушка смотрит на меня как на сумасшедшего. Захожу обратно в комнату, устал с дороги — хоть ложись на расстеленный коврик. Я внимательно осматриваю комнату. Помимо коврика в комнате есть ящичек с песком, небольшой шкаф, ваза с цветами и пара картин, висящих на стенах. Слава богу, здесь есть скамейки, можно хотя бы присесть.

Мы почувствовали себя такими потерянными, такими беспомощными.

Более того, уже сильно хочется есть. Вышли на улицу в поиске ресторана, видим туристический офис. Заходим туда и радуемся: один говорит по-английски. Мы спрашиваем о европейском ресторане. Он достаточно дружелюбен, даёт нам адрес гостиницы «Централ» и сообщает, что там также есть европейский ресторан. Я звоню в отель, интересуюсь. У них есть для меня комната, и они пришлют кого-нибудь, кто облегчит наш переезд. Прошло пару часов, и мы переехали и поели европейской еды. После этого мы пошли спать. Как оказалось, мы так устали, что проспали весь вечер и всю ночь.

Утром у нас появились два гостя. Первым пришёл детектив, постучал три раза, снял обувь, вошёл в комнату, показал значок и сразу начал спрашивать, кто я. Откуда я? Какая у меня работа? Почему я еду с женой, как долго я пробуду в Японии, куда я еду, из-за чего я еду, буду ли останавливаться в других японских городах? Спрашивает и записывает мои ответы своими иероглифами. Всё время, пока он говорит, он улыбается, но кажется, что улыбка у него механическая, и когда он ушёл, я был счастлив. Через полчаса в дверь постучался европеец. Я прошу войти. Входит мужчина, и мои глаза загораются. Пришёл мой друг из Сан-Франциско Шварцман. Он учился в университете в Беркли в Америке и, насколько мне известно, уехал из Сан-Франциско в свой дом в Кишинёве. Домой он не поехал, и по дороге остановился в Токио, где поступил в японский университет.

— Как ты узнал, что мы здесь? — спросил я его.

— Очень просто, — ответил он мне. — В прессе появилось сообщение обо всех белых пассажирах, приехавших сюда из Сан-Франциско. Я увидел ваше имя и адрес. Но адрес уже изменился. Ты прожил там всего полдня. Но там мне сказали, куда ты переехал, и вот я тебя нашёл.

Он поставил перед собой задачу помогать мне всё время, пока я буду в Иокогаме, и я с радостью принял это предложение. Он здесь уже давно, отлично знаком с местной заграничной колонией белых, также знает многих японцев из числа интеллигенции и студентов, и самое главное, немного знает японский язык и хорошо знает город, с которым без него я даже не соприкасался. Только в последние несколько дней, которые я провёл в Иокогаме, я начал немного ориентироваться в городе и часто выходил на улицу один.

Я встретил очень мало евреев в Иокогаме. Они там из разных стран, встречаются американцы, англичане, жители Багдада, голландцы, даже из Африки и Австралии, немцы и парочка русских и поляков, но они не связаны между собой. Некоторые из них даже не знают, евреи ли они. Здесь нет ни одной еврейской организации, ни синагоги, ни благотворительного фонда, ни кладбища. Я слышал только об одном г-не Гинзбурге, который лично помогал сильно нуждающимся работникам и эмигрантам. Гинзбург происходил от наших русских евреев. Через полгода, благодаря сотрудничеству с ХИАС[5], отправившего г-на Мэйсона[6] на Дальний Восток, здесь был создан первый еврейский благотворительный центр под названием «Помощь жертвам войны». История создания центра очень интересна. И я перескажу её вам.

Однажды я вышел прогуляться, лучше сказать, рассмотреть город. Я переходил с одной узкой улочки на другую извилистую узкую улочку. Меня интересовали

— Мотл, на тебя жалоба, куда ты бежишь? Помни, от макак тебя ждёт неприятный конец. Вернись в конюшню.

Сначала я с большим удивлением подумал, что это сон. Здесь, в кривых, узких, извилистых переулках с маленькими домиками, с шикарными садами и фантастическими птицами и животными — такой домашний деревенский идиш: но здесь я снова слышу тот же крик. Смотрю в ту сторону откуда раздался крик. Сначала вижу еврейку лет сорока, недалеко от неё мальчик 13-14 лет. Я подхожу к женщине.

— Ты живёшь здесь, в Иокогаме? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она мне. — Красивая жизнь. Мы залезли в нору и не знаем, где мы, ни здесь, ни там.

— Что это значит? — спрашиваю я ею.

— Николай Николаевич[7] отправил меня из дома в начале войны в 24 часа. Я оставила всё, что было, и пошла куда глаза глядят. Слава Богу, мне удалось спасти двоих моих детей, мальчика и девочку от великого пожара. Мой муж в Америке уже восемь лет. Вот уже два года я брожу от поезда к поезду, из эшелона в эшелон, из комитета в комитет. Пока мы не оказались в Харбине. Там в комитете нам сказали, что в Америку легче выехать из Японии. По пути адрес моего мужа затерялся и его невозможно найти отсюда. И я не видела весточки от него уже больше трёх лет. Я сижу здесь, пока муж не узнает о нас и не пришлёт мне и нашим детям билеты на корабль. Вот я уже почти год брожу по конюшне с другими животными и не вижу конца бедам. Я не могу вернуться в Россию. Мой город оккупирован врагом. Я также не могу поехать к мужу. Мы оба потеряли друг друга. Я не знаю, где он, он не знает, где я. Я даже не знаю, жив ли он вообще. Короче говоря, горько, даже если взять и кинуться в воду.

— Таких, как ты, много? — спрашиваю я её.

— Более двухсот, — отвечает она.

— Кто за вами присматривает? Как еда, сон?

— Некоторые из нас работают. Занимаются домашними делами, стирают, гладят. Есть семь профессиональных рабочих… портные, швеи — они тоже подрабатывают. И господин Гинзбург и две дамы, которые к нам приходят, часто нас немного выручают. Сон? Мы спим здесь, в конюшне. Вот вам и еда, и сон, и пребывание здесь, среди азиатов.

— Можете ли вы показать мне, где вы все живете?

— Конечно, — говорит она, — здесь, в конюшне.

Как только я вошёл, все жильцы окружили меня жалобами и мольбами спасти их. Они признали во мне американца, а раз так, я могу сделать для них всё на свете. Я начал спрашивать их, из каких они городов, как давно они в Иокогаме, какие шаги они предприняли, чтобы связаться со своими мужьями, друзьями и знакомыми в Америке. И вот ряд историй, одна другой страшнее, одна другой ужаснее, истории о том, как их выгоняли из своих городов, из своих домов, о бегстве из города в город, о голоде, лишениях, холоде, различных иудейских и христианских комитетах, о поездках с эшелонами, о передвижении из города в город, о нанесении им повсюду величайших оскорблений, о пытках, о травле, издевательствах, о гонениях из одного места, при недопущении в другое, и о смерти от голода, о том как они ночевали в вагонах где-то вдали от станций, терпя адские муки.

Истории о голоде в глубинке России, под Уралом, в Сибири, о пересечении российской границы, об утерянных, украденных паспортах, прописках, адресах, изгнании в Японию, об отсутствии каких-либо связей с самыми близкими людьми в Америке.

Что я мог для них сделать? Что я мог сделать, чтобы помочь им? Объяснять им, что я ничего не могу для них сделать, значило бы лишить их всякой надежды на спасение, всякой иллюзии, что у них снова будет дом со своими близкими и любимыми.

Я рассказал им о евреях в Америке, с которыми свяжусь, чтобы облегчить их приезд в Америку, что нетрудно будет найти там их близких через еврейские газеты. Я их всех запишу и отправлю в ХИАС в Америку и надеюсь, что ХИАС сделает для них всё, что в его силах. Я получил от них полную информацию и пообещал им отправить её в Америку в течение нескольких недель, и я говорил, что более чем уверен, что близкие смогут вывезти их в Америку, а то и ХИАС вывезет.

Я вернулся в отель с разбитым сердцем. И совесть не давала мне покоя. Я должен был что-то сделать для них. И я очень многое для них сделал. Через несколько месяцев в Иокогаме уже открылся филиал ХИАС, руководителем которого стал мой друг Казакевич, и вскоре все они были отправлены в Америку, где они начали новую жизнь вместе со своими мужьями и детьми, гораздо лучшую, чем там, в конюшне Йокогамы.

Япония имеет население в 90 миллионов человек, густо населена, не хочет иностранцев. Она охотно выдаёт визы для поездок по стране, но не хочет, чтобы кто-либо оставался в стране. Во всей Японии, наверное, несколько тысяч европейцев, все они представители различных правительств, концессий, импортных и экспортных предприятий, брокеры, агенты-покупатели. Здесь нет работающих европейцев, иммигранты из среднего класса не могут найти здесь работу, а если найдут, то правительство или население найдут способ, чтобы лишить их работы, когда они приедут. Это не антисемитизм. Эта политика используется против всех белых. «Япония только для японцев». Они не знают, что такое еврей, и не знали в то время об антисемитизме.

Первые дни в Иокогаме

Моя комната — передняя, оба окна выходят на улицу. И это хорошо. Однако у этого есть большой недостаток. На улице грохочет, как будто вокруг моего окна маршируют сотни конных солдат, постоянный стук заставляет меня нервничать. Я подхожу к окну посмотреть, кто может так стучать? Сначала совсем ничего. Многие японцы ходят туда и обратно. Вместо кожаной обуви, как у нас, они носят деревянную обувь. Вместо каблуков у них два деревянных колышка. И вот деревянные башмаки так нещадно стучат по мосту. И так весь день до позднего вечера. Каждый день ко мне приходит ещё один чиновник тайной полиции.

В домах они все полуодеты. Но когда им нужно выйти на улицу, они одевают кимоно, шляпу, берут зонтик, одевают обувь и тогда могут появиться на улице. Все они несут зонтик. Может светить солнце, может быть сухо, может быть холодно — они не расстаются с зонтиком. Когда вы выглядываете из отеля, вы ничего не увидите. Никаких людей, только зонтики и зонтики. Зонт — такая же важная часть японской одежды, как и кимоно.

Зашёл мой друг из Сан-Франциско Шварцман, с ещё одним студентом — японцем. Они пригласили меня пойти искупаться.

Я с удовольствием принял приглашение. Мы собираемся искупаться в токийских водах. Я подхожу к берегу и вижу необыкновенную картину. Весь пляж заполнен мужчинами, женщинами и детьми, и все они обнажены. Мне как-то неудобно раздеваться: я к этому не привык. Мои друзья уже в воде, а я остаюсь в одежде на песке. Выходят и хвалят воду: она чистая, ведь купаться весело. Японский студент пытается выяснить у меня, почему я не купаюсь. Я говорю ему, что мне неудобно раздеваться перед таким количеством мужчин и женщин. Он меня не понимает и объясняет: «Купание очень полезно для организма». На берегу моря, среди купальщиков, кружатся бедные разносчики. Они продают разную еду и напитки. Они стучат, звонят и кричат о своём товаре. Здесь продают саке — напиток из риса, который японцы пьют тёплым. Меня также интересуют продуктовые коробки. В одной коробке находится варёный рис, а во второй коробке, имеющей от двенадцати до шестнадцати отделений, находится кусок мяса, кусок рыбы, немного бобов, немного мармелада, какая-то странная морская рыба и ещё какая-то еда. И обе коробки стоят вместе десять сен[8] (пол американского никеля[9]). Ещё там продают горячий чай. Менее чем за два цента вы можете приобрести большой чайник и маленький чайничек. В первом — горячая кипячёная вода, во втором листья свежего зелёного чая. Я завариваю чай сам, наливаю в чашку. Сахара не дают. Я пью. Это неплохо, хоть вода и горьковатая на вкус.

Одни люди приходят, другие уходят. Купальщики показывают в воде различные трюки. Повсюду жизнь, игривость, смех. Одно удовольствие смотреть, как купаются японцы — прямо как рыба в воде. Сразу можно заметить, что море — их окружающая среда, их любимое место, а купание — их лучшее удовольствие.

Интересно, что женщины не опускают головы. Они не хотят, чтобы их волосы намокли. Пустячок — им приходится работать целый день, чтобы их причёска выглядела как настоящая корона, а тут — одно движение и вся работа насмарку… Они также заботятся о своей причёске, когда отдыхают на пляже. Когда женщина ложится, она ставит под верхнюю часть шеи что-то вроде деревянного табурета с мягким изогнутым сиденьем, а голова остаётся в воздухе. Я понятия не имею, как их шеи не начинают ломаться. Позже в японских поездах я увидел, как женщины спали также на скамейках, всё время держа голову высоко поднятой, и удивился ещё больше. Очевидно, привычка — это вторая натура…

Случайно встречаю группу русских. Они живут в однокомнатной квартире. Дом типично японский. Вы не открываете дверь, а когда вам нужно войти, вы сдвигаете ширму в сторону, а когда входите, передвигаете её на своё обычное место. Дом пуст. На полу широкий ковёр. Здесь стол, пара стульев и шкаф с книгами. Люди сидят на ковре. Нам подают японский чай со сладкими рисовыми лепёшками и рассказывают истории о жизни в Японии. Один рассказывает о своём домовладельце в Кобе[10]. Он прожил у него несколько месяцев и сам убирал комнату, готовил себе еду, чинил свою одежду. А однажды заходит хозяин, который в молодые годы был матросом, здоровается с ним и предлагает ему купить его юную дочь.

— Зачем мне её покупать? — спрашивает он его.

— Как зачем? — говорит хозяин, — Вы — молодой человек, Вам всё обходится дорого, с ней Вам всё обойдётся дешевле. Она будет заботиться о Вас, готовить, стирать, обслуживать, обеспечивать Вас, а также будет Вашей женой.

Хозяин заметил, что жилец смотрит на него с удивлением, поэтому пояснил.

— Купить можно даже на короткий срок — на три месяца, на полгода. Цена также будет для Вас невысокой — всего восемь иен[11] в месяц. А вернуть её стоит только десять сен.

Другой человек, который прожил в Нагасаки долгое время, рассказал нам: ему надоело ходить в своём европейском костюме и привлекать к себе всеобщее внимание. Он купил кимоно и вышел в нём на улицу. Он заметил, что все смотрят на него внимательно и многие улыбаются. Он понимает, что что-то не так, но не знает, что. Он продолжает делать вид, что ничего не замечает. Но взгляды прохожих пронзают его насквозь, он чувствует себя комиком, над которым все смеются. И вот к нему подходит молодая женщина, кланяясь ему по всем правилам японского этикета. Она что-то говорит, но он не понимает, что она имеет в виду. Видя и без него, что он не понимает японского языка, она сняла его пояс и поменяла полы кимоно. Оно было запахнуто с правой стороны на левую. Она предложила наоборот. Закончив работу, она ещё три раза поклонилась ему и ушла.

Третий рассказывает о «празднике вдов». Целый год вдовы оплакивают умерших мужей, ведут себя как монахини в монастыре. Всего один вечер они могут побаловать себя всеми свободами японских девушек. Праздник устроен великолепно — с музыкой, хорошей едой и напитками. На этот фестиваль приходят все вдовы и многие мужчины. Каждая вдова выбирает кавалера, с которым она отмечает праздник, и после церемонии вдовы вместе со своими рыцарями покидают это место и вместе куда-то отправляются.

Япония — это другой мир. Они всё делают не так. Они даже дома строят наоборот. Не снизу вверх, а сверху вниз. Перед входом в дом, они сначала снимают обувь. Когда они приходят к друзьям, родственникам и знакомым, они должны сидеть слева

Будучи девушками, им разрешено иметь много мужчин или быть проданными многим мужчинам. Но когда их покупают для брачного союза, они должны быть верными в высшей степени, иначе за малейший грех мужчина имеет право их убить.

В Японии

Япония — удивительно красивая страна. Она состоит из четырёх тысяч островов и островков. На пятистах островах вообще нет людей. Из остальных густо населены только пять крупных островов. И когда люди говорят о Японии, то говорят только о пяти островах, потому что все остальные маленькие, незначительные и очень малонаселённые.

Где бы вы ни находились в Японии, вы найдёте такие природные красоты, которые завораживают вас, и вы не можете оторвать от них глаз. Повсюду вы видите красивые высокие горы, повсюду вы видите сады, поля, парки, аллеи, водопады, красивейшие деревья. Почти на каждом шагу вы встречаете красивый пейзаж. Кроме того, здесь есть горячие источники, огнедышащие горы, с чудесным венцом дыма, озаряемым внутренним огнём. Достаточно взглянуть на гору Фудзи-Яма недалеко от Иокогамы, чтобы убедиться: такую красоту трудно найти где-либо ещё на земле. Достаточно подняться на вершину горы и оттуда осмотреться вокруг, и перед вами предстанет красивейшая панорама природы. Чудесные аллеи, реки и озера ваших грёз, сады с редкими цветами, рисовые поля, наполовину затопленные водой, длинные извилистые дороги с высокими красными деревьями по обочинам. Даже гора — это гора цветов, где нет ни камней, ни лавы (скользкой массы, которую извергла гора), а сами цветы необыкновенные, разных цветов, белые, фиолетовые, красные, синие, но в основном они красного, фиолетового, золотистого цвета. Трудно передать впечатление, которое сады Японии производят на впервые посетившего их. Рощи огромных деревьев с дикими кронами, разнообразные травы, фонтаны, цветные фонарики на деревьях, небольшие ручьи с водоплавающими птицами на берегах и в середине, почти каждая часть сада манит остановиться и восхититься. Сами японцы этим восхищаются, обожают.

Цветы для них священны, они поклоняются им. Без цветов не бывает религиозных процессий. Цветами украшают храмы, алтари, могилы, существует специальный праздник цветов — Ханами[12], о них даже есть особые молитвы. Самые священные цветы — лотос и вишня. И благодаря всем природным красотам нация поэтична. Если вы спросите японца, сколько ему лет, он вам ответит, что уже сорок два раза видел цветение вишни. Каждый японец скажет вам, в каком месяце цветёт тот или иной цветок. Во время встречи один часто спрашивает другого: «Ты видел, как цветёт магнолия?» или: «Ты уже был в саду на фестивале цветов?» В стране введено семь экскурсий, "пикников", когда тысячи японцев любуются различными цветами.

Интересно посмотреть, как растёт рис. Куда бы вы не пошли за город, вы повсюду увидите рисовые поля, которые разрезаны на мелкие части, и каждая часть принадлежит отдельной семье, отдельной ферме. Для японцев рис — то же, что для нас хлеб, и часто даже важнее хлеба, потому что огромная часть японцев, бедняков, питается исключительно рисом. Более половины Японии занимают рисовые плантации, здесь выращивают 217 видов риса. Рисовая земля более чем в три раза дороже другой земли, и большинство японских фермеров выращивают рис. Японский рис не может прокормить всё население, и большое количество риса импортируется из других стран. Отсюда уже можно понять, насколько дорог этот участок земли фермеру и сколько тяжёлой работы он и его семья вложили, чтобы получить как можно больше риса. Землю нужно обрабатывать очень внимательно. Нельзя оставить ни малейшей травинки, которая бы отняла у риса питание. Над полем высокий слой воды, не более чем на голову выше риса. Вода настолько чистая, что в ней можно увидеть стебли. Такие рисовые поля простираются по всей Японии. И где же вы не видите риса? Ни один кусочек земли не пропадает даром. Даже гора Фудзияма, достигающая высоты более двенадцати тысяч футов, снизу до высоты 1500 футов засеяна рисом. Трудолюбивые японцы сделали сюда высокие ступеньки с готовыми платформами, разделёнными на мелкие части, залили все платформы водой, сквозь которые виден растущий рис, и постоянно видно, как обратная сторона горы покрыта людьми, стоящими по колено в воде и обрабатывающими рис. Необычайно красива и разнообразна гора Фудзияма. Внизу расположены рисовые поля. Далее широкий перевал зарос самыми разнообразными травами и цветами, выше — густой сосновый лес, а на самой вершине гора покрыта чистым белым снегом, слепящим глаза.

Японец — современный человек. Он всегда улыбается. Почти всё вызывает у него смех. Он непринуждённый, дружелюбный и в высшей степени контролирующий ситуацию. Вы никогда не узнаете, что он переживает, через что ему пришлось пройти, что его волнует. Через что бы ему ни пришлось пройти, на его лице обычная спокойная улыбка и он, японец, будет разговаривать с вами как ни в чём не бывало. Его с детства учат владеть собой в различных ситуациях, в которых он окажется. Можно поговорить с японцем и ни при каких обстоятельствах не заметить, что он только что пережил величайшую трагедию. У японцев есть много историй, прославляющих их характер.

Если Япония — страна красоты, цветов, поэзии, то это также и земля вежливости. Каждая встреча — это целый процесс благородства, этикета, манер. Для каждого разговора характерно то, что японец окажет тебе услугу просто так, за небольшие деньги, а гость для него — величайший человек на свете. Если ты скажешь известному японцу, что приедешь к нему в гости, он очень обрадуется и удивится, что Вы, один из самых видных и умных людей, интересуетесь им — таким маленьким, недостойным человеком, и он будет счастлив и тысячу раз поблагодарит тебя за ту великую честь, которую ты оказываешь ему своим визитом. Он почувствует себя самым счастливым человеком на свете, когда Ваша Светлость переступит порог его бедного и недостойного дома. Приходя в гости

— Его Светлость в доме?

— Да, — отвечает она, снова кланяясь, — ему крайне не терпится получить ту великую честь, которую Вы ему оказываете.

И она впускает тебя внутрь. Хозяин дома подходит к гостю весёлый, счастливый, красивый, оба несколько раз кланяются друг другу, и хозяин выражает свою величайшую радость от того, что такой великий, видный человек является его гостем. Вы входите в гостиную. Здесь снова начинаются церемонии. Хозяин приглашает гостя сесть на возвышении (сидеть с ними — значит сидеть на циновке на коленях), гость, вежливо, отказывается от того, чтобы он, такой скромный человек, занял такое почётное место и сел рядом с тем, кто сияет как солнце, с тем, кто — один из величайших людей в стране. И всё же он делает несколько шагов. Хозяин продолжает настаивать до тех пор, пока гость не сядет слева от хозяина. Он вручает подарки, и хозяин на седьмом небе от счастья, что такой великий человек вспомнил о нем, таком маленьком человеке и удостаивает его подарками, а дальше идёт череда комплиментов, благодарностей, поклонов.

Горничная готовит чай, подаваемый в миниатюрном фарфоровом сосуде, с разными сладостями. А беседа за столом, да охранит меня Бог. Такого дипломатического языка вы не услышите нигде в мире. Разговор такой возвышенный, милый, благородный и извилистый. Такие странные комплименты с обеих сторон, и язык такой возвышенный, такой «интеллигентный». Если ты сможешь выдержать всё это, ты сильнее железа.

Допил чай — закончил разговор. Гость решает уйти. Хозяин останавливает его. Тем не менее гость идёт лицом к хозяину в сторону выхода. Хозяин недоволен тем, что гость покидает его и сожалеет от всей души о том, что продолжается достойный выход великого гостя. Само собой разумеется, что это невозможно без того, чтобы они оба не кланялись друг перед другом, очень низко, с остекленевшими глазами, с комплиментами и благодарностями. Хозяин приносит гостю подарки, глубоко кланяясь. Естественно гость должен отвечать поклоном, и начинается, немыслимая ни для каких евреев, новая процедура поклонов, комплиментов, благодарностей и всё приятным языком. Гость выражает свою величайшую радость и счастье и выходит из дома, кланяясь всем. Обувается на крыльце, берёт зонтик и идёт домой довольный, счастливый.

Этикет есть везде: на улице, в доме, в храме, в театре, на встрече на банкете, поведение — театральное.

Поцелуи, рукопожатия, объятия друг друга для них не только противоречат этикету, но и в высшей степени неприличны, почти преступны, и поскольку европейцы и американцы делают это, они считают нас изгоями в самом низком смысле этого слова.

У них, конечно, достаточно проблем с американскими и европейскими кинокартинами. Много ли вы видели наших картин, где люди не целуются и не касаются друг друга руками? Или люди не должны прижимать друг друга к сердцу? А это табу. Что делать, при таком ажиотаже, ведь люди очень хотят смотреть американские фильмы, и кинотеатры открываются один за другим. Они прибегают ко многим хитростям. Вырезают из фильма все неприличные места. А представьте, что может остаться от голливудской картины после такой серьёзной операции. Ничего с ничем. А чтобы фильмы стали кошерными для японской публики, у них есть специальные полицейские, которые подвергают цензуре все поступающие новые картины, и после постановки диагноза проводится операция.

Японский театр очень слабый. Пьесы глупы и наивны. Длинные монологи и из-за монологов пьеса получается сшитой белыми нитками. И как-то странно читают монологи.

Ругаются, кричат, а потом снова монолог с криками. Даже когда кто-то из актёров не принимает участия в спектакле, он тоже находится на сцене, сидит с актёрами, которым скоро предстоит выйти. Они курят свои маленькие трубки и ждут, пока придёт их черёд.

Японцы приходят в театр со своими детьми, даже с младенцами, которых они несут на плечах. Такие дети висят сзади.

И оркестр всё время играет громко, пронзительно, пока не уляжется до самого низкого тенора. И вдруг поднимается на самый высокий тенор. Интересно ещё и то, что актёр, которому скоро пора выходить и играть, не уходит, а продолжат стоять в стороне, закрывая лицо платком: его нет. А если надо представить море с большими волнами, берут синий холст и расстилают его на сцене, и уважаемая публика знает, что это море.

В театре нет скамеек и стульев. Посетители сидят на ковриках на коленях. Некоторые приносят подушки, коленям должно быть помягче. Разумеется, вы входите в театр без обуви, которую оставляете в вестибюле в специальных ящиках. В театре все в носках.

Рабочее движение в Японии

Это была красивая картина, когда во время русско-японской войны представители русского (Плеханов) и японского (Катаяма[13]) социализма прилюдно и очень дружелюбно пожали друг другу руки на Международном социалистическом конгрессе[14]. Но насколько различны были пути русского и японского социализма! В России социалистическое движение росло вширь и вглубь, пока рабочие не захватили власть в свои руки, а в Японии движение было убито извне. Японская программа против социалистов была гораздо эффективнее антисоциалистического закона[15] Бисмарка[16].

О социализме в Японии долгое время не слышали. Он был убит. Вспоминается, как в 1917 году в Иокогаме я зашёл в японский книжный магазин, где продавались и английские книги. Я поговорил с его владельцем и узнав, что я социалист, он очень обрадовался. Однако он сказал мне, как лучшему другу, чтобы я никому об этом не говорил, не рассказывал, потому что кто-то это услышит, и я не смогу от этого избавиться. После этого он отвёл меня в отдельную комнату, где просто выкопал пару брошюр, маленьких буклетов на японском языке о социализме. Честно говоря, конспирация напомнила мне царские времена в России.

Он был японским социалистом и, как все пионеры движения, большим мечтателем, фантазёром. Он отдал бы свою жизнь за социализм.

— В Японии нам придётся начинать всё сначала, и теперь они не смогут уничтожить движение. Уже другие времена, и рабочие уже успели понять наши идеи и возглавить нашу борьбу за лучшую и прекрасную жизнь. И чем дольше я находился в Японии, а затем и на Дальнем Востоке, тем больше убеждался в правоте его слов.

Япония, как и Китай, была совершенно закрытой страной, отрезанной от остального мира морями и океанами, и она

Рабочие организуются в профсоюзы. Первыми организовали свой профсоюз писатели. Их ассоциация была основана в 1890 году. Вскоре организовались железнодорожники. Кроме того, были созданы и другие организации. Они начали бастовать, требуя повышения заработной платы, улучшения условий и обращения. Раньше в Японии считалось правильным, если человек работал шестнадцать часов в день и получал за это десять сен, причём начальник связывал его самым унизительным договором.

Сегодня (это было написано в 1922 году, и я привожу все цифры более раннего времени, т.е. до моего последнего выезда из Японии в 1921 году) в Японии существует 199 профессиональных ассоциаций. Наиболее энергичными и сознательными из них являются 102 профсоюза горных рабочих, в которых насчитывается 46766 человек. Общее число организованных рабочих в профессиональных союзах достигло 230 тысяч человек. Одной из самых сильных профессиональных групп являются рабочие-металлисты, которых возглавляли социалисты Сакаи[21] и его ученик Ямакава[22]. Движение поистине радикальное. Правительство использовало инквизиторские меры против профсоюзов, и чем более жестоким оно было к ним, тем больше оно подталкивало их к оппозиционным и левым взглядам.

Правительство проиграло борьбу. Оно испугалось и стало мягче относиться к рабочим. Оно даже решило легализовать профессиональные союзы. Тогда сливки профессионального движения, писатели, выпустили прокламацию с предупреждением рабочим:

— Товарищи, будьте начеку. Не верьте их речам о легализованных профессиональных объединениях. Новый закон будет профессиональным порабощением тел и душ. Мы можем освободиться только с помощью наших сил.

В конце концов, правительство легализовало профсоюзы. Но в то же время оно окружило рабочих таким же количеством шпионов и провокаторов, как и в любой другой стране. Было запрещено использовать слова «эксплуатация», «прямое действие» и тому подобные. По сей день действует закон, запрещающий забастовки. Участие в забастовке наказывается лишением свободы на срок от одного месяца до полутора лет либо штрафом до 300 йен. Конечно, закон — не более чем мёртвая буква. Число забастовок продолжает расти. Люди бастуют, и требуют в основном минимальной заработной платы в одну иену и 80 сен (наши 45 центов) за восьмичасовой рабочий день. И как только начинается забастовка, начинаются массовые аресты. Характерно, что металлурги, организованные в Юайкай[23], решили потребовать, чтобы их страна не называлась «Великой Японией», а называлась просто «Япония». Этим они хотели отделиться от милитаристов и империалистов.

Тем не менее правительство было вынуждено ввести в действие

Японцы на протяжении многих лет вели очень тяжёлую борьбу за право посылать своих представителей заграницу на международные социалистические и профсоюзные съезды. В этой битве они очень помогли либералам Японии. И рабочие выступили.

У меня был странный случай в 1920 году. До этого я находился в Японии в интересах еврейских беженцев и иногда бывал в некоторых крупных портовых городах. Однажды я долго ехал и заметил, что ко мне в вагон часто садится японец, очень внимательно на меня смотрит и выходит из вагона. Я заметил это три или четыре раза. И я не могу понять, чем я привлёк его внимание. «Опять детектив, — думаю я, — и скоро вопросы начнутся снова». Но я спокоен. Я кошерный во всех отношениях.

Он внезапно заходит, очень вежливо кланяется, представляется — он такой-то, студент Токийского университета, который едет с целой группой студентов и их профессором на научное исследование, — и спрашивает меня, не являюсь ли я русским.

— Да, — отвечаю я ему.

Он просит меня от имени своей группы сесть в их вагон и провести с ними время. Я соглашаюсь, и он ведёт меня к группе студентов — молодых японцев 20–22 лет. Я познакомился с ними, а также со старым профессором. Все встают, несколько раз кланяются мне, показывают мне место, где можно сесть, и профессор извиняется передо мной за то, что пригласил меня в такое позднее время, когда все уже спят, и после короткой речи объясняет мне, что вся группа интересуется социальными вопросами, и он просит разрешения задать мне несколько вопросов о русской революции. Готов ли я поговорить с ними по этому поводу?

— С удовольствием, — отвечаю я ему, — если буду знать ответ, скажу вам. И он приступает к делу.

— Какие партии осуществили Февральскую революцию?

— Партия эсеров, кадеты, СД.

— Чем они отличаются друг от друга?

Я им это объясняю.

— Кто стоял за сторонами?

— Крестьяне, рабочие и либералы.

Затем они стали задавать вопросы о большевистской революции. Здесь я уже стал крайне осторожен. Я объяснил им, что во время революции я вообще не был в России и поэтому не знаком с подробностями и на один из десяти вопросов отвечал очень внимательно. Они поняли мою осторожность и заверили, что мне нечего бояться, они не причинят мне никакого вреда, но я им не доверял и продолжал свою тактику.

Позже состоялась общая дискуссия, в которой вопросы задавали студенты.

Кто-то спрашивает меня, знаком ли я с Лениным?

— Нет, — отвечаю.

— Видел ли я его когда-нибудь?

— Нет.

— Вы знали Троцкого?

— Нет, я никогда его не видел.

— Ты русский, почему ты их не видел?

— Россия — очень большая страна, и всех знать невозможно.

Они смотрели на меня с жалостью.

Мы провели с ними ещё немного времени, попивая чай с рисовыми лепёшками. Мы поблагодарили друг друга, и я вернулся в свой вагон. И к моменту выхода из поезда меня ожидали десятки сыщиков, но на этот раз всё было хорошо. Меня никто не беспокоил. Они попросили меня присоединиться к ним из-за их интереса к социальным вопросам.

Я покидаю Японию и еду через Корею

Русский революционный комитет в Иокогаме снабдил меня расходами на дальнейшее путешествие, а также необходимыми бумагами и документами, и я отправился в путь. Снова целый день в поезде. И снова восхищаюсь чистотой салона, молчанием пассажиров. Я даже не слышу крика маленьких детей, которые ведут себя как взрослые: тихие, спокойные, улыбчивые, серьёзные. Здесь в вагонах стоят странные плевательницы — большие, глубокие, широкие, похожие на огромные чаши. А туалетные комнаты устроены так, что в них удобно и европейцу с сиденьем, и японцу без него. Я всё время сижу у окна, и, насколько хватает глаз, передо мной лежат рисовые поля с высоким уровнем воды. Крестьяне работают сами со своими жёнами и детьми, которые наполовину находятся в воде. Они чистят поля. Ужасно трудная работа — целый день пропалывать и очищать рис от других вредных сорняков.

А по всему горизонту со всех сторон стоят высокие горы. И очень часто наш поезд прорезает горы по очень длинным тоннелям. Многие горы огнедышащие. И вы можете увидеть результаты извержений — куски гор, покрытые чёрной лавой. Но каждый кусочек горы, очищенный от лавы, пригоден для обработки. Даже террасы гор густо покрыты рисовыми полями. Вы не увидите ни одного клочка земли, который не был бы засеян. Ни в одной другой стране я не видел такой активной деятельности, как здесь, в Японии. Там не пропадают даже отходы жизнедеятельности человека и животных. Они наверняка понадобятся полям. Нет кафе-мороженого, учреждения, гостиницы, ресторана, которые не вывозили бы свои отходы на поля.

Мы постоянно проезжаем через деревни, посёлки и города и ни разу не увидели белого человека, все люди жёлтой расы. И всё не так, как в наших поездах… Деревни производят на тебя сильное впечатление своей бедностью. И всё же бедность эта украшена. Каждая халупка имеет какое-то украшение. Около каждой хижины есть сад или ручей, деревья с фонариками, бумажные птицы, змеи, воображаемые животные… На заросших холмах можно увидеть их небольшие храмы. Если в Иокогаме, Токио вы можете увидеть пару европейских улиц, то вы не увидите их в небольших городках, через которые вы проезжаете. Они чисто японские. Продавцы продуктов питания встречают нас на каждой крупной станции. Всё очень дёшево в плане еды. И действительно, в поезде я ел три раза. И все три приёма пищи обошлись мне не более чем в сорок американских центов.

Тишина в поезде начинает меня нервировать. Вы видели что-нибудь подобное? Один не разговаривает с другим. Сидят как статуи. Знакомых нет. Все чужие. Всех интересуют двое белых — я и Ребекка. Смотрят на нас, думают о нас. Но как только я смотрю на них, они отводят глаза. И никто не сделал попытки сказать нам хоть слово. Мы чувствуем себя здесь так неуютно, и когда я перекидываюсь с Ребеккой несколькими словами, они все обращают к нам свои глаза и уши, как будто мы совершили какое-то преступление против принятой морали. Я чувствовал стресс в высшей степени. И

Выходим из поезда — сначала новая беда на нашу голову: опять детектив. Он останавливает нас, и опять начинаются новые вопросы, расспросы и исследования. Он задерживал нас где-то час. У меня кончается терпение. Бесполезно объяснять его благородию, что мы едем в Россию, что к Японии мы больше не имеем никакого отношения, что я уже по горло сыт японскими сыщиками. Он, несмотря на это, задаёт мне вопросы и вопросы, пока я серьёзно не разозлился, не перестал отвечать на его вопросы и не напал на него за то, что он заставил меня опоздать на час: «Я не могу задерживать корабль, а станция полностью закрыта. Все уже разошлись, разъехались, а у меня нет даже рикш, чтобы отвезти нас с багажом на корабль». И это сработало. Он извинился и посоветовал нам остаться на ночь в Цуруге. «Сегодня опасный шторм, даже опасно ехать. Вчера тоже был такой шторм, и корабль ночью затонул». Я категорически заявил ему, что не останусь у них в Японии ещё на одну ночь. Будь что будет, я ночую в Пусане, Корея, и так как у меня много багажа, я прошу его либо помочь нам нести вещи до тех пор, пока не найдутся рикши, либо он должен привезти рикш сюда. Он объясняет, что не должен этого делать. Тем не менее после долгого препирательства, он забирает большую часть вещей, и мы уходим с вокзала. Мы прошли несколько кварталов, пока он не нашёл для нас рикш и не организовал, чтобы нас отвезли на корабль. Он тоже путешествовал с нами и здесь показал нам свою японскую вежливость: позаботился о багаже, устроил для нас хорошую каюту. Ребекка категорически возражала против того, чтобы в нашей каюте вместе с нами находились два японца. Она ни за что не хотела ехать с ними в одной каюте, и я был вынужден пойти к капитану с требованием, чтобы либо он перевёл двух японских пассажиров, либо дал нам другую каюту. Итогом переговоров с капитаном стало то, что он тут же предоставил нам собственную каюту. И нам досталась замечательная комната. Но получить удовольствие от каюты мне было не суждено. Как только корабль вошёл в воды японского моря, мне стало плохо. Морской болезнью я заболел в первый и, можно сказать, в последний раз в своих путешествиях. И всю ночь я был без сознания, и только когда наш корабль стал приближаться к берегам Кореи, я пришёл в себя и, сойдя с корабля в Пусане, почувствовал себя в совершенно нормальном состоянии здоровья. Но Ребекка не спала всю ночь, она присматривала за мной.

Мы сошли с корабля. Позаботились о багаже и пошли гулять по городу, типичному азиатскому городу жёлтой расы. Где-то я читал, что корейцы — это смесь европеоидной и монголоидной расы. Если это так, я думаю, монгольская раса в них представлена больше, чем европеоидная. Потому что почти вся их физическая структура монгольская. Жёлтый цвет лица, косые глаза, сильно выступающие скулы, выражение лица. Ну что ещё? Не столь жёлтые, благородные черты лица.

Все в городе одеты в белое, как будто в саваны. Мужчины носят белые толстые блузы с широкими белыми брюками, женщины — белые широкие халаты. На ногах они носят грубые, мягкие туфли, а на голове различные одноэтажные, двухэтажные цилиндры или кучмы[24]. Женщины заворачивают головы в платки. На улицах жизни больше, чем в японских городах. Люди ходят пешком, люди ездят на рикшах, богатых носят на носилках. Все защищены зонтиками, на которых какие-то странные надписи на их иероглифическом языке. Многие молодые женщины, возможно, не старше 14-15 лет, носят своих детей на спине. Много криков, звона, стука. Этим они привлекают внимание прохожих к товарам, которые продают на улицах. Я покупаю у них рисовые лепёшки, даю продавцу американские десять центов. Он очень внимательно рассматривает монетку со всех сторон и даёт мне много корейских мелких денег. Думаю, он дал мне гораздо больше, чем десять центов. Но я всё равно не могу с ним поговорить. Я не встречаю белых людей.

Захожу в пару магазинов, рассматриваю рынок, но ничего не покупаю. Товар не для меня. Я вошёл в банк. Бизнес ведётся на устройстве, похожим на российские «счёты». Только у них есть два отдела. В конце концов я зашёл в отель, а оттуда в ресторан, который находится при отеле. Пообедав, я встретил человека, который немного знал английский, и он повёл меня к поезду. Позаботившись о моем багаже, мне показали, где сесть, и через полчаса поезд повёз меня через Корею к границе Маньчжурии. Корея — страна гор и долин, полей и рек. Кажется, что Корея — маленькая страна на карте, окружённая с трёх сторон водой. Однако, когда вы начинаете путешествовать по Корее, путешествие не имеет конца. И поезд идёт быстро, останавливаясь только на станциях крупных городов. Это экспресс. Принадлежит японскому правительству. Вагоны очень комфортабельные, с удобствами, как в японских поездах. Вагоны исключительно чистые — хоть с пола ешь. Поезд продолжает проезжать через огромные горы и часто проходит через длинные туннели. Горы настолько высоки, что трудно разглядеть их вершины. Весь путь — игра тьмы и света. Также, как и в Японии, здесь на заливных полях выращивают рис. Почти везде все поля засеяны рисом, и, как и в Японии, на полях работают семьями. В семье все работают. А лес! Корейский лес известен во всём мире. Русско-японская война произошла из-за лесов. Из-за лесов Япония завоевала Корею. Леса разбросаны по всей Корее. В лесах много кедров, но растут все деревья. В лесах много животных, и многие корейцы занимаются охотой. Те, кто охотятся на тигров, считаются самыми смелыми в Корее и пользуются уважением по всей стране. Мужчины и женщины здесь выше и сильнее японцев. Кореянки рано выходят замуж. Девочки до 12-13 лет. Но здесь женщину не покупаешь, наоборот, женщина дарит мужчине подарок. Потому что женщины здесь более угнетены, чем в Японии, и к тому же на них лежит всё бремя семейной жизни. Женщина целый день работает на кухне, стирает, в поле, а мужчина — её начальник. И именно поэтому они увядают очень молодыми. В тридцать лет она уже старуха, в то время как её муж выглядит моложаво.

Разговариваю в поезде с корейцем, большим молодцом, он секретарь Верховного суда Кореи.

Умный кореец легко владел своим языком. «Это жаргон, а не язык. Сочетание татарских, китайских, индийских и японских слов». Религия шаманская, то есть обожествляет небо, которое всемогуще и посылает людям всякие хорошие и плохие вещи, такие как голод, эпидемии, землетрясения и наоборот — солнечный свет, много еды, урожай. Они верят в богов и в то, что всё, что их окружает, имеет жизнь, имеет дух, на который нельзя гневаться. Им часто приносят жертвы. Буддизм и конфуцианство также проникли в Корею, но не образовали отдельных религий. Они ассимилировались с основной корейской религией — верой в природу — шаманизмом. У корейцев есть своя литература, состоящая из романов, географии и истории, и большая часть её связана с корейской религией.

Только женщины высшего сословия закрывают лица. У всех остальных — лица открыты.

Я знакомлюсь с группой девушек и юношей. Они собираются учиться во Владивостоке. Через человека, немного знающего русский, мы разговариваем. Это совершенно другой элемент. На них повлияли корейское «просвещение» и революция в России. Их не устраивает заплесневелая жизнь в Корее при правлении Японии. Они революционеры, они уже националисты, любят свой язык, свою культуру, мечтают о свободе, братстве, справедливости…

Во Владивостоке есть крупные корейские революционные организации. Подобные организации запрещены в их стране. Тем не менее у них есть много товарищей в стране, которые рискуют своей свободой и даже собственной жизнью, и работают они в самой Корее, хотя их основные организации расположены на Дальнем Востоке в России.

Эта группа девушек, в основном из высшего сословия и, может быть, уже замужних, ходят с открытыми лицами, показываются средь бела дня в мужском обществе, стремятся к образованию, к знаниям, идеализируют Керенскую революцию, мечтают о другом мире, более прекрасном и хотят отдать свои силы, свою энергию, свою жизнь ради мира мечты…, и кто? Корейские молодые юноши и девушки. Лучшая корейская молодёжь.

В целом корейцы производят на меня гораздо лучшее впечатление, чем японцы. Они человечны, искренни. Корея унаследовала свою культуру и цивилизацию от китайцев. Буддизм пришёл сюда 16 сотен лет назад. Корея также переняла китайский язык и литературу, хотя у корейцев есть свой собственный язык.

Я объездил всю Корею, провёл несколько часов в столице Кореи — Сеуле, типичном корейском городе, на который Европа не оказала никакого влияния, здесь всё типично корейское. Я проехал через множество городков и ещё больше деревень и вот подхожу к историческому мосту через реку Ялу[26], где русские потерпели столь горькое поражение[27] от Японии, что оно определило дальнейший ход и исход войны. Ялу — граница Кореи и Монголии. Здесь население уже положительно китайское. Опять же из жёлтой расы Великих Моголов. Железная дорога является ответвлением великой китайской железной дороги[28], которую Россия построила на территории Маньчжурии, а обширная территория, по которой проходит железная дорога, отчуждена от Китая и находится в руках России и под её контролем. Эта ветка известна под названием Южно-Китайской железнодорожной линии[29]. Однако сотрудники здесь в основном китайцы, а не русские. Тем, кто поедет дальше, придётся ехать другим поездом, российским, и пересечь границу по длинному туннелю, на другой стороне которого ждёт российский поезд.

Когда мы пересекли Ялу, я заметил, что в вагонах очень мало корейцев и японцев. Теперь поезд был битком набит китайцами.

Я несколько раз ходил в третий и четвёртый класс, хотя это противоречит общепринятой морали. Ба, я видел там нищету? Мне кажется, это специфически китайская черта, потому что такого не может быть больше нигде. Большинство пассажиров четвёртого класса одеты в лохмотья во всех смыслах этого слова. Хуже того, я видел китайцев в мешках и рваной одежде, из которых видны их грязные тела, покрытые язвами. Вид их ужасен: иссохшие, сморщенные, такая горькая жалость к ним!.. К этим кули[30] в Маньчжурии, ищущим работы, которой нет, продающим себя по десять центов за день — даже несмотря на то, что им приходится путешествовать, чтобы заработать себе на жизнь. Я был для них большим чудом. Они наблюдали за мной всё время, пока я там стоял. Их интересовало во мне всё. Возможно, впервые в жизни они видели белых людей. В вагон втиснулись вместе старики и женщины, молодые девушки, маленькие дети. Воздух был затхлый, полы сырые, скрипучие. И вот мы в Чанчуне. Через туннель мы прошли на российскую сторону, где наши паспорта и визы проверили и разрешили занять места в российском поезде. Там мы встретили многих российских чиновников, российских государственных служащих и российских солдат. Я время от времени общаюсь с русскими. Они рассказывают мне о последних новостях в России. Они также высказывают своё мнение о событиях.

Вдруг вижу знакомого киевлянина. Я встречал его в Чикаго. Он посещал там университет и занимал видное место среди русских социал-демократов. Он был одет в военную форму. Мы поприветствовали друг друга. Он рассказывает мне, что арестовал пару евреев-румын: солдат, которые дезертировали из румынской армии в России, пытавшихся перейти границу, видимо, для того, чтобы уехать в Америку. Я сказал ему, что, по моему мнению, он не должен был их арестовывать, он должен был пропустить их через границу. Ведь они попали в армию, находясь нелегально в России, и сколько сил и усилий им стоило пройти через всю Россию и Сибирь и Маньчжурию: это нехорошо с его стороны. Россия от этого ничего не теряет. Но их жизнь и существование находятся под угрозой. Мы

Путешествие из Кореи в Харбин занимает много времени. Должно быть, это тысяча миль. Оно ужасно утомило меня. И я в самом деле был в высшей степени рад, когда кондуктор крикнул, что мы уже в Харбине. Но нам было не суждено провести первую ночь в постели, в комнате. Весь день мы искали комнату, меблированную комнату, номер в гостинице. Мы бы дали самую высокую цену, но по каким-то причинам не смогли найти комнату и провели первую ночь во дворе еврейской гимназии. Лишь на следующий день я нашёл номер в «Ноубл Хотел» («Благородном отеле») за пять американских долларов за ночь. Да, это был «благородный» отель. Это была гостиница для пьяниц, белогвардейских офицеров, карточных игроков, спекулянтов и тому подобных людей.

Первые недели в Харбине

Харбин произвёл на меня необыкновенное впечатление. Типичный китайский город с большим еврейским и русским населением. И смесь трёх наций чувствуется на каждом шагу. И три народа расположились, как в винограднике у отца своего. Официально Харбин принадлежит территории России, через которую проходит великая Восточно-Китайская железная дорога. Здесь резиденция представителя российского правительства — генерала Хорвата[31], здесь начальник железной дороги, но их никто не слушает, никто за ними не следует. Российские законы здесь не работают. Помимо этого, когда я приехал во времена Керенского, уже через полгода после свержения царского правительства, у власти оставались старые представители автономии — Хорват и Смирнов[32], с которыми русское и еврейское население мало считалось. В целом российское правительство так и не реализовало в Маньчжурии все драконовские законы, существовавшие в России. И евреи чувствовали себя здесь свободными даже в царские времена. Вообще в Маньчжурии тогда было очень мало евреев. Лишь после русско-японской войны здесь остались еврейские солдаты и бизнесмены, которые со временем неплохо устроились. Я уже нашёл десять тысяч евреев, но большинство из них прибыли сюда за последние три года — просто беженцы из России и Польши, не желающие переживать ужасы Первой мировой войны. Многие из них не хотели быть солдатами и отдать свою жизнь, так жесток был к ним русский царь. Легко восхититься тем, как евреи хорошо прижились в новом городе. Большинство из них покупали местные продукты и необходимые продукты и предметы и экспортировали их в Россию, которая так сильно в них нуждалась. Невозможно оценить, сколько миллионов людей они спасли от голодной смерти. Евреи за короткое время показали, что могут организовать свою общественную жизнь самым прекрасным образом. Они организовали общину, хотя поначалу и религиозную, которая приносила большое облегчение еврейскому населению во всех его невзгодах. Был организован еврейский благотворительный женский кружок, который приезжал со своей помощью туда, где в ней нуждались люди. Мне попался еврейский театр, «Театр Фишзона»[33], в котором играли Лебедев[34], Будкин[35], Шумский[36], Фогельнест[37], Арко[38] и другие. Был там и дом для старой, бесполезной медицинской помощи беднякам. В моё время для беженцев построили три барака, построили для них и ресторан. Я нашёл отличную школу, великолепную еврейскую гимназию. Еврейский музыкально-литературно-драматический клуб в оригинальном здании. Был и свой театр, в котором труппа Фишзона время от времени ставила свои лучшие вещи. Был ещё еврейский детский сад. Но больше всего я влюбился в тамошнюю еврейскую библиотеку. Самая богатая еврейская библиотека на Дальнем Востоке. Выходили журналы сионистов, Бунда, Поалей Циона и, в течение короткого времени, «Молодой Цион». А после моего отъезда там даже появилась еврейская газета «Дальний Восток». В Харбине также был Еврейский народный банк в интересах евреев, нуждающихся в дешёвых кредитах, а всего в Харбине было 10000 евреев.

Почти каждый день я ходил в еврейскую библиотеку. Здесь мне удалось прочитать почти все еврейские газеты и журналы, издававшиеся в то время в России и Америке. Само собой разумеется, что я познакомился там со многими читателями, в том числе и с членами «Демократического союза». Во времена временного правительства Керенского подобные демократические объединения были созданы почти во всех городах и посёлках, где проживало значительное еврейское население. В Харбине также находилась группа из двадцати двух юношей и девушек, входивших до войны в Поалей Цион, Бунд, СС и другие организации. К этой группе принадлежали Херш Миски, Алте Мех Ифут с её мужем Авраамом, Вольф Бейнер, Вениамин Пинский, аптечный кружок Лифшица, Шмушкович и другие. И эта группа просто творила чудеса в создании еврейских культурных учреждений. Достаточно упомянуть некоторые из них такие, как библиотека и детский сад при «ЕМЛДО» (Еврейском музыкально-литературно-драматическом обществе), она устроила грандиозный бал и концерт в «Коммерческом клубе», которые принесли огромную прибыль, которая пошла на покупку достаточного количества шрифтов для еврейской газеты. Лишь через несколько лет шрифты прибыли в Харбин, и стала выходить первая идишская газета на Дальнем Востоке, которая на самом деле называлась «Дальний Восток». Но издавала газету уже не группа, а другие общественные деятели. Группа существовала недолго. Сначала из неё вышли бундовцы, которые не захотели сотрудничать с другими «непролетарскими элементами». После этого поалей-сионисты, Пинский и Шмушкович, и так группа пришла в упадок.

Помню, с каким восхищением я ходил в первые дни своего приезда в Харбин по помещениям и учреждениям Еврейского литературного клуба и по Еврейской гимназии, которую не посрамилась бы даже на фоне «просветительского канала» в Нью-Йорке.

На третий день моего пребывания в Харбине я зашёл в книжный магазин, чтобы купить газеты и журналы. Смотрю на владельца бизнеса и не верю своим глазам — это мой хороший знакомый и друг из Варшавы — Трайнин. Он тоже меня сразу узнал. Он сразу поручил все дела официанту и отвёз меня к себе домой. Он познакомил меня со своей женой и двумя взрослыми детьми, они поставили на стол парадную посуду, и мы устроили импровизированный праздник, а в конце концов мы с Ребеккой переехали в их дом. Это было для меня величайшей радостью.

В то время в Харбине в комнате спали до двенадцати человек. Люди спали не только в комнатах, но и везде, где можно было прилечь. Поэтому и цена номеров была выше — целая сотня долларов в месяц. Я также был счастлив, что съехал из отеля.

Тот же Трайнин рассказал мне, что наши хорошие друзья из Варшавы Зельцовские тоже живут в Харбине, а госпожа Зельцовская

Я встречался с Хоршами из Лос-Анджелеса, с Ципинами из Нью-Йорка и с американскими еврейскими революционерами, которым пришлось на время остановиться в Харбине по пути в Москву.

Мне не хотелось ехать в Москву, хотя у нас уже было два билета на поезд, потому что Ребекка плохо себя чувствовала и к тому же ужасно устала, и я очень боялся, что дорога может оказаться для неё очень опасной. Кроме того, я получил из Москвы страшные письма о царящем там голоде. Кроме того, я решил остаться в Несвиже с родителями. Я не видел их семнадцать лет. У меня там была сестра, которой я даже не знал. Это окажет ещё худшее влияние на Ребекку. Короче говоря, я решил провести несколько месяцев в Харбине, может быть, за это время ситуация в России улучшится. А пока надо было найти чем заняться, чтобы заработать на жизнь. Здесь, в Харбине, всё в избытке. Недостатка нет ни в чём. Вы можете питаться самым лучшим и самым вкусным.

Внезапно новая катастрофа. Меня призывают на военную службу, и это полностью изменило мои планы. А призывающие — это белогвардейцы. Я решаю явиться на призыв и, если меня отдадут в солдаты, я должен вообще покинуть территорию России. Я иду. Меня осматривают. Врач спрашивает, есть ли у меня жалобы, я отвечаю, что я близорукий и ничего не вижу издалека. Он отправляет меня в лазарет. К счастью для меня, я сильно простудился, постоянно кашлял и отплёвывался. Моё дыхательное горло было заблокировано, а сердце не работало нормально. Врач осмотрел меня трижды и выписал как сердечника. У меня было смешанное чувство: радость по поводу выписки и тревога за своё сердце.

Я бегу домой, чтобы сообщить Ребекке хорошие новости — сначала не могу её найти. Во всём доме никого нет. Я бегу к Трайнину в книжный магазин, и он мне рассказывает, что Ребекка на третий день серьёзно заболела, но меня не было дома, и её сразу отвезли в госпиталь. Я иду в больницу, нахожу её, но она без сознания. Я сижу рядом с ней, и она меня не узнает. Бегу в больницу к доктору Кауфману[39], он мне говорит, что она больна тифом, теперь ей предстоит пережить кризис. Он обещает мне сделать всё возможное, чтобы спасти её. Надежда есть, но гарантировать он ничего не может.

Больничные сёстры говорят мне то же самое.

И с этого дня я приезжаю в больницу три раза в неделю, сижу у её кровати по часу. Она всё ещё без сознания и не узнает меня. Я даже не разговариваю с ней. Посижу, посижу часик в тишине, встану и уйду.

К ней приезжают американские друзья, харбинские друзья. Она лежит неподвижно. И однажды приехали две её хорошие американские подруги, Хелен Файнберг и фрейлин Фрумкин. Они расплакались, у Хелен случилась истерика, а Ребекка всё лежала неподвижно, не более того — тяжело дыша…

Так она пролежала без сознания восемь недель.

Как-то я подхожу к ней — она первая заговорила со мной. Ранее врач мне сказал, что кризис миновал, но она всё ещё очень больна, поэтому мне следует с ней как можно меньше разговаривать. Радость моя тогда была неописуемая. Я чувствовал себя виноватым перед ней, виноватым в её болезни, у меня было мало надежды, что она выживет. Ещё до её болезни я познакомился со многими пациентками её тифозного отделения, русскими здоровыми женщинами и, за немногими исключениями, все они по очереди умерли. Спасибо за её избавление от тифа (спасибо не просто так, я не мог поверить, что это произойдёт). После каждого нового визита я находил её в лучшем состоянии. В больнице ею занимался лично доктор Кауфман и делал всё возможное, чтобы её спасти. У него не было ни времени, ни ресурсов, но в определённой степени ему сердечное спасибо за то, что Ребекка оправилась от тифа (благодарить уже поздно, когда Советский Союз захватил Харбин, доктор Кауфман был арестован и с тех пор о нем ничего не было слышно).

Она находилась в больнице ещё несколько недель прежде чем доктор Кауфман разрешил мне её забрать. И, Боже мой, как на неё повлияла болезнь, когда я нёс её из больницы в карету, я не чувствовал её веса. Она была лёгкой как пёрышко.

Теперь мне пришлось задержаться в Харбине на более длительный срок.

Харбинцы-неевреи

По сути, Харбинов три. Один Харбин со своим китайско-русским населением. Примерно в миле от него находится русский Харбин, а сбоку китайский Харбин — Фудзядян.

Русский Харбин называется «Новый Город» и является самой красивой частью Харбина и выглядит совершенно по-европейски. Там расположены все административные учреждения, там живут все консулы и там расположены все консульства, там расположено главное управление железной дороги, почта, телеграф, там живут сливки русского начальства и там находятся русские казармы, русские гимназии и другие учреждения, суды, нотариальные конторы, монастыри. Улицы широкие, дома красивые. Здесь все улицы с аллеями, есть красивые парки. Всё кишмя кишит разными русскими служащими, почти все — в мундирах, чиновниками царской России, и они живут на широкую ногу, держат себя гордо, одеты нарядно.

Слуги здесь — китайцы. За смехотворно низкую цену они работают горничными, поварами, носильщиками, рабочими, ремесленниками, строителями, актёришками, малярами, поставщиками различных товаров. У каждого российского служащего есть два-три слуги-китайца, живущие в крохотных домиках рядом с хозяевами, которых они называют «капитанами». Вообще, этим титулом называют всех белых.

В самом Харбине тоже много русских, но не из начальства, а из всех других сословий, таких как лавочники, торговцы, купцы, железнодорожники. Самый крупный бизнес в Харбине — универмаг — принадлежит русскому по фамилии Чурин[40]. В Харбине можно встретить самых разнообразных русских из самых разных регионов России, встречаются крымчане, кавказцы, уральцы, сибиряки. Там можно встретить представителей самых разных народов в их национальных костюмах.

И все торгуют, прогуливаются, покупают, арендуют, рассматривают товар. Ко всему прочему, сильное впечатление на вас производят представители первобытных народов, проживающих на Дальнем Востоке. В частности, там можно встретить много бурятов и якутов, занимающих места русских извозчиков и слуг. Там я встретил многих из отправленных в Сибирь заключённых, каторжников, которых освободили или которым удалось

В Харбине я встретил евреев из Индии, Персии, Китая, Бухары и Кавказа. Но все они составляют небольшие группы. Большинство евреев из России и Польши, и они играют самую большую роль в городе.

Русские гордятся: Маньчжурия — их собственная страна, и они — хозяева. Полиция русская. Почта, телеграф — русские, русские солдаты, а самые угнетённые — настоящие хозяева страны — китайцы. Конечно, есть много выдающихся китайцев в сфере финансов, торговли, богатых владельцев крупного бизнеса, предпринимателей, но около девяноста процентов страдают от лишений, голода и вынуждены служить белым капитанам за смехотворную минимальную зарплату. Белые называют китайцев чуть ли не дурным именем «ходя», а с «ходями» можно обращаться самым постыдным образом. Избивать, не платить ему, эксплуатировать его наихудшим образом, арестовывать его за малейшую провинность, «ходя» тише травы и ниже воды. Он не требует, а умоляет со слезами, боится сказать слово против, делает такое жалкое лицо, выглядит таким несчастным. Вот что из него сделали голод, лишения и царские правители…

Мне было очень жаль китайских безработных, которые толпой стоят на улице и ждут чего-то незаслуженного или пожертвования. Более печальной картины невозможно себе представить. В основном это новые иммигранты из разорённых китайских провинций, движимые постоянным голодом. Из своих домов они пришли сюда, в сказочную землю, где можно работать и есть вдоволь. Харбин встретил их недружелюбно, и вот приходят дни, когда они не попробовали ни куска лепёшки и не съели ни капли риса, и они, не евшие весь день, просят нас дать им что-нибудь заработать. Они ходят в лохмотьях, другие прикрывают своё тело тем, что нашлось, дрожат от холода и смотрят на тебя с такой мольбой, что чувствуешь себя виноватым, что у тебя нет для них работы.

А они очень способные, умные, понимающие, ко всему на свете приспосабливаются и можно сказать, что, зная их, я уважал их гораздо больше, чем их угнетателей, русских, англичан, французов, которые поделили крупнейшие провинции Китая между собой и высасывают как паразиты соки из четырёхсот миллионов китайцев.

Третья часть — харбинский Фудзядян — совсем другая. Китайцев должно быть шестьдесят тысяч. Белых там почти нет. Там они ведут чисто китайскую жизнь. Фудзядян — типичный китайский город со своими магазинами, своими домами, своей полицией, своими городскими чиновниками, своими ресторанами, театрами, своими вывесками на магазинах, своими брошюрами и газетами, храмами (пагодами), стопроцентно китайскими. На улицах крик, суматоха, все кричат. Посреди улицы бежит множество рикш, крича, чтобы люди их пропустили. На улице готовят различные китайские масла, разные лекарственные травы, в магазинах суета, между другими магазинами находятся их врачи, их дантисты и всё здесь такое чужое, такое разное. И всё так интересно, так великолепно. Совершенно другой мир, мир жёлтой расы…

К этому времени японцы, воспользовавшись ослаблением России благодаря Первой мировой войне и началу гражданской войны, захватили всю территорию Великой Восточной железной дороги, находившуюся под контролем Российской империи, ни русские, ни китайцы тогда не оказали сопротивления, и жестокие и кровожадные захватчики стали хозяевами части Маньчжурии. Русские белогвардейцы пришли им на помощь, и начался великий хаос. Главным центром японского военного управления регионом стал Харбин, откуда начали применяться драконовские японские законы для региона. Притесняя русских, которых они боялись, они обратились к китайцам и евреям. С китайцами они расправлялись самым жестоким образом. Их массово расстреливали за каждую ерунду. Не было никакой пощады, никакого понимания. Потом они обратились к евреям. Они боролись с еврейским языком публично, на митингах, собраниях, боролись против еврейской общественной жизни и еврейских социальных институтов, оправдывая это тем, что они не понимают языка, не имеют переводчиков и, следовательно, не могут контролировать еврейскую общину. Я помню бурное собрание Харбинской демократической общины. Большой зал еврейской средней школы, где проходило собрание, был переполнен. Всех очень интересовала борьба в обществе по палестинскому вопросу. Дискуссия была жаркой. Комнаты освещены. Внезапно вошли японские офицеры с группой японских солдат. Один офицер взял слово и объяснил, что японские власти не могут позволить, чтобы на таком массовом митинге говорили на идише, языке, которого они не понимают. Его заявление удивило всех.

Тогда я взял слово и энергично протестовал против того, что наши новые хозяева не позволяют нам говорить на идише и вмешиваются в наши чисто еврейские мероприятия. Японцы хотели арестовать меня за эту дерзость. Но толпа стала передо мной, окружила и подтолкнула к выходу. Встреча была прервана японцами. Само собой, со временем японцы сделали все, что хотели.

Сосуществование евреев с русскими было неплохим. В то время люди заводили друзей, покупали друг у друга и даже вместе занимались крупным бизнесом. Люди оказывали друг другу множество услуг. Здесь, в Маньчжурии, они чувствовали себя добрее, роднее, дружелюбнее, чем в самой России. Отношения евреев с высшими классами китайцев были дружескими, с харбинской беднотой не так хороши, но гораздо лучше, чем отношения с ними у русских и японцев… чем дольше я был там в Харбине, тем больше и больше я любил китайцев и ненавидел японцев.

Китаец от природы добродушный, честный, верный и преданный друг. Совсем другие японцы — немцы Востока. Лживая, фальшивая, несправедливая нация, гордящаяся своей кажущейся культурность. Японцы хитры, кровожадны, дики, воинственны и хищны. Япония переняла все вредные привычки европейской цивилизации, оставив себе

Китайцы

Я провёл четыре года в Китае. Я путешествовал по различным провинциям, близко общался с населением и мне кажется, что я имею кое-какое право сказать что-то о китайцах.

В Китае очень большая разница между мужчинами и женщинами. Женщина в Китае не считается такой же желанной как мужчина. А в народе, если рождается девочка — это проклятие богов. На девушку почти не обращают внимания. Она живёт, пусть живёт. Она получает мало любви и внимания, а отец счастлив, когда избавляется от неё. Будучи девушкой, она находится под строгим надзором отца, и если отец продаёт её мужчине в жёны, то мужчина является над ней опекуном. А если муж умирает, её опекуном становится старший сын.

Независимо от этого женщина становится неофициальной главой дома. Были случаи, когда женщины наследовали даже трон. Я сам встречал в Китае очень интересных и умных женщин, получивших образование в американских или английских университетах. Большинство из них напоминали мне бывших российских борцов за свободу. Они страдают от несчастий народа. Их огорчает то, что европейцы и японцы глумятся над их народом и захватывают целые куски их страны. Они идут в народ. Становятся его учителями, врачами, воспитателями, агитаторами. Они думают, что все беды от того, что народу и интеллигенции не хватает современного образования, современных технологий, современной цивилизации. Они советуют молодёжи получать высшее образование в России, Германии, Франции и Англии, а затем становиться носителями современной цивилизации в Китае. Тогда китайцы смогут вернуть то, что они потеряли: свою территорию, национальное достоинство и национальную гордость. Китайская молодёжь также идеалистична и мечтает о молодом счастливом Китае. Но «просвещённые» играют незначительную роль в китайской жизни.

Политически все члены семьи едины. Если дело доходит до голосования, все члены семьи отдают свои голоса за одного и того же кандидата, и таким образом они всегда будут голосовать. И именно поэтому очень сложно внедрить какие-либо новые формы в китайскую жизнь. Нация консервативна по своей природе, придерживается старого и ненавидит перемены. Кроме того, старшие в семье являются хозяевами голосов своих родственников, а старшее поколение терпеть не может ничего нового. Вообще политическая жизнь в Китае настолько сложна, что иностранцу трудно об этом говорить. Почти все государственные должности продаются. Экзамены просто смехотворны: нужно знать сколько-то китайских слов, как они читаются и как пишутся, и от количества слов зависит возможность покупки должности. Каждый государственный чиновник на своём месте является полноправным императором, и без взятки ничего не движется с места.

Старший в семье священен. Его слово — закон. Ему оказывают величайшее уважение. Он деспотичный правитель над всеми домашними, принадлежащими к семье. Когда он умирает, ему устраивают огромный пир с процессией с музыкой и подарками, которые он любил при жизни. Бумажные деньги, еда, фонарики, одежда и чего только нет? А вот подарки сделаны из бумаги и картона. Сначала, мёртвых держат в специальном месте несколько недель, чтобы он подготовился ко второй жизни, а потом его хоронят на кладбище, или недалеко от дома, а то и в поле. В его прежнем доме на видном месте устанавливается табличка, на котором выгравировано его имя. Семья обращается к табличке с каждым важным вопросом или просьбой. Спустя три года после его смерти его семья всё ещё оплакивает его. Члены семьи ходят в белом, воздерживаются от развлечений, от употребления мяса и употребления вина.

Они исключительно вежливы друг к другу и вся их общественная жизнь связана с этикетом, которому уже тысячи лет, и они любят выражаться в поэтических формах, особенно когда бывают в гостях или у них гости. Они то говорят на странном языке возвышенным тоном, говорят притчами, умаляют себя, и в то же время превозносят другого. Вместо того чтобы спросить: «Как, поживаешь ты, твоя жена и дети?» образованный человек скажет: «Что с ярким солнцем, сияющей луной, мерцающими звёздами?» Другой поклонится, поблагодарит и ответит тем же тоном: «Мы купаемся в твоём свете, живём твоей благодатью и поэтому нам всем хорошо и радостно».

Несмотря на то, что население разделено на такое количество классов, семей, племён, отношения одних к другим в высшей степени демократичны, сердечны, прекрасны настолько, что такого больше нигде не найти. Однажды я долго ехал в карете с китайским генералом и его слугой, простым солдатом, и они всё время сидели прямо напротив меня, и всё это время я не мог не удивляться прекрасному общению генерала с солдатом. Генерал и солдат пили из одного стакана, ели одну и ту же еду из одной и той же посуды. Часто менялись палочками. Они проводили время как два брата. Солдат не был натянут как струна, и не было никакой дисциплины.

Как я уже сказал, такой бедности, как в Китае, я не видел во всём мире. Даже часто думал, как они могут это терпеть и выживать. Я видел их ужасно холодными ночами на плотах, на лодочках у реки или моря. Я видел счастливцев, которые спали в фанзе (доме) по двенадцати — пятнадцати в комнате. Мне рассказали, что, когда русские много лет назад строили великую Восточно-Китайскую железную дорогу, они платили китайским рабочим по три копейки в день, плюс к этому немного чёрного хлеба. Вы встречаете тысячи голодающих, истощённых китайцев — кожа да кости, которые бродят из города в город, из деревни в деревню в надежде подработать, чтобы купить немного риса. Я когда-то думал, что бедный еврейский народ в Белоруссии живёт хуже, чем все остальные в мире. Будучи в Китае,

Некоторое время нам приходилось иметь дело со множеством китайских рабочих. У китайских рабочих всегда есть старшие, которым они должны во всем подчиняться. Когда старший объявляет забастовку, им всем приходится покинуть своё место и бастовать до тех пор, пока старший не скажет им вернуться на работу. И во время забастовки ни один голодный китаец никогда не займёт место бастующего. И если иногда, не зная, что происходит, он занимает место, как только кто-то скажет ему, что идёт забастовка, он мгновенно уйдёт с места, хотя уже кое-что заработал и несколько дней не ел. И на что бы он сейчас не пошёл ради куска хлеба: он сделает это тихо, не говорит ни слова и уходит. И такое чувство солидарности укоренилось даже среди кули (чернорабочих). Движение «Хунхузов»[42] берет своё начало из великой бедности. Отчаявшиеся бедняки, самые смелые из них, которые уже не могут переносить постоянный холод и лишения, организуются в отряды, нападают на безоружных, занимают хорошие позиции где-нибудь в лесах, в горах, в степях. Выходят на дороги и нападают на богатых прохожих и заставляют их платить выкуп. Если у кого-то нет с собой денег, они похищают богатых, забирают их в свои укрытия и отпускают только тогда, когда получают за них выкуп. Хунхузов можно встретить на всех дорогах. Иногда они слишком наглеют и могут остановить поезд и похитить из поезда почти всех богатеев. Тогда такое нападение вызывает бурю негодования в стране. Бывает и так, что они нападают на богатых иностранцев. Тогда случается международный скандал. По сей день в приливных водах ещё обитают пираты (морские разбойники), которые нападают на богатые корабли, берут выкуп, грабят всех и исчезают.

Бывает и так, что хунхузы становятся опасны для всей страны. Тогда правительство идёт с ними на компромисс. Даёт лидерам высокие должности с высокими титулами, а всех остальных забирают в солдаты. И именно бывшие хунхузы являются лучшими солдатами. В моё время рядовые солдаты ненавидели кровопролитие, ненавидели даже своё оружие, им не хватало нашей концепции патриотизма, энтузиазма по поводу страны с чисто национальными мотивами. Солдат был наёмником. Он стал солдатом, потому что ему дали еду, одежду, крышу, кровать и китайские деньги в придачу. Очень скоро, если ему переставали платить или давать обещанное, он, оставаясь солдатом, переходил к другому генералу, который был в состоянии платить.

Раньше хунхузы нападали только на богатых. С бедняками они делились последним куском.

Народ хорошего мнения о хунхузах. Я видел две пьесы из жизни хунхузов в китайском театре в Фудзядяне. Там их очень сильно идеализировали. И в то же время народ относится к солдатам с недоверием, с некоторой антипатией, они им не нравятся. Даже во время революции и гражданской войны в России, когда русская армия покинула Маньчжурию и вместо неё прибыли китайские солдаты, я не видел никакой радости у китайского населения.

Умный китаец тогда объяснил мне:

— Велико счастье! Это не настоящие солдаты. Это банда во главе с генералом. Они нехорошие люди. Они кровожадны, и убийцы, как белые дьяволы (европейцы).

И солдаты вошли не победителями, а почти как побеждённые: несколько пристыженные, виноватые, сдержанные. Мне было просто жалко на них смотреть. Они казались типичными деревенскими китайцами, немыми, спокойными, виновато улыбающимися и ощущавшими себя незваными гостями. Я смотрел их марши, их гимнастику, и у меня осталось впечатление, будто это не солдаты, а новобранцы, которые учатся быть солдатами.

Спустя некоторое время, когда японцы заняли Харбин, я увидел картину на главной улице Харбина, на Китайской улице. Произошло столкновение между китайскими и японскими солдатами. Китайцев было человек сто, а японцев — около двадцати пяти. Все готовились, кричали, угрожали друг другу. И все солдаты были вооружены. Но как только японские солдаты встали на колени и приготовили оружие к стрельбе, все китайские солдаты обратились в бегство.

И вот, спустя двадцать пять лет после того случая, я читаю о храбрости китайских солдат в войне против японских захватчиков на протяжении целых восьми лет, и они проявили величайшую храбрость и сражались за каждый клочок территории, я наоборот удивляюсь им не как трусам, а как величайшим героям. И я часто думаю, как чудесно смогла измениться психология нации за четверть века.

Из такого хаоса в Китае, когда каждый генерал имел свою армию, которая вела войны против других китайских генералов с их армиями, и даже иногда с армиями центрального правительства в Пекине, когда каждый генерал являлся полноправным правителем на своей территории, абсолютно не считаясь с региональным правительством, с интересами своей страны, когда солдаты нанимались за счёт отбросов китайского народа, а сами солдаты часто предавали своих генералов и переходили на противоположную сторону, потому что последняя обещала им лучшее питание и большее жалование, т. е. когда армия была совершенно дезорганизованной, прогнившей, разбитой, когда у китайцев совершенно отсутствовало чувство патриотизма, любви к стране, в течение двадцати пяти лет сформировалась почти единая народная (коммунистическая) армия — идейная, дисциплинированная и героическая. Пустячок: вести восемь лет гражданскую войну[43], сражаясь[44] с сильнейшим государством Азии — кровожадной, жестокой Японией. Не сдаваться, сражаться очень смело за каждый кусочек земли и в конце концов одержать такую жестокую победу. И всё же до недавнего времени они воевали практически голыми руками, без танков, без самолётов и без всей современной техники, с которой воюют японцы. Разве это не одно из величайших чудес на свете?!

Что я видел в Китае

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я оказался на территории Китая, — это то, как они одеваются. Они одеваются прямо противоположно нам. Женщины в узких штанах. В основном из шёлка, атласа или бархата, в платьях, закрывающих шею. Я никогда не встречал женщину, которая была бы хоть немного с декольте. Всё тело, кроме лица, скрыто. Так одеваются даже современные девушки и женщины, а также певицы и актрисы дешёвых театров. Если бы не восхитительно красивые причёсанные волосы, благородные черты лица и маленькие ножки, мы бы приняли женщин за мужчин.

Мужчины, напротив, одеты в платье или в какую-то одежду с кофтой сверху, и большинство из них и сегодня ещё носят косу, длинную косу, свисающую

Китаец по имени Лу работал со мной в крупном экспортном бизнесе. Он был женатым человеком. Он был переводчиком в этой организации, а купцы приезжали из России и Англии. Он считал себя европейцем, и его работа хорошо оплачивалась. Его мечтой было жениться на белой женщине, но этого не случилось, и он женился на женщине из Манчжурии.

Однажды он с большой радостью сообщил мне, что у его жены пришло время, и скоро у неё родится мальчик. Он часто бегал домой, чтобы узнать, родила ли уже его жена мальчика. Он часто говорил со мной о мальчике, который должен родиться.

— Может быть, — говорю я ему однажды, — будет не мальчик.

— Нет, этого не может быть.

Он не согрешил против богов, и у них нет причин злиться на него. В остальном есть все признаки мальчика. Через несколько дней он пришёл в отчаянии:

— Бог наказал меня за грехи, жена родила девочку.

— Ну и что, что дочь? Это не так уж и плохо. Через год у неё будет мальчик. В Европе или Америке многие родители хотят только девочку, — утешал я его.

Но он не давал себя утешать, он был в отчаянии.

Новорождённый ребёнок прожил недолго. Может быть, две недели. После её смерти он пришёл довольный с новостью, что его дочь умерла.

— Когда будут похороны? — спросил я его.

— Что? — спрашивает он меня удивлённо, — похороны? Никаких похорон. Как только она умерла, я положил её на улице и сегодня утром видел, как её забрали уличные санитары.

Со мной работал молодой китаец. Он убирал комнаты и готовил для нас. Он был очень отзывчивым и трудолюбивым. За пустяковую плату он пробежал бы огонь и воду и был бы очень рад, заработав лишний цент. Но на себя он почти ничего не тратил, только на курево. Он собирал цент за центом.

— Для чего вы копите деньги? — спросил я его однажды.

— Мне нужно, — отвечает он, — триста таэлей (сто пятьдесят долларов), чтобы купить себе жену. А у меня есть только двести. Мне всё ещё не хватает более ста. Мои родители выбрали её для меня, а её родители требуют за неё триста таэлей, а потом продадут её. Когда я соберу эту сумму, я женюсь и смогу жить.

Однажды меня пригласили вместе с моим начальством и другими белыми сотрудниками на обед к китайскому миллионеру, крупнейшему экспортёру зерна в Харбине. Среди приглашённых гостей было много высокопоставленных европейцев. Обед был не у него дома, а в богатом ресторане, где подавали европейскую и китайскую еду. Были разные шнапсы, вина, бренди и даже шампанское. Каждый мог заказать всё, что хотел. Когда гости развеселились, они попросили начальника привести певцов. Он позвонил в китайский развлекательный театр и попросил прислать в ресторан шестерых юных хористок. Они сразу пришли и все были одеты гораздо скромнее, чем наши мамы и бабушки. Они привезли с собой, свои игровые инструменты, похожие на наши скрипки, только поменьше, примитивнее и с большим количеством струн.

Мы пригласили китайских «шансонье» сесть за стол. Они отказались и сели снаружи на длинные скамейки. Мы предложили им вина, сигар, сигарет, сладостей, различных хороших фруктов, дорогой выпечки. «Спасибо большое, но я не хотела бы пробовать». Их песни и музыка были народными песнями о судьбах молодых женщин, о свёкре и свекрови, о женитьбе и замужестве. Другие песни были об исторических событиях. Песни были чисты от неуместных идей, от пробуждений страсти. Такие песни старые жители Новой Англии, пуритане, позволили бы своим дочерям петь у себя дома. А когда перед их отъездом мы хотели наградить их деньгами, они отказались их принять, сказав, что хозяин заплатит им за работу. А брать деньги у незнакомцев нехорошо.

Они поклонились нам и покинули наш праздник.

Вечером мы все пошли в китайский театр. Он был круглым, а сцена находилась посередине. В игре нет ни декораций, ни будки суфлёра, ни даже антрактов. То, что нужно иметь на сцене, обслуживающий персонал вносят во время спектакля, а сами садятся на сцене и сидят до тех пор, пока им не понадобится что-то внести или переставить мебель, или вынести лишнее. И всё это делается на глазах у всех.

Женщин-актёров нет. Актёры-мужчины надевают «женскую одежду», красятся под женщин и играют роль молодой женщины, матери или бабушки.

У каждого из нас была отдельная ложа, в которой стоял стол, а на столе каждый из нас находил печенье, конфеты, фрукты, орехи, воду. Зрители едят, пьют и восхищаются игрой.

Затем они дали две пьесы о китайской жизни. Одна пьеса была из жизни гангстера, и действительно гангстер был необычайно умён, ловок, и его невозможно было наказать, как положено. Он всегда находил способ освободиться от наказания. Его загоняют в море — он выплывает. Его заковывают в цепи, он чудесным образом освобождается от них, его сажают в темницу, он сиганул в окно и сбежал. Солдаты стреляют в него, но ни одна пуля в него не попадает. Актёрская игра тоже забавна. Он всё время поёт, бешено прыгает с одной стороны сцены на другую, крутится как вихрь, танцует дикие танцы, бешено носится. Публике он очень понравился. Это видно по смеющимся лицам и диким крикам «хо» уважаемой публики. В Китае люди не аплодируют, а кричат «хо» — хорошо. А если не нравится, не стыдно сказать «фухо» — плохо.

Театр переполнен. Свежего воздуха нет. В толпе становится жарко, люди потеют. Внизу стоят мальчики, чьи руки кидают каждому в театре мокрое холодное полотенце. Каждый хватает полотенце, вытирается и бросает полотенце обратно мальчикам. Использованные полотенца возвращаются в прачечную при театре, а потом снова бросаются. Чудесная картина, как в разные стороны по всему театру туда и обратно летают полотенца. А музыка всё время визжит и кричит и мне кажется, что она не играет, а просто рубит, стучит, ворчит, ни ритма, ни гармонии.

Во второй пьесе рассказывалось о том, как молодой китаец покинул дом, продал себя в солдаты и за тридцать лет стал генералом. Всё это время он не видел свою мать, вдову. И он с гордостью возвращается к матери как генерал. Мать не желает его знать, она отстраняется от него. Она злится на него, потому что он бросил её тридцать лет назад, она долго голодала, и ей это не понравилось. Никогда не присылал даже письма. Не сообщал, где он находится. «Нет, — говорит она, — ты — не мой сын». У неё долгое время не было сына.

Европейскому зрителю сложно высидеть всё время в китайском театре, и я был счастлив, когда спектакль закончился, и я пошёл домой. Но всегда есть спектакли, которые играют непрерывно в течение недели или больше, и китайцы приходят со своими домочадцами каждый день в течение всего времени и сидят каждый день с раннего утра до позднего вечера, а также приносят еду на целый день для всей семьи.

Я прожил в общей сложности два года в Фудзядяне, где единственными европейцами были только я, моя жена и ребёнок. Мы были окружены только китайцами. Чем больше я жил среди них, тем больше хороших качеств видел в них. Они очень миролюбивы, никогда не обидят, не нападут на незнакомца, даже на белого человека, который им не очень нравится, никогда даже не будут высмеивать чужеземцев, какими бы дикими им ни казались их образ жизни или поведение. Они никогда не задумывали империалистических войн. Они всегда более чем счастливы, когда их оставляют в покое. Они в высшей степени гостеприимны, порядочны, трудолюбивы и действительно работают много и упорно. Они очень преданные друзья и исключительно терпеливы. Надо быть очень агрессивным, чтобы заставить китайца выйти из себя и напасть на другого. Китаец всегда хорошо воспитан, весел и добродушен. Он делает самую тяжёлую работу и напевает при этом, а если работу выполняют одновременно многие, то все поют хором. Молодёжь это любит. После работы они собираются группами, вместе играют на своих старинных инструментах и поют. Правда, нам, европейцам, сложно переносить их музыку, но они поют и играют с величайшим энтузиазмом, а публика внимательно слушает. Однако по отношению к преступникам они проявляют поразительную жестокость. Самое страшное, когда ловят домашнего вора. Все жители сбегаются, чтобы заслужить право избивать его, и все бьют его по-разному: один — деревяшкой, другой — кулаком, третий — ведром, ещё один — лопатой, и люди бьют его везде беспощадно. Вор просит милости. Он плачет, клянётся богами, что больше не будет этого делать, но это не помогает. Толпа кидается на него с ещё большим энтузиазмом. Вор благодарит своих богов, когда видит, что полиция собирается прогнать разбегающуюся толпу. Но полиция тоже не сахар, ещё хуже, когда его привозят в полицейский участок: там его избивают бамбуковыми палками, но он счастлив, потому что толпа бы его наверняка линчевала. Китайское судопроизводство быстро и представляет собой настоящую инквизицию для обвиняемых, а в тюрьме ещё хуже. Обвиняемые там живут как в настоящей инквизиции, и за каждую мелочь их бьют бамбуковыми палками.

Мне доводилось бывать в тюрьме Гирина[45] несколько раз и после каждого посещения я долго не мог ни есть, ни спать. Ещё долго после этого перед моими глазами живо стояли ужасные картины гиринской тюрьмы.

Однажды в Харбине я видел казнь шести китайцев и буду помнить это всю жизнь. Я тогда шёл на работу после обеда и внезапно заметил толпу китайцев, бегущих в направлении главной улицы. По этому бегу я понял, что это должно быть важное событие. Общее настроение заразило меня, и я побежал с ними. Я прибыл в нужное время. Тем временем китайцы сообщили нам, что смертный приговор будет приведён в исполнение в отношении шести осуждённых. Перед ними ехало множество солдат на своих невысоких монгольских лошадях, за ними шёл военный оркестр, за ним несли флаги, на которых были написаны имена тех, кто был приговорён к смертной казни и за какие преступления они осуждены. За ними на шести «арбах» (китайских двухколёсных повозках) везли осуждённых, и каждая «арба» была запряжена двумя лошадьми. На каждой из них стоял приговорённый к смертной казни. Он был одет в белую мантию, перевязанную верёвкой. Руки его были связаны за спиной верёвкой, на шею надевали тяжёлое деревянное колесо, которое закрывалось замком. Его окружали солдаты с заряженным оружием. Кроме того, всю процессию окружали солдаты с заряженным оружием. Музыка билась и рождалась со странной силой, а барабаны грохотали изо всех сил. Но шестеро осуждённых не обращали внимания на музыку. Они душераздирающе кричали, что их осудили напрасно, что они невиновны. Вся главная улица была забита китайцами. Настолько плотно, что яблоку негде упасть. А командиры кричат, играет музыка, а осуждённые громко кричат из последних сил, и каждый их крик настолько душераздирающий, что у многих начинается истерика. Процессия уже прошла несколько миль. Она стартовала в Фудзядяне и ей ещё предстояло пройти всю Пекинскую улицу. В толпе шум и крики, все хотят увидеть осуждённых, люди толкают друг друга, люди бегут, люди обгоняют друг друга. Осуждённых почти не слышно, большая часть толпы что-то кричит. Нам пришлось идти примерно час, пока мы не подошли к зданию на большом пустыре. Здесь шествие остановилось, приступили к осуществлению казни. Пленников развязали, с них сняли большие деревянные колеса. Жертвы уже настолько изнурились от подготовки к смерти, от избиений, от всей процессии, что у них было мало сил протестовать.

Их повели по дороге, привели к стене здания, где их уже ждали шесть могил, и они все сели в ряд на колени, каждый возле своей могилы. Головы их были наклонены к земле таким образом, что задняя часть шеи выступала сверху. Существует меч с большим изогнутым острым лезвием, похожим на серп. Музыка ревела, барабаны бешено били, а палач подошёл к каждому из них и ударил его ножом по шее так, что тот сразу отсек голову. Хлынула струя крови, и мертвец пал ниц. Их быстро бросили в окопы и засыпали землёй. Бравые солдаты маршировали по свежим холмикам на своих лошадях пока от могил не осталось и следа.

Меня всегда восхищало отношение китайцев к своим различным богам, духам и религиозным текстам. Такое же отношение как к живым людям. Чтобы боги были к ним добры, будьте добры к богам, хвалите их, просите их, благодарите их, дарите им разные дары. Но когда китайцы злятся из-за того, что нет дождя, не было урожая риса или наступила чума, они берутся за то, чтобы наказать богов. Но они делают это не в одиночку. В работе принимают участие тысячи китайцев. По улицам движется огромная процессия, производя такой переполох, что почти всё население выбегает

В моё время в Маньчжурии разразилась эпидемия сразу двух болезней — чумы и холеры. Боги устранились и не захотели взять на себя две злые болезни, которые каждый день тогда сотнями убивали китайцев. Я часто видел мёртвых китайцев на улицах. Какие только средства не применяли, не помогло. Тот факт, что боги скрылись, не имел большого значения. Маньчжуры тоже не дураки и знали, как действовать в таком случае.

В одно прекрасное утро китайцы шумом, криком, стуком в большие барабаны начали выгонять нечисть из её укрытия. Они открыли окна и двери. Тем временем жители дома убирали, мыли все, что находили в своих домах и, когда очистили дома от нечисти, то быстро закрыли окна, заперли двери и началась большая процессия, такая процессия, в которой почти всё население приняло участие. В середине процессии на каких-то повозках (арбах) везли Бога-Дракона (такую странную, огромную, не существующую в реальности змею). Змея была длиной с американский квартал и толщиной с человеческое туловище. Он был надут внутри или чем-то наполнен. Каждую секунду кто-нибудь из невиданной массы народа подбегал к нему и бил палкой в бок. Впереди процессии шло несколько десятков молодых девушек, одетых в белое, и они шли гордо. Во время праздника многие китайцы несли каких-то странных змей на бумажных палочках, флажки с надписями, фонарики. Музыканты всё время шествия продолжали поддерживать дикий грохот, пока все не дошли до конца города к реке Сунгари, и там змею снова избили, бросили в реку и утопили. И толпа разошлась удовлетворённая, уверенная, что больше люди не падут на улицах от злых болезней.

А иногда им очень нравится подшутить над богом, напугать его внезапно шумом и криком. Но странно: все эти отношения к богам, духам, демонам не носят религиозного характера. Во всём мире я не встречал такого народа, который был бы столь же равнодушен к религиозным вопросам как китайцы. У них нет выходных. В общем, у них очень мало праздников. Самый большой праздник для них — Новый год[47], который длится несколько недель. Затем идут меньшие: праздник фонарей[48], дракона[49] и первой луны[50]. У них нет никаких религиозных или национальных празднований. Когда наступает праздник, обычно устраивают большие массовые шествия, но шествия идут без молитв и без закатывания остекленевших глаз к небу. Толпа радуется, хлопает, показывает спортивные трюки, люди несут различные игрушки, вырезанные из бумаги. Музыка рубит, хлопает и бьёт. Ещё странно: процессии идут не к пагодам (их синагогам, храмам), а к реке, к морю, к горе. Вообще для них поход в пагоду — это не знак благочестия, а социальной солидарности. А поскольку они не религиозны, они очень терпимы к другим религиям, убеждениям, они не смеют сменить религию Конфуция на буддизм или стать христианином или мусульманином. Они воевали против магометан не потому, что верили по-другому, а потому, что магометане хотели использовать свою религию в политических целях. Именно за это они теперь ненавидят христианских миссионеров, потому что знают, что за ними стоят европейские и американские капиталисты и их угнетатели. В Китае вы не услышите о религиозных преследованиях. В Китае вы не знаете о доминирующих и угнетённых религиях. Все религии имеют одинаковые права. О религиозном фанатизме и шовинизме вообще говорить нечего. Буддизм и конфуцианство для них не религии, а высокие философские учения о том, как жить, что такое жизнь, как ладить с себе подобными и какое место человек занимает в природе.

Для нас, евреев, интересен тот факт, что Китай — единственная страна в мире, которая никогда нас не преследовала, хотя евреи имеют там очень долгую историю. Напротив, первых евреев приняли очень хорошо, им предоставили различные привилегии, дали землю, дали все права, разрешили строить свои школы и храмы. В центральном Китае, в городе Кайфыне, тысячу лет назад был построен еврейский храм[51], а не церковь. Лишь недавно древний храм разрушился, и некому о нем позаботиться. Китайское правительство часто ведёт переговоры с представителями еврейских общин по различным вопросам регулирования еврейской жизни в пределах Китая.

Враждебность китайцев к иностранцам

Нельзя сказать, что китайцы любят белых и имеют хорошее мнение о европейцах. Европейцы и убийцы для них почти синонимы.

— Сначала к нам в страну приходят миссионеры, которые воруют наши души, затем приходят капитаны с солдатами, которые отбирают у нас нашу землю и убивают наше население, и, наконец, приходят торговцы и фабриканты, которые сосут нашу кровь, — рассказал мне однажды китайский студент, с которым я ехал вместе в одном поезде.

И он был прав на 100 процентов. Трудно передать всё то, что различные народы: русские, англичане, французы, немцы, американцы, японцы и другие совершили против китайцев только потому, что у китайцев не было современной армии, которая могла бы составить конкуренцию японской и европейской, а страна имела более, чем четырёхсотмиллионное население, которое можно было эксплуатировать почти без сопротивления, а может быть, ещё и потому, что китайцы по моральным и человеческим качествам превосходят европейцев и «цивилизованных» японцев. Иностранцы топили тысячи китайцев, уничтожали целые города и районы, порабощали, пытали, оскорбляли весь народ. Подобно пиявкам, паразиты расселились по Китаю и сосут его кровь. Китайцы живут как селёдки, им нечего есть, они живут в маленьких бедных домиках в маленьких кривых переулках, ходят оборванными, в то время, как европейцы живут в прекраснейших дворцах, окружённые роскошью, позволяют себе величайшие удовольствия, имеют все удобства, купаются в роскоши. Они владельцы, правители, угнетатели, надсмотрщики. В основном это наблюдается в Шанхае, Гонконге и во всех крупных портовых городах Китая, где европейцы являются хозяевами портов, и каждый вновь прибывший должен платить им пошлину. Шанхай имеет население около миллиона человек, среди которых должно быть около сорока — пятидесяти тысяч европейцев, захвативших себе целые части города, это европейские «концессии»: английская, французская, а также азиатско-японская и у каждой из них есть своя армия, своё правительство, своё самоуправление, своя почта, телеграф, полиция, не учитывающие ровным счётом ничего из жизненных интересов, традиций, законов страны. И если правительство и население недовольны, у угнетателей есть много средств для подавления недовольства. И китайцы молчат. Более того, в самой стране иностранцы имеют больше прав и больше привилегий, чем сами китайцы, и хозяйничают в ней как настоящие гангстеры… Когда проходишь через концессии, тебе кажется, что ты идёшь

Когда видишь, как англичане относятся к «туземцам», тебе кажется, что ты попал во времена средневековья, во времена рабства. Иностранцы — князья, а китайцы — рабы. Иностранцы здесь — политики, дипломаты, администраторы, и правительство Пекина должно танцевать под их дудку.

Китайскому полицейскому не разрешается арестовывать иностранца, даже если он совершил величайшее преступление против местного населения на глазах у полицейского средь бела дня. Есть три типа полиции: китайская, индийская[52] и европейская. Китайская полиция самая низкая, она получает меньшую зарплату и имеет меньше полицейских прав. Она охраняет улицы и должна помогать вышестоящей иностранной полиции. Когда идёт суд над белым человеком, совершившим преступление против китайца, китайский суд не должен судить его, а должен судить совместный суд, состоящий из англичанина, француза и китайца. И мне кажется, нет ничего смешнее, чем читать протоколы такого суда. Вот пример правосудия, вынесенного совместным судом в 1921 году, когда я был в Шанхае.

Английский офицер заказал пару ботинок у китайского сапожника. Когда китаец изготовил ботинки и отнёс их англичанину в гостиницу, он не застал там английского офицера. Служащие гостиницы сказали сапожнику, что англичанин только что отбыл на корабль, чтобы отправиться в Англию. Сапожник побежал к кораблю и нашёл там англичанина в его каюте, но тот отказался забирать ботинки и платить китайцу причитающиеся тому за работу пять долларов. Китаец протестовал, плакал, умолял не доставлять ему неприятностей и заплатить за обувь. Они долго спорили, пока у офицера не кончилось терпение, и кончилось тем, что англичанин схватил китайца и бросил в море. Бедный сапожник утонул. Офицер убежал и спрятался у своего друга-китайца. Вскоре состоялся совместный суд, который «приговорил» англичанина к выплате вдове утонувшего китайца пяти долларов за ботинки, а китайца, спрятавшего англичанина, — к длительному сроку заключения. Этим всё и завершилось… Англичанин немедленно уехал в Англию, совершенно свободный от наказания за убийство бедного китайского сапожника. И это называется справедливостью англичанами и французами там, где они управляют «туземцами».

Англичане, приходящие на «завоёванные позиции» на Дальнем Востоке, считают себя элитой, а жители считают их варварами. Тот же англичанин, который дома был джентльменом, обращался с каждым жителем своей страны как с полноправным гражданином, которого нельзя оскорблять, становится жестоким в далёких странах, снобом в высшей степени и обращается с рождёнными бедняками как с людьми без прав и низшего разряда. Там он сбрасывает с себя налёт морали, цивилизованности, человечности и сам становится зверем.

Однажды мне довелось видеть группу солдат, идущих по рынку и разбрасывающих и крушащих всё, что попадалось им на пути, опрокидывая мечами столы, выбрасывая и уничтожая фрукты из корзин, перегораживая дорожки, по которым развозят разные продукты, и если им чего-то нравилось, то брали себе, вообще не платя. А китайцы побоялись протестовать. В Шанхае на мосту я однажды увидел группу пьяных матросов. К ним навстречу шёл китаец, погруженный в свои мысли, и непреднамеренно наткнулся на одного из них. Матросы, не раздумывая, схватили китайца, бросили его в реку и спокойно продолжили прогулку…

И китайцы не могут их арестовать, не могут жаловаться. От кого они будут добиваться справедливости? У англичан? Они уже знают, какую справедливость они у них найдут. Это просто пустая трата времени и денег.

А вот картина, которую можно увидеть каждую секунду. Крупный, хорошо одетый англичанин едет на рикше. «Сверхчеловек» спешит и бьёт рикшу сзади — тот должен бежать как можно быстрее. Человеческая лошадь бежит из последних сил. У него даже нет времени вытереть с себя пот. Ездоку всё мало, он останавливает его одним ударом, общается с ним грубейшими словами. Слава богу, рикша доставил его в указанное место. Англичанин слезает с рикши, достаёт монету и бросает её на землю. Дать монетку в руки ниже его достоинства. А если китаец говорит, что ему дают слишком мало, он получает новую порцию ругани, а иногда и избиение.

Стоит ли удивляться, что китайцы так ненавидят европейцев, что имеют такое плохое мнение о белых, об их «человечности» и «цивилизации»?!

Бедные китайцы! От всех контактов с навязавшимися им белыми у них были ужасные неприятности. При царе русские выгнали их из Благовещенска: загнали в воду и утопили[53]. Целые провинции были разграблены, у Китая «отчуждены» куски земли, а в провинциях правили оружием, нагайками и кулаками. Англичане следовали за русскими, французы — за англичанами. А если китайцы протестовали и начинали возмущаться, европейцы посылали свои армии, что заставляло китайцев замолчать. И после такой «цивилизации» иди и люби «цивилизаторов»!

Я создаю первую организацию Поалей Цион на Дальнем Востоке.

В книжном магазине Трайнина я наткнулся на идиш-русский журнал «Сион» под редакцией Иегуды Ферзановского, издаваемый группой молодых студентов Московского университета. Я купил несколько номеров и внимательно их прочитал. И нам удалось познакомиться с редактором. Адрес был указан на первой странице журнала, и в один прекрасный день я отправился его искать. И, к моему удивлению, редактором оказался двадцатидвухлетний мальчик. Он жил в доме, где была пекарня, и занимал там небольшую комнату. Он тоже был московским студентом и был одет в полную студенческую форму. Мы познакомились и сразу подружились. Его очень интересовало движение в Америке за проведение еврейского конгресса. Я рассказал ему о докторе Сыркине, Рутенберге[54], докторе Житловском, о роли рабочих в движении. Для редактора это стало открытием. Он слышал о Поалей Цион, но не был знаком с программой этой партии. Результатом моего первого визита стало то, что через несколько дней я принёс ему статью на русском языке о конгрессе[55] в Америке. В следующем номере его журнала уже было несколько статей о поалей-сионизме, и в конце концов редактор объявил себя поалей-сионистом.

Однажды я сидел в библиотеке Еврейского культурного клуба и читал новые газеты и журналы. Сначала я заметил, что один молодой человек не сводит с меня глаз. И через полчаса у него возник вопрос:

— Вы сейчас из Америки?

— Да, — отвечаю.

— Не подскажете, приехал ли и Борохов?

— В Россию Борохов поехал другим маршрутом — через Стокгольм. Я не знаю, находится ли он уже в России.

— Вы поалей-сионист? — спрашивает он меня.

— Да, — отвечаю.

И юноша от великой радости начал танцевать.

Я пригласил его к себе домой. Он познакомился с Ребеккой, и мы вместе пообедали. Здесь он сообщил мне о себе. Его фамилия Пинск. Он из Вильно. В шестнадцатилетнем возрасте он вступил в нашу партийную организацию

Тем временем номер «Сион» был выпущен, как орган Поалей Циона и Ферезовский со своей группой студентов устроили мне лекцию в зале мастерской. Тема была: «Поалей Цион». Мне задали много вопросов. Результат был блестящим. К нам присоединилось большинство студентов и несколько рабочих. И когда мы пришли на первое собрание, у нас уже была создана не группа, а организация — первая еврейская сионистская организация на Дальнем Востоке, и что ещё лучше, у нас уже была соответствующая интеллигенция и свой журнал, мы не более чем поменяли ему название: вместо «Сион» мы дали ему название «Палестина и диаспора»[57]. Никаких идишских литер у нас не было, поэтому нам пришлось печатать его на русском. И я был счастлив, потому что первую тысячу иен за журнал я получил от своего начальника господина Соскина[58] (брата известного в Эрец-Исраэль Соскина[59]). Мы печатали журнал в китайской типографии, имевшей русский шрифт. Печатники не знали русского языка. Ну а у нас была задача издавать журнал в 36 больших страниц, и мы работали усерднее, чем китайские наборщики. К счастью, один из наших коллег был профессиональным наборщиком, и он, редактор Шафсин и наш главный редактор Ферезовский, уделяли много времени на помощь китайским наборщикам.

Вскоре, когда борьба против нас со стороны Бунда и коммунистов усилилась, мы начали издавать ещё один журнал на русском языке — «Вестник Харбинской еврейской общины»[60].

Мы также опубликовали программу Поалей Циона и «Классовые интересы и национальный вопрос» Борохова на русском языке.

На Дальнем Востоке наша литература стала востребована, и группы стали создаваться в различных городах Маньчжурии, в том числе и во Владивостоке. А со временем наш комитет стал играть роль дальневосточного центрального комитета еврейского социал-демократического Поалей Циона. Наша харбинская организация стала большой. В неё вступили лучшие представители беженцев.

Мы были отрезаны от остального мира. Наша граница с Россией была закрыта, и мы не были связаны с Америкой. Мы жили в других обстоятельствах, чем наши коллеги в Америке и России, и поэтому нам приходилось совершенно по-другому вести свою партийную деятельность. Нам пришлось вести свою борьбу совершенно самостоятельно.

Например, на заре нашей организации еврейская община Харбина была реорганизована из религиозной в светскую и демократическую. Мы решили принять участие в объединении, принять участие во всех её комитетах, кроме религиозного. Мы проделали тщательную работу, провели хорошую пропаганду и сильную агитацию. И мы получили семь членов в объединении. Мы сами не ожидали такой политической победы. Сионисты получили девятнадцать, бундовцы — восемь, Молодёжь Сиона[61] — три, ортодоксальные евреи — три, Народная партия[62] — два. Мы сразу заняли видное место в обществе. Это придало нам большой вес в городе. Кроме того, за нас голосовали все бедняки, служащие, немногочисленные еврейские рабочие и некоторые еврейские коммунисты.

От общины меня избрали в комиссию социальной помощи, а затем в Палестинскую комиссию. В комиссии социальной помощи я был избран её секретарём, а исключительно симпатичный Фризер[63] — председателем. Фризер был одним из самых богатых евреев Сибири, где он родился. Ему и Новомейскому[64] (который сейчас живёт в Земле Израиля и имеет концессию на богатства и полезные ископаемые Мёртвого моря) до революции принадлежали баргузинские[65] рудники Сибири. Кроме того, он был исследователем водных бассейнов и природы и написал ценные трактаты об этом, которые высоко ценились Русским географическим обществом. Он был евреем с размахом, с конкурентоспособностью. Он всегда работал социально по плану, по смете, по бюджету. Он сыграл очень большую роль в общественной жизни Харбина. Говорят, что он привёз из Сибири много брусков золота. И могу добавить, что мне было очень приятно работать с ним, и, в самом деле, при нем комиссия проделала замечательную работу для еврейской бедноты, для прислуги и для всех, кому была нужна помощь.

В Харбине было немало жертв царского антисемитизма — евреев, искоренявшихся Николаем Николаевичем[66] в прифронтовых районах в годы Первой мировой войны. Он опустошал целые города и посёлки от евреев, упаковывал их в вагоны и отправлял на далёкие окраины России. Депортированных, прибывших в Харбин, держали в паре домов за пределами города в китайском районе Модягоу[67]. Сотни невезучих евреев томились там в неописуемой нужде.

Затем под давлением еврейской демократии их переселили в город, в красивое и богатое здание гимназии, которое не было достроено. Еврейская демократическая община разработала хороший план помощи еврейской бедноте. Сразу начали строить большое здание для кухни, ресторана, для дома для престарелых, для медицинской помощи, для раздачи молока. И вскоре это тоже было осуществлено. Помимо этого, в здании общины находился целый склад одежды, обуви и лекарств, которые мы тогда получали из Америки. И каждый день прибывали новые эшелоны с жертвами войны: стариками, женщинами, мужчинами, молодёжью, девушками и детьми, и обо всех нужно было заботиться. Мы им давали ночлег, бесплатное трёхразовое питание (и действительно неплохое), стирку, одежду, небольшую сумму денег на личные расходы и даже обслугу. Для этого мы держали шестерых китайцев. Мой план был таков: вместо того, чтобы давать им всё, было бы целесообразнее, если бы мы могли вести конструктивную деятельность, найти работу для них всех. Лишь позже я убедился, что выполнить такую задачу можно лишь частично. Большинство по многим причинам не могли найти работу, и нам постоянно приходилось содержать их за счёт нашего общества.

А теперь о палестинской комиссии при объединении. Члены всех фракций объединения были за такую комиссию, кроме двух от Народной партии и восьми бундовцев.

Таких встреч было несколько и Бунд угрожал выйти из объединения. И конец действительно оказался таким, потому что комиссия была избрана, а Бунд вышел из объединения.

Палестинская комиссия издавала свой журнал «Сибирь и Палестина»[70] на русском языке, и я был избран соредактором журнала.

Центральный Комитет левого Поалей Цион на Дальнем Востоке

Во время революции

По правде, я уехал из Америки из-за революции в России. Я всеми фибрами души хотел участвовать в ней, хотел расширять и углублять её, но это должно было быть сделано мной с целью работы в революции в интересах моего народа, что также отвечало и интересам всех людей, живущих в самой большой стране мира — России. Я верил, что я, как еврейский интеллектуал, как преданный сын своей нации, должен бороться за евреев в революции, чтобы создать условия, при которых они смогут развиваться социально и национально настолько свободно, насколько это возможно. Я думал, что революция даст нам все возможности для пролетаризации. Т.е. мы должны иметь возможность перейти к земледелию, основав крупные еврейские колонии на определённой территории России. Нам следует войти во все отрасли промышленности, как в малые, так и в крупные. В районах компактного проживания евреев евреи должны иметь национально-культурную автономию. Меня сильно возмутило то, что во время революции еврейская интеллигенция в своём подавляющем большинстве приняла сторону великороссов, влилась в ряды революционных великороссов, совершенно пренебрегая интересами наших бедных еврейских масс. В русскую революцию я вошёл как поалей-сионист и всё время боролся за программу Поалей Циона. И будучи поалей-сионистом, моя программа была левой, почти большевистской. Большевистскую революцию я пережил с огромной радостью. С огромной радостью я прошёл тогда со всеми революционерами по улицам Харбина, с огромной радостью праздновал победу большевиков, а после выступил на массовом митинге железнодорожников за революцию и против иностранной интервенции. Я говорил в то время, когда нам грозили, что нас разорвут солдаты Хорвата, солдаты старой царской армии, и мы этого опасались, но пролетарский митинг прошёл без единого выстрела. Мы участвовали позднее в разоружении старой русской полиции, в захвате почты и телеграфа. Мы, поалей-сионисты, когда возникли погромные настроения, организовали самооборону, в которую была включена наша партия, некоторые беспартийные рабочие и некоторые железнодорожники-христиане, которых привлёк наш друг Спиртус, железнодорожник. Самооборона была хорошо вооружена, её штаб долгое время находился в укромном месте — в еврейской гимназии и оставался тайной для внешнего мира.

И самооборона нам очень помогла во многих начинаниях в те бурные дни…

Я точно помню один случай. В Харбине я был ещё совсем новичком. Перехожу главную улицу Харбина — Китайскую улицу. Вдруг я заметил, что евреи куда-то бегут, забегают в столовые, в магазины, во дворы или в дома. Пройдя небольшое расстояние, я увидел матроса с русским офицером, переходивших улицу, и матрос всё время кричал: «Бей жидов, спасай Россию». Я с необычной для меня смелостью подбежал к матросу и ударил его кулаком по лицу так, что он свалился в руки офицера, весь в крови. Он перестал кричать, и евреи вышли из своих укрытий.

В то время мы, поалей-сионисты, были единственными среди еврейских партий, которые были близки к коммунистам. В России мы приспособились к новым порядкам, создали батальоны Борохова, которые и в военном, и в моральном плане очень помогли революции.

Бунд в то время был антиреволюционным. Даже в Харбине они были за интервенцию. На заседании правления Еврейского культурного клуба они проголосовали за интервенцию, а я отдал единственный голос против. Лишь когда большевики добились успеха на всех фронтах, стойкие противники большевистской революции быстро остыли и стали новоиспечёнными большевиками. В Бунде осталась лишь небольшая часть. Некоторые из новоиспечённых коммунистов доставили мне немало хлопот.

В одно прекрасное утро наша партия получила приглашение от ревкома прийти на собрание, на котором будет обсуждаться

Бывший бундовец выступает против нас с обвинением в том, что мы гражданская партия, не интернационалисты, ведём вполне сепаратистскую политику и пропаганду и поэтому нам не нужно быть представленными в ревкоме. Затем выступил тов. Шафсин, который раскритиковал бундовца, и был ряд речей за и против. С нашей стороны каждый товарищ несколько раз выходил выступать. Я говорил о положении еврейских масс в странах их рассеяния и в странах, где евреи живут кучно и в большом количестве. Что касается эмиграции, она проистекает из нашего ненормального развития и существования Земли Израиля, как точки концентрации еврейских широких масс, где они смогут начать новую национальную жизнь. Встреча длилась целый день, сопровождаясь горячими речами с обеих сторон. Члены-христиане очень внимательно слушали наши речи. Просто проглатывая каждое слово. Задавали нам открытые вопросы дружелюбным тоном. Вечером новая волна ложных обвинений еврейских коммунистов в наш адрес. А у председателя Павлова теперь кончилось терпение:

— Чего ты от них хочешь? Это трое преданных евреев-коммунистов, которые работают среди еврейских рабочих.

Обсуждение продолжилось на следующий день, но без энтузиазма. Лично меня вопрос очень мало интересовал. Харбин не находится на территории России, здесь ничего нельзя сделать, и решения не могли иметь никакого эффекта. Для меня было важно лишь то, что коммунисты-христиане лучше нас поняли и с большой симпатией отнеслись к нашим идеям.

Спустя некоторое время приехала китайская делегация в Москву, и ей понадобилась пара переводчиков, хорошо знавших и китайский и русский языки. И делегация пригласила поехать с ними двух наших товарищей Ферезовского и Плотника. Мы давно ждали такой возможности связаться с Москвой и с радостью разрешили двум коллегам поехать вместе с делегацией. По дороге Плотник заболел. В Челябинске он получил заражение крови. Его увезли в Москву. Затем в Москве состоялись заседания Коминтерна. Когда члены Коминтерна узнали о прибытии китайской делегации и состоянии тов. Плотника, они прервали заседание, поместили его в лучший госпиталь, пригласили лучших профессоров, сделали всё возможное, чтобы спасти его. Но все эти меры не помогли, и на третий день он умер, и Коминтерн устроил ему грандиозные похороны.

Товарищи Плотник и Ферезовский имели миссию и от нас, Поалей Циона. Во-первых, связать нас с ЦК Российского Поалей Циона, во-вторых, прислать нам все периодические издания и книги, которые они издают, и в-третьих, работать там над созданием еврейского рабочего банка в Израиле. При чём здесь банк трудящихся? А вот при чём.

За некоторое время до этого ко мне зашёл мой друг Ферезовский и рассказал, что к нему обратился богатый сибирский еврей из Иркутска по фамилии Дворкин, с тем, что он хочет отдать всё своё богатство, находящееся в России и Китае нашей партии — Поалей Цион.

Мы пригласили г-на Дворкина присоединиться к нам, и он рассказал нам: двенадцать лет назад он, молодой сионист-энтузиаст, уехал в Землю Израиля. Там он работал на различных тяжёлых работах. Он рыл колодцы, резал камни, жил в тяжелейших условиях в колониях, пока не стал охранником (при этом он показывает мне фотографию охранников в Земле Израиля, все на белых арабских лошадях, одеты в арабскую одежду, и среди компании я узнаю одного — нашего гостя). Они, охранники, жили как святые, отказывались от всех удовольствий, жили в неописуемой нищете, каждую ночь рискуя своей жизнью с единственной целью — защитить благополучие еврейских колонистов. Он прожил в Земле Израиля восемь лет, и всё это время его жизнь была ещё хуже, чем у китайских кули. Так жили все его товарищи-охранники. И помощи было ждать неоткуда. В конце концов он решил вернуться в Сибирь, накопить там крупную сумму денег, вернуться с этой суммой в Израиль и пожертвовать её еврейским рабочим, особенно охранникам. В 1913 году он вернулся в Сибирь и первое время работал на своего отца, богатого сибирского купца, а затем, когда Россия вступила в войну, стал работать на себя, совершенно самостоятельно. И ему это понравилось. Он заработал много денег, но не смог реализовать своё желание просто из-за того, что из-за войны он не мог поехать в Землю Израиля, и в то же время какой-то голос говорил ему — «не смей ехать теперь. Тебе нужно заработать больше денег сейчас, когда у тебя есть такая возможность. После этого ты сможешь покупать землю для стражников, строить им дома, обеспечивать их садами, полями». Его капитал рос и рос, пока он не стал военным миллионером. И он ждал, пока закончится война, и он сможет поехать в Израиль со своими капиталами. Но вместо этого пришла революция с гражданской войной, и большевики завладели его богатством, состоявшим из различных товаров, «для учёта», т.е. они сохранили товар. На данный момент всё записано на его имя, и он хочет передать это нашей партии, потому что, во-первых, это — легальная партия, с которой считается новая власть, и во-вторых, он близок нам — он тоже ученик Борохова и, если Израиль откроет еврейский рабочий банк, он бы хотел, чтобы сумма была использована для создания банка, который непременно будет носить имя Борохов-банк.

— Что за товар у Вас есть и где он? — спросил я его.

— Недалеко отсюда, в порту Владивостока у меня миллион пакетов чая. Каждая упаковка весит четверть фунта, что означает в общей сложности 250 тысяч фунтов чая. В Урге[71], недалеко от китайской границы, у меня есть целый склад кормов: корм для сибирских животных, который стоит гораздо дороже чая, а в Иркутске у меня десять вагонов фуража: разные виды кормов, масло, кофе, какао, бобы, рыба, икра и другое.

— Сколько может всё это стоить?

— Фиксированных цен нет из-за войны, революции и гражданской войны. Если посчитать по довоенным ценам, то стоимость товара теперь превышает полмиллиона американских долларов.

Я попросил его прийти на заседание ЦК, и он пришёл со всем готовым: принёс подробный отчёт по всем товарам.

В целом господин Дворкин произвёл на нас хорошее впечатление. Вначале мы отправили делегацию во Владивосток, чтобы выяснить, есть ли чай в порту, а также провести переговоры с администрацией порта. В то же время мы получили письмо от делегации, что товар в том количестве, которое указал Дворкин, действительно находится здесь, в порту, что местный совет рад передать нам товар при условии, что мы заплатим около одной тысячи серебряных долларов за долгосрочное хранение. Не имея тысячи долларов для начала работы, мы обратились в американский ЦК Поалей Цион. Мы написали им, что рады были бы передать им всё дело, и что они должны прислать к нам коллегу, доброго друга Давида Пинского[72], который должен немедленно привезти деньги для оплаты порта Владивостока, а также должен потребовать все остальные товары как американский гражданин. Спустя некоторое время мы получили ответ из Нью-Йорка, что они рады прислать товарища Б. Цукермана[73] при условии, что мы вышлем ему на поездку тысячу долларов. Письмо настолько охладило нас, что мы даже не сочли нужным на него отвечать.

И именно тогда мы узнали, что китайская делегация ищет двух переводчиков, и согласились отправить с ними вышеупомянутых товарищей, зная, что у китайской политической делегации не возникнет проблем с прохождением различных фронтов Белой и Красной армий. С дороги и из Москвы мы получили два письма от нашей делегации. Больше мы от них писем не получали и больше о них ничего не слышали.

Прошло полгода и однажды я сижу в офисе помощи[74] пострадавшим от войны. Сначала входит молодой человек лет двадцати восьми, он представляется мне. Его фамилия была мне хорошо известна. Тем не менее я спрашиваю его, является ли он тем человеком, который занимает очень большую административную должность в Красном правительстве Сибири.

— Да, — отвечает он мне. — Это я, но наш разговор должен вестись только между мной и тобой, и никто не должен об этом знать.

И он мне говорит, что специально приехал из Читы, чтобы дать мне некоторую информацию о миссии Ферезовского в Москве. И объяснение его заключалось в том, что московское правительство очень хорошо относится к плану открытия еврейского трудового банка в Земле Израиля, но против него яростно борются еврейские коммунисты, и уже можно видеть, по тому как обстоят дела сейчас, что план вообще не сработает. Из-за своих симпатий к еврейским рабочим и нашим израильским устремлениям он пытался помочь Ферезовскому и его партии в их усилиях, но бывшие бундовцы и нынешние коммунисты стоят у него на пути на каждом шагу. Дошло до того, что ЧК перехватывает всю корреспонденцию от нас в Москву и из Москвы к нам, что тайная полиция знает каждый шаг Ферезовского, каждый город, который он посещает. Также, по указанию из Москвы в Чите задержан большой ящик поалей-сионистской литературы, и он советует нам применить другие средства для исполнения нашего плана. В частности, он посоветовал мне оставить всё дело московским коллегам. Они на месте лучше знают, как действовать.

Молодой человек произвёл на меня большое впечатление, и у меня не было причин ему не верить. Мы попрощались очень дружелюбно, и больше я его никогда не видел. И по сей день я уверен, что он был хорошим коммунистом и хорошим сионистом.

Через несколько лет, уже в Америке, я узнал, что Ферезовский нас предал. Он стал стопроцентным коммунистом, и правительство хорошо ему заплатило — он был назначен секретарём коммунистической молодёжной организации «Комсомол», что было одной из самых видных должностей в Советском Союзе.

И вот двадцать пять лет спустя после этого эпизода я могу рассказать, что случилось со всем товаром. Мне рассказали, что владивостокский чай вывезли чехословаки, когда они были во Владивостоке. Корма в Урге присвоил белогвардейский генерал, когда устраивал там погром, а что касается иркутского товара, то я не знаю, использовали его красные или белые. Скорее всего, белые.

И только когда я был в Израиле и встретился с коллегой из Москвы, только что прибывшим в страну, я узнал, какие шаги предпринимали московские соратники для реализации плана. Но это всё было напрасно. Мы не смогли проломить еврейскую стену.

Всё время, пока я был в Харбине, мне хотелось поехать в Россию, чтобы принять участие в работе моей партии, но мне так и не удалось этого сделать. А тут родилась моя дочь Тайбеле, и осуществить мой план поездки в Москву стало ещё сложнее. И однажды я узнаю, что недалеко от Харбина стоит советский поезд. И что там есть советский дипломат, которого я знал ещё в Америке, где он был пропагандистом ИРМ[75]. И мне захотелось поговорить с ним о своих делах. Во-первых, меня не так давно покинул мой брат Веня[76] — он уехал в Россию искать жену, которая год назад уехала из Москвы в Каменец-Подольск к родителям, чтобы родить ребёнка. В Москве был сильный голод и жуткий хаос, а в своём родном городе она надеялась найти хоть что-нибудь поесть. Прошло пару месяцев, а я ничего от него не услышал. Сказать, что поездка была опасной — не сказать ничего. Каждую секунду он видел смерть перед своими глазами, в борьбе между красными и белыми, между различными правительствами, которые возникали, как губки после дождя, и вели войны друг с другом. Тогда людей просто вытаскивали из поездов, отводили к стенке, раздевали донага и расстреливали. Я умолял его не ездить, но он всё же крайне неохотно отправился. И тогда я был уверен, что его убили. Тем не менее искра надежды всё же теплилась — а вдруг? Дипломат и его жена были хорошими друзьями с моим братом. Может быть, подумал я, они что-то о нем знают. Во-вторых, недавно я получил от ХИАС список лиц в России, которых разыскивают американские родственники и никак не могут узнать, живы ли они, и если да, то где они находятся. Нам в Харбине было невозможно найти этих родственников в России, поэтому я подумал, что он мне в этом очень поможет, сможет сделать это через свой дипломатический пост. Я решил пойти к нему по этому поводу.

Его поезд стоял в нескольких милях от Харбина, и я поехал туда. Я приезжаю. Вижу поезд с красной лентой, на которой золотыми буквами

Захожу — это сидячий вагон. Большая группа юношей и девушек сидит за круглым столом, пьёт чай и ест. Я представляюсь и спрашиваю дипломата. Сначала меня тепло встречает молодая женщина и, прежде чем я успеваю её спросить, рассказывает, что познакомилась с моим братом в Иркутске и помогала ему в кампании по получению разрешения на выезд в Каменец-Подольский. А потом она знакомит меня со всеми остальными: это Ной Мышковский — старший брат Вени. Он представитель Поалей Цион Дальнего Востока. Все меня обнимают, приветствуют как «товарища». Оказывается, все, кроме одного, евреи, и я слышал о них, а они знают обо мне. И Грейди, познакомившая меня со всеми и состоявшая раньше в Поалей Цион, — известная в Сибири под своим именем — Маруся, и её брат несколько месяцев назад покинувший Сибирь по пути в Израиль. Две из присутствующих женщин долгое время находились в Америке и знают моих сестёр и многих моих друзей и коллег. Короче говоря, я стал желанным гостем для всех. Меня угощают шнапсом, чаем и печеньем, и мы прекрасно проводим время. Пока мы сидим в такой трогательной близости, входит дипломат. Мы приветствуем друг друга, и я объясняю ему, что мне нужно с ним увидеться по важному делу. Он уводит меня в другой вагон. Там я рассказываю ему о еврейских беженцах, о беженцах в Сибири, которых ищут американские родственники, чтобы организовать им поездку в Америку. В Сибири надо опубликовать об этом в газетах, добиться для них разрешения на выезд из России и отправить их либо во Владивосток, либо в Харбин в комитеты помощи беженцам. Мы с благодарностью покроем все эти расходы. Я не могу этого сделать сам, потому что не могу посылать ни писем, ни телеграмм в Сибирь, а он может нам в этом очень помочь своей дипломатической почтой, которую пропускают через границу.

Он обещает мне всё сделать, но он ничего не может сделать здесь. Я должен через две недели прибыть к нему в гостиницу во Владивосток с готовыми списками с полной информацией обо всех людях, которых мы ищем на Дальнем Востоке, и он обо всём позаботится.

В назначенное время я действительно приехал во Владивосток, передал ему всё, и он действительно сдержал слово. За следующие два месяца к нам в Харбин прибыло до трёхсот беженцев, стариков, женщин с детьми, мужья и родители которых находятся в Америке и которые разыскивали их последние три года. И прошло ещё несколько недель и всех отправили в Америку. Я на всю жизнь не забуду радость беженцев, которые получили визы вместе с паспортами и знали, что через несколько дней они отправятся через Тихий океан к своим близким и у них будет крыша над головой. И они будут жить одни в своих квартирах, а не в апартаментах комитетов…

Я закончу о поездке брата. В Сибири белые сняли его с поезда и арестовали. Он понимал, что так как он партийный, живым ему уже никогда оттуда не выбраться. И случилось с ним великое чудо: в тот день, когда его должны были поставить к стенке, красные напали и захватили город, а белые обратились в бегство. Его освободили и дали возможность продолжить своё путешествие. Чтобы у него не было никаких трудностей, он вступил в Красную Армию. После нечеловеческих страданий он прибыл в Каменец-Подольский, где узнал, что его молодая жена родила девочку — глухонемой. Это настолько его расстроило, что он взял ребёнка и поехал с ней в Москву к врачам-специалистам — надеясь, что ему удастся вылечить дочь. Но вскоре она умерла[78]. По дороге его повторно арестовали как дезертира, покинувшего фронт. И снова он стоял лицом к лицу со смертью. Но тут ему в голову пришла хорошая идея. Он попросил разрешения позвонить в Москву, в главное управление[79] всех профессиональных ассоциаций и позвать к телефону профессора Л. Вакса[80] (он уже умер, поэтому я могу назвать его имя). Он объяснил, в каком положении находится, и профессор тут же приказал вообще не трогать моего брата, пока он не приедет. Он действительно быстро приехал и поехал с моим уже освобождённым братом в Москву, где мой брат вскоре стал менеджером в «Интуристе». Он занимал эту должность двадцать лет, пока не был арестован незадолго до Второй мировой войны, и только после войны я узнал, что он умер[81] в тюрьме. Во время революции он был издателем английской ежедневной газеты «Moscow news» или «Russian daily» — не помню какой. Мой брат был ярым националистом, мечтал о Земле Израиля, но в то же время он был горячим сторонником Красной державы, с энтузиазмом работал и служил для неё, был в высшей степени честным человеком, и я понятия не имею, чем он провинился.

Я много обсуждал с дипломатом свою поездку в Россию. В то время еврейские рабочие из Томска пригласили меня туда на высокий пост. Я советовался с ним по этому поводу. Он отговаривал меня от поездки. И однажды, когда мы долго об этом говорили, он сказал мне:

— Ты можешь выбирать свою жизнь, но не имеешь никакого права рисковать жизнями жены и ребёнка…

Тогда я полностью отказался от идеи поехать в Россию.

В Еврейском литературном музыкально-драматическом обществе

Приехав в Харбин, я узнал, что там находится одна из самых богатых еврейских библиотек во всей Азии, в которой собраны еврейские газеты и журналы со всего мира. И это было для меня самым приятным сюрпризом. А я посещал читальный зал почти каждый день. Сначала я набросился на еврейские газеты и журналы Америки и России, которые меня очень заинтересовали. Меня также удивил тот факт, что в то время при клубе общества уже был еврейский детский сад, в котором воспитывалось несколько десятков еврейских детей пяти-шести лет. В детском саду работали пара воспитателей, экономка, повар и несколько молодых китайцев-помощников. Детей учили резьбе, плетению, рисованию, танцам, еврейским песням, декламации, а летом у них был сад, где их обучали садоводству. Помимо богатой библиотеки, клуб имел ещё и

На нашу хвалебную речь о Борохове, состоявшуюся в большом зале еврейской гимназии, пришли широкие еврейские массы, зал был переполнен, и панегирик произвёл на собравшихся сильное впечатление. И наш престиж вырос ещё и благодаря тому, что после всеобщих выборов в правление еврейской общины от нас туда вошли семь членов.

В борьбе с нами как в клубе, так и в руководстве еврейской общины бундовцы использовали различные демагогические средства и очень часто с клеветой на моих коллег, особенно на меня лично. Они настолько увлеклись своими тогдашними личными делами в общине, что администрация общины исключила из ряда заседаний двух видных бундовцев.

Мы понимали, что клуб должен быть «нейтральной зоной» еврейской демократии, чтобы руководить культурной работой. Но Бунд считал иначе, полагал, что он является единственным представителем еврейской рабочей силы, и никто не должен вмешиваться в его партийную политическую деятельность от имени еврейских рабочих. И с полным осознанием сейчас, спустя двадцать восемь лет, я хочу подтвердить тот факт, что в кризисе клуба в то время виноват только Бунд, который боролся за свою гегемонию. Кроме того, Бунд с самого начала прибег к мобилизации, привлёк в комиссию по культуре ряд молодых людей, с которыми составил в комиссии солидное большинство, он даже послал в «комитет старейшин», который управлял карточной игрой и лото, одного из своих членов, что считалось у нас носителей культуры неуместным. И надеясь на большинство, бундовцы выдвинули новое предложение — борьбу с сионизмом, чем настроили против себя всех мыслящих сионистски, а также всех нейтральных членов, которые вообще были против любой политической деятельности. Мы, Поалей Цион, не выдвигали никаких политических требований, но мы хотели, чтобы комиссия по культуре действовала беспристрастно, и я надеялся, что бундовцы согласятся на это, но они хотели полностью освободиться от нас. А мы боролись за свою позицию в оплоте еврейской культурной деятельности в Харбине.

Затем дело дошло до общего годового собрания всех членов общества. Бундовцы потребовали, чтобы в новый состав будущей администрации не включались никакие иностранные элементы, и вообще, чтобы все члены новой администрации получали их одобрение, а если с этим не согласятся, то они выйдут из состава общества. Они почему-то были уверены, что обеспокоенное большинство испугается и уступит их просьбе. Уже на первом заседании общего собрания большинство было недовольно тактикой бундовцев, выступило враждебно к их требованиям, и большинством голосов была принята резолюция, которая осудила тактику Бунда за истекший год и высказалась против всякой политической деятельности в рамках управления обществом. Если бундовцы на первом заседании играли неправильно, то на втором заседании они стали несколько либеральнее. Да, они не против участия Поалей Цион. Потребовали только, чтобы Поалей Цион выдвигал в руководство таких кандидатов, которые приемлемы для Бунда (при этом они хотели, чтобы я не входил в состав правления). Общее собрание и на это не согласилось. И в конечном итоге общее собрание назначило комиссию по культуре, в которую вошли те, кто за последние годы проявили себя преданными делу, независимо от своей партийной деятельности. В новый список вошли некоторые бундовцы, но из-за своей численности они в любом случае не могли создать большинства. В такой ситуации Бунд не мог использовать «ЕМЛДО» в своих политических целях и смысл борьбы с сионизмом был как-то потерян, бундовцы отказались участвовать в деятельности «ЕМЛДО» и не входили ни в какие комиссии, а мы, Поалей Цион, взяли на себя работу культурной комиссии.

Во вновь создавшейся ситуации мы, Поалей Цион, привлекли большее число наших коллег, которые подходили для такой культурной деятельности и могли руководить всей работой в одиночку. Не знаю, как другим, но лично мне работа была очень приятна, и я с огромным удовольствием отдался деятельности, которая меня почти полностью поглотила.

Затем Ребекку очень заинтересовал детский сад, и она начала писать детские песни, которые затем определили её путь в поэзии на идише. Она стала поэтессой еврейских детских песен и посвятила этому творчеству всю свою жизнь. Самым большим удовольствием для неё было ходить в детский сад, проводить время с детьми, участвовать в их играх, слушать, как они декламируют её песни, и она с волнением рассказывала мне о «детках».

Учителя нуждались в детской пьесе, которую те могли бы представить, и, не найдя подходящей пьесы для детей их возраста, обратились с этим вопросом к Ребекке. Ребекка тогда написала пьесу «Весна», где дети, дружащие с зимой, снегом, метелями, сражаются с детьми, дружащими с весной, солнцем, теплом, светом, травой и цветами, и весна побеждает зиму. Спектакль сопровождался пением, танцами и детским хором. Ребята работали над этим долго и через несколько месяцев сыграли с огромным успехом. Публика была в восторге, и дети впервые получили подарки.

Меня очень огорчает, что экземпляр детской пьесы куда-то затерялся, сколько я его ни искал

Мы, поалей-сионисты, сохранили все прежние культурные учреждения и проделали хорошую работу. Нам пришлось отказаться от того, чтобы просто ликвидировать карточные игры и лото, чтобы использовать деньги для осуществления нашей культурной работы, потому что других источников, через которые мы могли бы осуществлять нашу работу, мы просто не видели. Уже в Израиле мне сказали, что карточные и лотерейные игры ликвидированы. А позже, будучи в Америке, я узнал из шанхайского журнала, что японцы, захватив Харбин, забрали себе здание «ЕМЛДО», предварительно распустив клуб.

Дальневосточное информационное бюро для евреев — жертв войны

После того как я посетил конюшню в Иокогаме, где встретил до трёхсот еврейских беженцев, я не мог успокоиться до тех пор, пока мне не удалось сделать что-то, что облегчило жизнь не только этим беженцам, но и беженцам в Харбине, находившимся в трёх специально построенных для них бараках в Модягоу, недалеко от Харбина. После нескольких моих обращений в ХИАС, в Иокогаму быстро приехал их представитель мистер Мэйсон, забрал несчастных женщин и детей из конюшни и поселил их в гостинице, где обеспечил их всем. Также договорились, что они должны связаться со своими мужьями и родителями, братьями и сёстрами в Америке и всё организовать, чтобы они могли получить паспорта и визы для поездки в Америку. Он назначил моего друга Казакевича в основанную им контору в Иокогаме, где он должен был обеспечить беженцев всем необходимым за счёт ХИАС и более богатых евреев, находящихся в Японии. После этого он приехал в Харбин, связанный с еврейской демократией. Он созвал представителей еврейских партий, чтобы обсудить с ними вопрос обеспечения всех беженцев еврейскими документами, а желающих поехать в Америку — необходимыми визами. О выживании беженцев уже позаботилась еврейская община.

На встрече с мистером Мэйсоном было решено создать в Харбине бюро для помощи евреям, пострадавшим от войны, и я занял должность секретаря бюро. Офис был открыт в здании «ЕМЛДО». Мистер Мэйсон, который приехал как официальное лицо из Америки, с необходимыми бумагами американского правительства, убедил главу российского представительства в Харбине, что тот должен выдавать паспорта всем тем, за кого попросит наш офис. Он также добивался от японского консула выдачи всем обратившимся к нам и с нашими письмами — транзитной визы. А американский консул пообещал нам не создавать никаких трудностей с выдачей виз всем, кто придёт из нашего офиса.

И мне пришлось поработать. Зарегистрировать всех беженцев, которые были готовы поехать в Америку к своим близким и начать там новую жизнь. И я вступил с ними в тесный контакт. Боже, Боже мой! Сколько бед, сколько несчастий, сколько боли я там увидел и пережил. Разорванные семьи, матери, потерявшие своих детей во время войны или на дорогах, длившихся годами, родители, чьи дети умерли от тифа, холеры, дизентерии в различных комитетах социального обеспечения, дети, потерявшие матерей в дороге или в спешке, их отправили другими поездами и в разные стороны. У каждого на сердце глубокие раны. И на лицах каждого отражается страх, унижения, ужасные минуты, которые они пережили во время войны, в окопах от Ковно до Маньчжурии. И какое счастье я чувствовал, что прихожу к ним с утешительным словом, что даю им новую надежду на новую жизнь со своими близкими в Америке, где они уже не будут знать о бедах, где они начнут человеческую жизнь. Я рекомендовал им начать хорошо питаться, заботиться о себе и детях, одеваться подобающе. И вскоре их близкие друзья из Америки ответили на наши объявления в американских газетах тёплыми, сердечными письмами и крупными суммами денег. Они с нетерпением ждали их приезда в Америку, где для них уже подготовили квартиры, купили мебель и всё необходимое для домашнего хозяйства.

Можете представить себе радость несчастных беженцев?!

И как они радовались, когда я вручал им деньги, паспорта с визами и говорил, что в тот или иной день они уедут в Японию, где пробудут несколько дней, а оттуда уедут в Америку.

Я на всю жизнь не забуду их неописуемой радости, когда я провожал их в поезд со всем необходимым для последнего путешествия из Маньчжурии в Америку. Я никогда не забуду, как они благодарили меня с горячими слезами на глазах.

Я помню случай, который навсегда запечатлелся в моей памяти. Ко мне приходит женщина, изнурённая, измученная, уставшая и несчастная с четырьмя детьми, исхудавшими, увядшими. Она из Барановичей. Со слезами на глазах она рассказывает мне, что уже три года в разъездах, в эшелонах, кормится по комитетам. За эти три года она ни разу не отдыхала как следует, не питалась нормально, не имела кровати, не стирала белье. Нечего было надеть. У неё есть муж в Америке, у неё нет его адреса. Её паспорт на границе забрали большевики, она совсем без гроша. Она просто прибежала ко мне с горячими слезами на глазах, чтобы я помог спасти её и её детей. Она не получала известий от мужа уже четыре года. Я её успокаиваю, говорю, что мы будем искать этого мужчину, оформим здесь паспорт для неё и детей и как можно скорее отправим её к мужу в Америку. Она мне не верит, смотрит на меня так, будто меня не понимает. Я уверяю её.

А пока я даю ей талон из комитета, она должна спать там с детьми, и талон на бесплатное питание. Через несколько дней я одел её и её детей в американские вещи, которые были у нас в общине. Я телеграфом сообщил в ХИАС Нью-Йорка о женщине с детьми, а там напечатали об этом в американских еврейских газетах. Её муж немедленно нашёлся и выслал нам через ХИАС крупную сумму для своей жены и детей на расходы в Харбине и достаточную для поездки в Америку. Когда я пришёл к ней с радостной новостью, женщина настолько растерялась от огромного счастья, что просто не могла говорить и начала истерически плакать. Когда она пришла в себя, я посоветовал ей снять номер в гостинице, купить хорошие вещи для неё и её детей. Особенно она должна хорошо кормить себя и детей, они не должны приезжать в Америку к её мужу и отцу, голодающими, обезвоженными. И она так и сделала. В течение трёх-четырёх недель всё было готово, и я сказал

И тихо и застенчиво она говорит: «Это подарок Вам за то, что Вы нашли моего мужа, за паспорт с визами, за то, что спасли меня и моих детей и сделали возможным моё путешествие в Америку». Я ей объясняю, что получаю зарплату за свою работу, это моя задача, и я сам очень рад, что мне удалось отправить её в Америку в такой короткий срок, и что я не беру никаких подарков от бездомных. И её предложение для меня оскорбление. Где-то час она упрашивала меня взять деньги. Конечно, она не добилась своего. На следующий день, когда я пришёл к поезду проводить партию эмигрантов, я не узнал всю свою группу. Мои «беженки» стали дамами, купающимися в роскоши, а дети выглядели прекрасно. И я получил от этого массу удовольствия. А эта женщина из Барановичей подошла ко мне во время прощании и тихо, очень тихо сказала: «Ты меня вчера ужасно обидел, и я еду в Америку с нечистой совестью. Я буду в долгу перед тобой всю оставшуюся жизнь, и никогда не смогу его погасить».

Они все уехали, и я их больше никогда не видел…

У меня был второй случай с женщиной из Бессарабии.

Она пришла ко мне с двумя или тремя детьми. Её дочь привела с собой жениха из Бессарабии. Она также приехала со своей компанией без паспортов и без каких-либо средств. Она не получала известий от своего мужа из Нью-Йорка уже четыре года. Его адреса она с собой не принесла — потеряла в пути. Я, конечно, поселил её с компанией в бараке и снабдил всем необходимым, пообещав ей найти мужа, у которого когда-то был обувной бизнес на Первой авеню в Нью-Йорке. Прошёл месяц или около того, и я получаю письмо из ХИАС, что, к сожалению, её муж некоторое время назад умер, и ХИАС рекомендует мне помочь ей открыть небольшой бизнес, будь то продажа сигарет, кафетерий или что-то ещё, чтобы оставаться в Харбине некоторое время. «Не говорите ей, что её муж умер, и со временем появится возможность перевезти их всех в Америку». Так я и сделал. Я дал ей на время немного денег, сказал, что её мужа трудно найти, возможно, он уехал из Нью-Йорка и находится где-то в провинции, и посоветовал ей с помощью ХИАС пока пожить в Харбине. А пока она должна поискать для себя что-нибудь, от чего можно было бы получить доход. Жених нашёл небольшую работу в типографии — он был наборщиком. Для её сына я нашёл работу у скорняка[83]. Тем временем я продолжал работать, устраивая их поездку в Америку. Я хотел сначала отослать мать, но, когда всё было готово, ей отказали в американской визе, так как она не умела читать и писать ни на одном языке, и, к сожалению, это не удалось. К этому времени у меня родился новый план — сначала отослать её сына, а потом он должен будет прислать им всем приглашение.

Но старушка стала подозревать меня в том, что я просто вор: что значит, все женщины в комитете получили большие суммы денег. Они все давно уехали. И почему я дал ей деньги, сказав, что это деньги не мужа, а ХИАС? Значит я получил от её мужа большую сумму, которую оставил себе, а ей дал лишь небольшую часть. Она начала устраивать скандалы, но я не хотел говорить ей правду. Я не решился сказать такой больной голове, что её мужа уже давно нет в живых. И однажды она пришла на собрание общества со своими обвинениями в мой адрес. Я попросил продолжать собрание, пока я схожу за письмом ХИАС о её муже. Я принёс письмо и передал его председателю собрания. Тогда ей всё стало ясно.

Тем не менее она согласилась отправить сына в Америку. Старушка научилась читать и писать на идиш. И со временем вся семья соединилась в Нью-Йорке.

А годы шли.

Однажды я иду по Тринадцатой авеню в Боро-парке. Двое молодых людей с большой радостью останавливают меня и пожимают мне руку. Они были элегантно одеты. Их вид наводил на мысли об американском спорте. Я их не узнал. Первый был сыном, которому я рекомендовал учиться на скорняка в Харбине, а другой — его зятем, давно женившимся на его сестре. Сын уже профессионал в Америке, а у зятя своя типография. Они настойчиво просили меня зайти к ним. Они все вместе живут в Боро-парке. Старушка ещё жива, она ведёт их хозяйство и живёт очень хорошо.

Владивосток

Когда мы завершили реорганизацию харбинской еврейской общины, и она стала самой заметной на всём Дальнем Востоке, я получил приглашение от владивостокской общины приехать туда и реорганизовать их общину на демократических принципах. Я с удовольствием принял приглашение, несмотря на то, что поездка из Харбина во Владивосток была очень опасной. На моем пути встречались белогвардейские банды казачьего атамана Калмыкова[84], порой столь же жестокого и кровожадного, как атаман Семёнов[85] с его бандой. Особенно опасно это было для еврея и притом радикала, а самым опасным местом была станция Пограничная, где эти люди обыскивали всех пассажиров, а если кто-то им не нравился, то снимали с поезда и без церемоний ставили к стенке и расстреливали. Моя поездка по Маньчжурии прошла гладко. Никого не преследовали, и никто не был арестован. И вот мы приближаемся к Пограничной. И, говоря правду, я не был героем — мне было очень страшно. Я был уверен, что меня здесь задержат и поставят к стенке. В смертельном страхе я прибыл на станцию. Какие-то казаки вошли в наш вагон, всех допросили, высадили пару пассажиров, а я вышел сухим из воды и смог продолжить путь.

Я уже в Сибири и должен ехать во Владивосток по Сибирской железной

И наш поезд мчится как вихрь. Мимо нас проносятся реки, горы, ручьи. Был июль месяц, солнце светило и согревало холодную Сибирь. Всё было покрыто зеленью, но не так богато и красочно, как в Китае или Японии. И вот мы приближаемся ко Владивостоку.

За тридцать миль до Владивостока я услышал крик. Потом я услышал, как люди выкрикивали мою фамилию — Мышковский. Сначала я испугался. Я побледнел, почувствовал, что кровь внутри меня остановилась, а волосы встали дыбом. Вот почему я чрезвычайно обрадовался, когда кричащие вошли в мой вагон, и я увидел среди них моего дорогого друга Хаима Галая, видного левого поалей-сиониста во Владивостоке, и моего хорошего друга доктора Бориса Зильберта, сотрудника прессы Советского Союза. Сам Галай — из Барановичей, во время революции находился в Москве. Как активный поалей-сионист, он участвовал в революции на стороне красных. Вскоре новая власть отправила его с какой-то миссией во Владивосток. Но вернуться в европейскую часть России он не смог и остался во Владивостоке. А когда белые захватили город, благодаря вмешательству чехов, японцев, американцев, он стал партизаном и долгое время воевал против врагов Красной России, пока его отряд не был почти полностью уничтожен, и он отказался от борьбы. Потом он бежал в Харбин, и я принял его как друга. А когда опасность миновала, он вернулся во Владивосток и принял активное участие во владивостокской поалей-сионистской группе и в еврейской жизни вообще. Теперь он оказался в Земле Израиля.

Борис Зильберт во время Первой мировой войны бежал из царской армии в Сан-Франциско, где он провёл как беженец около года. Тогда мы с ним стали близкими друзьями. Как только произошёл переворот Керенского, он покинул Америку и вернулся в Россию, чтобы принять участие в революции.

Мне сообщили, что во Владивостоке снять мне комнату невозможно, и мне предоставят дачу в 26 вёрстах[86] от города. И до станции было-таки «шесть и двадцать вёрст». Между тем мне рассказали, что дача принадлежала крупнейшему капиталисту Дальнего Востока — еврею Скидельскому[87], который нажил состояние на вырубке и скупке сибирских лесов. Имя Скидельского было мне известно ещё со времён русско-японской войны, собственно, благодаря его вырубке корейских лесов и началась война…

И вот мы сошли с поезда на 26 версте, и меня отвезли в моё новое жилище. Дача находилась в чудесном саду на горе. Отсюда открывается великолепная картина Японского моря, вливающегося в Тихий океан.

Потом большевики реквизировали дачу и мне отдали весь нижний этаж, который состоял из множества комнат, даже не знаю скольких. Я занимал только две комнаты — кухню со спальней, а остальными комнатами никто не пользовался, хотя они были богато обставлены. На кухне я нашёл всё необходимое: кастрюли, тарелки, ложки, вилки, ножи. Я часто ходил в библиотеку читать. Имелась ценная коллекция русских книг. Я так понимаю, Скидельские бежали, как только большевики вошли во Владивосток, и они даже не успели всё собрать и оставили всё на произвол судьбы.

По утрам я уезжал поездом в город (Владивосток), и находился там весь день, а часто и до поздней ночи, а спать возвращался «к себе» на дачу.

Мне было приятно работать с общиной Владивостока и представителями различных еврейских организаций над созданием нового демократического сообщества. Евреи Владивостока были в основном сибиряками. Они плохо знали идиш или не знали вообще. Их русский язык был ещё и особым владивостокским русским языком, которым пользовались каторжники в Сибири, к тому же он был перемешан с китайскими словами. Только интеллигенция хорошо говорила по-русски. По характеру, а зачастую даже внешне, евреи были похожи на «великих русских». И всё же, несмотря на то, что они так сильно ассимилировались, я просто поразился, сколько родных, гордых евреев есть среди сибиряков. Правда в том, что все они были учёными иудеями, и поэтому поддерживали и щедрой рукой жертвовали на своих раввинов, учителей и на различные священные сосуды. Такое гостеприимство, как у них, редко встретишь. Они проявляли большую заботу и щедрой рукой помогали всем евреям, которые просили им помочь. В царское время, когда евреям не разрешалось жить во Владивостоке, они принимали все меры, чтобы евреев, находящихся там без разрешения, не высылали. Сокрытие евреев было для них неписаным законом. Коренной еврей во Владивостоке был богат, и деньги не играли для него роли, а помощь бедным братьям была для него более чем долгом. Во Владивостоке было много благотворительных учреждений. Но евреи не знали о пушках[88], о сборе пожертвований, о красных платках[89]. О бедных заботились и без этого.

Евреи Владивостока были сионистами. Но сразу после революции 1917 года туда прибыли евреи из Литвы, Польши и другие евреи. Появились молодые люди, бывшие поалей-сионистами, цеирей-сионистами, бундовцами, а также коммунистами. Еврейская молодёжь Владивостока также почувствовала новые времена, начала дифференцироваться и вступать в партии. Так формировались группы поалей-сионистов, цеирей-сионистов, бундовцев и коммунистов. В интересах нового демократического сообщества я хотел, чтобы все они внесли свой вклад в его создание и были в нем представлены. Еврейские коммунисты не хотели участвовать в работе по созданию «буржуазной еврейской общины», потому что революция решит все еврейские проблемы, и мы можем на неё положиться… Мы разработали Устав (конституцию), согласно уставу Харбина и согласились на работу. Сначала возглавили широкую агитацию за еврейское демократическое собрание, включили в работу все слои, партии, направления, разделили их по номерам так, чтобы каждое направление, каждая партия имела отдельный номер, за который можно агитировать. Самыми сильными направлениями были набожные евреи и обычные сионисты. Должен, однако, добавить, что даже самые богатые и набожные тоже были сильно привязаны к демократической идее и понимали, что будет лучше, если в совете общины будут представлены все направления еврейской демократии. Ещё мы провели перепись еврейского населения Владивостока, но я, к сожалению, забыл, сколько евреев в ней приняло участие.

У нас, поалей-сионистов, была небольшая группа, немногим больше была группа Цеирей Циона. Были у бундовцев и неорганизованные товарищи. Тем не менее все они развернули столь широкую агитацию и активность, что каждое направление избрало своих представителей в совет владивостокской общины. Я не помню точно, сколько членов избрала каждая группа, но, насколько

Во Владивостоке я встретил евреев из самых разных регионов Сибири, многие даже с острова Сахалин, которые жили там долгое время в наказание за свои тяжкие преступления. Меня очень интересовали сахалинские евреи-рыбаки. Раньше я ничего не знал об этом элементе. То, как евреи могут переносить ужасный климат Сахалина и Владивостока снова и снова, показало мне необычайную приспособляемость евреев к самым разнообразным климатическим условиям.

Будучи во Владивостоке, я несколько раз встречался с нашим другом, сибиряком — присяжным поверенным Горфинкелем, для которого русский коммунизм намного перевешивал пролетарский сионизм. Тем не менее он тепло отзывался о нашей партии. Когда я познакомился с ним, он рассказал мне, что недавно здесь был наш товарищ Кендзерский, о котором он говорил с большим энтузиазмом. Он также показал мне несколько экземпляров книги «Изкор», которую оставил ему товарищ Кендзерский. Книга «Изкор»[90] под редакцией Зрубавеля, Бен-Цви[91] и Хашина[92] настолько его заинтересовала, что он прочитал её трижды. Я никогда раньше не видел этой книги и попросил у него копию. Я перечитывал её бесчисленное количество раз, хранил книгу тридцать лет и никогда с ней не расставался. Только после Второй мировой войны, когда я отправил всю свою библиотеку в Европу, я отправил и её…

И как вы думаете, какую должность занимал весьма симпатичный Горфинкель? Вы не угадаете. Он был начальником ЧК по Владивостокской области. Однажды он показал мне книгу — архивную книгу царской охранки, в которой были фотографии и биографии всех революционеров разных народов, живших в России в царское время. Среди них я нашёл много фотографий своих знакомых и даже близких друзей. Многие из них уже давно живут в Америке, где я их и встречал. Но интересно, что, прочитав о теориях и программах доктора Житловского, я понял, что автор биографии мог знать Житловского гораздо лучше, глубже, чем мы, его самые близкие люди.

Я познакомился со многими представителями русской интеллигенции — писателями, поэтами, литераторами, и, как это ни странно на первый взгляд, они, русские, проявляли самую горячую симпатию к нашим сионистским идеям. Даже районный представитель коммунистов — Петракевич[93], кажется, так его звали, когда мы рассказали ему о нашей еврейской ситуации, о борьбе и идеях левых поалей-сионистов, был так воодушевлён нашими усилиями и борьбой, что воскликнул: «Вы знаете, евреи, что это чудесная идея!» Он просто не мог понять, почему евреи с нами воюют. Такое отношение к нам я видел у многих других русских коммунистов, но никогда у еврейских.

Очень часто против нас выступал еврей-коммунист Голомбек. Мне кажется, он был редактором партийной или профсоюзной газеты. Он был страстным коммунистом и отдавал партии всё своё время и всё лучшее, что у него было. Его отец был скромным евреем, что не мешало ему с горячим еврейским сердцем участвовать в еврейских мероприятиях, и он всегда щедро участвовал во всех еврейских кампаниях. Его сестра была активным деятелем в рядах левых поалей-сионистов Сибири и в моё время была замужем за видным коммунистическим деятелем Владивостока. Яша считал себя евреем и очень интересовался еврейскими вопросами. Он присутствовал на всех митингах, которые я организовывал, и часто выступал в качестве участника дебатов. Он верил, что русская революция решит еврейский вопрос на сто процентов, а создание сообщества — это отброшенная работа.

Вскоре чехи, японцы, американцы и другие осуществили интервенцию на Дальнем Востоке и, захватив этот район, начали наказывать всех находившихся там коммунистов. Особенно отличились в зверствах японцы. Мне тогда сказали, что японцы просто сварили лидера коммунистического профессионального движения Владивостока в грязной воде. И коммунисты начали покидать город. Многие стали партизанами, некоторые скрылись в соседних городах и сёлах, а другие бежали за границу. А мой Яша Голомбек сбежал в Китай и поселился в Шанхае.

О собрании палестинских общин на Дальнем Востоке

После освобождения от бундовцев, наша работа в харбинской общине стала становиться более нормальной. Избранная палестинская комиссия энергично приступила к работе, и вскоре родилась идея собрать все палестинские комиссии общин Дальнего Востока для организации гармоничной совместной работы для Земли Израиля, и я энергично присоединился, чтобы работать над реализацией этого желания в жизнь. Мы разослали об этом циркуляры всем общинам Дальнего Востока. Мы не могли пригласить общины Сибири, потому что они уже были полностью отрезаны от нас, и мы никак не могли до них добраться. Нам пришлось ограничиться общинами Дальнего Востока, Китая и Японии. Мы отработали методику избрания делегатов. Мы также пригласили представителей общин, у которых пока не было палестинского комитета, но которые стояли на точке зрения необходимости палестинской деятельности. На наше приглашение откликнулись все общины и палестинские организации, и в назначенное время приехали представители из Владивостока, Маньчжурии, Шанхая, Тяньцзиня, Хайлара, Цицикара и ряда других городов. По правилам партии, собрание состояло из 10 просто сионистов, 6 цеирей-сионистов, 5 поалей-сионистов, и нескольких беспартийных. Собрание прошло с большим энтузиазмом. Приветствия и обращения публики (у нас было около 700 гостей) были восторженными, и все были увлечены и с величайшей серьёзностью и вниманием слушали лекции, выступления, переговоры.

С самого начала встречи стало ясно, что мы, Поалей Цион, будем играть здесь доминирующую роль, потому что в большинстве вопросов об Эрец-Исраэль молодёжь была с нами, и благодаря этому мы смогли сместить баланс в нашу пользу. Темы повестки дня были очень важными, такие как: регулирование эмиграции в Землю Израиля, наше участие в строительстве страны, на каких основах она должна быть построена (на кооперативных капиталистических), участие частного капитала в жизни страны, община и деятельность в Земле Израиля, наша пресса, деятельность палестинских комиссий, общественная работа на благо Земли Израиля.

Всего было проведено в сумме пять лекций, три от сионистов и две от Поалей, они отличились очень серьёзными и практическими предложениями, которые были приняты почти единогласно.

Первый камень в основание отправления халуцим[94] в Землю Израиля уже заложен. Все палестинские комиссии Дальнего Востока были объединены общей программой деятельности, и из них был избран центральный

Встреча показала общий путь для различных пропалестинских партий и организаций, не вступающий в противоречие с палестинскими принципами. Временные комиссии состояли из членов различных партий и направлений на принципах паритета и избирались сроком на полгода. Такие собрания предполагалось проводить каждые шесть месяцев, на которых на тех же основаниях избирались бы комиссии на следующие шесть месяцев.

Моя лекция была о кооперативном пути строительства Земли Израиля, о том, что сама жизнь, ситуация в Земле Израиля диктуют нам, что Земля Израиля должна быть построена на кооперативных началах. Еврейская гимназия была переполнена. Было очень тихо. Толпа слушала то, что я говорил, с большим вниманием. Я чувствовал, что я объединён с тысячами благородных людей в этой аудитории, что все они окрылены одними идеалами, что все они готовят самый лучший, самый ценный вклад в освобождение нашей несчастной нации.

Я не помню, кто из моих коллег читал вторую лекцию и на какую тему. Я хорошо помню только одно — что все мои коллеги были в восторге от встречи. Все лекторы чувствовали, что они что-то открыли для Земли Израиля, что собрание открыло им путь туда, и если бы они только захотели, то легко могли бы осуществить мечту своей жизни. Новая объединённая организация, за которой стоят все общины Дальнего Востока, обеспечит их паспортами, визами, расходами и проложит путь для их переезда в Землю Израиля, а бюро в Яффе под руководством Новомейского (имеющего концессию на богатства Мёртвого моря) устроит их, помогая им в первый раз познакомиться со своей новой землёй.

Мы, представители еврейских рабочих партий, всегда осознавали, что при строительстве страны еврейские рабочие и халуцим отдадут самое полезное строителю, народным массам — власть народа, и что мы больше всех других классов, заинтересованы в Еврейском рабочем центре в Израиле.

В агитационно-пропагандистском смысле наша первая совместная встреча имела величайший успех. В течение долгого времени люди продолжали говорить о собрании, обсуждали различные резолюции дома, и то же самое было и в других общинах, откуда отправляли делегатов на собрание.

По скрытым каналам резолюции поступали в различные города Сибири, такие как Томск, Омск, Иркутск, Чита, а оттуда к нам контрабандой приходили письма, в которых говорилось, что они признают наше объединение, довольны резолюциями, подчиняются им и, насколько это возможно, будут оказывать нам помощь в работе. Вскоре во многих поселениях и пунктах Китая и Японии стали образовываться еврейские общины, которые тут же распределили связанные с нами палестинские комиссии. Наш товарищ Басс разъезжал по Дальневосточной республике, выступая с речами о Дальнем Востоке, и организовывал там палестинские комиссии, которые должны были работать в соответствии с нашими резолюциями и решениями.

Самое дальнее и широкое распространение получил журнал «Сибирь и Палестина», соредактором которого я был. Номер с совместным отчётом разошёлся тысячами и тысячами экземпляров. Наши последователи самоотверженно переправляли его через различные фронты и армии, распространяя таким образом наше слово среди многотысячной еврейской аудитории.

Политическая ситуация на Дальнем Востоке тогда была неопределённой. Японская интервенция продолжала всё более распространяться на Дальний Восток и Сибирь, надеясь воспользоваться слабостью России вследствие мировой и гражданской войн и желая серьёзно и с жестокостью захватить весь Дальний Восток и большую часть Сибири. Но это противоречило интересам Соединённых Штатов, которые не хотели иметь по другую сторону Тихого океана окрепшего и мощного соседа — Японию. И США не хотели удовлетворять жуткие японские аппетиты, а потому проводили дружественную политику по отношению к России. Затем Россия и Япония объединили усилия, чтобы основать государство-буфер на Дальнем Востоке со столицей в Чите. Буфер должен был отделить Китай и Японию от большевиков. Но Япония начала выдвигать новому правительству в Чите одно за другим требования, которые были направлены на порабощение Японией всей территории. Она требовала ни больше, ни меньше, как того, чтобы Владивосток перешёл под её контроль, чтобы русский флот на Дальнем Востоке был уничтожен, а также чтобы она получила большие привилегии на всём Дальнем Востоке. Тогда американским представителем в Читинском буфере был Файмонвилл[95], который прекрасно понимал сложную ситуацию и требовал от Америки занять твёрдую позицию по отношению к Японии. И его правительство действительно поступило именно так. Япония тогда не была готова к войне с Америкой, тем более, что Америка угрожала Японии, и в такой ситуации Японии пришлось подчиниться требованиям Америки о том, чтобы она даже не думала о завоевании новой территории на Дальнем Востоке. Более того, Япония должна была уйти из Сибири, и это спасло Сибирь и Дальний Восток от японской оккупации, а Россия снова стала правителем Дальнего Востока.

Я снова готовлюсь в путь

Во время Первой мировой войны мой сионизм окреп. Мы, евреи, дали большое количество солдат на всех фронтах, мы пролили пропорционально больше крови, чем все другие народы, мы воевали за Россию, Германию, Австро-Венгрию, Францию, Англию, мы воевали за интересы всех народов мира, но не ради наших еврейских интересов, и это в высшей степени задевало меня. И что мы за это получили? Унижения, оскорбления, недоверие, даже гонения, обвинения и указы… Россия была к нам особенно жестока. Обвиняла евреев в нелояльности, в выдаче секретов врагу, в шпионаже, который давал им право изгонять евреев из тех областей, где ожидались сражения, и сотни тысяч евреев были изгнаны из целых областей и отправлены куда-то вглубь России и в Сибирь, даже на Дальний Восток. А изгнанных я видел в Харбине, Владивостоке, Никольск-Уссурийском, в Читинском крае и где нет? Царское правительство с преданностью делу настроило всё русское население против евреев и устроило против них погром на одной шестой территории мира. И что мы, евреи, получим за пролитую кровь за участие в войне? Гражданские права? В те первые годы войны для меня и других это звучало как получим силу. Я уже побывал в лучших странах для евреев — Англии и Америке. И наши права там меня не вдохновили. Наша национальная жизнь там искалечена и прогнила, и мы теряем в национальном масштабе даже то, что привезли туда из Румынии, Польши, Галиции, России. Мы там полностью теряем своё национальное лицо. И чем дальше я шёл в этом направлении,

Самой большой радостью в моей жизни была публикация Декларации Бальфура.

Вскоре в честь большого события харбинская община организовала большой праздник, на который были приглашены все представители различных правительств, находившиеся в Харбине. Разумеется, я, как член общественного совета, тоже был на празднике, который нашёл своё выражение в грандиозном банкете в самой богатой гостинице Харбина — "Отель Модерн". Я пришёл с женой. Мне довелось сидеть между представителем России — Смирновым и женой китайского генерала. Ребекка села между японским и французским консулом. Все оказались в приподнятом настроении. Наш еврейский престиж рос, и все официальные гости тепло приветствовали нас с новой эрой в нашей еврейской национальной жизни, обещали свою поддержку и желали нам удачи в нашей деятельности на благо нашего старого и нового отечества.

В своей речи я выразил благодарность британскому правительству и подчеркнул тот факт, что благодаря войне рождается новый мир, более справедливый мир, и что в новом послевоенном мире организованные рабочие будут играть главную роль. И я не сомневаюсь, что рабочая сила мира сыграет большую роль в нашем становлении как нормальной нации в Земле Израиля. И я, как представитель трудящихся, могу с величайшей убеждённостью заверить присутствующих, что самую большую и сложную работу по строительству еврейской страны будут делать еврейские рабочие, более заинтересованные, чем все слои Еврейского народа в территориальном решении еврейского национального вопроса.

Благодаря Декларации Бальфура я решил поехать в Израиль.

Год спустя с российского фронта приехала дочь Фризера — Дебора, любимый товарищ сибирского движения Поалей Цион. Она была врачом и поэтому была мобилизована на русский фронт. Мы сразу познакомились, и я предложил ей заключить контракт с нашей организацией, что она с удовольствием приняла.

Она уже полностью отняла у меня желание путешествовать по России. С ненавистью и отвращением она рассказала мне о еврейских коммунистах, ставших комиссарами, полностью предавшими еврейские национальные интересы, и если кто-нибудь заметит им это, то его жизнь не застрахована.

Моё желание отправиться в Землю Израиля становилось всё сильнее и сильнее, пока не дошло до того, что я больше не мог оставаться на Дальнем Востоке. Я загорелся желанием быть одним из первых путешественников в стране моих самых прекрасных идеалов, моих самых богатых мечтаний, увидеть страну, колонии, города, посёлки и деревни, войти в местную жизнь, присоединиться, принять участие.

Однажды в общине мы получили письмо от руководителя нашего бюро в Яффе — Новомейского, что желательно, чтобы в Израиль приехала сибирская группа из пятидесяти рабочих — мужчин и женщин — желательно неженатых. Он обязуется обеспечить группу работой.

На заседании Объединённого комитета палестинских комиссий это предложение было принято с радостью, и люди принялись за работу по организации группы. Об этом проинформировали регион и рекомендовали провести опрос. Через несколько недель пришли ответы со списками кандидатов на переселение. Оказалось, что в списке более трёхсот добровольцев. Из всех этих списков мы выбрали пятьдесят шесть рабочих и специалистов. Элемент был во всех отношениях подходящий: молодые, трудоспособные и желающие работать, большая часть со средним или высшим образованием. Многие со знанием языков и все они были готовы строить нашу страну. В состав группы входили врачи, дантисты, инженеры-химики, слесари, электрики, каменщики, камнерезы, плотники, рыбаки и другие рабочие. И я решил поехать с первой группой.

Лишь часть группы была из Харбина. Все остальные были разбросаны по Дальнему Востоку. Будь то в Новониколаевске[96], во Владивостоке, в Тяньцзине, Шанхае или в станционных городках длинной китайско-российской железной дороги. Нам всем пришлось встретиться в определённое время в Шанхае, чтобы получить английские визы, о чём Харбин телеграфировал в Лондон незадолго до этого. Не у всех был необходимый капитал для поездки. Если не хватало на необходимые расходы на поездку из Китая в Землю Израиля, нехватку покрывал Объединённый комитет дальневосточных общин. Большая часть денег была потрачена на расходы, и он отказался брать деньги. Тогда я тоже не мог покрыть расходы на себя, Ребекку и нашу трёхлетнюю дочь Тайбеле.

Мы начали готовиться к поездке. Ну, была подготовка: это был праздник, очень большой праздник. И мы все чувствовали себя как в канун Рождества. Пустячок: мы едем в Израиль. Самая заветная мечта моего детства и всей моей жизни сбывается. И действительно, все смотрят на нас как на счастливчиков, как на избранных. С радостью ликвидирую хозяйство, раздаю подарки друзьям и знакомым, покупаю себе и своей маленькой семье всё необходимое для поездки. И странное дело — только в тот момент я понял, сколько благородных дел связывали меня с Харбином. Я не хотел покидать своих коллег, с которыми проработал четыре года. Мне трудно покинуть еврейское литературное музыкально-драматическое общество, в которое я вложил столько труда. Всегда трудно прощаться с теми, кто работал с такой душой и любовью. Ещё тяжелее мне было прощаться с советом общины, который стал мне таким близким и родным. Я чувствовал, что то же самое происходит и с Ребеккой, как-то все ей вдруг стали такими родными и добрыми, и она часто плакала, хотя ей, как и мне, очень хотелось в Землю Израиля. Ведь здесь она начала писать свои детские песни. Здесь она получила самое большое удовольствие в своей жизни, когда маленькие дети читали её песни, играли её детские пьесы, здесь начали переводить её песни на русский язык, здесь она родила свою Тайбеле, здесь все её знакомые и друзья, которые так горячо любили её и так уважали. А может быть, она боялась такого путешествия — двухмесячного путешествия по морям и Индийскому океану и пересечения полмира.

А наша Тайбеле, чрезвычайно умная, красивая и интеллигентная, внимательно слушала истории, которые ей рассказывала мать о Земле Израиля, и малышка была счастлива, что поедет с нами в другую страну. Тем временем для нас оформили заграничные паспорта.

И вот всё закончено, и мы готовы к поездке и начались прощальные вечера, банкеты и вечеринки в частных домах, с хозяевами которых я был очень дружен.

И именно в это время на Дальнем Востоке начала распространяться страшная азиатская болезнь — чума. Ежедневно на улицах и дорогах Харбина находили множество мёртвых людей — жертв чумы. Часто я сам видел,

Я должен упомянуть доктора Синицына[97], который бросился на борьбу с болезнью для спасения как можно большего количества жертв от страшной чумы. Он работал почти без перерыва день и ночь, и в конце концов болезнь победила его. Вскоре он сам умер от болезни.

И хотя нам категорически не рекомендовали путешествовать в такое время на поезде и на корабле, но иногда просто рискуешь жизнью. У нас не хватило терпения продолжать сидеть в Харбине. Каждый день длился как вечность. Кроме того, мы уже всё ликвидировали, даже квартиру отдали. Все формальности у нас уже были выполнены. Нам нужна была только английская виза для въезда в Землю Израиля, и нам нужно было получить её в Шанхае. Нам очень не хотелось ждать, пока эпидемия чумы закончится, и мы отправились в самое дальнее путешествие из Харбина в Землю Израиля. А на вокзале были сотни людей, желавших нам счастливого пути. Откуда узнали, что мы едем и с кем едем? Пришли друзья, коллеги, сослуживцы, хорошие знакомые и даже незнакомые люди. Такое сердечное прощание я испытал впервые в жизни. Я был так тронут, что почувствовал, как у меня разрывается сердце и на глазах выступают слёзы, а когда мой поезд тронулся, я услышал мощные звуки «Оуд ла абда тикутно»[98]. И странно звучал еврейский гимн на вокзале Маньчжурии…

От Харбина до Циндао

Я планировал ехать поездом третьего класса и пароходом четвёртого класса, но с учётом эпидемии мне пришлось покупать билеты на поезд — первого класса, а на теплоходе ехать как пассажир второго класса. Наш маршрут заключался в том, чтобы проехать поездом через Маньчжурию до Дайрэна[99], а оттуда на корабле через Жёлтое море в Шанхай. Что ж, у нас была поездка, полная страха смерти, до Циндао. Сначала из моего вагона вытащили пару китайцев, у которых появились первые признаки того, что они заразились чумой, а разные врачи, санитары и сердобольные медсестры не давали нам покоя всю дорогу, появляясь скопом на каждой крупной станции. Поезд стоял в Чанчуне очень долго. Во-первых, был карантин, нас дважды осматривали врачи, многих китайцев доставили в больницы на носилках. Вид медицинского персонала вселял в нас ужас. Мы проехали по всей Маньчжурии, усеянной небольшими холмами — теми печальными воспетыми, русскими сопками. Повсюду вы видите и другие холмы — с крестами наверху. Это могилы сотен тысяч русских солдат, павших здесь в русско-японской войне 1904 года. Здесь произошла крупнейшая катастрофа царской империалистической политики. Миллиарды рублей были вложены Россией в строительство поездов, вокзалов, деревень, городов и посёлков, и в конце концов, во время войны с Японией, она потерпела крупнейшее фиаско и ей пришлось отдать всю территорию. Тогда царская политика обанкротилась, а через год, благодаря этому банкротству, состоялась первая русская революция 1905 года. И вот я проезжаю исторические города Мукден[100], Дайрэн, в которых не осталось и следа российского влияния даже того, что когда-то ступило сюда русской ногой. Всё стёрто, закрашено, и от русской цивилизации ничего не осталось… За всё своё путешествие в этих краях я даже не встретил ни одного русского. Поэтому японцы ругаются и жалуются. Да, они наследовали России и правят здесь ещё более жестоко, ещё более зверски, чем царская Россия. В разговорах с китайцами я заметил столько ненависти и злобы по отношению к японцам, что мне не хотелось думать о том, какая катастрофа ждёт японцев, когда придёт время их суда, и судить их будут китайцы.

Японцы очень благородно относились к нам, белым. Некоторые японские пассажиры немного говорили по-английски. Они гордились собой. «Они, японцы, самые благородные, самые красивые, самые смелые и самые образованные люди в мире. Европе они сочувствуют: «глупые люди с ложной гордостью, с дурацкими привычками и традициями. Америка полностью коррумпирована. Англия вырождается и дела у неё идут плохо. Со временем она станет очень маленькой страной. И со временем Япония окажется на вершине человечества».

Поезд идёт очень быстро. Останавливаемся только на больших станциях, которые находятся в важных пунктах, городах — Сыпин, Чэндэ, Телин и вот мы приближаемся к хорошо знакомому мне городу Мукдену, так знакомому мне по русско-японской войне. В Мукдене поезд простоял несколько часов, и я использовал это время, чтобы прогуляться по городу. Прежде всего мы были атакованы китайскими нищими на вокзале, которые так умоляли нас: «Капитан, капитан, дайте мне немного риса для моих голодающих детей», что надо было иметь сердце убийцы, чтобы не подать им милостыню. Увидев, что здесь раздают милостыню, на меня с теми же словами и с такими же криками напало ещё большее количество нищих, и я едва вырвался из их рук.

Мукден не представляет особого интереса, хотя и немного более европейский, даже более чистый, всё же типичный китайский город, которые уже сидели у меня в печёнках. Я зашёл в ресторан, взял пиво и вернулся к поезду. Я заметил, что сошло много пассажиров. Многие мои знакомые пропали.

Само собой разумеется, что со мной в вагоне едут состоятельные люди среднего класса, с виду они богатые, одеты в изысканные шёлковые одежды, имеют прекрасные манеры китайского «бонтона» и с удовольствием оказывают услуги и помогают друг другу. А вот там, где едут кули, — жуткая штука, даже сесть негде, напихали в вагон сколько смогли. Все грязные, в истеричном состоянии, кричат, галдят, без остановки.

И тут я замечаю, как сидящая на полу мать кормит своих четверых маленьких детей, которые тоже сидят на полу. Каждый ребёнок одет в длинную рубашку или куртку, одетую сверху. Воротники подняты. Мать говорит им какие-то добрые слова, а дети берут палочками рис из миски, кладут свою порцию риса в свои маленькие миски и едят спокойно, небрежно. Я смотрю на детей и восхищаюсь ими — маленькими большими людьми…

И вот мы уже в них. Нам придётся переночевать здесь, а завтра нам будет нужно сесть на корабль, который отвезёт нас в Шанхай. Я опять ищу европейский отель, и меня отвозит в него китаец из Дайрэна. Приезжаем в отель. Во-первых, хозяйка из Европы — еврейка, и при том такая еврейка, как будто вчера прибыла из Минска. На самом деле, она живёт здесь, в Дайрэне, уже давно, приехала ещё до войны, и очень хорошо зарабатывает на своём «отеле», лучше сказать, доме и ресторане, где питается большинство белых, живущих в Дайрэне. Также мы встретили там четверых или пятерых евреев, которые квартировали и столовались у неё, с которыми мы сразу познакомились и все вместе поужинали — истинно еврейская трапеза, которая нам очень понравилась. Само собой, за таким столом невозможно молчать. Нас засыпали вопросами, и нам приходилось на всё отвечать. А потом заговорили о банде атамана Семёнова. И хозяйка, госпожа Стоклицкая, так её звали, рассказала нам:

Две-три недели назад к ней приезжал шофёр атамана Семёнова — типичный казак-антисемит. Он ел и пил весь день. Когда наступил вечер, он сделал ей позорное предложение, и, хотя в доме никого не было, а её муж был где-то в отъезде, она ни на минуту не испугалась. Она схватила утюг и несколько раз ударила его им, так что он свалился. «Тогда я отомстила ему за пролитие еврейской крови». Затем она схватила его и вышвырнула из дома. Но хулиган остаётся хулиганом. Через час он пришёл к её дому с камнями, разбившими несколько окон. Затем она позвонила в полицию, которая связала его и увезла в полицейский участок. По дороге она дала ему очень приятную пощёчину, о которой он запомнит надолго. На следующий день полиция отправила его больного в Порт-Артур, где в это время находился Семёнов.

Я с друзьями пошёл гулять по городу. Дайрэн (по-русски Дальний) произвёл на меня хорошее впечатление. Большой город, очень красивый и чистый, более европейский, чем другие города, которые я видел в Китае. Улицы в основном прямые и не такие узкие. Мои спутники рассказали мне, что всего здесь шесть еврейских семей и несколько молодых евреев. Они все занимаются экспортом и импортом, на чём неплохо зарабатывают.

Тогда все евреи Дайрэна были в сомнениях, нужно ли им кладбище и, если да, то нужно ли еврейское.

И сразу после этого к нам пришли гости — два молодых еврейских мальчика с острова Сахалин. Они там занимались рыбоводством, были сионистами и принадлежат к нашей группе, которая едет в Израиль. Для меня неожиданностью стали еврейские молодые люди с Сахалина, да ещё и сионисты. У нас была такая встреча: они просят японское правительство разрешить им открыть еврейское кладбище. Но правительство не может понять, какую радость они от этого получат, и мы с ними сразу стали добрыми братьями. И ещё долгое-долгое время после этого я смотрел на них так, словно они свалились с другой планеты.

Мы были очень довольны. Корабль «Кобе Мару», курсирующий между Дайрэном и Шанхаем, отправляется из Дайрэна раз в неделю, а мы прибыли всего за день до отхода корабля, и нам пришлось провести в Дайрэне всего одну ночь.

И действительно, на следующий день мы покинули Дайрэн.

Наш корабль курсирует между Кореей и Китаем через Жёлтое море. У нас на корабле есть японский оркестр, который играет для нас во время еды и по вечерам. Я не интересуюсь японской музыкой и даже не люблю её слушать. По духу она восточная, но в ней грусть смешана одновременно с радостью. Кроме того, я её не понимал и ничего не мог от неё получить. Она не повлияла на меня, не оставила никакого впечатления. Мы, белые, ели на корабле европейские блюда. Относились к нам благородно и корректно. Но сухо и официально.

Море было спокойное, и поездка доставляла нам огромное удовольствие. Ребекка и ребёнок чувствовали себя очень хорошо.

Настроение в связи с тем, что это начало нашего пути в Землю Израиля, было приподнятое. Особенно в восторге были два моих сахалинских мальчика. Они мне много рассказывали о своей жизни на острове Сахалин. Странно, они насквозь русифицированы, настолько русифицированы, что признать их евреями почти невозможно, а между тем они горячие евреи, сознательные еврейские националисты. Вот они, подумал я, хороший элемент для пионерской работы. Молодые, красивые, здоровые, мечтающие о тяжёлом труде в Земле Израиля, не боящиеся опасностей, которые ждут впереди, и готовые отдать свою жизнь за идеал восстановления старой новой Земли Израиля для еврейского народа. И так мы плыли день и ночь и вот уже приближаемся к Циндао, где наш корабль остановится на ночь и где мне надо будет пойти к доктору Деборе Фризер, присоединившейся к нам.

Циндао

Циндао — один из красивейших городов Дальнего Востока. Он расположен на берегу Жёлтого моря, имеет очень удобный порт и отличается тем, что насквозь европейский. Когда-то он принадлежал Германии, и его владельцы превратили его в прекрасный курорт — приют для дальневосточной буржуазии. Во времена Первой мировой войны его захватили японцы, и чтобы лучше рассмотреть город, я не беру рикшу, а хожу пешком, и чем больше гуляю по красивым улицам, переулкам, паркам, мимо чудесных вилл, бывших монастырей, немецких памятников, статуй, бывших пивных ресторанов, кафетериев, тем более меня удивляет, как умело японцы уничтожили все, что носило немецкий характер. Всё было отремонтировано так, что от немецких надписей, рисунков, форм, гравюр не осталось и следа, а японцы заменили всё японскими подделками и письменами. Тем не менее город европейский, город меня настолько заинтересовал, что я совершенно забыл, зачем сюда приехал и что мне предстоит здесь находиться лишь короткое, ограниченное время.

И вот я вышел на главную деловую улицу. Я рассматриваю журналы, рестораны, дома, все магазины и товары, которые там продаются. И хотя я уже провёл долгое время в Японии и японских городах, этот город заинтересовал

Мы взяли рикшу для себя и рикшу для купленной провизии и отвезли к нему на виллу.

Я встретился с Деборой, очень занятой упаковкой своих вещей. Она уже ждала меня и уже знала, что завтра корабль будет в Циндао до девяти утра. Мы решили, что эту ночь ей следует провести дома, а утром ей следует сесть на корабль. Я зашёл с ней в отдельную комнату и завёл с ней разговор о получении денег от отца. Она категорически отказалась. «Она не хочет использовать его деньги». Видя, что мне не удалось её уговорить, я решил использовать другое средство, чтобы она взяла большую сумму. Я объясняю ей важность еврейского рабочего банка в Земле Израиля, о чем еврейские сионистские рабочие мечтали уже давно. Такой банк может помочь в вопросах иммиграции и колонизации новых рабочих элементов в Израиле, а также в той роли, которую такой банк будет играть в этом процессе. Реконструкция нашей старой новой страны. Но вся моя речь была тщетной: она ответила мне коротко и резко.

— И Вы, товарищ Мышковский? Я бы никогда не позволила построить на такие деньги такое святое учреждение, как еврейский трудовой банк. Знаете ли Вы, что мой отец заработал свои миллионы, эксплуатируя наихудшим образом самых несчастных людей в мире — русских заключённых-каторжников. Они работали целыми днями тяжело и упорно на рудниках далёкой Сибири в Баргузине, и он их ужасно эксплуатировал. Хочу ли я на кровавые деньги построить институт обновления и возрождения наших широких масс? Нет, я никогда этого не сделаю. Я халуц и хочу ехать так, как будет ехать вся группа.

И денег у отца она не взяла. Будучи врачом на фронте, она скопила шестьсот рублей серебром и с этими деньгами отправилась в дальнее путешествие почти с босиком, в ситцевом платье на своей новой машине, которую купила на свои деньги, ещё будучи студенткой и зарабатывая уроками в русских домах. Я провёл с ней время до вечера. А когда стемнело, я вышел из дома её родителей. Её отец отвёл меня к рикше. И когда я поднялся на корабль, я обнаружил, что большинство пассажиров крепко спят.

И действительно, утром Дебора пришла в компании своей семьи и заняла своё место среди нас, а через час корабль отчалил, чтобы доставить нас в порт Шанхая.

Когда я пришёл в себя от недавних впечатлений в Циндао и стал рассматривать своих попутчиков, то заметил, что на корабле в нашем классе мало что изменилось. За небольшим исключением, пассажиры остались те же, и почти все пассажиры были жёлтой расы: китайцы, японцы, корейцы и формозцы[101]. Из белой расы были только наша группа халуцим и парочка сибирских христиан, которые занимались провозом опиума, — контрабандистов. Ввозить его в Китай — очень рискованное дело. За это полагается суровое наказание, и поиском и находкой контрабандистов серьёзно занимаются полиция и тайная полиция. Товар никогда не держат при себе. Контрабандисты ищут такие дыры, трещины, потайные места на корабле, где и прячут его на всё время пребывания в пути. Таким образом, если полицейские обнаружат опасный груз, они никогда не смогут узнать, кто хозяин опиума. Надо добавить, что японские власти очень хотят найти запрещённый груз. Они обыскивают все щели, все потаённые уголки, просто вынюхивают все тайники, где спрятан опиум, и реквизируют его. Контрабандист опиума должен быть специалистом в своём деле, чтобы доставить опиум в назначенное место, ведь повсюду и на корабле, и на суше государственные служащие следят за каждым его шагом. Когда я впервые был в Кобе, мой друг рассказал мне о группе русских, которые этим занимаются. Довольно интеллигентная и симпатичная компания. Всю ночь они рассказывали мне истории о своём печальном опыте, и я восхищался их умом и мудростью. И прямо здесь, на корабле, целая каюта была выделена для курения опиума. Каждый может это сделать. Лампа с опиумом работает без остановки весь день и всю ночь, и, если ты заплатишь всего десять сен, то можешь лечь на пол, засунуть трубку в рот и курить, пока не уснёшь, и трубка не выпадет изо рта сама. И твоё место тут же занимает другой курильщик.

Нам, европейцам, хорошо, у нас есть специальная комната для еды и специальный повар, готовящий наши европейские блюда. И скажу вам… Он готовит нам самые дорогие отбивные и самые замечательные стейки, ароматные и вкусные супы, много овощей, вкусный тёртый картофель и многое другое. Также между приёмами пищи нам дают чай или молоко с какой-нибудь закуской.

Я часто прихожу посмотреть,

Японцы смотрят на китайцев и корейцев сверху вниз, считают себя выше их. Корейцы, формозцы и китайцы ненавидят японцев и рассказывают бесконечные истории об их жестокости, кровожадности и изображают их хладнокровными убийцами.

Корабль японский, все сотрудники японцы и все такие "благородные", "улыбчивые", сразу выполняют все ваши просьбы, говорят так благородно, приятно. Всегда готовы пойти вам навстречу. Как благородство, доброта сочетаются с убийствами, садизмом, кровопролитием и их инквизиторами? И всё же сочетаются. Японцы — самый отвратительный народ на Дальнем Востоке — настоящие каннибалы, но с внешним благородством и видимостью цивилизованности. В этом они очень похожи на немцев, которым они до сих пор подражают как обезьяны…

Мне нравится проводить время с китайцами и корейцами. За те четыре года, что я провёл среди них, я их очень полюбил. Я им верю, полностью доверяю им и останусь их лучшим другом на всю жизнь. Пока я вижу в них людей более высокого ранга, чем даже наши европейцы.

Молодые корейцы, с которыми я подружился, очень умны, двое из них учились в российском университете во Владивостоке, и, хотя они плохо говорят по-русски, с ними можно общаться на этом языке. Другие немного говорят по-английски, а один даже хорошо знаком с немецкой литературой. Они рассказывают мне, как их правители-японцы эксплуатируют их землю, о своей борьбе с незваными хозяевами, о своих революционных организациях на Дальнем Востоке, и удивительно: только среди корейских студентов и революционеров я впервые увидел равенство полов на Дальнем и Ближнем Востоке. Девушки посещают университеты вместе с юношами. В революционном движении и борьбе с захватчиками девушки принимают такое же участие и играют такую же роль, как и мужчины. Восточный взгляд на женщин здесь не имеет никакого влияния…

Следующие два дня мы путешествовали из Циндао в Шанхай на корабле. Мы проплыли всё Жёлтое море и теперь приближаемся к берегам Шанхая, где нам предстоит провести много времени до отъезда в Израиль…

Прощай, «Кобе Мару», и спасибо, что вытащил нас из стран, контролируемых Японией. Мы никогда больше не увидимся. Теперь нам нужен более крупный и сильный корабль, который перевезёт нас через Индийский океан в семинедельном путешествии.

Прощай, Япония, мы встретились без любви и расстались без душевной боли. Чем больше я узнавал тебя, тем больше ненавидел и тем больше любил твоих злейших врагов — китайцев, корейцев, формозцев, маньчжуров. Я надеюсь, что наступит время, когда все народы, которые были покорены, угнетены, унижены и оскорблены тобой, разорвут цепи, которые ты на них наложила, и полностью освободятся от главенствующего народа — японцев. Ещё я, как еврей, очень зол на тебя, за то, что ты запретила говорить на идише в харбинской общине… Мы больше не увидимся.

Первые дни в Шанхае

Мы ещё издалека увидели множество людей, ожидавших на берегу прибытия нашего корабля, но нам совершенно не приходило в голову, что большинство из них пришли туда встречать нас. Из российской и английской прессы они узнали, что сегодня в Шанхай прибывает первая дальневосточная партия халуцим, все члены партии были перечислены поимённо, и они пришли дать нам первое благословение. По прибытии нас пришли поприветствовать представители различных еврейских организаций Шанхая, а также личные друзья и знакомые. Для меня было большой радостью, когда ко мне с протянутыми руками подбежали Менаше Будкин из труппы Фишзона, гастролировавшей в Шанхае, Гурин, издатель русской газеты в Шанхае, Мушкин, представитель Российского телеграфного агентства, которого я хорошо знал по Сан-Франциско. Нам были представлены посланники сионистской организации «Кадима»[102] и десять халуцим, семеро из которых приехали из Владивостока и Никольск-Уссурийска[103], которые ждали нас, чтобы отправиться с нами. «Кадима» уже заказала для нас комнаты и ресторан, где мы сможем поесть, и цены были смехотворно низкими: для меня, моей жены и ребёнка по три доллара в день за комнату и еду. И номера были очень удобные, и еда была исключительно вкусной, хорошей и нормальной. Помимо трёхразового питания, нам давали что-нибудь перекусить в 11 часов утра и в 4 часа дня. И если учесть, что местный доллар по курсу стоит половину американского, то получится, что мы имели номер с большим балконом и пятиразовым питанием на троих за полтора американских доллара в день. Кроме того, в Шанхае мы чувствовали себя как иностранцы. Люди знакомятся с нами. Везде нас приглашают, приносят подарки, дарят ценные вещи. Для нас организуются вечера с развлечениями, запланирован вечер, на котором должны появиться наши представители. Старик Фишзон — сооснователь идишского театра дарит нам особенный спектакль и одновременно прощальный вечер.

Я знаю его, Фишзона, очень хорошо по Харбину. Он часто приходит ко мне в гости, и мы долго беседуем. Он рассказывает мне много забавных историй о первых годах, когда он первым заложил фундамент первого театра среди евреев. («Он не хочет быть кем-то другим, кроме Гольдфадена[104], но он был отцом идишского театра»). Не так давно он даже отослал А. Кахану из «Форвертса» большую рукопись, в которой привёл множество фактов и доказательств того, что он, а не Гольдфаден, является отцом еврейского театра. Я рассказывал ему о состоянии еврейского театра в Америке. Он расспрашивал меня о разных еврейских артистах, о которых я, к моему сожалению, не смог дать ему удовлетворительных сведений, так как не знал о них ничего или мало.

Среди прочего, он однажды рассказал мне, как трудно ему было основать еврейский театр здесь, в Шанхае. Он приехал сюда потому, что Шанхай «ближе к Америке» с надеждой, что, может быть, ему удастся получить американские визы для своей жены и всей труппы. Он написал ряд писем своим друзьям, бывшим коллегам в еврейские редакции Америки, но не получил от них никакой помощи, даже виз, хотя американский консул заверил его, что визы он получит в любом случае, и даже отправил длинную телеграмму в Вашингтон, но это было тщетное усилие. Определился ли он, что, где и когда будет играть со своей труппой в идишском театре? Его труппа оказалась в

Он очень скучал по своему сыну Мише, которого оставил в России четыре или пять лет назад и из-за войны много лет о нём не слышал. С разбитым сердцем и слезами на глазах он говорил о нём и рассказывал о нём истории. Он строил тысячи планов, как соединиться с сыном, он безостановочно работал над новыми планами, но они не принесли ему желаемых результатов.

Восемь месяцев спустя я узнал, что он умер в Шанхае с именем «Миша» на устах.

Каждый день всё больше и больше халуцим Земли Израиля приезжали в Шанхай, и шанхайские евреи каждый день отмечали великий праздник. А евреи-ашкеназы[106] Шанхая проявили величайшую доброту ко всем прибывшим. Они оставили свои дела, свои дома и посвятили себя только нам. Мы стали в их глазах святыми, мучениками, величайшими еврейскими героями. Даже евреи-сефарды[107] очень интересовались нами, и они тоже с энтузиазмом относились к Гехалу́цу[108], к восстановлению нашей разрушенной земли. Они тоже приглашали нас к себе, приходили с подарками. И в Шанхае наладилось лучшее взаимопонимание между ашкеназскими и сефардскими евреями.

«Кадима» взялась обеспечить нас необходимыми визами, из Шанхая в Лондон шли телеграммы, а мы готовились к поездке. Мы решили, что все будем палубными пассажирами. Для женщин и детей мы решили снять каюты. Мы купили длинные широкие ковры, чтобы защищаться от палящего солнца и тропических дождей. Купили складные кровати, столы, диваны, стулья. Все беспокоились о плащах и обо всём, что понадобится в нашем долгом путешествии. Удача. Всё это мы приобрели в Шанхае по смехотворно низким ценам.

Дважды в день мы все ездили в «Кадиму», чтобы встретить вновь прибывших, обсудить наши проблемы с поездкой и узнать, есть ли что-нибудь новое.

Каждое утро и вечер нам было чем заняться. Визиты, банкеты и мероприятия занимали большую часть нашего времени.

С вновь прибывшими, почти чужими людьми, мы сразу становились друзьями, чувствовали себя братьями из одной семьи.

Мои старые знакомые не выпускали меня из виду. Они весь день со мной и были очень рады, что могут мне чем-то помочь.

У меня там был старый друг. Во время революции он стал ярым большевиком. Я когда-то знал его как сторонника сионизма. Но у меня не было желания говорить с ним об этом. В Шанхае он занимал большой пост и ответственную должность при московском правительстве, и удивительно, что он уделял мне больше внимания, чем кто-либо другой, и был готов услужить мне больше, чем кто-либо другой. Внезапно он входит в мою комнату. Моя жена и ребёнок только что уехали навестить его жену. Так что мы были одни.

— Слушай, — говорит он мне, — у тебя достаточно денег для поездки?

— Да, — отвечаю ему, — вся моя поездка уже оплачена.

— Может быть, тебе нужно больше денег?

— Нет, — отвечаю ему, — у меня ещё есть с собой немного.

— Сколько у тебя есть?

— Шестьдесят долларов.

Он удивлённо засмеялся.

— Это почти что ничего. Вам предстоит путешествовать с Ребеккой и вашим ребёнком семь недель. Вам предстоит пересечь почти половину земного шара. Будет несколько портов, куда вы зайдёте и вам нужно будет потратить деньги. И вам нужно приехать в Землю Израиля хотя бы с несколькими долларами. Я могу одолжить тебе немного денег.

— Я ни за что не возьму у тебя. Не о чем говорить.

— Тогда у меня есть другой план. Напиши статью для нашего журнала, и тебе за это хорошо заплатят.

— Мне нечего писать в большевистской газете.

— Ты можешь написать, что хочешь. Даже критику душераздирающей драмы, которую дают в театре Фишзона, можешь писать что и как хочешь.

Тогда я согласился.

«Хорошо, завтра статья будет у тебя», — сказал я ему.

На следующий день он пришёл за статьёй, а на следующий день статья была напечатана. И в тот же вечер он принёс мне чек. Могу только сказать, что гонорар был самым большим, который я получал в жизни, и деньги очень пригодились в поездке. Только в Израиль я приехал без денег. Будучи в Египте, я занял у друга целый фунт, потому что остался без единого пенни…

Выступление в театре «Фишзона» в нашу честь было впечатляющим. После спектакля артисты произнесли прощальные речи — восторженные речи о восстановлении Израиля как еврейской страны и о главных действующих лицах дела восстановления — халуцим. Мы ответили им на выступления и сердечно попрощались с ними.

Ещё более впечатляющей была встреча с нами, организованная «Кадимой». Зал был переполнен. С речами выступили представители «Кадимы» и нашей партии. С речью выступил и сефардский миллионер Эзра. Он произнёс серьёзную и содержательную речь и принёс очень хороший чек, обещая реальную помощь всем, кто направляется из Шанхая в Эрец-Исраэль.

И он сдержал своё слово. Он дал нам частные автомобили и грузовые автомобили, чтобы доставить наши вещи на корабль. Он снабдил нас пресным хлебом и различными пасхальными продуктами, которые были нам необходимы на корабле, так как мы оказались на корабле за несколько дней до Песаха, и его продукты нам очень пригодились.

Также на массовом митинге был Граде — известный советский активист и учёный. После моего выступления он подошёл ко мне, сильно пожал мне руку, в восторженном тоне сделал мне пару комплиментов и сказал, что ему очень нравится план восстановления Палестины как еврейского государства. Ещё больше ему нравится идея, что еврейские рабочие будут строить страну. Еврейские рабочие не построят буржуазную страну, но страну рабочих…

Каждый день у нас были новые гости — к нам приезжали гости с Сахалина, из Владивостока, Харбина,

Наша группа уже собралась. Все 56 уже прибыли. Почти все они — молодые, трудоспособные, энтузиасты-сионисты. Я вёл небольшую статистику по кадрам. Выходцев из Сибири — 14, румын — 4, русских — 20, остальные из Литвы и Польши. По партиям: Поалей Цион — 10, Цеирей Цион — 9, сионисты — 3, остальные больше симпатизировали западным партиям. Нас было четверо членов харбинского общественного совета и один из владивостокского. Некоторые из них были известными общественными активистами на Дальнем Востоке. 4-5 человек были старше 50 лет. Всем остальным от 18 до 30 лет. Было семь семей, с детьми получалось 24 человека. По профессиям: три врача, два дантиста, три инженера, два химика, два шофёра, два монтёра, были среди нас электрики, рыбаки, портовые рабочие, камнерезы, каменщики, столяры и остальная молодёжь, которая бралась выполнять любую работу, которую им дадут.

Мы создали общий фонд, для использования на случай, если во время поездки у кого-то закончатся деньги, а также на покупку различных вещей для нас. У нас возникли трудности с визами. Сначала консул сообщил нам, что выдача виз снова прекращена, но он думает, что это ненадолго, он ждёт разрешения со дня на день. Мы телеграфировали в Лондон, а также нашему представителю в Израиле — инженеру Новомейскому. После двухнедельного ожидания консул сообщил нам, что мы все получили разрешение на въезд в Землю Израиля и что нам следует приехать для получения виз. Радостным «Ура!» мы встретили эту новость и действительно в тот же день получили визы.

В своей жизни я не видел столько дружбы, любви, преданности, сколько показали нам шанхайские евреи. Мне вдруг показалось, что все шанхайские евреи стали нашими матерями, которых мы давно не видели, и эти матери так по-матерински обо всём заботились и здесь, в Шанхае, и потом, в нашем долгом путешествии. Каждый день мы встречались так по-братски и так сердечно. Пусть моя запоздавшая на целых 24 года благодарность дойдёт до них, пусть они узнают, хотя бы сейчас, как я им благодарен…

Перед отъездом в здании Талмуд-торы состоялся прощальный вечер. Да, председатель «Кадимы» Топаз был занят! Он жизнь положил на то, чтобы вечер был таким-то и таким-то. Речи произнесли Топаз от «Кадимы», рабби Хирш — от ортодоксальных евреев, Эзра — от евреев-сефардов, а от нас — уезжающие.

Шанхай

Шанхай — интересный город. В его состав входят четыре части: английская концессия, французская, японская и китайская часть Шанхая. Раньше были только русские и американские концессии. Я оказался в английской концессии, где проживает больше всего евреев. Под концессией понимается отдельная часть города, в которой не действуют местные законы, но применяются законы иностранного государства, владеющего концессией. Не только не применяются законы, но они не имеют никакого отношения к Китаю. Маленькое иностранное государство. К счастью, англичане и французы, владеющие концессиями, имеют там больше, чем самоуправление и автономию, они пересадили туда кусочек английской или французской жизни и в каком-то смысле у них больше прав, больше привилегий, больше власти, чем к примеру, в английском городе в Англии. У них есть свои солдаты, своя полиция, свои школы, свои суды, своя почта и телеграф, свои тюрьмы и даже свои деньги. В концессию также входят порт, таможня и склады английского самоуправления в Шанхае. Англия считает себя хозяином Шанхая и высасывает все соки из китайского населения.

И вот — об английской концессии. Широкие, красивые, яркие и богатые дома, похожие на дворцы, окружённые травой, деревьями и цветами. Подъезд к домам широкий, асфальтированный. Здесь очень тихо, спокойно. Здесь живут паразиты города и страны — англичане, которые, воспользовавшись слабостью Китая, захватили куски китайской земли, города, порты и обращаются с оккупированным народом, как с дикими зверями в лесу. Они не считают китайцев людьми. Они существуют для них только для того, чтобы выполнять тяжёлую работу за треть или четверть стоимости. Китаец должен быть поваром, слугой, тем, кто возит англичанина на рикше, портным, сапожником, плотником, носильщиком и прочее, и прочее. И у них до сих пор есть чуть ли не кличка для китайского бедняка. Англичанин называет его — «ходи». Чем-то похоже на то, как мы иногда называем гоя — мужик. Они — англичане — никогда не обратятся к китайцу иначе, как — «эй, Ходи!»

Улицы чистые, ухоженные — гулять по ним одно удовольствие. Часто курсируют электрические трамваи, богатые кареты, автомобили, пёстро одетые рикши. Люди самые разные. Но в основном можно увидеть китайцев. Кроме них часто встречаются англичане, русские, японцы, американцы и представители различных народов Дальнего Востока…

Сворачиваем на другую улицу, деловую. И кажется, что вы пересекаете Нью-Йоркский Бродвей. Рестораны, гостиницы, кофейни, развлекательные заведения, театры, кинотеатры, торговые центры, лавки, большие современные магазины — вы не поверите, что находитесь в китайском городе. На вывесках вы найдёте названия всемирно известных компаний из Англии. Витрины магазинов очень красиво оформлены. Швейцары в форме стоят возле многих магазинов. Перед магазинами много машин. На улицах вы замечаете полицейских трёх типов: бедных китайских полицейских с оружием, они одеты в тёмно-серое, и высоких, изящных, гордых полицейских-индусов в красных твидовых костюмах, одетых поверх. Они держат в руках короткую палочку, бамбуковую палочку, обладающую чудодейственной силой. Он поднимает палку, всё движение на улице прекращается, он её опускает, движение начинается снова. Индийская полиция имеет больше власти, чем китайская. Последняя может арестовать подозрительного китайца, но ни в коем случае не преступника белой расы. Полицейский-индус может арестовать белого человека, если английский полицейский укажет на него. Английская полиция наиболее высокооплачиваемая и имеет неограниченную власть. Они одеты, как в Англии, в чёрное, на головах носят шлемы, которые ремнями крепятся к голове. И с каким достоинством и гордостью они двигаются по улице и бегло отдают приказания нижестоящим полицейским!

Мы входим в район, где сильно перемешаны люди жёлтой и белой расы. Улицы заполнены людьми. В тесноте бегут рикши, движутся носилки с разодетыми китайцами, носилки,

Здесь практически невозможно проехать, дорога заполнена рикшами, извозчиками, лошадьми и пешеходами. Нашему кучеру приходится каждую секунду останавливаться и кричать, чтобы ему освободили место.

У стен крупных магазинов стоят прилавки китайских мелких торговцев, весь товар которых может состоять из корзины или коробки яблок, апельсинов или мандаринов. Другой торгует сахарным тростником, третий — спичками и папиросами. Продавцы кричат, стучат, звонят, дерутся, ругают друг друга.

Сворачиваем на жилую улицу. Опять тихо. Жизнь здесь такая широкая, такая богатая, такая роскошная. На балконах иногда можно заметить богато одетых мужчин и женщин. Они что-то пьют, закусывают, а вокруг них стоят молодые китайские мальчики, обслуживая их.

Входим во французскую концессию, которая очень похожа на английскую, за исключением того, что здесь всё французское. Вся администрация — французская. Язык, пресса, школы, полиция, почта и телеграф — всё французское. Кусочек Парижа в сердце Китая. Тем не менее французы производят на меня лучшее впечатление, чем англичане. Не такие отстранённые, не такие снобы, не такие брутальные. Как-то человечнее, благороднее, внимательнее.

Я нахожусь в Шанхае больше недели, и, если бы я понял, как и какими деньгами платить. Здесь почти на равных правах циркулируют различные монеты и ассигнации из различных провинций и городов Китая, а также из различных европейских государств. Итак, есть шанхайские, гонконгские и сингапурские доллары, не говоря уж об американских. Английские и французские деньги, китайские монеты и таэли[109], серебряные ляны[110], китайские серебряные монеты, мексиканские доллары (которые здесь считаются самыми ценными), японские йены, российские рубли. Проблема в том, что все деньги перемещаются и на всех деньгах, которые вы оставляете в магазинах, ресторанах, отелях происходит очень много спекуляций на обменном курсе. Шанхайцы — великие специалисты по деньгам. Каждое утро желающие изучают последние курсы различных валют.

Самое интересное для меня было увидеть стену, знаменитую Китайскую стену, которая является исторической преградой от захватчиков и поработителей. Я видел пирамиды в Египте, я видел великие храмы в Японии, Индии, я видел различные резервуары и каналы самых древних времён, я видел нашу еврейскую стену, Западную стену в Иерусалиме, но где им сравниться с Великой Китайской стеной? Мне кажется, что Китайская стена — это величайшее творение, когда-либо созданное руками человека.

Она была построена очень прочной, чтобы защитить страну от диких орд, которые бродили по границам Китая и время от времени врывались туда, и сеяли там хаос. Она также защищала сушу со стороны моря, чтобы туда не проникли пираты. И в древности стена действительно была незаменимой защитой от врагов. С древним оружием вы никак не смогли бы проникнуть в Китай. Стена настолько широкая, что по ней можно проехать. Сегодня стена разрушена, пробита в сотне мест, которые разваливаются одно за другим, и выглядит как руины. Она была сломана нашими европейцами, высмеяна и во многих местах полностью уничтожена. Она не смогла противостоять современному оружию и сдалась. И тем самым был создан новый путь для европейских грабителей и Японии, чтобы эксплуатировать китайское население, отрывать от Китая огромные куски земли и позорно угнетать и грабить такой великий народ, который ещё не раз вспомнит всё, что кровожадные европейцы сотворили с ним…

Китайцы начали строить стену 22 столетия назад, во времена, когда жители нынешней Европы ещё жили в пещерах и вели почти животный образ жизни. Стена простирается на тысячи миль и имеет высоту 25 футов, а через каждые 200 ярдов находится башня высотой 40 футов. В стратегически важных местах были построены две стены, идущие параллельно: одна — внутренняя, другая — внешняя. От основной стены в разные стороны отходят стены. Она похожа на змею между горами, долинами, реками. Она была построена из гранита, кирпича и цемента.

Рядом с Шанхаем она очень высока, имеет огромные башни и бастионы, некоторые из которых торчат из глубоких вод Жёлтого моря. Говорят, что тогдашний правитель Китая, строивший стену, первоначально отправил на работу над ними треть всего своего населения. Видя, что такого количества рабочих всё ещё мало, он мобилизовал две пятых населения, и в результате работа была выполнена за пять лет. Это было самое трудное и великое предприятие за всё время существования нашего мира.

Сколько жителей в Шанхае, точно сказать нельзя, потому что никакой переписи населения там никогда не проводилось, но численность населения оценивается в два миллиона китайцев и несколько сотен тысяч белых. То же самое и с евреями. Мы не знаем точного числа, но, по оценкам, их здесь тысячи. Я встретил там много русских, в основном белогвардейцев, бежавших из России, когда большевики захватили власть и начали искоренять сторонников старого царского режима. У них даже была собственная российская газета «Эхо»[111]. Само собой разумеется, что это была безобразная газета, которая была рада тому, что иностранные государства совершили интервенцию в Россию, свергли большевистскую власть и вернули «старый порядок».

В то же время на русском языке выходило большевистское издание «Шанхайская жизнь»[112], которое пользовалось поддержкой нового российского правительства и ожесточённо боролось с белогвардейскими бандитами. Больше всего меня волновало отношение и поведение британских солдат и матросов, которые ходили там в полной форме и даже с оружием. Пустячок — защитник концессии Его Величества. А когда они идут, в основном группами по четыре — шесть человек, китайская улица дрожит. Простой солдат и пьяный матрос относятся к местному населению так снисходительно, так жестоко, что это ужасно раздражает.

Вечером того же дня мы отправились в шанхайский Кони-Айленд «Новый Свет»[113]. Здесь молодая Азия уже смешалась с живой молодёжью Европы. Все бегают, гоняются, катаются, скользят вверх и вниз по горке, все катаются на вырезанных из дерева или набитых чучелах животных, все пробуют свои спортивные навыки, каждый переживает то спонтанный страх, то спонтанную радость. Все выпивают, едят, танцуют, все всю ночь прожигают жизнь. Международная буржуазия гуляет…

Но самое страшное в Шанхае — это торговля опиумом, которой занимаются белые. В витринах больших магазинов выложено множество шёлка, полотна, импортных товаров. Но это не то, чем занимаются владельцы крупных магазинов. Совсем не то, что они продают. На самом деле это прикрытие для торговли опиумом. Куда бы ты не свернул в Шанхае, найдётся место, где его курят. Он просто отравляет китайское население, в Шанхае его курят даже многие европейцы. Большая часть опиума импортируется из Сингапура, откуда контрабандисты часто поставляют опиум в Шанхай. Не исключено, что

В китайском Шанхае

А теперь мы прогуляемся по китайскому Шанхаю, настоящему Шанхаю, где живут девять десятых его населения, и посмотрим на настоящих хозяев города — китайцев. Китайский Шанхай производит на тебя жуткое впечатление, словно ты попал из рая в ад. В глазах вдруг темнеет. Даже солнце не хочет заглядывать в маленькие узкие переулки. Там так тесно, что можно задохнуться. Домики маленькие, стоят рядом друг с другом, и люди в них живут в тесноте, спрессованные вместе. Вы ощущаете это сразу. Как будто вы попали в глубокую Азию из Лондона или Парижа. Китайцы любят ходить не по краям улиц, а посередине, и люди заполняют улицы как муравьи. Ужасная нищета простирается повсюду, куда только бросишь взгляд. Здесь настолько многолюдно, что даже трудно идти. Редко, редко натолкнёшься на клочок травы, редко можно увидеть дерево. И толпа в городе тоже неприятная. Везде грязно и запущенно. В их ресторанах пахнет невыносимо. Постоянно что-то готовят и жарят на гриле, а приготовленную еду выставляют на улице на виду, а вокруг жужжат мухи, которые часто пробуют китайскую еду. Цены смехотворно низкие, и китайцы, у которых есть всего несколько сен, торгуют ширпотребом и едой, стоя на улице у окна. Здесь кроется нищета. Редко встретишь китайца в национальном костюме. В основном они одеты в старую хлопчатобумажную одежду, а ещё чаще в лохмотья и обноски. А иные совсем в мешках или полуодетые. А между тряпками видны очень грязные тела. Я часто замечал, что их тела покрыты корками от холодной, нечистой одежды и грязи. Часто в переулках встречаешь кули, подпоясанных верёвкой и ищущих какого-нибудь заработка. Они готовы тащить, нести на себе самую тяжёлую ношу, чтобы заработать немного риса. Они счастливы, если вы наймёте их на небольшую работу, и они пройдут ради вас через огонь и воду. Люди целыми группами просят вас о милостыне. Вы часто встречаете на улицах калек, больных людей, у которых нет дома и нечего есть, и они так жалобно, так душераздирающе просят милостыню, что в вас поднимается мощный протест против угнетателей, против богатых, против всей системы, которая построена на эксплуатации, грабеже, крови и слезах… Идёшь по улице: люди кричат, люди шумят, люди успокаиваются, люди начинают драться, люди молят всеми богами, духами и святыми о четверти пенни. Знахарь торгует своими травами на улице и лечит ими всех больных. Дантист усаживает пациента посреди улицы и своими грязными инструментами вырывает зубы. Парикмахер бреет головы, оставляя лишь небольшой кусочек волос посередине головы, и стрижёт густые волосы молодых современных девушек. Здесь в мастерских работают плотники, портные, сапожники, кузнецы. Многие магазины заполнены китайской едой, от которой европейца начинает тошнить. В других магазинах продают одежду, кружева, китайские шелка. В общем, магазинов слишком много и конкуренция здесь ужасная. Над всеми магазинами висят широкие вывески, исписанные китайскими иероглифами.

Люди покупают, люди продают, люди тащат, люди несут. Китай не знает машин. Вся работа выполняется руками, и когда многие трудятся над трудной работой, все стонут слаженно и в такт. Они считают это пением.

Часто можно встретить их шествия. Люди гордо выступают, поют, играют, хлопают в ладоши, несут вырезанные из бумаги картинки, некоторые что-то кричат. Толпа отвечает. В процессиях с гордостью принимают участие и молодые, нежные китайские девушки, и это лучший театр для широкой публики, тысячи людей бегут следом с криком и визгом.

Китайских женщин редко можно увидеть на улицах. А те, кого можно встретить, — это самые бедные, самые низшие слои самых несчастных. Они ищут работу няньками, портнихами и горничными. Многие девочки с детства работают на фабриках, где им платят пять — десять центов нашими деньгами. И за это им приходится работать целый день. Они, работницы, одеты, как мегеры, в толстые широкие штаны и хлопчатобумажные юбки.

Девушки побогаче — дочери владельцев домов и бизнесменов — одеты очень красиво. Обычно они одеваются в традиционную одежду. Носят узкие брюки и длинные платья с разрезом, доходящие до шеи со стоячими воротничками. Ходят в новых маленьких туфельках и всегда защищены зонтиком. Они никогда не ходят пешком, а ездят на рикшах. Ещё более богатых везут на таких переносных креслах — паланкинах. Но в целом китаянка — постоянно сидит дома и не выходит из него, за исключением очень важных случаев. На улицу в семье выходит мужчина. Он тот, кто всё покупает и приносит в дом.

Но пропорционально очень мало богатых людей, даже очень мало, которые живут на свои доходы. Подавляющее большинство ужасно бедствует и голодает.

Я выхожу на берег реки Ванпу[114], впадающей в Жёлтое или Китайское море. Новая картина. Здесь ещё теснее, ещё хуже. Голодные, измученные или больные китайцы лежат на сломанных лодках, на камнях, досках или даже на песке пляжа. Здесь обосновались они и их потомки. Вы найдёте их здесь с жёнами, детьми и даже их стариками. В глазах всех видна жестокая нужда.

А на реке, недалеко от берега, снова новый город. Здесь все живут в своих лодочках под навесами. Таких лодок тысячи и тысячи, и в каждой лодке живёт целая семья. Здесь, в лодках, они рождаются, здесь, в лодках, женятся, здесь заводят детей и здесь они умирают. Лодки расположены настолько близко друг к другу, что можно легко перейти с одной на другую. Это особенный город с особым образом жизни. Здесь они живут как «водные люди». Жители лодочного города живут здесь за счёт морепродуктов, которые вылавливают, или за счёт рыбы, которую выбрасывает на берег. А когда они очень голодны или им вообще нечего есть, они уплывают в море или отправляются к большим европейским кораблям выпрашивать еду. Повар даёт им то, что осталось после еды, а потом семья питается этим целую неделю. Вы представляете их радость и счастье?

Оттуда я возвращаюсь в свой отель, расположенный в английской концессии. Я возвращаюсь в «Европу». Горят фонари. Дворцы выглядят фантастически. Каждый дом окружён деревьями, травой, цветами. Окна ярко освещены. В общем, люди пьют, пьянствуют, обжираются. Все богато и красиво одеты. Вот я прохожу мимо клуба. Дом ярко освещён. Электрические фонари у входа подмигивают вам, заманивают, играет музыка — дорогой современный оркестр. Роскошно одетые девушки танцуют новейшие современные танцы со своими «важными» кавалерами. Люди играют в карты,

И придя домой, я долго не мог заснуть. Я думал: «Стыдно быть человеком. Будьте прокляты такое общество и такой режим».

***

К нашей поездке уже всё было готово. Мы арендовали палубу корабля «Триест» у итальянской компании[115] из Триеста. Наши новые сердечные братья из Шанхая позаботились о нашем багаже, обустроили и обставили нашу палубу. У нас снова был прощальный вечер, и наутро мы выехали на берег реки Ванпу, где нас ждал небольшой катер, который должен был доставить нас на наш корабль «Триест». Пляж был покрыт евреями — евреями Шанхая, которые пришли попрощаться с нами и пожелать счастливого пути. Они принесли нам множество разнообразных подарков, а также пасхальную еду на восемь дней. Мы попрощались со всеми, сердечно поблагодарили и сели на катер. И мы отчалили. Наши спутники долго-долго стояли на берегу, размахивая белыми платками, а когда они уже пропали из виду, мы спустились с палубы внутрь катера, чтобы начать своё долгое путешествие из Китая в Израиль. А потом мы перешли на большой корабль «Триест», который должен был доставить нас в Порт-Саид…

Из Шанхая в Гонконг.

Как только мы сели на большой корабль «Триест», мы столкнулись с прозаической реальностью: надо было позаботиться о своём багаже, как положено, подготовить «свою палубу» для наших ребят, расставить столы, стулья, диваны, указать каждому, где он будет спать, накрыть нашу палубу сверху грубым брезентом, чтобы защитить нас от палящего солнца и от тропических дождей, обустроить нашим женщинам и детям места для сна в их каютах, вынести нашу кухонную утварь и посуду, а также удовлетворить администрацию корабля.

На первый обед у нас были мясо, макароны и по куску хлеба на каждого. И мы все были счастливы. Мы даже не задумывались о том, что нам придётся иметь на кухне лавки, столы, содержать кухню в чистоте, самим мыть посуду, кастрюли и сковородки. Мы договорились между собой встретиться с администрацией, чтобы она предоставила нам скамейки и столы, чтобы нам было где поесть. Китайцы, корейцы и японцы могут обойтись без такой роскоши, но для нас это необходимость.

На следующий день, после завтрака, мы провели первое общее собрание, выбрали старейшину и комитет из пяти человек на первую неделю, который будет заботиться о наших общих интересах, отобрали лекторов, знающих Эрец-Исраэль, назначили учителей иврита для всех, кто этого языка не знал, а таких среди нас было больше половины.

Вскоре все мы лучше узнали друг друга. Все в нашей группе стали чувствовать себя членами одной семьи, коллегами и товарищами единой партии, взявшей на себя очень важную миссию: проложить путь сибирским евреям в Эрец-Исраэль. Мы — первая группа, за нами придут другие, и за «других» мы несём большую ответственность. Нам нужно приготовить для них почву, создать для них что-то. Мы смотрели на себя как на соглядатаев[116] древности. Мы все горели еврейским освободительным идеалом, желанием создать еврейскую родину на Земле Израиля.

Мы познакомились с экипажем корабля — с итальянцами. Они просто влюбились в нашу группу и всякий раз, когда у них появлялось свободное время, присоединялись к нам. Их дружелюбие было настолько велико, что они часто угощали нас хорошей первоклассной едой, различными конфетами и своим итальянским кисловатым вином. Особенно они были добры к нашей малышке, для которой приносили разные угощения. Корабельный плотник приносил ей столики, стульчики, подносы и различные миниатюрные резные изделия из дерева. Самым большим удовольствием для детей было, когда кто-то из экипажа принёс им маленькую обезьянку. Однажды они даже организовали для нас музыкальный вечер, на котором играл их оркестр, а они пели хором.

Мы также познакомились со многими пассажирами. Боже мой, какая только нация там не была представлена, большинство из них принадлежало к народам Дальнего Востока: китайцы, корейцы, японцы, индийцы, но было много итальянцев, англичан, американцев, выходцев с соседних островов монгольской расы. И как это ни странно, мы подружились с сыновьями разных народов, даже с немцами. Но одно исключение было — англичане. Они держались настолько снобистски, настолько изолированно от остального мира, что к ним было невозможно приблизиться. Немцы состояли в основном из обменянных военнопленных офицеров, которые уже несколько лет провели в концлагерях Сибири, где научились говорить по-русски. Их взяли на корабль с одним условием: не выходить ни в одном порту. Кроме того, их держали полностью отдельно, и они не имели права покидать своё отделение. Просто на Триесте они оставались арестованными. И всё же они нас отыскали. Мы им были очень нужны. Так как они не имели права высаживаться на берег, мы должны были купить для них в гавани всё, что им было крайне необходимо в пути. Они дали нам список нужного и деньги на это, а мы должны были принести им заказанное. Мы им это пообещали. И так и было до конца пути. Поэтому однажды они играли для нас, устроили нам музыкальный вечер, и я должен добавить, что они были очень музыкальными и хорошими исполнителями. На второй вечер они пригласили нас к себе и дали концерт только русской музыки.

Путешествие по Китайскому морю — это большое приключение. Море лежало перед нами как зеркало. Оно в хорошем расположении духа и, видимо, довольно нашим кораблём, который скользит по нему так же плавно, так же спокойно и так же гладко, как по рельсам. Публика воодушевлена и чувствует себя хорошо. Шутят, дразнят, рассказывают истории о России, о войне, о колчаковцах, калмыковцах, семёновцах, о красных и белых в гражданской войне, и одна история страшнее другой.

Вот молодой крестьянин-фермер, сибиряк из Тобольска, здоровый и хорошо развитый юноша, рассказывает, как три года назад ему удалось уехать домой из Харбина в Тобольск. Дорога прошла для него гладко до сибирских границ. Он даже слышал от пассажиров, как садист Семёнов, казачий атаман, бушует на станциях от Маньчжурии до Читы, но не обратил на это никакого внимания. Когда он прибыл на вокзал, его схватили какие-то казаки, сняли с поезда и задавали разные вопросы, на которые он искренне отвечал, говоря, что едет в Тобольск к своим родителям, братьям и сёстрам. А потом его начали смертельно избивать и привели в штаб истекающим кровью. Его допрашивали. Там его тоже нещадно избивали. В конце концов атаман объяснил ему, что у него есть два пути

Вот ещё один, который был вынужден служить у Семёнова. Всё время службы у него не было имени. Казаки короновали его именем «Жид». Однажды его друг стал протестовать против этого, и по этой причине протестующий получил пулю от своего «начальника»[117] и скончался на месте.

И в различных рассказах отражался ужас гражданской войны, страшной ненависти между красными и белыми, доходившей до того, что очень часто пленных не брали, а убивали на месте. У белых даже погоны срезали вместе с плотью.

Мы уже прошли всё Восточно-Китайское море и приближаемся к Южно-Китайскому морю. Нас отделяет от него пролив между Китаем и островом Тайвань (Формоза). Оба моря по сути являются частью Тихого океана. Каждое утро мы бежим к бюллетеню, в котором сообщается, где мы находимся, а также опережение или отставание нашего корабля от графика.

Итальянский консул в Шанхае возвращался домой на нашем корабле. Многие итальянские шансонетки, работавшие в различных клубах Шанхая и других портовых городах региона, также направлялись домой. Им нечего было делать, и они часто пели хором для пассажиров.

Однажды я подошёл к одной из них и попросил её спеть самую известную итальянскую песню в Америке «О, Мари». Она извинилась, что она не знает её. Я посмотрел на неё с удивлением. Я объясняю, что эту песню поют в Америке во всех магазинах, где работают итальянцы. Она не знает эту песню. Я напеваю для неё мотив. Она не знает его. Она идёт ко второму, к третьему — они не знают. Наконец она подошла к дирижёру. Последний подхватил мотив и с большим энтузиазмом спел её — «О, Мари». Песня понравилась публике, и итальянцу пришлось петь её несколько раз. Потом девушка объяснила мне, что песня сицилийская, а она уроженка Палермо. Она не знает сицилийских песен. Я, конечно, извинился перед ней… Были и любительские вечера пения. Каждый мог петь на том языке, на котором хотел. У нас, евреев, были хорошие певцы, и они часто выступали с русскими, идишскими и еврейскими песнями, и публика их хорошо принимала. Китайские и японские песни претерпели у нас ужасный провал. Европейцы не смогли их выдержать. Публика очень хорошо приняла песни индусов. Большие аплодисменты вызывали только итальянские песни, и итальянский консул, который посещал все музыкальные вечера, был очень воодушевлён большим успехом итальянских песен и очень гордился им.

Для гоев песни на иврите звучали лучше, чем идишские. Такая оценка меня немного раздражала: принижать мой идиш! Поэтому я нашёл утешение в том, что английские песни были приняты ещё холоднее.

Мы жили на палубе и проводили время совершенно отдельно от других пассажиров. Прежде всего, мы все жили, общаясь между собой. Во-вторых, мы жили по-коммунистически. Кроме того, все мы были одной группой друзей, движимой одним желанием, одним стремлением, одним идеалом. Все несли ответственность за каждого и каждый за всех. Рассказывали истории о движениях борьбы за наши идеалы, об оставшихся товарищах, о Земле Израиля, о строительстве нашей страны. Все внимательно слушали. Очень старательно учили иврит. Часто читались лекции об Эрец-Исраэль. Кроме того, я взял с собой в Землю Израиля две книги, изданные в Америке: «Изкор» и «Эрец-Исраэль»[118] Бен-Гуриона и Бен-Цви, и все изучали эти две книги и говорили о них. Часто читались целые главы. Люди скорбели о необыкновенных героях, павших в борьбе за нашу страну, а книга «Эрец-Исраэль» вдохновляла и призывала нас к здоровой нормальной жизни в еврейской общине.

А воспалённое воображение рисовало прекраснейшие картины. Мы гордились тем, что мы в числе первых халуцим, поехавших в Израиль, мы были счастливы, что являемся авангардом, и дела у нас идут очень хорошо.

Но, как мы будем жить там? Наше путешествие только началось. Мы сгорали от нетерпения.

Все, кроме одной девушки, сибирячки из Иркутска, чувствовали себя превосходно. Всю дорогу девушку мучила морская болезнь. Она была больна, в шоке, думала, что умирает, и звала на помощь мать по-русски. Мы перепробовали всё, но ничего не помогло. Обращались к корабельному врачу, но он тоже не смог ей помочь. Но как только мы останавливались где-нибудь в порту, и она чувствовала сухой воздух, она снова выздоравливала и чувствовала себя также хорошо, как и мы все. Путешествие из Шанхая в Гонконг заняло десять дней, и 23 апреля мы остановились в гавани Гонконга и ту ночь провели на корабле, не высаживаясь в порту.

Гонконг

Стыдно сказать, что я заснул по пути в Гонконг, где корабль остановился в два часа ночи, а проснулся около четырёх часов. Ещё не рассвело. Небо было тёмно-синее и везде чистое, как свежевымытое. Множество звёзд сияли, горели, светились. Настолько ярко, что при свете луны и звёзд можно было бы читать книгу. Прекрасная ночь. Даже в Калифорнии я не видел таких ночей. Я вышел на нос корабля, чтобы посмотреть на Гонконг, и удивился ещё больше: высокие горы, которые упираются в небо, и на склонах гор видны огоньки из окон, а внизу море вспышек, и мне трудно отличить мерцающий свет из окон от звёзд на небе. Благодаря горам электрические огни сливались со звёздами. Я чувствовал себя опьянённым. Я был воодушевлён в высшей степени. И я не мог покинуть это место. Для меня это было чудом за пределами чуда. Я так и простоял до рассвета. И наша компания проснулась.

— Мы уже в Гонконге? — спросили меня.

— Мы стоим здесь уже какое-то время, — ответил я, — приходите и посмотрите, как прекрасен Гонконг.

Наш корабль находится в порту Гонконга. Гавань — одна из лучших в мире. Корабль стоит у самого берега. Вам не нужно плыть на лодке, вы выходите с корабля прямо на сушу.

Бедные китайцы приезжают к нам на корабль на своих «джонках» (лодках) и предлагает нам купить их товары: кружева, вышитые сумочки, туфли на шпильках. Различные безделушки из бумаги: храмы, резные драконы, сладости и закуски. «Водные люди», даньмин[119], также подъезжают на своих джонках просить еды. Они приезжают с жёнами и детьми, мы им кидаем, что только можем. Почти все пассажиры бросают им еду, закуски, а также деньги. Но больше всего им бросают из кухни.

Часы пробили десять, и подошли представители британских властей, взяли наши паспорта, поставили

Когда впервые входишь в город, то поражаешься. Трудно поверить, что вы находитесь в азиатском городе и даже на Дальнем Востоке, когда всё вокруг совершенно европейское: сплошные мощёные улицы с фонарями, электричеством, телефонами, телеграфными столбами, европейскими стенами, большими магазинами преимущественно с европейскими товарами, ресторанами, различными офисами, кафетериями, крупными экспортно-импортными конторами, театрами, кинотеатрами с голливудскими фильмами, показывающими драмы из европейской жизни. Все афиши, анонсы, газеты, плакаты — на английском языке. Великолепные резиденции со всеми европейскими удобствами. Хватит: на улицах встретишь много китайцев. У англичан должно быть много слуг и рабочих… ведь китайских слуг можно получить всего за три доллара в месяц, а значит можно позволить себе иметь трёх, четырёх или более слуг в каждом английском доме… Самих англичан редко можно увидеть на улице. Они на предприятиях, или в офисах, или даже дома. Конечно, есть и китайские магазинчики, не уступающие европейским. На их вывесках наряду с английскими надписями встречаются и надписи китайскими иероглифами. По улицам движутся трамваи, рикши и европейские кареты или автомобили. Полиция, как и в Шанхае, делится на три типа.

Европейская часть города, европейский деловой район Гонконга, небольшая, примерно четыре-пять улиц в длину и ширину и расположена прямо рядом с гаванью. Но как только вы покинете её, вы попадёте обратно в Азию. Маленькие, узкие, грязные китайские переулки, заполненные людьми. Дети в грязной одежде слоняются по улицам, «фанзы» (дома), как и везде в Китае, маленькие, битком набитые людьми. По переулкам проносится неприятный запах от людей, от домов, ресторанов, китайских магазинов. Китайцы кричат, ругают друг друга, жестикулируют. Все-таки мне кажется, что китайцы здесь немного лучше. Нищих не так много, они в целом немного лучше одеты. Не такая уж и грязь. Может быть, я так подумал из-за природной красоты Гонконга?

Я прихожу на китайский рынок. Люди торгуют рисом, рыбой, пшеницей, лягушками, устрицами, арахисом, китайским печением, хлебом, шёлком, льном, тканью, очищенными апельсинами, антиквариатом, и чем нет? Китаец из всего сделает товар и будет торговать, а хозяин — продавец.

Да, рынок! Виленский рынок, варшавская Гжибовская[120] — ставлю против них. После посещения этого рынка сходить на рынок Вильно как съездить на дачу… Он находится у подножия горы, где расположены английские и китайские торговые центры.

Белые и богатые китайцы живут на улицах, высеченных в горных террасах. Все улицы поднимаются на вершину горы. Улицы настолько узкие, что туда не проехать даже на большегрузном грузовике. Они адаптированы к автомобилям и рикшам. Англичане, американцы и иностранцы могут позволить себе так жить только на Дальнем Востоке. Почти нет домов, к которым мы привыкли в наших городах. Каждый дом — дворец, вилла в великолепном тропическом саду. В каждом доме есть десятки слуг.

И тут я вижу англичанина на стуле. Два бедных, больного вида китайца несут стул с собой в горы. Они еле-еле тащатся. С китайцев течёт пот ручьём. А «цивилизованный» англичанин бьёт их бамбуковой палкой, им следует идти быстрее. А что он им даст за каторжную, унижающую достоинство работу? Ерунду. Может быть, десять — пятнадцать сен. Недаром носильщики умирают совсем молодыми. Позволил бы себе сноб-англичанин сделать это в Англии? И если да, то какое наказание ему бы за это грозило?

И всё то время, что я провёл в многонациональных городах Китая, я постоянно очень сочувствовал китайцам, которые даже в собственной стране терпят самые ужасные притеснения. Владельцами Гонконга являются не китайцы, а англичане, и нет другой нации в мире, которая до такой степени не ведала бы справедливости, правосудия, истины, милосердия. В Гонконге нет китайских солдат. Вот почему вся власть там у британских солдат и матросов.

Целый день я гулял по Гонконгу и увидел высокую гору Виктория. Англичане мне сказали, что она достигает высоты примерно в 2000 футов, и что наверх можно подняться по канатной дороге. Но я уже настолько устал от слишком долгой прогулки, что поспешил на корабль, чтобы отдохнуть, и отложил поездку на гору до завтра.

Вечером на корабле мы все с восхищением говорили о великолепном городе, который мы все сегодня посетили и каждый рассказывал нам о своих впечатлениях, но тут встал вопрос, жили ли здесь евреи и встречал ли их кто-нибудь. Оказалось, что никто из нас их не встретил. Я знал, что в Гонконге есть евреи, но не знал, что за евреи, сколько их, чем они занимаются, что делают, какое место они занимают в светской жизни. И мы решили поискать их завтра.

И действительно, на следующее утро мы вышли в пять часов с целью найти гонконгских евреев и вместе подняться на гору. Наша компания рассредоточилась по бизнес-центру и каждый останавливал прохожих, у которых были еврейские лица, и задавал им вопрос: «А где тут синагога?» И не прошло и получаса, как мы нашли еврея. Правда, нельзя с полным правом сказать, что он был местным, ведь он родился где-то в Малой Азии, пятнадцать лет провёл в Америке и вот уже семнадцать лет проживал в Гонконге. Сам он — крепко сложенный мужчина лет пятидесяти, сильно загоревший, и сообщил нам, что происходит из сефардских евреев. Здесь у него — ювелирный бизнес. Внезапно он спросил нас, состоим ли мы в составе той партии, отправившейся с Дальнего Востока в Землю Израиля, о которой он прочитал в шанхайском «Вестнике Израиля». Когда мы ответили «да», он стал совершенно другим человеком. Он воспламенился, и на его лице отразилась великая радость. Он попросил нас пройти с ним пару кварталов до улицы, где стоит его автомобиль и объяснил нам, что сегодня мы его гости, что сегодня у него праздник. Его не будет в магазине. У него есть партнёр, он обо всем позаботится сам. Ему нужно только зайти в свой магазин и сказать партнёру, что он проведёт с нами весь день. Мы подошли к его машине, и он отвёз нас к себе, куда всех нас пригласил. Он познакомил нас с партнёром. Поговорил с ним на языке, который мы не понимали (возможно, арабском или ладино), а затем он провёл нас в специальную комнату, где мы увидели на столе мацу, фрукты, выпечку

Мы несколько раз повернули, поднимаясь всё выше и выше. Это заняло больше часа, и вдруг наша машина подъехала к воротам в плоской железной ограде и остановилась. Мы все вылезли. Мы вошли в чудесный тропический садик, окружённый разнообразными пальмами и цветами. Тропический цветник, фантастические цветы с надписями на иврите. А посреди цветника мы увидели великолепное здание Гонконгской еврейской синагоги, построенное в испанском стиле. На большом камне, стоявшем перед входом в синагогу, было выгравировано, что школа была построена в таком-то и таком-то году известным еврейским миллионером Кадури[121] в память о его молодой жене, погибшей при пожаре в своём доме.

Мы зашли внутрь и богатство синагоги нас просто ослепило. Сразу можно было заметить, что деньги не играли роли при её строительстве. Различные дорогие цветные окна раскрашивали помещение во все цвета радуги, здесь было своего рода мистическое тёмное освещение, способное создать у посетителей религиозное чувство. Стены были украшены драгоценными камнями, священный ковчег был изготовлен из слоновой кости, а свитки Торы хранились в цилиндрах из ослепительно белой слоновой кости.

Мы вышли из храма в трепете, кто мог подумать, что здесь, в Гонконге, в Китае, есть такая экзотическая синагога и в таком живописном месте? И должен сказать правду, что в своём кругосветном путешествии второй такой я не встречал. И она глубоко запечатлелась в моей памяти.

Мы вошли в самое красивое здание — клуб гонконгских евреев-сефардов. Здание построено на средства другого шанхайского еврейского миллионера. Я не помню его имени. Здание состояло из трёх очень больших комнат. Одна комната предназначалась для выступлений, концертов и развлечений. Во второй комнате была библиотека, и там стояли различные столы и столики, например, бильярдные столы, столы для игры в карты и столы для игры в шахматы. В стенных шкафах лежали книги на английском, иврите, арабском и китайском языках. В изолированном уголке стояли музыкальные инструменты, которые они использовали на своих концертах.

Затем мы вошли в третий зал, служивший рестораном со шведским столом только для членов местной еврейской общины. Здесь мы пообедали.

Действительно, в разговоре с шамасом[122] из синагоги и нашими арабскими евреями мы узнали, что в Гонконге должно быть двести евреев, что в клубе более ста членов, что евреи начали приезжать в Гонконг в 1842 году, когда европейцам разрешили въезд в Китай. Евреи в основном занимаются торговлей, путешествиями, экспортом и импортом. Среди них нет рабочих. Почти все гонконгские евреи родом из Индии или Малой Азии. Это значит, что все они из нашей сефардской ветви. Их родным языком является арабский, но в последнее время в еврейские дома проникает английский язык. Они не знают никакого идиша. Они никогда не контактировали с ашкеназскими евреями. «Должны быть», — сказали они мне, — английские евреи, но остальных они не знают». Дважды у них были эмиссары из Европы, особенно из Англии, для получения дополнительных средств на строительство Земли Израиля. На это они шли с полной отдачей. Почти все евреи Гонконга проголосовали за сионистов.

Когда мы вышли из клуба, нам показали спортивную площадку, собственно при клубе. Место для тенниса, бейсбола и различных физических упражнений. Место также окружено красивыми пальмами и удивительно красивыми цветами.

Я был взволнован и проникся большим уважением к нашим дальневосточным братьям.

Выйдя с двора синагоги, мы ненадолго остановились, чтобы рассмотреть панораму. Мы находились в горах, через которые проложены дороги в разных направлениях. Террасы привлекают всё наше внимание, особенно дворцы и виллы, утопающие в деревьях и цветах, в глубине гор. А там вдали, глубоко внизу виднеется гладкое, отражающее свет Китайское море. И всё здесь так же фантастично, как в местах из «Тысячи и одной ночи».

Словно во сне мы сели в машину и поехали в другую сторону к морю, к кораблю. И снова наш автомобиль поворачивает вокруг гор, и бежит всё более и более спирально вниз, снова и снова вокруг красивейших природных панорам, и мы просто опьянены великолепием и красотой. Посреди дороги еврей, который, прощаясь, впервые сказал нам, что его зовут Элияху, пригласил нас к себе домой на пасхальную трапезу. Мы не приняли приглашение. Он заверил нас, что всё в его доме пасхальное, кошерное, истинно еврейское. Мы объяснили ему, что никак не можем принять приглашение. Нас не было на корабле целый день и нам надо встретиться с остальными. Может быть, завтра.

Мы попрощались и от всей души поблагодарили его.

Но он не отпускал нас. Тогда мы пригласили его завтра приехать к нам. Придя к своим, мы рассказали им о нашем сегодняшнем опыте и впечатлениях, и вся группа решила завтра сходить в синагогу.

Некоторые евреи Гонконга узнали о нас и приехали на наш корабль вместе с Элияху. Почти все поехали с ними. Я немного отдохнул и, когда солнце перестало так припекать, пошёл на гору, сел на канатную дорогу и поехал в горы. Тот, кто никогда не сталкивался с этим, не может себе представить, насколько страшна и напряжена такая поездка. Гора таинственна. А когда смотришь вниз посреди дороги, голова кружится. Ужасные высокие скалы и пугающие пропасти внизу. При полном сознании тебе кажется, что ты находишься между жизнью и смертью. А с другой стороны ты видишь глубокое море прямо под собой. И ты делаешь глубокий вдох и решаешь больше не смотреть вниз. И вот мы едем между горами через пропасть, между горами нет больше рельсов. Слава Богу, мы уже на вершине горы. Все выходят, здесь отель и ресторан. Мы зашли в ресторан, попили молока, съели булочки. Мы провели там более трёх часов и спустились по канатной дороге с горы обратно.

Мы провели четыре дня в Гонконге, самом красивом городе, который я когда-либо видел в своей жизни. Когда мы покидали Гонконг, несколько гонконгских евреев пришли попрощаться с нами. Как братья, близкие братья, мы попрощались с ними и отправились к берегам Индии — в Сингапур.

В Южно-Китайском море

Мы путешествуем к экватору и чувствуем это. Наш корабль идёт на юг, и с каждым днём становится всё жарче и жарче. Солнце палит нещадно и даже ночью жарко, удушливо, хоть и дует влажный ветерок. Рассветы и закаты необычайно красивы. Всё море ярко светится всеми цветами радуги, а волны играют отражёнными красками, образуя прекрасный мир. А внизу в море

Какой морской простор! Ничто не мешает вашему взгляду до самого горизонта. Ни гор, ни лесов, ни преград. Горизонт открывается нам со всех сторон и не так уж и далёк… Человек может проехать по морю, но он им совершенно не управляет. Он не строит на нём городов, домов или фабрик. Вокруг дикая природа. Совсем не подражательная, не искусственная и поэтому такая красота, такое богатство — настоящее искусство природы.

Ночью море освещается фосфоресцирующим светом, который загорается на секунду и мгновенно исчезает. Вверху ярко сияют луна и звезды, а низ подсвечен фосфоресцирующими искрами. Даже волны наполнены множеством фосфоресцирующих звёзд. Столь великолепную картину редко встретишь.

Кроме того, осознание того, что мы путешествуем к экватору, вызывает во мне чувство подъёма, гордости. Я так много читал об экваториальных водах и лагунах, что всегда мечтал однажды оказаться там. И теперь я реализую мечту своей жизни.

И вдруг я чувствую подъём. Я уже пересёк два океана — Атлантический и Тихий и скоро войду в третий океан — Индийский.

Но я очень сожалею, что не смогу посетить Австралию. Мы, правда, проходим через австралийские воды, но не заходим туда. А мне очень хотелось там побывать, потому что я уже побывал в трёх из пяти частей света: Европе, Америке и Азии. И скоро буду в Африке, но останется часть света, в которой я не побывал.

И чем дальше мы продвигаемся, тем жарче и жарче становится. Просто опаляет, а солнце бросает на нас свои лучи перпендикулярно, прямо сверху вниз, на наши головы…

Все нервничают, злятся, недовольны. Люди недовольны едой. Слышали ли вы, чтобы макароны и спагетти подавали три раза в день? Ими уже сыты по горло, люди не могут к ним даже притронуться. Некоторые благочестивые люди, не употребляющие трефную корабельную пищу, требуют, чтобы продукты им выдавали в сыром виде, и они сами их приготовят. Все недовольны тем, что у нас нет бани и невозможно путешествовать в жару, не освежившись в бане. Созывается общее собрание, на котором меня избирают представителем группы с тем, чтобы я провёл переговоры с капитаном. Я был единственным из группы, кто мог общаться с капитаном на английском языке.

Я подошёл к капитану и передал ему все жалобы нашей группы. Он объяснил мне, что все мы — палубные пассажиры и поэтому не имеем права на привилегии пассажиров кают. Тем не менее он позаботится, чтобы нам давали пищу получше, чтобы благочестивым давали сырые продукты, чтобы они могли сами их готовить, и что он прикажет устроить для нас на палубе специальный душ с холодной водой. И действительно, в моем присутствии он позвал своего помощника, отдал ему распоряжения и заверил меня, что сегодня всё будет сделано. Я хотел выйти, чтобы не отнимать у него времени, но он задержал меня и вступил со мной в долгий разговор о моей партии, о Земле Израиля, и было очевидно, что вопрос его интересовал, и он с симпатией относился к национальному дому евреев на их старой родине. Во время разговора он рассказал мне, что его помощник, который только что был здесь, — еврей, итальянский еврей из Бриндизи, и что на корабле у него работают ещё два еврея.

И действительно, позже, когда еврей из Бриндизи подошёл к нам по поводу полученного им от капитана приказа, он сам мне сказал, что он еврей, но никакого еврейского воспитания не получил и очень мало знает о еврействе. Его жена тоже еврейка, но о своём еврействе знает ещё меньше. По крайней мере, он помнит еврейский алфавит, а она даже этого не знает. Когда я спросил, откуда он знает алфавит, он ответил мне, что полгода ходил в хедер в своём родном городе Бриндизи. Недавно у меня появилась почтовая марка Израиля. Я вынул её и показал ему. Он смотрел на неё с большим вниманием и очень обрадовался, увидев на ней еврейские буквы, и с энтузиазмом продемонстрировал мне своё знание иврита. Это «плата», это «учёный» и так далее. Видя его энтузиазм и радость, я подарил ему эту почтовую марку. Он сердечно поблагодарил меня, достал из кармана клочок бумаги, аккуратно завернул марку в бумагу и положил в кошелёк.

— Подарок, — сказал он мне, — я отвезу домой жене.

И он оставался нашим другом на протяжении всего путешествия. Когда у него было время, он приходил к нам на палубу.

Едем уже пятый день. Мы давно миновали остров Хайнань. Сейчас мы путешествуем между Французским Индокитаем и Филиппинскими островами и приближаемся к берегам огромного острова Борнео. Мы проплываем острова всю дорогу. Они разбросаны здесь тысячами, но мы проезжаем так далеко от них, что не можем видеть того, что там делается. От Гонконга до Сингапура — 1675 миль. Наша группа занята обучением. Бывший учитель еврейской гимназии стал учить нас ивриту. Он разделил наших халуцим на группы по уровню знаний, и все с большим удовольствием обучались языку. Многие уже начинают немного болтать на иврите. Другие читают рассказы на иврите и забрасывают учителя вопросами, записывают сложные слова в тетрадку и повторяют их в свободное время. На стене висит карта Земли Израиля, и её с огромным удовольствием используют на уроках еврейской истории и изучения Земли Израиля.

А по вечерам, когда нет лекций и других занятий, люди рассказывают истории из родных городов, о погромах, гражданской войне, мировой войне, играют или поют в хоре.

А море — словно зеркало, выложенное для нас. Эти дни кажутся чудесными. Хотя сейчас сезон дождей, дождь идёт не днём, а ночью. И дождь тоже не постоянный. Хлынет на короткое время и остановится. Ещё один ливень и кончено. И его не сопровождают гром и молнии. А сразу после дождя очень приятно, когда воздух немного остыл, дует прохладный ветерок, который освежает и бодрит.

Пассажиры в основном с соседних островов. Поговорите с ними, и вам откроются новые миры. Они рассказывают о мелких племенах,

Они все плохо относятся к европейцам. Они считают их бесчеловечными. Где это слыхано, что люди должны убивать друг друга?! И каждый из них знает жестокость белых дьяволов. Об этом мне рассказывали китайцы, филиппинцы, индусы, малайцы, которые сильно чувствуют на себе иго белых.

В частности, я подружился с четырьмя индусами. Все четверо родом из города Коломбо[123], который расположен на острове Цейлон. Один из них занимался созданием различных изделий из слоновой кости. Он показал мне шахматы, я не мог от них оторваться. Фигурки выглядели высокохудожественно вырезанными, и пешка (солдат) — это действительно резной солдат, конь — это конь с четырьмя ногами, с телом, гривой, хвостом. И волосы вырезаны так, что они похожи на волосы. А по приезде в Коломбо он подарил мне такие шахматы, и я не знал, чем его отблагодарить. В Земле Израиля профессор Шац[124] приобрёл их для своего музея[125]. Второй был учителем малайских детей в Коломбо. Будучи в Коломбо, я однажды посетил его школу. Третий был контролёром Цейлонской железной дороги, а четвёртый — домовладельцем. Они очень гордились тем, что они бенгальцы[126], т.е. с бенгальской территории и являются аристократами — брахманами. И здесь они занимают привилегированное положение. Каково происхождение бенгальцев, я не знаю и по сей день, но я их очень любил. И каждый раз, когда у меня было немного времени, я проводил его с ними. Мне был интересен их мир, который полностью не похож на наш. Их мнения, их мысли, их восприятие вещей целиком отличаются от наших. Никакого мяса они не ели, потому что нельзя есть мясо живых существ. Само собой разумеется, что нельзя никому вредить — животным, птицам, даже мухам, комарам, пчёлам. Всё время ели только хлеб, лепёшки, фрукты, овощи, обжаренные в масле. Они настолько далеко зашли в своей любви к живому, что считали, что не следует убивать даже змею, желающую укусить вас. Вы можете воздействовать на неё музыкой, пением, что ей очень нравится, и она не будет впрыскивать в вас свой яд. Как-то мы долго говорили об Англии, её позорном отношении к индусам, говорили об их величайшем поэте Тагоре, их величайшем лидере Ганди. В разговоре я немного покритиковал их народ за теорию непротивления злу насилием. Говорил, что бороться надо не пассивно, а активно. Когда меня засыпали вопросами об активных боевых действиях, я указал на террор как на одно из средств борьбы. От этого они все взвились.

— Каким бы плохим ни был англичанин, он живое существо, а терроризм — это убийство, и мы не хотим быть убийцами, каким бы плохим он ни был.

И однажды я им рассказал о героях русской партии «Народная Воля» — Желябове, Софье Перовской и других. И это не произвело на них никакого впечатления. Учитель при этом заметил: «Они были простыми убийцами». Когда я указал им на святые цели этих убийств, другой ответил мне: «Никакие святые цели не могут оправдать убийство».

«Человек, совершивший убийство, не должен быть лидером», — сказал мне один из них.

Дожди шли всё чаще и даже брезентовые покрытия сверху и по бокам не защищали. Из-за дождей и жуткой жары все чувствовали себя нехорошо. Ты не выспался, у тебя сильно болит голова и ты становишься раздражительным. Все впали в апатию, люди уже не смотрят на рыб в море, на летучих рыб и фосфоресцирующие искры.

И жара становится невыносимой: весь мир горит в адском огне. Люди становятся ленивыми. Хочется просто лежать на кровати. Только лежать на ней долго тоже нельзя. Становится ещё хуже: через несколько минут всё на вас и вокруг вас пропитано потом, и вам приходится слезать со своей бамбуковой кровати. Мы уже находимся на Малайском полуострове, вдающемся в море, как страусиная шея, и расположенном между крупными островами Суматра, Борнео и Ява. На конце страусиной шеи находится небольшой остров Сингапур. И здесь на острове был построен город Сингапур. Мы находимся ровно в двух градусах от экватора.

Корабль остановился. Подошли английские чиновники. Здесь контроль, проверка и вопросы вполне серьёзные, вполне основательные. Каждого подзывали к столу, брали паспорт, внимательно рассматривали визы и штампы. Мы находились у берегов одной из крупнейших и сильнейших крепостей Английской империи, которая контролирует все дороги в Индийском океане и должна защищать Европу и Азию от Японии, — мы в Сингапуре.

Нам всем разрешено высадиться. Мы наняли несколько небольших малайских лодочек для доставки нас на сушу.

Сингапур

Какое-то странное чувство одолевает меня, когда я плыву на маленькой лодочке со своего «Триеста» в город и крепость Сингапур. Я на экваторе! Я в Индии! С восточной стороны от меня Тихий океан, с западной стороны — Индийский океан. Я уже вышел из сферы жёлтой монгольской расы и снова оказался в сфере белой расы, хотя лично я бы не приравнивал индийцев к белой расе, потому что они не белые, а нечто среднее между белыми и черными. И насколько они отличаются от европейцев, совершенно другие люди. В основном здесь живут малайцы, родившиеся здесь, на Малайском полуострове. Значительную часть населения также составляют индийцы и китайцы. Кроме них, есть множество уроженцев соседних крупных островов и смесь из различных азиатских стран и европейцев, среди которых первое место занимают англичане. Смешение всех народов. Международный город. Люди всех наций, рас, верований. Мешанина людей.

Жара невыносимая; просто печёт. Небо тёмно-синее и чистое, словно его только что нарисовали. На нем нет ни единого пятнышка.

Тысячи людей уже ждали нас на пляже, и каждый казался непохожим на другого. Европейцы в своих белых куртках и брюках, китайцы в своих шёлковых одеждах и кофтах, японцы в своих кофтах, индианки в сари и индийцы в мужских куртках, с чёрными длинными густыми волосами, которые они закрепляют своими длинными большими гребнями. Бедные в

Первым делом я прогулялся по городу. И, как и во всех других английских портовых городах дальних стран, здесь тоже европейская часть города расположена рядом с портом, потому что жара в городе ещё хуже, чем на воде. Город лежит под палящими лучами, которые нещадно жарят, и кажется, что солнце специально настроилось на тебя, чтобы уничтожить, и ты очень боишься солнечного удара.

Здесь всё по-европейски: улицы, дома, тротуары, гостиницы, театры, кино, рестораны, кофейни, трамваи, большие магазины, богатые офисы. Очень часто здесь живут только европейцы. На улицах в основном встречаешь малайцев, китайцев, японцев, говорящих на своих языках. Английский здесь почти не слышен. Так же, как в Гонконге и Шанхае, здесь есть тройная полиция. Низшая — из малайцев, выше — из индусов, а во главе — англичане. По улицам движутся рикши, кареты, автомобили, маленькие брички[127], запряжённые маленькими малайскими лошадками, и большие повозки с товарами, запряжённые зебу (похожими на наших быков, только они молочно-белые). Редко, очень редко здесь можно встретить слонов, работающих или перевозящих пассажиров.

Для меня было большой неожиданностью увидеть на стенах, на столбах большие афиши, что в этот день свои концерты даст всемирно известный Ефрем Цимбалист[128]. Я уже видел такие же плакаты в Шанхае и Гонконге. То есть за короткое время до меня он совершил турне по Дальнему Востоку. В глубине души я гордился этим: наш — русский еврей, и его приглашают приехать аж из Америки.

И чем больше я гулял по городу, тем больше мне в глаза бросалось название «Раффлз»[129]. Раффлз-стрит, Раффлз-сквер, памятник Раффлзу, музей Раффлза. Мне рассказали, что Раффлз был англичанином, проведшим большую часть своей жизни в регионах. Он получил остров Сингапур в подарок за военную помощь, которую он оказал местному султану. Тогда остров представлял собой кусок джунглей, где проживало лишь несколько малайских рыбаков, а в 1826 году Раффлз подарил остров Британской империи, и поэтому его имя так известно в Сингапуре даже после его смерти…

Я взял рикшу и поехал домой через город. Рикша — молодой, здоровый чернокожий мужчина, который бежал быстрее лошади. Я никак не мог его урезонить. Он мог говорить только на своём малайском языке. И всё же он понял, чего я от него хочу.

Сингапур — удивительно красивый город. Большинство домов окружено экваториальными растениями и цветами. Новые улицы удивляют своей красотой и богатством. Но наряду с необыкновенной красотой и богатством на каждом шагу встречаешь необыкновенную бедность. Достаточно сказать, что за тяжёлый труд малайские рабочие получают от 15 до 25 центов. Но подавляющее большинство вообще не знает о работе. Стоит только взглянуть на коренных малайцев и разнообразных чернокожих с соседних островов, и сразу увидишь, в какой нищете они здесь живут. Правда, многие из них находятся на самых низких ступенях человеческого развития, умеют считать не более чем до трёх, ещё не знают о труде и не понимают значения денег. А если они работают, то ненавидят работать слишком долго. Им достаточно пары часов, чтобы обеспечить себя едой на целый день, а об остальном пусть позаботятся духи, либо о них позаботится экваториальный климат. Им не нужно много. Деревья, море, леса дают им достаточно еды, а спать они могут где угодно. И других потребностей у них почти нет. Малайцы — мусульмане, но их магометанство не является чистым, оно смешано с верованиями и предрассудками соседних чернокожих из джунглей. Они не имеют понятия о собственности и не знают, что такое мораль. Прекрасны их хижины, расположенные над водами моря или на морском берегу. Дома стоят на высоких сваях. Если их дома расположены над землёй, они сажают вокруг домов деревья. Почти каждый дом окружён высокими деревьями. Деревья, говорят, защищают их от крокодилов, которые в большом количестве водятся здесь, на берегах моря.

Покидаю малайскую часть и отправляюсь в другие. Японский участок — это кусочек Кобе или Нагасаки. То же самое и с китайской секцией: кусочек старого китайского Шанхая. Но здесь в основном преобладает китайская беднота. Китайское правительство добилось здесь наибольших материальных успехов. Богатые живут в английской части города. Это крупные производители, промышленники, плантаторы и видные финансисты. Причём большую часть работы выполняют китайские рабочие, труд которых здесь хорошо оплачивается. Индийцы спят в своих домах из белой глины. Дети из бедных кварталов произвели на меня странное впечатление. Многие ходят в чём мать родила, другие в рубашках, которые когда-то были белыми, а более богатые носят белые шорты с длинной рубашкой, похожей на блузу. Детские, но серьёзные лица. Не проказничают как наши дети. Интересны в кварталах разнообразные храмы китайцев, японцев, индуистов, разбросанные среди деревьев. Я также натолкнулся там на американскую христианскую миссию.

Уже полдень. Мне нужно что-нибудь съесть. Я не хочу есть макароны на корабле. Захожу в ресторан, где-то в темной стене. Все окна закрыты. За стойкой сидит пара индийцев. Они говорят по-английски. Я заказываю стейк. Они показывают мне место, где можно сесть. Я единственный посетитель в ресторане. Как только я сел, к моему столу подбежали два мальчика-индийца и расположились по обе стороны от стола, и каждый взялся за верёвку, свисающую с потолка над моим столом, и он начал раскачиваться, а искусственная люлька для меня стоила своих денег. Это освежило меня. Здесь я впервые заметил, что над столом висит полотно размером с простыню, к которому были привязаны две верёвочки, которые мальчики держали в руках. Каждый тянет верёвку на себя, и создаётся ветерок. Видимо, им пришлось купить стейк специально для меня, а затем приготовить его, так как мне пришлось ждать его долго. К тому же на их рынках мясо не продаётся, поэтому за стейком пришлось отправляться в европейский квартал. Короче говоря, мне пришлось ждать свой стейк часа полтора, и

Я слышал, что здесь есть ботанический сад. Я решил пойти посмотреть экваториальный ботанический сад, а пока немного отдохнуть на сидении. И я попросил рикшу отвезти меня туда. Сад действительно являлся райским уголком мира. Это был для меня сюрприз. Богатство и красоту разнообразных растений невозможно передать словами, это нужно увидеть самому. Пальмы вырастают высокими и изящными, а сколько их видов? Здесь я впервые увидел высокие, стройные каучуковые деревья, приносящие столько богатства Дальнему Востоку. Кто знает все эти названия? Кто может сосчитать их всех, и здесь много деревьев, которых я никогда в жизни не видел. И различные маленькие деревца, и деревья какао, и чайные деревья, и кто знает имена их всех. И цветы. Боже мой, сколько в них красоты. Я иду от дерева к дереву, от куста к кусту, от цветка к цветку и не могу пресытиться ими. И птицы на деревьях. Совершенно другие, чем у нас. Что-то большое, разноцветное, и их пенье совсем не такое, как у наших.

Я сел на скамейку, созерцая красоту вокруг себя. Я просто упивался ей и вдруг услышал странный визг сверху. Я оглянулся, чтобы узнать, откуда доносится шум. На очень высокой пальме играет обезьяна и время от времени даёт себя услышать. И вдруг мне стало очень страшно. Что я буду делать, если она, дикая обезьяна, прыгнет ко мне на загривок и вгрызётся своими зубами мне в шею? Я не вижу никого вокруг. Я здесь один, поэтому счёл необходимым немедленно покинуть экваториальный ботанический сад.

Из сада я отправился в зоологический музей. В основном там были представлены змеи, крокодилы и дикие животные джунглей. Но меня больше заинтересовало отделение змей. А посмотреть действительно было на что, ведь в отделе необычайно большая коллекция, и кто бы мог подумать, что здесь обитают такие большие, красивые змеи. И насколько они эластичны. И сколькими необыкновенно красивыми цветами они сияют?

Я хотел пить, но боялся пить сингапурскую воду. Мне сказали не делать этого, потому что я могу заразиться малярией, а я этого не хотел.

И вот я уже на рынке. Продавцы флегматично сидят за столиками. Рынок в основном заполнен овощами и фруктами. Целые горы. И зелень, и фрукты мне тоже неизвестны. Всё местное. Большие, красивые, сочные. Кроме этого, здесь много риса, муки, специй, полотна, готовых изделий, шёлка. А рынок пахнет так хорошо, так приятно, что я получил от этого огромное удовольствие.

Приятно видеть, как дети выходят из школы. Дети всех рас, всех цветов кожи, всех языков. Каждый ребёнок одет в свой национальный костюм. Все говорят, все сплетничают, и на улице их полно. Учитывая разнообразие детей, кажется, что ты наблюдаешь в опере за шествием детей всего мира.

И очень часто на пути встречаются подразделения солдат и матросов. Матросы английские, но большая часть солдат — представители народов и племён, проживающих в этом районе. Англичане занимают высшие должности такие как полковник и генерал. Позже, когда я уже находился в Земле Израиля, мне рассказали, что тёмно-коричневые местные евреи, Бней-Исраэль[130], занимают очень видное место в местной армии, как рядовые солдаты, так и как офицеры, и они преуспели в военном искусстве, и многие евреи занимают высокие должности и имеют высокие чины.

Там не разрешено ходить везде. Туда, где есть морские или авиабазы, и даже во многие места и районы городов, имеющие стратегическое значение или являющиеся частью самой большой и сильнейшей крепости в мире, людям вообще не разрешается заходить. Туристам в Сингапуре, которые гуляют или осматривают город, не разрешается брать с собой фотоаппараты. Фотосъёмка Сингапура считается тяжким преступлением. Всё время, что вы проводите в Сингапуре, вы чувствуете себя в крепости. Остров, на котором расположен Сингапур, очень мал — всего 27 миль в длину и 14 миль в ширину. Но Англия сделала его одной из лучших крепостей мира. В моё время (1921 год) считалось, что никто и ни при каких обстоятельствах не сможет сравниться с ней. Что касается захвата Сингапура, то об этом никто даже не думал. Он был оснащён самыми быстроходными и новейшими судами, а также доком для ремонта и постройки кораблей. Остров расположен очень близко к материку, не более чем узкий водоём отделяет его от Малайского полуострова, а к югу от него находится огромный остров Суматра. Недалеко от Суматры находятся острова Ява, Борнео и Целебес, которые я очень хорошо знал с тех пор, когда был ещё ребёнком и изучал в школе географию. К востоку от нас находятся Филиппинские острова, принадлежащие Соединённым Штатам. Я так много читал об этих краях, так много слушал, они всегда так стимулировали моё воображение!

Для Ребекки этот район являлся источником вдохновения. Она внимательно осматривала местность, разглядывала разные типы жителей, как кто одевается, подхватила некоторые малайские слова, интересовалась положением женщин в Индии и соседних регионах, часто проводила время с индийцами и теми, с которыми мы путешествовали. Они были очень рады предоставить ей интересующую её информацию. Больше всего её интересовали местные дети, в них она нашла целый мир прекрасного. Она была для меня замечательным компаньоном. Для неё поездка — это источник знаний. Поездка уже дала ей много знаний о географии, естествознании, ботанике, зоологии, о людях, народах, племенах, классах, кастах, взаимоотношениях между людьми, религиях, всё это её очень интересовало, и по вечерам нам было о чём поговорить между собой. Во время поездок она оживала, как будто вошла в свою стихию, и безустанно делилась своими знаниями. Моя маленькая Тайбеле повсюду испытывала большой страх. Для неё повсюду были другие, иногда совершенно чужие люди.

Первые два дня я не сталкивался с местными евреями, но в энциклопедии я увидел, что в Сингапуре 700 еврейских семей, и, конечно, мне захотелось встретиться с некоторыми из них и получить немного информации о евреях в Индии.

На третий день я зашёл в книжный магазин купить газеты и журналы. На первый взгляд владелец был похож на испанца. Тем не менее я заметил в нем что-то еврейское. Я просто спросил его, еврей ли он. «Да, — ответил он мне, — я из испанских евреев». Я представился ему как русский еврей. Поскольку он хорошо говорил

В 1904 году местный филантроп и глава еврейской общины Менаше Меир[133] построил вторую синагогу, которую назвал «Хесед Эль»[134]. К этому времени прибыли ещё евреи из Малой Азии и даже несколько евреев-ашкеназы. Сефардские евреи приветствовали их с распростёртыми объятиями. В Сингапуре всё иначе, чем везде в Индии. Здесь разные евреи не изолированы друг от друга. Белые евреи, как и чернокожие, как Бней-Исраэль, так и ашкеназы, объединены и вместе посещают одну и ту же синагогу, имеют одну общину на всех, имеют общее кладбище, которое они купили в 1902 году, имеют Талмуд-тору, где обучаются около сотни детей. Многие евреи-сефарды очень богаты и играют важную роль в жизни Сингапура. Евреи-сефарды торгуют в основном каучуком, опиумом, рисом, евреи-ашкеназы владеют гостиницами, торгуют спиртными напитками, мебелью. Большая часть сингапурских евреев — сионисты. До меня их посетили Исраэль Коэн[135] из английских сионистов и Александр Гольдштейн[136] из Керен ха-Йесода[137], и оба получили гораздо больше, чем ожидали. И с тех пор Сингапур стал важным пунктом сбора средств на сионистские цели.

Через Индийский океан

Мы заранее знаем, что нам предстоит идти двенадцать дней до порта Коломбо, который находится на острове Цейлон. Нам предстоит пересечь Малаккский пролив, выйти на просторы Бенгальского моря, обойти остров Цейлон и остановиться в Коломбо, находящемся на западной его стороне. Экипаж корабля немного напугал нас тем, что нас хорошо побросает, если всё время будет идти дождь. Корабельный врач тоже нас немного испугал тем, что у нас всё время жуткая температура, и он советовал нам спать не наверху, а в трюме, потому что мы не переносим жару, а заболеть малярией могут все. Но мы ни к кому из них не прислушались и не перешли с верхней палубы на нижнюю. Правда, женщины и дети чуть не заставили меня спать у них в каютах.

Индийцы, с которыми мы путешествовали, нас успокоили. Действительно, очень жарко, но это только днём. Океан в это время года очень спокоен. Да, нас покачает, но не более трёх дней и не очень сильно, а над малярией смеялись.

С нами едут и арабы, из тех регионов, конечно. Они все мусульмане. Большинство говорит на итальянском и английском языках. Только с ними мы не близки. Есть в них что-то, что нас отталкивает. Европейцев много, но они держатся на расстоянии от всех. Большую часть времени мы с Ребеккой проводим с четырьмя индийцами, с которыми подружились ещё раньше, во время поездки в Сингапур. Мне они нравились. Для меня они были самыми человечными людьми, которых я встречал в своей жизни. Всё в них было мне очень интересно. Их отношение к людям, их ответы на различные вопросы, их реакция на различные события, а также их требовательность к пище, как у наших благочестивых евреев. Кроме того, они очень чистые и опрятные.

За исключением небольшого количества европейцев, все тёмно-медного цвета. Все они, сингальцы[138], бенгальцы и кто сумеет пересчитать все их различные народы и племена, производят на нас очень хорошее впечатление. Они живые, дружелюбные и любят поговорить на отвлечённые темы, глядя на вещи философски. Исключение составляют малайцы, стоящие на первой ступени возможного развития. Тем не менее они тоже производят хорошее впечатление: тихие, расслабленные, добродушные.

Два дня мы плыли вдоль побережья Суматры. Огромный остров. Мы подъезжаем к нему так близко, что можем разглядеть деревни, поля и леса. Мы видим высокие красивые пальмы, траву у берегов и даже полуголых людей и животных. По богатству растений видно, что мы движемся к экватору. Мы не можем оторвать глаз от богатства природы. Любуемся экваториальными ночами. Ночи волшебны и очаровательны. Всё в небе светится, сияет. Такую красоту редко встретишь и нам даже сложно расстаться с тёмной ночью и лечь спать.

Днём невыносимо жарко. Кругом и вокруг солнце палит адским огнём. Море просто спокойное, и все чувствуют себя прекрасно. Кроме, сибирячки Кличко, которая всё время лежит в постели и страдает морской болезнью. Со всех сторон корабля мы видим огромных рыб и когда бросаем им что-нибудь, все они устремляются к тому месту, куда упала еда.

Приближалось первое мая. Мы решили отпраздновать самый важный праздник здесь, на корабле. С матросами у нас отличные отношения. Все они члены профсоюза, организованы в Итальянскую федерацию моряков. Мы поговорили с ними, и они с энтузиазмом приняли наше предложение. Они обязуются устроить праздник самым лучшим образом. Мы должны только обсудить это с представителями других стран. Мы пообщались с японцами, китайцами, индусами, немцами и итальянцами и все с удовольствием приняли приглашение принять участие в торжестве. Итальянские матросы везли с собой флаг своего Союза. Было решено, что торжество должно пройти в ресторане третьего класса. С речами должны выступить представители национальных групп. От матросов и от нас, халуцим Земли Израиля, должны выступить два оратора.

Тем временем наши итальянские товарищи были заняты украшением зала и аранжировкой оркестра (у нас был корабельный оркестр и немецкий оркестр). Капитан был очень недоволен тем, что у пассажиров первого класса отобрали оркестр и, когда последние узнали об этом, весьма энергично выразили своё недовольство. Но они ничего не могли с этим поделать, требование моряков было ультимативным. В зале поставили сцену, все столы вынесли и стулья расставили, как на лекции. И когда мы в вечер торжества вошли в зал, мы его не узнали: стены были украшены красными лентами, на которых были соответствующие надписи. Во второй комнате был приготовлен чудесный фуршет. За буфетом стояла пара бочек с вином, и фуршет был бесплатным. Каждый мог пойти и взять всё, что душе угодно. Для раздачи вина был специальный официант. И пир начался. Выступил председатель — итальянец из высших корабельных чинов, рассказал о происхождении праздника и о том, как он празднуется в различных странах. Вслед за ним выступил один

Поскольку у нас было «так интересно и живо», а наверху богатые не имели оркестра и не знали, как танцевать, к нам спустилась буржуазия. Даже итальянский консул, капитан и итальянские шансонетки незаметно прокрались в наш ярко освещённый зал. И пусть Бог рабочих не накажет нас за наши великие грехи. Играл оркестр, и многие из нас танцевали с девушками и женщинами из буржуазии, даже с шансонетками. Мы предоставили шансонеткам распевать свои гражданские итальянские песни, и даже вместе с буржуазией ели из буфета и утопали в пролетарском вине. Финал уже был совсем не пролетарским.

Мы давно покинули Малаккский пролив и вошли в Бенгальское море, которое является частью Индийского океана. А на третий день нашего путешествия в районе Бенгалии море стало настолько бурным, настолько буйным, что я всё время думал, что наш старый корабль «Триест» этого не выдержит. Море выглядело бескрайним пространством, окружённым водными горами и водными могилами. Страшные волны, словно разъярённые, били по нашему кораблю, который замедлил ход и изо всех сил боролся с волнами. Все верхние палубы были залиты водой, и вода поднималась каждую секунду и едва не погубила наши вещи, мебель, сундуки, чемоданы и всё, что у нас было наверху. И трижды перекатывалась через борта корабля. Нас постигла огромная беда, четверть нашей партии заболела. Слегли, и каждый считал, что настал его последний час. Жизнь на корабле изменилась. Люди больше не пели. Ни дел, ни концертов. Стало очень тихо. Так продолжалось три или четыре дня, пока море не стало спокойнее, небо не прояснилось, а солнце снова не засияло. Мало-помалу народ стал вставать с коек, выходить из кают и возвращаться в колею корабельной жизни. Евреи снова взялись за ученье, веселятся, изучают Землю Израиля и поют наши песни. После первого мая итальянские матросы стали ещё более дружелюбны. Наша близость как-то сильно выросла. Они приводили нашим детям обезьянок и щенков, а нам приносили много вина, воды со льдом и нередко вкусную еду из кухни. Мы с ними стали как одна семья. Немецкие военнопленные тоже были нам очень благодарны, но уж слишком нам льстили. И ещё до того, как мы приехали в Коломбо, я уже хорошо узнал этот город. Матросы много рассказывали нам о нём и объясняли, что нам будет там интересно увидеть. Мои индийцы, сами уроженцы Коломбо, знакомили нас с местной жизнью, которой отличается Коломбо, а один из них, резчик по слоновой кости, предложил мне быть там моим проводником и всё мне показать.

Через три дня мы будем в Коломбо, и мы снова очень радовались путешествию на корабле в эти дни. Дни тянулись как сумасшедшие. Каждое утро кто-то из нас кричал: «Уже три дня», «уже два дня», «ещё один день». Это означало, что остался ещё один день, чтобы добраться до суши и остановиться там.

Корабль был битком набит пассажирами. Особенно внизу, где жили беднейшие, кажется, всего мира: китайцы, японцы, малайцы, индийцы, все они безработные. Им суждено было умереть с голоду в своих родных городах, прежде чем они решили искать своё счастье в чужих странах. На нашем корабле было установлено, что эмигранты каждой нации занимают отдельное место, вернее, отдельное обособленное помещение внизу в трюме. Там темно, сыро, душно и просто нечем дышать. Никаких кроватей, столов, скамеек им не дают. Они спят на своих тюках, на сундуках с вещами, спят на мокром, вонючем полу. Так спят сотни мужчин, женщин, детей, старых и молодых, растерзанные, голодающие. Как они спят там, где даже присесть негде, одному Богу известно. Тем не менее они устроились там, как того требует их образ жизни. Они устроили там свои кухни, свои буфеты, даже свои игры, даже места для курения. Разные нации не смешиваются одна с другой. Каждая нация — это отдельный мир.

И там внизу постоянный шум, крики, смех, плач…

А самой красивой национальной группой, на мой взгляд, была еврейская, да, наша группа халуцим. И она же была самой интересной. Еврейские халуцим из Сибири, Маньчжурии и Китая, умные, молодые, увлечённые великим идеалом, который наполнял всё их существо. Они собирались проложить путь еврейскому народу в Землю Израиля, они собирались стать земледельцами, строителями домов, укладчиками асфальта, камнерезами, искоренить малярию на свободной земле, создать великие национальные институты, создать политические, культурные и экономические возможности для большой еврейской эмиграции от постыдной и вредной, опасной жизни в изгнании к новой жизни на свободной еврейской родине.

И недаром многие из самых именитых пассажиров первого класса приходили, чтобы познакомиться с нами и провести с нами время, обсуждая возможности еврейской страны в Земле Израиля. И даже сам капитан часто любил проводить со мной время в разговоре о жизни евреев в различных частях света и о решении еврейского вопроса.

А мой помощник капитана — еврей-итальянец проявлял к нам столько любви, столько тепла, словно он один из нас. Он часто показывал мне мой подарок — почтовую марку Израиля, которую он завернул в бумагу, и хранил в нагрудном кармане как священный предмет. И вот, к нашей великой радости, перед нами предстали берега Цейлона. Матросы сказали нам, что завтра утром мы уже будем в Коломбо — его столице. Мы уже близко к берегу. Мы уже видим цейлонские леса, поля, сады, деревья, деревни — чудесная панорама и всё залито ослепительным светом. И вот вдоль берега, параллельно нашему кораблю, бежит поезд, оставляя после себя густой чёрный дым. Утром мы бросили якорь в нескольких милях от города. Здесь нам придётся подождать, пока придут английские чиновники порта, чтобы осмотреть наши паспорта и визы, а также оценить наше состояние, и только тогда нам будет разрешено войти в цейлонскую бухту.

На

С самой ранней юности остров Цейлон будоражил моё воображение. С 10-11 лет я много читал о регионах. Мои любимые книги были о дальних чужеземных странах, особенно об Азии и Африке. Моим любимым детским журналом был «Вокруг света», русский журнал о путешествиях по всему миру и по странам Азии, Африки, Австралии и Америки. Регионы, которые я сейчас описываю, занимали немалое место в журнале. Цейлон занимал там видное место. И моим самым большим желанием в жизни было посетить эти места. И теперь я осуществил мечту моей жизни. Я нахожусь в Коломбо — столице острова Цейлон; в стране жемчуга, сапфиров, слонов, обезьян, кобр, восточных чудесных храмов, удивительных богов, духов.

Но насколько реальность отличается от фантазий. Правда, солнце здесь светит лучше, ярче и сильнее, чем везде, различные тропические деревья здесь выше, шире, изящнее и пахнут сильнее, чем такие же деревья в других частях света. Вы можете увидеть слонов, которые работают или везут своих очень важных наездников — экзотическая картина, и всё же… это не то, что мне рисовало моё воображение. Как только мы сошли с корабля, мы увидели людей, одетых по последней парижской моде, и людей почти обнажённых, только в набедренных повязках. Мы видели сытых, холёных англичан, которые доминировали над другими, и голодающих людей, которые жили в вечных лишениях и должны были выполнять то, что приказывают правители. Вас осаждают униженные и оскорблённые, вы должны дать им что-нибудь заработать. Они готовы служить вам, как лошади, тащить вас куда угодно, тащить ваши вещи, сопровождать вас куда угодно, отвезти вас куда душе угодно, если вы дадите им что-нибудь, например, немного риса, муки, фруктов, овощей. Другие предлагают купить у них различные вещи, вырезанные из слоновой кости или из бамбука. И торговцы производят на вас не лучшее впечатление, чем возчики, попрошайки, гадатели.

Коломбо — самая большая и лучшая гавань острова, который представляет собой мощную крепость Английской империи. В то время в Коломбо проживало четверть миллиона человек, подавляющее большинство из которых — местные сингальцы и тамилы, на языках которых говорит большинство населения, хотя официальным языком является английский, которого почти девять десятых населения не понимает. Сингальцы прибыли на остров более двух тысяч лет назад и основали собственное государство, просуществовавшее до захвата острова англичанами в 1815 году. Помимо двух упомянутых народов на острове много индийцев, японцев, китайцев и выходцев с различных соседних островов и из соседних стран.

Цейлон расположен на юге Индии, недалеко от азиатского материка, а между Индией и Цейлоном находится множество островов, которые называют «Адамов Мост»[139], так как по местной легенде Адам, когда Бог изгнал его из рая, перешёл по этим островам с Цейлона, куда попал из рая, на юг Индии. Цейлон контролирует путь и проход из Индийского океана в Красное море — в Суэц, и именно поэтому этот остров так укреплён и так важен для английской империи.

Цейлон выделяется среди всех индийских территорий тем, что население здесь не разделено на касты.

Ужасно жарко, но воздух свежий, не жжёт. Гуляя, даже через обувь чувствуешь, что песок, по которому идёшь, горячий и не можешь понять, как местные жители ходят по такому горячему песку.

Как и везде, где англичане захватывали портовые города в Азии и Африке, ближайший к гавани квартал — европейский, со всеми европейскими удобствами, европейский город посреди первобытного моря, и, как везде, европейцы составляют меньшинство даже в своём европейском квартале. Дома в этом квартале хорошо защищены от слепящих, обжигающих лучей. Окна закрыты ставнями из бамбука, не пропускающими солнечные лучи. То же и с дверями — вместо дверей занавес из бамбука. Солнце не может проникнуть в то время, как воздух проходит. В каждой комнате есть свои вентиляторы, которые находятся в постоянном движении. Вокруг домов растут огромные деревья: пальмы, кокосовые деревья, каучуконосы[140] с их необыкновенно длинными и широкими листьями, которые отбрасывают широкую тень и охлаждают жару во дворе и вокруг дома. Почти все дома окружены верандами, на которых стоят столы и стулья, вазы с экваториальными цветами. Кровати в домах накрыты балдахинами, не допускающими проникновения москитов и различных крупных экваториальных мух. В этом квартале дома исключительно чистые и красивые и хорошо приспособлены к жаркому климату. На улицах редко встретишь европейцев. Они либо на работе, либо дома. На улицах часто встречаешь сыновей тёмно-коричневой, жёлтой или чёрной расы. Европейский квартал меня не интересует. Меня интересуют кварталы, где проживают местные народы, особенно сингальский квартал, где проживает подавляющее большинство родившегося там населения. Квартал так и называется «Сингальский». И я побывал там. Сингальцы стройны, худощавы и имеют очень умные глаза. Кожа тёмно-коричневого цвета. Они очень красивые, на их лицах и в движениях чувствуется какая-то томность, леность, хотя я заметил, что они очень старательно работают. Они носят длинные волосы и кольца в ушах, как женщины. Большинство мужчин одеты в платья и юбки с белыми или черными ермолками-фесками на голове, другие даже носят шляпы, а третьи вообще не покрывают голову. Женщины производят очень хорошее впечатление. Почти все они закутаны в белое, одеты как будто в простынях. Их часть города выглядит вполне европейской. Квартал похож на лес из огромных высоких деревьев, и среди деревьев можно увидеть сингальские дома также без окон и дверей, а на деревьях можно увидеть птиц с разноцветными перьями, и весь лес поёт, наполнен песней — птичьим пением. Иногда на деревьях можно увидеть обезьян, прыгающих с ветки на ветку, с дерева на дерево. А вот слон с запрокинутым хоботом, идущий на ногах-тумбах. Он подходит к нам, протягивает хобот — надо как-то его накормить. Получив кое-что от нас, он величественно продолжает путь. Очень интересно, как индийцы показывают фокусы с очковыми змеями — самыми опасными змеями в мире. Их выпускают из большой корзины, и они готовы наброситься на людей, но последние играют на своих дудочках, и змеи, загипнотизированные музыкой, зачарованы и, таким образом, обезврежены, пока не заберутся обратно в корзину самостоятельно.

В конце сингальского города, граничащего с морем, можно увидеть множество домов на высоких сваях, а в воде у самого берега моря, покачиваются сингальские лодки — здесь живут ловцы рыбы, которые проводят всю жизнь на воде.

Гулять по Коломбо одно удовольствие, несмотря на жуткую жару. Город пахнет такими приятными ароматами, как ваниль, травы, цветы, бананы, кокосы, каучук и бамбуковые деревья. Он так приятно пахнет, что пьянит.

Мы садимся на трамвай. Кондуктор и водитель

Проходим мимо великолепного здания, резиденции губернатора города. Недалеко от гавани есть чудесное озеро с живописными берегами, на котором растут красивейшие тропические цветы, волшебное место. Сюда от озера тянутся исключительно красивые дороги, аллеи, бульвары, детские площадки. Но неподалёку находится тюрьма для рабов, которая возвращает вас в нашу печальную, уродливую действительность: власть на острове принадлежит европейцам.

В центре города находится парк Виктория, а все аллеи носят имена британских губернаторов, которые раньше правили Цейлоном. В парке расположены богатейшие дворцы города, окружённые гигантскими деревьями. Парк называют «Коричным садом», потому что здесь растёт множество растений корицы, которые источают необыкновенно приятный аромат. В этом районе находится музей Коломбо, больницы, колледжи, храмы и монастыри.

Словно во сне идёшь по этой части города, опьянённый красотой и богатством душистых трав, цветов, деревьев.

Здесь живёт крупная буржуазия Цейлона, которая эксплуатирует бедное население, занятое подготовкой к экспорту по всему миру местных продуктов: чая, кофе, каучука, драгоценных камней.

А на следующее утро мы взяли малайского возчика, показали ему адрес нашего нового друга, производителя разных вещей, вырезанных из слоновой кости. Адрес был написан на витиеватом, округлом сингальском языке. Малаец не мог его прочитать, поэтому он пошёл к человеку, который достаточно хорошо владел языком, и тот ему всё объяснил. И мы снова понеслись через весь город. Входим. Большой красивый дом, утопающий в огромных деревьях. Когда хозяин увидел нас и поздоровался, он куда-то убежал. Тут же вошёл слуга и начал работать. Поджёг дрова в камине, что-то смешал в странной миске, достал фрукты, которые поджарил в масле. Комната, в которой мы находились, была огромной. Но здесь не было никакой мебели, кроме длинных широких скамеек по краям комнаты, вдоль стен. Пол по всей комнате был устлан богатым ковром, а скамьи были застелены подушечками, так что люди могли вполне удобно сидеть или спать на них.

Хозяин вернулся, сделал нам много комплиментов, говорил с нами на благородном возвышенном языке, хотя говорить по-английски ему было трудно, а произношение слов и акцент были ужасными. Потом он почтил нас тортом, твёрдым, как камень, с жареными фруктами, от которых сильно пахло маслом, которое я крайне ненавижу. Ещё он дал нам совершенно безвкусный напиток. Но мы не могли вести себя по-свински, и мы ели и пили, сердечно благодарили хозяина и хвалили его за дорогую еду и питье. Посидев с нами некоторое время, он предложил нам пойти и посмотреть буддийский храм. «Храм, — объяснил он нам, — известен по всему миру, и каждый день туда приезжают туристы из всех уголков мира, чтобы посмотреть на него». Мы, конечно, с удовольствием приняли это предложение. Он снова выбежал и через несколько минут вернулся с сообщением, что нас ждут рикши. Мы с Ребеккой и Тайбеле сели в одну рикшу, он — в другую, и сразу двинулись в путь. Выезжаем из города и перед нами открывается потрясающая панорама. Больше нет ни домов, ни улиц. Едем по широкой дороге. По краям — экваториальные поля, как из сказок «Тысячи и одной ночи». Чудесные деревья, цветы и трава такие высокие, почти в человеческий рост. Такой свежести, красоты, аромата я нигде не видел. Рикши остановились на секунду, сорвали немного травы и бросили её в обе повозки, и поднялось благоухание как от самых дорогих духов. Не зря индусы говорят, что в этой местности находился рай.

По пути мы встречаем множество фермеров, которые едут в город со своей продукцией. У колодца мы видим много женщин. Свои кувшины они ставят возле колодца, а сами общаются друг с другом. Одна что-то рассказывает, и все внимательно слушают. Они все одеты в белое, с покрытыми головами, и они мне нравятся. И мне они все кажутся, похожими одна на другую. У всех круглые, невинные и наивные лица, у всех большие черные глаза, все они плотного телосложения и почти одного возраста.

Внезапно я увидел огромное белое здание на холме довольно далеко от дороги. И спросил нашего друга, что это за здание. Он ответил, и меня будто окатило холодной водой.

— Это тюрьма. До того как англичане захватили остров, мы не знали о тюрьмах и не нуждались в них. Мы обходились без них. Англичане построили тюрьму, и сейчас там сидит много наших людей.

Это чудесное путешествие. Поездка как во сне. Фантазия в действительности. И вот мы поворачиваем направо. Снова парки, сады, поля. Солнце светит всё ярче, и жарче. Большие, разноцветные цветы и высокие стройные деревья с огромными листьями, освещённые сверху солнцем, создают красивейший букет.

Мы въехали в большой двор, утопающий в траве и цветах. Это двор храма. Помимо храма, здесь также много других зданий. Во дворе много карет, машин, рикш. Видно, что в храме много посетителей. Нам сказали разуться, предоставили священника, как проводника и экскурсовода, и надо добавить, что свою работу он делает добросовестно. Но что странно: священник буддийский, а объясняет он нам всё на прекрасном английском языке.

Храм очень большой. Но

Странная вещь: я никак не могу оторваться от картин. Я просматривал некоторые из них раз по десять, и для меня этого было слишком мало.

Помимо изображений, здесь есть ещё несколько статуй Будды в 6–8 раз превышающие человеческий рост. Статуи изготовлены из самой дорогой кости, украшены красивейшими камнями, золотом, серебром. В храме есть несколько огромных квадратных камней и ещё какие-то вещи, связанные с жизнью Будды. И всё здесь великолепно, загадочно, таинственно. Это вселяет в вас религиозное чувство и производит на вас необыкновенное впечатление, которое сохранилось во мне и по сей день.

Лампы гаснут, и все выходят. Одеваем обувь, как во сне, и едем обратно на корабль.

Мои коллеги на корабле с большим воодушевлением рассказали мне, что встретили здесь индийских евреев, но ни коим образом не смогли с ними поговорить. Они не понимают нас, а мы не понимаем их, а с помощью мимики, далеко не продвинешься…

Мои друзья-индийцы часто приходят ко мне на корабль, берут меня с собой, чтобы лучше познакомить с Коломбо. Они показывают мне свои учреждения, мы посещаем их учебные заведения, и мне кажется, что я посещаю наши комнаты Талмуд-торы в Литве или в Польше. И удивительно: чем больше я знакомлюсь с народами Востока, тем больше нахожу в них сходство с нашим еврейским бытом, традициями, легендами, представлениями. Я вижу много еврейского в их нравственности. В их полных тоски песнях я часто вижу еврейские темы, в их музыке меня удивляют излияния еврейского сердца. И если я присматриваюсь к индусам, то во многих из них я нахожу чисто еврейские черты. В их картинах, резьбе удивляют еврейские типы бывшей Земли Израиля.

Евреи Индии

Ещё находясь в Шанхае, я встречался с евреями из Индии, из которых самое сильное впечатление на меня произвёл известный миллионер с Дальнего Востока — Эзра. Но с евреями — из «белых», из тех, кто пришёл недавно (около двухсот лет назад) с Ближнего Востока, и поэтому их называют вавилонянами, арабскими евреями, иерусалимскими евреями. Они рассказали мне о Бней-Исраэль — настоящих индийских евреях и о «чёрных евреях». Но по их описаниям я не смог получить полного представления об индийских евреях. Вот почему моя радость была действительно велика, когда в Сингапуре и на Цейлоне я встретил Бней-Исраэль и некоторых «чёрных евреев», которые на самом деле вовсе не черные, а тёмно-коричневого, как шоколад, цвета и не имеют ни одной характерной черты чёрной расы. А поскольку «Дети Израиля» составляют подавляющее большинство евреев Индии, я остановлюсь на них поподробнее. Однако надо учитывать, что я говорю не о миллионах евреев, рассредоточившихся и расселившихся по всему миру, с большими общинами в больших городах. Всего же до недавнего времени в Индии проживало около двадцати пяти тысяч индийских евреев. Я не знаю, сколько там представителей Бней-Исраэль, черных евреев и белых евреев. Насколько мне известно, Бней-Исраэль должны составлять там три четверти всех евреев. Нам так и не удалось узнать, когда «израильтяне» поселились в Индии. По своему внешнему виду они очень похожи на йеменских евреев, но они выше, стройнее и красивее и вполне возможно, что они действительно прибыли туда из Йемена. Но на вопрос, когда они туда прибыли, есть разные ответы. Одни утверждают, что они прибыли 27 сотен лет назад, другие — 22 столетия назад, а третьи –17-18 веков назад. Среди них широко распространено предание, что они прибыли из Аравии много сотен лет назад, что они прибыли в большом количестве на корабле, затонувшем недалеко от индийского побережья. Спаслось только четырнадцать евреев — семь мужчин и семь женщин. Они высадились на побережье Конкана[142]. И от этих четырнадцати человек произошли все Бней-Исраэль. Евреи поселились в селе Навгаон[143] и занялись земельными работами.

Нет сомнения, что это чистокровные евреи, ведущие своё происхождение от еврейских племён, хотя некоторые исследователи хотят отрицать этот факт. Достаточно посмотреть на них, поговорить с ними, провести с ними время, заглянуть им в глаза, узнать, как работает их голова, их стремление всё знать, их интерес к судьбам еврейского народа, их стремление к образованию, познакомиться с их мнениями и идеями, чтобы прийти к выводу, что они такие же евреи, как и я. Я подчёркиваю это, потому что многие евреи, белые евреи Индии, не хотят признавать их истинными евреями по происхождению и считают отдельной кастой, с которой им не следует иметь ничего общего в общественной и религиозной жизни. Не жениться друг на друге, не общаться, не сидеть за одним столом, не есть из одной посуды, не молиться в одной синагоге. Белые евреи считают себя аристократией, а Бней-Исраэль ниже себя, и смотрят на них свысока. Правда, в последнее время Бней-Исраэль ведут отчаянную борьбу с белыми евреями за признание в качестве полноправных евреев и против изоляции в культурной, политической и социальной жизни. «Дети Израиля» одеты в длинные халаты, застёгнутые до шеи жилетки, белые широкие льняные штаны, на ногах деревянные сандалии, на голове ермолки — некоторые носят только свои длинные белые рубахи с короткими штанами, а другие, самые бедные, прикрывают тело длинной и широкой белой тканью и ходят вообще босиком. Детей в основном можно увидеть одетыми в рубашку и шорты. Но все, от мала до велика, носят ермолки и пейсы.

Исторически достоверным является тот факт, что уже в пятом веке в Южной Индии, в Малабаре

Евреи получили привилегии высшей касты. Правитель получил княжеские права: сидеть на коврах, находиться под зонтом, ездить на слоне с герольдами впереди. Это право было дано не только самому еврейскому владыке, но и его детям и детям детей. Правитель не только был освобождён от уплаты налогов, но и получил право собирать налоги с евреев и использовать их в интересах еврейской общины. Самих евреев он ставил настолько высоко, что местное население во всех своих обращениях к евреям вынуждено было называть их «махафилай», т. е. использовать титул, которым они называют индийского махараджу. По обеим хартиям евреи считались дворянским сословием. Иосиф Рабан наилучшим образом использовал первую хартию в интересах евреев Индии. Он основал еврейское княжество, просуществовавшее долгое время. Говорят, что в эпоху процветания в еврейском княжестве насчитывалось до восьмидесяти тысяч евреев.

Сотни лет евреи жили в Индии, не имея никаких связей с еврейскими поселениями. Они были окружены буддистами, а также мусульманами. Они многое забыли, никаких книг они не получили, они забыли свой язык, свои традиции, обычаи и становились всё более индуистскими. А то, что они ещё помнили, они хранили как самое дорогое. Соблюдают Шаббат, Йом-кипур, Песах, обрезание, мясные и молочные продукты[147].

Пожилой еврей из белых с двумя еврейскими мальчиками из чёрных

Из еврейского богослужения они знали только два слова: «Шма Исраэль»[148] и использовали их в каждой молитве. С приходом европейцев в Индию для них начались годы гонений. Португальцы, последователи любви Иисусовой, даже угрожали евреям ввести там «святую» инквизицию. Только благодаря тому, что голландцы прогнали португальцев, евреи были спасены.

В десятом веке к ним забрёл еврей по имени Давид Рахави[149], который очень интересовался их «еврейством». Здесь гость взял на себя задачу вернуть их еврейскому народу. Он реорганизовал всю их религиозную жизнь и стал их религиозным учителем. Кроме того, он побудил некоторых молодых людей познакомиться с религиозным иудаизмом, чтобы, когда его не станет, они стали лидерами своих религиозных общин.

И снова прошла эпоха в восемьсот лет. Израильтяне снова забыли о Давиде Рахави с его учением. Они забыли всё о своём еврействе. Затем к ним прибыл Шмуэль Йехезкель Дивекар[150], ещё один индийский еврей из Кочина, построил для них синагогу и научил их быть истинными евреями.

Но больше, чем кто-либо другой, для них сделал еврейский миллионер из Индии, Сассун[151]. Он построил для них школы, обеспечил их книгами и учителями, поддерживал их финансово, научил их ивриту, английскому языку, познакомил их с миром и реальной жизнью и вообще разбудил их от средневекового сна, и ввёл их в сегодняшнюю современную жизнь.

И в их жизни произошла великая революция. Ещё совсем недавно они жили в деревнях, занимались перегоном скота, добычей нефти, земледелием, были чернорабочими. Их экономическое положение никогда не было блестящим, большинство из них жили в крайней нищете.

В последнее время среди них пробудилось стремление к образованию, как к чисто еврейским знаниям, так и вообще. Они массово покидают деревни и расселяются по городам. Молодёжь прилежно учится в школах, где преподают иврит, английский и марокканский языки. Они изучают Библию, богослужение. Они также получают светское образование. У молодёжи есть большое желание учиться в высших школах и университетах. Сегодня среди «Детей Израиля» множество врачей, юристов, инженеров. Многие из них занимают крупные государственные должности, и ещё больше отличились на военной службе. Англия считает их лучшими индийскими солдатами и офицерами. Многие евреи занимают очень высокие чины в индийской армии. В Суэце я познакомился с военным врачом, и он сказал мне, что он из Бней-Исраэль. При этом он был очень набожным евреем. Разве это не чудесно? Незначительное число евреев живёт среди сотен миллионов индусов на протяжении тысячелетий и не тонет в море индийцев; наоборот, они стали сознательными ещё до прошлого века. Гордые евреи-энтузиасты. Отрезанная еврейская ветвь вернулась к своему материнскому древу.

Некогда они праздновали Рош ха-Шана — на их родном языке «Навианэ Сан». На десятый день тишрея[152] они праздновали Йом-кипур — на языке маратхи «Дарфалникха Сан», то есть праздник закрытых ворот. В этот день они постились и не выходили из дома. Они отмечали Пурим и Таанит-Эстер[153]. Они также праздновали Песах и действительно соответственно нашему времени. Йом Тов[154] они называют «Анаси Дакаха Сан», то есть «закрытый Йом Тов», девятого Ава[155] постились. Они не знали о Шавуоте и Хануке[156], и у них не было таких праздников.

До этого они даже не знали о значении еврейских праздников, даже не знали, почему их отмечают. Теперь, благодаря синагогам, они получили полное представление о еврейской религии, усвоили еврейскую религию со всеми её атрибутами и следуют всем её заповедям, точно так же, как сегодняшние йеменские евреи. Они знакомятся с еврейской историей, с положением евреев во всём мире. Тепло относятся к сионизму и даже участвуют в сборах на сионистские цели.

Во внутренней религиозной жизни лидером общины является хаззан[157]. Он моэль[158], даян[159], заменяет «месдер Киддушин»[160], шохет[161]. И община без хаззана не должна употреблять никакого бараньего мяса. Говядину они не едят вообще, возможно, потому, что животное у индусов является священным существом. Бней-Исраэль не знают никаких коэнов[162] и левитов[163].

Они издают два журнала: «Друг Израиля» и «Еврей». В университетах не только учится еврейская молодёжь, но в последнее время появились и профессора-евреи. Они также публикуют известных писателей, журналистов, художников и знаменитых учёных, известных во всей Азии. Их влияние дошло до того, что в Бомбейском университете появилась кафедра иврита, а язык настолько признан, что занимает второе место в университете.

Помимо Бней-Исраэль, там есть

И в Индии всё ещё есть чернокожие евреи, которые произошли от чернокожих африканских рабов. А также от индусов, принявших еврейскую веру. Интересно, что чернокожие евреи, как и индийцы, делятся на высшие и низшие касты и не вступают в контакт друг с другом. Но в последнее время кастовая система среди евреев не так сохраняется, и чем люди становятся ближе друг к другу, тем ближе момент, когда все евреи Индии сольются в одно целое, в один народ — еврейский народ.

Ещё более интересно то, что в Бирме, которая граничит с Индией и Китаем, на протяжении почти двух тысяч лет живут евреи[164], утверждавшие, что они произошли от колена Манассии. Они утверждают, что пришли туда из Вавилона, через Персию и Индию. Многие из них смешались с окружающим населением, некоторые забыли своё прошлое и происхождение, другие даже перешли к идолопоклонству, но многие до сих пор хранят еврейские традиции, которые они принесли с собой из Вавилона. Большинство смешивают иудейскую веру с верой окружающих язычников. Там было заведено, что каждый еврей, достигший сорокалетнего возраста, должен был оставить жену и детей, своих родственников и друзей, чтобы пережить десять лет изгнания. Конечно, ему приходилось оставлять им то, что у него было. Со временем среди тамошних евреев сложилась новая форма семейной жизни и главенства. Женщина стала главой семьи. Именно тогда развился матриархат, то есть власть женщин. Они стали нацией, в которой доминируют женщины. Женщины становились собственниками всего, что принадлежало семье, дети брали фамилии в честь своих матерей. Мужчины в семье лишились всех своих прав. В Китае и Индии мужчины покупают жён. Противоположное верно для тамошних евреев. Женщины покупают мужа. В Индии и Китае у мужчин может быть много жён. У евреев введена строжайшая моногамия — мужчина должен иметь одну жену, а женщина не может иметь более одного мужа. В связи с тем, что численность евреев невелика, часто случаются смешанные браки евреев и бирманцев, хотя по еврейскому закону это строго запрещено. А благодаря смешанным бракам еврейская религия смешалась с идолопоклонничеством. У евреев есть священный идол по имени «Навуходоносор», религиозные обряды включают также китайско-индийские обряды. Кроме того, в еврейских храмах прислуживают молодые девушки. Им никогда не следует выходить замуж. Лишь раз в году они могут выйти и завести любовника, но потом целый год не могут видеть любимого.

А странное место проживания всегда вдохновляет на путешествия.

И часто случаются такие поездки, из-за которых приходится обращаться к английским судьям. Молодые люди требуют от судей, чтобы им разрешили остаться в доме, а не отправляться в изгнание на целых десять лет, когда они достигнут сорокалетнего возраста.

Дети от смешанных браков требуют от судей, чтобы их не лишали права на наследство. Молодые девушки, прислужницы в храме, требуют права выйти замуж. Евреи вообще требуют, чтобы их полностью отделили от других верующих, потому что последние мешают им соблюдать свои религиозные традиции и отмечать праздничные дни.

Также в городе Рангун в Бирме десять лет назад завершился процесс, продолжавшийся многие годы: могут ли «тёмно-коричневые» евреи, Бней-Исраэль, посещать еврейскую синагогу, принадлежащую белым багдадским евреям, прибывшим туда из Ирака и Месопотамии за последние 70–80 лет. Белые евреи считали себя местной еврейской аристократией. Они вообще не признавали «коричневых» евреев евреями. Последние считали себя хорошими евреями, но не имели своей синагоги для богослужения. И им так и не разрешили войти в багдадскую синагогу. Они требовали справедливости от правительства. Судьи должны были изучить еврейскую историю, изучить историю детей Израиля, должны были выяснять, откуда произошли Бней-Исраэль, были ли они евреями или индусами, выслушивать мнения различных еврейских учёных с обеих сторон, и всё же не пришли ни к какому решению. Тогда они обратились к раввину Англии доктору Герцу[165] и мудрецу сефардов доктору Моше Настеру, и те ответили, что «коричневые» евреи имеют еврейское происхождение, что они хорошие евреи, и поэтому им следует иметь все права, которыми обладают евреи в Бирме и они имеют право молиться в рангунской синагоге вместе с белыми евреями. Трудно передать великую радость «тёмно-коричневых» евреев, когда они узнали, что получили своё еврейское равноправие. Но для белых евреев тот день был по-настоящему печальным. Они чувствовали себя подавленными в высшей степени. Рангунские «тёмно-коричневые» евреи также вступили в новую эру своей истории. Они отвергли многие из своих традиций, связанных с бирманскими обычаями, приняли истинные традиции еврейского народа и растут в знаниях, культуре и нравственности…

От Цейлона до Адена в Йемене.

Когда мы покидали Коломбо, мы были потрясены шокирующей новостью в местных английских газетах, а также в газете нашего корабля, что первого мая в Яффе произошёл погром[166] против евреев. Он начался с неофициальной коммунистической первомайской демонстрации. В этом погроме было убито 34 еврея и около 150 ранено. (Уже в Израиле я узнал, что у нас столько жертв благодаря предательству арабской полиции). Эта новость произвела на нас шокирующее впечатление, и мы были крайне подавлены. И в таком настроении мы покинули Коломбо. Удручённые, мы сели на корабль и продолжили путь в Землю Израиля. И в первый же вечер на корабле произошёл впечатляющий митинг — траурный митинг. Все очень сожалели, что не встретили первого мая в Яффе или Тель-Авиве… Люди говорили о независимости. Было решено, что все мы, как только прибудем в Землю Израиля, должны приступить к самообороне.

Новость о погроме настолько нас расстроила, что мы долго не могли прийти в себя. Возникло много вопросов о еврейско-арабских отношениях, английской власти, о нашем «еврейском кайзере» Герберте Сэмюэле[167]. Мы много обсуждали этот погром, и некоторые пришли к выводу, что это, должно быть, провокация со стороны английского правительства. Всё просто: если бы оно серьёзно этого не хотело, погрома бы не было.

Это был второй раз, когда я переживал странную трагедию.

Теперь снова. Англия осчастливила нас Декларацией Бальфура. Еврейский народ пробуждается к новой жизни: после двух тысяч лет страшного изгнания, после двух тысяч лет рассеяния по всему миру, терпения величайших гонений, погромов, инквизиции, изгнаний, убийств, унижений, объявлений вне закона, истреблений — мой народ решил раз и навсегда восстановить для себя лежащую в руинах старую Палестину, как родину самых несчастнейших из несчастных, организовать жизнь на основах истинной справедливости и свободы и сделать её со временем землёй всех гонимых и униженных евреев. И вдруг — погромы в Израиле.

А потом мы получили радиотелеграмму из Эрец-Исраэль о том, что там объявлено военное положение. Встал вопрос о том, будем ли мы вообще допущены на Землю Израиля. И мы не забываем об этом вопросе ни на секунду.

Мы созвали ещё одно собрание. В тот момент нас больше всего интересовали детали погромов и вопрос о пропуске в землю наших надежд. И мы, зная, что в Адене много евреев, как из Испании, так и из Йемена, решили послать в Аден, куда прибудем через шесть дней телеграмму следующего содержания:

Еврейской общине Адена.

Группа халуцим из Китая в Эрец-Исраэль достигнет ваших берегов в течение недели. Просим вас доставить нам на корабль различные газеты и журналы, в которых есть репортажи о погромах в Тель-Авив-Яффе[168].

Мы плывём по огромному Аравийскому морю. Наш корабль находится примерно в десяти — двенадцати градусах от экватора. Эти дни прекрасны. Воздух чист и ярко светит солнце. Мы уже входим в Аденский залив. Море спокойное, и наш корабль грациозно скользит по воде. Но кто сейчас смотрит на море? Кто сейчас восхищается природой? Кто сейчас думает о красоте? О погроме не говорят, даже не говорят о том, впустят ли нас в Землю Израиля. Наша жизнерадостность совершенно исчезла, мы погрузились в повседневность. Настроение совсем пропало. Мой друг, первый помощник на корабле, рассказал мне, что пришла телеграмма, что Палестина закрыла свои двери для иммигрантов. Эта новость поразила нас как удар молнии. Тем не менее у всех ещё оставалась надежда, что нас всех впустят. Англия выдала визы всем. Она не может помешать нам въехать в страну.

Капитан корабля рассказывает мне историю: прямо перед войной он вёл корабль с Дальнего Востока. Недалеко от Адена он получил телеграмму от своей корабельной компании, что ему следует остановиться в Адене и забрать пятьдесят пассажиров, которых он должен высадить в Яффе в Палестине. Не доходя до Адена, он уже издалека увидел своих пассажиров: они сидели на земле на берегу моря. Ему, рассказал он, уже доводилось видеть бедняков из Кореи, кули из Китая, чернокожих рабочих из Индии, но таких нищих, измождённых, голодающих пассажиров он ещё не видел.

«Там были евреи из Йемена со своими женщинами и детьми. Евреи были одеты в длинные, широкие лохмотья, в мешки, в грязные длинные рубахи. Женщины — ещё хуже. На детях не было ничего, кроме свободных рубашек и фесок. Евреи почти ничего не везли с собой, кроме одежды, талитов[169], книг. Все они были пассажирами палубы. И странная вещь. Уже в первый день путешествия один умер. Следующим утром умер ещё один. Я спросил врача получают ли они помощь, лекарства, еду. Но они были настолько набожны, что возражали против того, что пришло из рук гоев. Я дал им хорошие комнаты, дал им провиант для лучшего питания — они должны были готовить, как сами хотели. Но это не сильно помогло. Врач объяснил, что это происходит от постоянного голода, от страха и ужасных переживаний. Их тела уже слишком ослабли. А теперь, во время поездки в Израиль, они испытывают ещё более сильные переживания. На корабле стоял постоянный истошный плач женщин, а более сильные мужчины учились день и ночь, плакали и молили Бога.

Мне было жутко смотреть на них. Люди из кожи и костей, и из их сверкающих глаз выглядывал смертельный страх».

И капитан был счастлив, когда привёз их в Яффу. И когда они высадились в Яффе, и их ноги коснулись суши, он увидел издали, как они упали на твёрдую окаменевшую землю, целовали ею, благодарили Бога и плакали, как маленькие дети. Но на этот раз, может быть, впервые они плакали от великой радости, может быть, впервые это были слёзы счастья.

Мы уже плывём по Аденскому заливу. С правой стороны у нас Азия, а с левой — Африка: берега Итальянского, Британского, Французского Сомали — мы приближаемся к Адену. Я смотрю на географическую карту и вижу с одной стороны Абиссинию, Египет. На другой стороне — Йемен, Аравия со священными магометанскими городами Меккой и Мединой. Дальше на западе находится маленькая страна Палестина.

— Знаете, — восклицает один из нас, — что несколько лет назад здесь, в Адене, произошёл настоящий погром против евреев. Тогда местные мусульмане решили убить их всех. Но в этом им помешала английская держава, под властью которой находится Аден. Тем не менее арабы убили некоторых евреев и многих евреев ранили.

И именно здесь живут самые бедные евреи в мире. А ещё самые депрессивные и самые тихие. Арабы здесь ленивые. Пренебрегают своими фермами, своими полями, садами, лесами. Фанатично набожны. А евреи здесь трудяги, работяги. Несколько дней назад у нас уже было на корабле столкновение с арабом. Идиот внезапно ворвался в наш лагерь и даже пригрозил нам смертью. Правда, он получил от нас такой отпор, что заречётся связываться с белыми евреями до конца дней своих. Но откуда у него хватило смелости угрожать нам? И это был араб, у которого Аллах всегда был на устах, и который произносил молитвы, может быть, двадцать раз в день. А религия учит их быть благочестивым и добрыми, а в собственном доме надо быть чрезвычайно гостеприимными, даже с убийцей своих детей. А по сравнению с ними евреи Йемена, хорошие богобоязненные евреи, морально и культурно стоят намного выше их.

В таком настроении мы подошли к порту Адена. Мы даже не

Наш корабль остановился возле Адена.

Аден

Уже не в Индии, в которую я так сильно влюбился. Мы уже в Аравии. Вокруг нашего корабля плавают лодки с арабами, которые заняты продажей нам своей продукции: различных фруктов, сладостей, напитков, изделий из слоновой кости и дерева, благовоний и уймы безделушек. Одеты они в длинные халаты, на головах фески, цвет кожи тёмно-коричневый. Они запрашивают неслыханные цены и клянутся именем Аллаха, что дают тебе больше товара… Похоже, это первосортные мошенники.

Мы, пассажиры-евреи, умываемся, каждый приводит себя в порядок, заканчиваем — готовы ехать в город — смотреть на чудеса. Внезапно мы видим небольшую лодку, приближающуюся к нашему кораблю. Должно быть это корабль с английскими береговыми чиновниками, которые принесут нам известия, что они нас не пропустят, потому что Англия закрыла въезд в Землю Израиля для еврейских путешественников. И как раз в тот момент, когда лодка резко приблизилась к нашему кораблю, кто-то в лодке встал и громко крикнул нам по-английски: «Есть ли халуцим, которые собираются в Страну Израиля?» Наши сердца упали. Тем не менее я ответил: «Да». Тогда мужчина достал из лодки большую сумку и начал с ней взбираться на наш корабль. Мы в страхе ждали его. Он подошёл и спросил: «Где они?»

— На палубе наверху, — ответил я ему.

И я привёл его к своей компании. Когда он подошёл и увидел всех, лицо его засияло.

— Я Меир Бенхарт, представитель сефардской общины Адена, — представился он. — Мы получили вашу телеграмму. Я принёс вам все еврейские периодические издания, какие только мы смогли найти здесь, в Адене. Они на английском, испанском, иврите и арабском языках.

Мы поговорили. Он рассказал нам подробности погрома в Яффе и Тель-Авиве, заверил, что наши юноши и девушки сражались достойно и, что много жертв пало с арабской стороны, и, что он надеется, что мы отбили у них желание устраивать погромы. Они уже десять раз зареклись нападать на евреев.

Мы также спросили его, знает ли он что-нибудь о том, что английское правительство временно закрыло ворота Израиля для новых еврейских иммигрантов. Он ответил нам, что это правда. Но нам нечего бояться, потому что у нас есть визы, а всех, у кого есть визы, пропускают без каких-либо затруднений.

В ходе нашей беседы мы узнали, что он еврей-сефард, что у евреев-сефардов здесь большая община. Что он живёт здесь один со своими родителями, братьями и сёстрами. Он занимается тем, что поставляет уголь и другие необходимые вещи, в которых нуждаются корабли, проходящие через Суэцкий канал. Он очень богат и один из самых известных евреев Адена.

Наконец он пригласил нас к себе на обед. И сделал это по-восточному: он хочет иметь честь и счастье оказать нам гостеприимство в своём доме. Мы приняли приглашение.

— И вам не придётся долго искать мой дом, — добавил он. — Видите две горы? Видите, между ними большой чёрный дом? — он указал нам на него пальцем. — Это мой дом. А если вы не сможете его найти, вы можете спросить на улице дом Меира Бенхарта, и любой укажет вам направление.

Он оставил нас счастливым, и мы тоже были очень довольны его визитом.

В назначенное время мы пришли к нему, он действительно ждал на лестнице и встретил нас самым радушным образом. Он разделил группу на две части. Мужчины отдельно и женщины отдельно. Его старая мать повела женщин наверх, а он пригласил нас, мужчин, вниз, в большой зал, где столы были уставлены самыми разнообразными местными блюдами и напитками… там нас уже ждали представители евреев-франков[170]. Наш разговор за столом вёлся на иврите. Люди говорили о Земле Израиля, о евреях в Европе, Африке, Азии, о погроме в Яффе. Тем временем они сообщили нам о евреях в Адене. Всё население составляет около пятидесяти тысяч арабов и чёрных сомалийцев, евреев здесь около четырёх тысяч, подавляющее большинство из них — франки. Триста йеменских семей, сто пятьдесят семей Бней-Исраэль, приехавших из Бомбея. Торговлей занимаются очень немногие. Небольшое количество занимается импортом и экспортом, но около 95 процентов еврейского населения составляют ремесленники, рабочие и неквалифицированные чернорабочие. Всё еврейское население исключительно набожно. Многие евреи-франки получают еврейское и светское образование и носят европейскую одежду, остальные получают хорошее еврейское воспитание и одеваются как местные арабы. Каждую неделю евреи сбривают волосы на голове, естественно оставляя чёлку. Они одеваются в длинные рубахи, покрытые ещё более длинными одеяниями[171] с четырьмя длинными кисточками.

Мы провели всё время по-братски, сердечно и задушевно. Действительно, как братья из одной семьи. И для меня это был замечательный опыт того, как сильны неразрывные нити, связывающие евреев между собой. И странные обстоятельства, местоположения, географически совершенно отрезанные друг от друга, не смогли помешать этой связи, и здесь совершенно чужие нам евреи устроили нам вместе с ними большой праздник — сердечный приём. Мы закончили трапезу и вышли на большой двор, где встретили наших женщин.

Мы также увидели большую толпу арабов, стоящую на краю двора. Толпа внимательно смотрела на нас и не сводила с нас глаз. «Ох, что-то пошло не так…», но наши подозрения развеял хозяин дома. Он нам объяснил, что это были не арабы, а евреи — йеменские евреи, которые, узнав, что издалека прибыли ещё какие-то странные евреи с белыми лицами, не могли нас не поприветствовать. Я бы подумал что угодно, кроме того, что они — евреи. На первый взгляд они казались арабами — настоящими чистокровными арабами. Они также были одеты как арабы бедных классов. Только присмотревшись к ним, мы действительно увидели в них евреев. Во-первых, закрученные парики до шеи, во-вторых, глаза. Я видел в своей жизни еврейские глаза, но ещё не видел таких. Черные, печальные и в то же время живые умные глаза. В их глазах отражается их несчастная жизнь в изгнании, все их беды и страдания. Они ниже Бней-Исраэль Индии у них загорелые лица тёмно-коричневого цвета, головы чисто выбриты. Мы вышли со двора и подошли к ним. Представились им евреями-ашкеназы. Оказалось, они крайне сомневались, что мы — евреи. И как они могли узнать в нас своих братьев-евреев, когда мы были совсем без

На их вопрос, откуда мы, мы ответили, что из России. Последнее было для них словом, ничего не значившим. Мы объяснили им, что мы из «Восточной Европы». Им это было ещё не очень ясно. После того как мы объяснили, что наша страна расположена за Персидским заливом и за Кавказскими горами, они получили небольшое представление о том, из какого мы региона.

Их очень интересовало, как там живут евреи. Мы объяснили им, что у нас там была тяжёлая и горькая ссылка, только теперь, когда власть перешла к бедным, наше политическое и экономическое положение значительно улучшилась.

— Слава Богу, — откликнулись они, подняв глаза к небу.

— В нашей стране — сказал один из нашей группы, — нет ни бедных, ни богатых. Всё было отобрано у богатых и роздано бедным, и последние владеют всей землёй.

— Время мессии, — сказали йеменские евреи, подняв руки и глаза к небу.

— Куда вы направляетесь? — спросили они нас.

— В Эрец-Исраэль, — ответили мы им.

— Да будут благословенны ваши шаги и да будете благословенны вы там, на земле наших предков, — пожелали они нам, и в их глазах загорелось святое пламя, а у некоторых даже выступили слёзы.

— Эрец-Исраэль! Эрец-Исраэль! — они повторили это несколько раз с остекленевшими глазами, поднятыми к небу, с таким энтузиазмом и святостью, что это глубоко тронуло нас.

— Но, вы тоже можете поехать, — сказали мы им, — отсюда это стоит около шести английских фунтов.

— Как я могу поехать? — ответил бородатый старый седой еврей из Йемена. — Я зарабатываю всего одну рупию (около 22 центов) в день и имею двух жён и шестерых детей. Этого не хватает на еду, и я зарабатываю столько не каждый день.

— Кем Вы работаете? — спросили мы его.

— Я здесь, в порту, работаю носильщиком и работаю только тогда, когда нужно загружать или разгружать суда. Остальное время я страдаю от голода вместе со своей семьёй.

Из дальнейших бесед с евреями Йемена мы поняли, что шесть фунтов — это для них такое большое богатство, о котором они и мечтать не могут.

— Здесь вообще нет богатых?

— Есть люди, которые богаты, но народ, йеменские евреи, живёт в большой нищете.

— Как вы относитесь к своей общине?

— Наши представители получают небольшую зарплату, её не хватает на жизнь, а членам общины приходится подрабатывать. И наш раввин, и наш резник, и все остальные — балмелохес[172], в основном на это они и живут.

Они пригласили нас пообедать. Мы пообещали прийти, но не сегодня, потому что сегодня мы отлично пообедали у раввина Меира. Они были недовольны, но мы пообещали им прийти завтра, а затем попросили показать нам их синагогу.

Солнце припекало. Вокруг всё было сухо. Мы прошли через несколько кварталов, которые всё ещё были немного городскими. Однако на нас они не произвели хорошего впечатления. Улицы грязные, старомодные, заброшенные, дома тёмного цвета, а то и вовсе выкрашены в чёрный цвет. А когда мы покинули квартал, перед нами предстала дикая местность. Всюду были горы и холмы разной величины. Горы выглядели так, словно были одеты в грязные тряпки. Из гор выглядывали дыры-пещеры, где жили люди, а не животные. Улицы крутые, извилистые, узкие. Дома из глины и камня с фасадами во двор. Они стоят спиной к нам, прохожим. Мы редко видим кого-нибудь поблизости. Иногда араб на осле, иногда небольшой караван верблюдов, нагруженный каштанами, а между горбами можно увидеть арабов-погонщиков. Верблюды идут медленно, лениво, осторожно. Обычная картина Ближнего Востока, где столько времени и терпения.

И вот мы вошли в синагогу, выглядевшую как небольшой бедный однокомнатный (йеменские женщины в синагогу не ходят) дом со слабым освещением. Посреди синагоги находится бима, напротив арон ха-кодеш[173]. Настоящая синагога в нищей халупке, здесь живёт солнце.

Они показали нам свои свитки Торы, завёрнутые не с двух сторон, как у нас, а с одной стороны и помещённые в своеобразный выдолбленный футляр из слоновой кости, похожий на цилиндр. Я просматривал их книги, сидуры, хумаши[174] и к своему величайшему удивлению наткнулся на сидур, напечатанный в Польше, в Вильно[175] в знаменитой типографии семьи Ромм[176]. Издание даже было одобрено цензором.

— Как к вам попал ашкеназский сидур? — спросил я их.

— Много лет назад здесь жил один из ваших евреев, но он отличался от вас. Он был набожным, богобоязненным евреем. Видя, что у нас не хватает сидуров, он подарил свой сидур нашей общине. И теперь мы бережём святой подарок, как зеницу ока. Знаете, у нас нет еврейских типографий. Денег на покупку Священного Писания тоже нет, приходится беречь книги, как самое дорогое, что у нас есть. Часто у нас вся община имеет не более нескольких книг — члены общины читают книги друг другу.

Мы ушли из синагоги с тяжёлым настроением. Даже в самых бедных городках Литвы синагоги намного больше, красивее, богаче. Такую бедную синагогу я встретил впервые.

Мы прогулялись по еврейскому кварталу. Бедные беспорядочно разбросанные дома. Часто нет ни переулков, ни протоптанной тропы в долинах и горах, а часто дороги и вовсе нет: раскалённый обжигающий песок, дома производят впечатление, как будто чего-то боятся и хотят спрятаться. Редко-редко можно найти более уютный дом с двориком. Остальные — маленькие, низкие и тёмные. Я вошёл в пару домов. Это скорее могилы, где находятся живые люди. И здесь они живут со своими жёнами, детьми, а также с родителями, дедушками и бабушками.

Евреи Йемена в основном учёные. Почти все евреи помимо арабского знают иврит, почти всё свободное время они проводят за своими книгами. Они начинают учиться с самой ранней юности, и йеменцы не прекращают учение до последнего вздоха. Просто у них хороший, острый ум для учения и запоминания. Не имея достаточного количества книг, они стараются заучивать всё, что изучают, наизусть.

Затем я пошёл с ними в их богадельню. Это самое печальное, что я видел в своей жизни. Солнце палит нещадно. Богадельня представляет собой огороженное место без крыши. Разъярённые мухи заполняют двор и кусают, так, как они умеют кусать в жарких странах. На огороженном месте много кроватей, таких, на которых у нас приносят умерших. Больные, в основном старые, измождённые евреи, лежат

И здесь они лежат, пока не умрут или пока не выздоровеют и вернутся домой, где — то же самое…

Мы пробыли в Адене четыре дня и все четыре дня общались с йеменскими евреями, или, вернее, они с нами. Кроме того, о нас узнали Бней-Исраэль и тоже приходили к нам на корабль, просто чтобы посмотреть на белых евреев из очень далёких стран. Сефардская община тоже нас не подвела. Но они были немного удивлены, тем что мы так сдружились с йеменцами и бней-израильтянами, которых они считали евреями более низкого положения.

Йеменским евреям тоже было что рассказать. У них в Йемене было еврейское государство, которое существовало долгое время, а затем было разрушено арабами. Тем не менее их влияние сильно ощущалось в Йемене, и примерно в пятом веке правитель Аравийского полуострова Зу Нувас[177] (Кудрявый принц) принял иудейскую веру и жестоко преследовал немногочисленных христиан, живших там в то время. Это разозлило христианского императора Константинополя, который призвал эфиопских негров напасть на арабов. С помощью христианского императора они напали на Аравию и завоевали её. Затем Зу Нувас покончил жизнь самоубийством. Даже тогда им удалось сохранить свою политическую независимость. Наихудшие времена пришли для йеменских евреев, когда появился Мухаммед и начал мечом и огнём обращать человечество в свою религию. Последователи Магомета долго осаждали еврейские города-крепости и еврейскую столицу Сану[178] и долго не могли их взять. Сопротивление было сломлено лишь тогда, когда прибыл сам Мухаммед со своим неисчислимым войском и после тяжёлого боя взял крепость. Затем евреи Йемена пережили худшее разорение в своей истории. Затем Мухаммед убил большинство евреев и принудил многих из них принять его веру с помощью инквизиторских методов. С тех пор и по сей день для евреев Йемена продолжается цепь бед, страданий и унижений, и с тех пор началась для евреев Йемена настоящая горькая жизнь в изгнании.

В городе и порту Адена их положение лучше, поскольку здесь действуют не все ограничительные законы[179]. Так как настоящий хозяин этого края — Англия, не позволяет диким арабам садистски совершать преступления по отношению к евреям.

К счастью, евреев там сейчас немного — может быть, тысяч тридцать. Большинство из них бежали в Израиль. Желание попасть на святую землю стало для них психозом. Большинство из них придерживаются этой мечты и строят странные планы, как её реализовать.

На третий день мы обедали у них. Я заблудился и не смог пойти. Вернувшись, наши евреи с энтузиазмом сообщили, что за них была принесена жертва. На большом дворе зарезали овцу, её очистили, как обычно, с большими церемониями, жертву положили в песок, на горящие угли и раскалённые камни. Во дворе были установлены низкие столы и длинные скамейки. Они почтили своих новых братьев вкусным жареным мясом, халой, овощами, фруктами и вином. Вся трапеза представляла собой процесс еды, пения и молитвы. Но женщин во время процедуры замечено не было, всю процедуру проводили мужчины.

После еды, наша компания провела сбор. Собрали несколько фунтов и передали деньги для обеспечения постельными принадлежностями больных в богадельне.

Раввин Меир Бенхарт пригласил нас в путешествие по Адену. У него было достаточное количество машин не только для нас, но и для влиятельных франков. Ничего интересного мы не увидели. Наоборот, мне были противны арабы, которые взяли такой благословенный Богом уголок и превратили его в свинарник. Всё грязно: люди, одежда, дома, переулки, везде заметны дефекты, произошедшие от лени, небрежности и пренебрежения.

Вечером наш меценат пригласил нас в кафетерий — большой чёрный дом. Видимо, в кафетерии готовились к нашему приходу, потому что еда и напитки были совершенно европейские. Мы заняли очень большую комнату. Кроме нас и сефардов там никого не было. Мы сели, и вокруг нас начали ходить официанты. Нам предлагали самое лучшее и красивое. Странная вещь: почти все сефарды могли свободно говорить на арабском, иврите, французском и английском языках. Мы очень интересно провели время. Говорили о евреях в Аравии, в Земле Израиля, в Эфиопии, о белых евреях, которых они приняли в Адене. О возможности реализации сионистской идеи. После того как мы провели пару часов за столами, Мейер объявил, что его сестра будет играть для нас на пианино. И она действительно была хорошей актрисой. Она играла для нас классическую музыку, а затем перешла к некоторым ариям. Мы от всей души ей аплодировали. В конце она начала играть «Ещё не потеряна»[180]. И тут произошло то, что живо стоит перед моими глазами, и я не смогу забыть этого до конца своей жизни. Вся толпа встала и запела хором так душевно, так глубоко, что на глазах у всех выступили слёзы. И я, никогда не слышавший о гимне и очень воодушевившись «Швуе»[181] («Братья и сестры»[182]), под влиянием общего настроения тоже начал подпевать. На сердце что-то сжалось, на глазах тоже появились слёзы, хотя я не плачу перед лицом самых больших несчастий, и мне стало немного плохо, и я вышел из кафетерия во двор. И тут я наткнулся на другую картину. Двор был заполнен йеменцами и Бней-Исраэль. Лишь самые удачливые из них смогли каким-то образом увидеть в окно, что происходит в столовой. Все они вместе пели «Атикву», с плачем и сердечной яростью…

А когда нам пришлось покинуть Аден, провожать нас пришёл весь город, а когда через несколько часов наш корабль отчалил, мы увидели на пляже массу евреев, они просто плакали, из последних сил выкрикивая нам свои пожелания, чтобы наш путь был благословен, чтобы мы благополучно прибыли в святую землю — Эрец-Исраэль и поцеловали землю путей её.

Корабль оторвал нас друг от друга. Долго-долго мы махали нашими платками и шляпами, пока от аденских евреев не остались одни силуэты… и мы почувствовали себя потерянными…

Как бы странно это ни звучало для наших евреев, но по легендам местных евреев Аден был построен евреями в очень давние времена, ещё до разрушения Первого храма[183]. 75 тысяч евреев покинули тогда Иерусалим, долго скитались по пустыне и, наконец, поселились здесь, построили себе город и дали ему имя Аден[184], потому что посчитали это место раем[185].

Мы въезжаем в Африку

В Адене, как и во всех портовых городах, высадилось множество пассажиров и

Мы проходим через Аденский залив Индийского океана и входим в Красное море. Здесь всё арабское. Почти все говорят по-арабски. Люди ведут себя по-арабски, и места, мимо которых мы проходим, имеют арабские названия. Мы путешествуем через Баб-эль-Мандебский пролив, узкий проход из Аденского залива в Красное море. Здесь мы видим Азию с одной стороны и Африку с другой. Чем дальше мы продвигаемся, тем шире и шире становится Красное море. Воды спокойны, и наш корабль спокойно скользит по воде. Единственное, от чего мы страдаем, — это ужасная жара, которая невыносима. Она делает нас ленивыми и апатичными. Мы пьём много воды, часто принимаем душ, но это не очень помогает. Несколько минут мы чувствуем себя отдохнувшими, обновившимися, а потом снова покрываемся потом, и он льётся из нас рекой. Интересно, почему за всё время никто из нас не заболел от жары. На корабле умерли только двое. Один пассажир-англичанин и один член экипажа — столяр, который так любил нашу малышню и почти каждый день приносил нашим детям подарки — в основном резьбу по дереву, от которой дети получали огромное удовольствие. И всем нам, пассажирам-евреям, он очень понравился. И умер он глупо, как будто своими руками покончил жизнь самоубийством. Не зная Адена, он поспорил со своими коллегами — корабельными рабочими, что осушит в Адене две большие бутылки шнапса. И независимо от жары, это ему не повредит. И в последнее утро нашего пребывания в Адене он с группой коллег зашёл в такую столовую, где ещё подавали и спиртные напитки. В этот момент я тоже оказался там, мне захотелось зайти и выпить прохладительного напитка. Я видел, как друзья заказали ему две большие бутылки шнапса, а для себя — горячий кофе. И он начал исполнять своё обещание, и все взоры были обращены на него и следили, чтобы он не пролил ни капли горькой, ему действительно пришлось выпить каждый стакан со шнапсом. Когда он выпил всю бутылку с ещё одним стаканом из второй бутылки, я заметил, что ему стало плохо. Я подошёл к нему и попросил больше не пить. Он даже не захотел меня слушать. Я заметил его блуждающие глаза, как он после каждой рюмки отбрасывал голову на спинку стула, и было видно, что он больше не может пить. Но друзья добавили ему смелости и посоветовали выпить шнапс полностью: ведь осталось не так уж и много.

Он действительно выпил и выиграл. Но он уже не мог вернуться на корабль, и друзья сами отнесли его, принесли на место и уложили.

Через несколько часов наш корабль покинул Аден.

Тем временем они сообщили об этом капитану. Капитан спустился к нему и нашёл его в бессознательном состоянии. Тут же привели судового врача, а также врача-итальянца из пассажиров. Всю ночь над ним работали, давали разные лекарства, но это не помогло. Тогда решили сделать операцию: вскрыть брюшную полость и высвободить кишки. Но это тоже не помогло. А на следующее утро мы узнали, что он умер. Для нас, пассажиров-евреев, это было непростое испытание. Но на этом дело не кончилось. Капитан хотел похоронить его в море. Команда выдвинула требование привезти его к жене и детям в Бриндизи и похоронить там. Капитан не хотел об этом и слышать. И посреди Аденского залива произошла забастовка моряков, продолжавшаяся несколько часов. Наш корабль остановился, и рабочие провели несколько митингов, представители вели переговоры с капитаном, и в итоге капитану пришлось уступить требованию рабочих — мертвеца в гробу поместили в большой холодильник и повезли его в Бриндизи.

Через несколько дней капитан пожаловался мне на нынешнее время и сегодняшних рабочих, которые стали слишком наглыми, слишком требовательными и, как чуть что, бастуют…

Сильное впечатление на меня произвели похороны англичанина, где после всех церемоний священника с певцом, церемоний, как и везде на суше, мертвеца бросили в море. Для меня это было что-то жуткое, ужасное, противоестественное, и я почувствовал ещё большую жалость к мёртвому, и ещё хуже я себя почувствовал, когда увидел, как большая рыба моментально закружила вокруг мертвеца. У меня больше не было духу смотреть на море…

Мы проходим берега Эритреи в Африке. Как-то мы проходили мимо больших и малых островов, видели там даже жителей, растения, деревья. Мне очень понравились названия Фатима и Фатьма, которое арабы дают своим городам и портам. И вообще, названия городов по обе стороны Красного моря звучали для меня очень по-семитски, а в других названиях я часто выискивал еврейские корни.

Чем ближе к Земле Израиля, тем усерднее все учатся. Мы уже знакомы с языком иврит, большинство из нас говорит на иврите, а также мы специализируемся на знании географии Земли Израиля. Уроки проводились очень часто и почти все их посещали. Кроме того, у нас часто бывали концерты — итальянские народные мотивы и песни.

Освобождённые немецкие военнопленные как-то не чувствовали себя хорошо, и чем дальше мы ехали, тем сильнее они опускались. Им больше не приходило в голову воспевать свою ненависть к Англии и Америке, их «морали» или играть. Они говорили очень мало и в основном молчали. Ещё я заметил, что даже между собой они мало разговаривают. С необычайной покорностью во время остановок они подходили ко мне и просили купить самое необходимое в городе. Особенно избегали разговоров о политике. Мне их тогда было жаль. Ехали офицеры из главенствующего народа, и у них было меньше прав на корабле, чем даже у негров. И это, должно быть, действительно ужасная судьба — проделать такой долгий путь и не осмелиться сойти с корабля. И вот мы приближаемся к порту Массава[186], где наш корабль должен остановиться на несколько дней. И я полон огромной радости — скоро я буду в Африке.

Массава

Медленно наш корабль приближается к порту и городу Массава в африканской провинции Эритрея, находящейся под властью Италии. Здесь уже появляются высокие здания города, мы уже видим гавань, уже замечаем людей, которые ждут наш прибывающий корабль. Все люди на берегу — чёрные. Редко, очень редко можно заметить кого-то белой расы, а если и так, то они настолько загоревшие, что кажутся наполовину чёрными. Почти все одеты в белое, большинство с непокрытыми головами и бородами. Многие кружат вокруг нас на небольших лодочках, следуя за нашим огромным кораблём «Триест». Они кричат нам, очевидно предлагая товар, который находится у них в лодках. Наш корабль остановился, и через несколько минут мы уже были на суше. Тысячи чёрных людей кричат, машут руками, толкают друг друга, предлагают купить фрукты, выпечку, зелень, безделушки и другие вещи. Волнение, неудержимое. Просто мы встретились с капеллой, хорошим военным оркестром. Так итальянская колония встретила своего важного итальянского гостя — генерального консула в Китае, которому придётся остаться здесь надолго.

Люди сообщили нам, что здесь, в Массаве, газеты лучшие в мире, и народ попросил меня купить для них газеты.

Первое, что можно почувствовать сразу. Мне кажется, здесь даже жарче, чем на острове Цейлон, чем даже в Адене, стоять под палящим солнцем просто невозможно. Лицо прикрыто широкой соломенной шляпой, руки спрятаны в карманы, чтобы не обжечься, и одет, кажется, легко, легче не бывает: в белой рубашке, белых брюках, простых сандалиях и шляпе. Жар обжигает всё тело. Парит как в горячей духовке.

Второе, что удивляет, это чернота населения. Я встречал много чернокожих в Америке, особенно на юге. Я встречал их в разных странах во время своих путешествий, но такого количества чёрных я никогда не видел. Американские настоящие чёрные негры гораздо светлее африканцев. Африканцы чёрные как смоль, настолько чёрные, что приобретают чёрный блеск. Также у них больше выделяются их расовые особенности: высокие, широкие, хорошо развитые тела, широкий нос, широкие скулы, белки глаз и зубы — молочно-белые, волосы короткие и вьющиеся. Они одеты в грязные длинные белые рубашки и белые брюки.

Как они ступают босыми ногами по раскалённому песку и скользким камням, трудно понять.

Гавань Массава расположена на коралловом острове. Он соединён с континентом длинным мостом. Я прошёл через мост в город. Первые несколько улиц с домами производят весьма приятное впечатление. Чистые, по-европейски широкие, залитые солнцем и окружённые деревьями. Здесь я увидел исключительно красивые дома, магазины, банки, кафе, рестораны, большие офисные здания. Дома построены из коралловых камней и ослепительно белы. Но когда пройдёшь красивые широкие аллеи, сразу попадаешь в настоящую африканскую чёрную Массаву. И тут картина совершенно меняется: дома разбросаны в беспорядке, нет даже улиц. Дом стоит, как только что сделанный. «Дом» — это только так называют. Небольшие хижины из коралловых камней, выложенные из земли с камнями и покрытые соломой. Большинство из них без окон и дымоходов.

Только так странно. Я уже час хожу в разных направлениях и никого не встречаю. С моста я ещё видел пару негров, которые ловили рыбу в море. Но больше я никого не видел. Это меня поражает. Более того — магазины закрыты, а другие открытые — охраняются африканскими собаки, которые не пропускают в магазин. Все улицы пусты, безлюдны, мертвы. «Наверно, сегодня у них выходной день», — подумал я и пошёл дальше. И чем дальше я иду, тем неуютнее мне становится. Слыханное ли дело? И даже если это праздник — на улицах нет людей — и вот я один, белый человек, чужой, брожу по городу чёрных, что я буду делать, если на меня нападут?

Жгучее солнце уже показывает полдень. Я в любом случае не перенесу жару. Оно горит, оно жжёт. Я боюсь солнечного удара. Я опускаю шляпу ещё ниже на лицо и расстёгиваю рубашку. Но становится ещё хуже, я застегнулся снова и зашагал дальше.

Я прихожу на берег моря. Оглянулся вокруг — никого нет. Я сбрасываю с себя ту немногую одежду, что на мне, и лечу в воду. Возрождение! Такого удовольствия я не получал уже давно. Я боюсь плавать. Я много читал о крокодилах на берегах африканских морей. Страх перед крокодилами, хотя в данный момент я их нигде не видел, становился всё сильнее и сильнее, и я выбежал из воды, испуганный до смерти. И всё же я доволен — немного остыл и освежился. Но африканское солнце снова обняло меня, и я снова в адском огне.

Я иду к мосту. С другой стороны, я замечаю аллею. Я уже сошёл с аллеи. Здесь, посреди сада, похожего на лес, стоит великолепное белое трёхэтажное здание из коралловых камней. На всех этажах расположены балконы, которые закрыты полотняными занавесями, защищающими от солнца. На балконах я вижу множество европейцев-итальянцев с женщинами и детьми. Все одеты в блестящие белые одежды, сидят за столиками и освежаются прохладными напитками. Ох, я им завидую. Здесь, подумал я, должно быть гостиница, и постояльцы развлекают своего гостя — генерального консула в Китае.

Вдоль аллеи ещё какие-то богатые дома и…снова море. Я возвращаюсь и ищу новые улицы. Домов много, но создаётся впечатление, что внутри никого нет. Каждый дом окружён забором с воротами на улицу. Остальные двери двора открыты, и можно увидеть часть двора, вымощенную плоскими камнями одинаковой формы, во дворе иногда можно увидеть осла, козу или овцу, а часто и хозяина, лежащего, растянувшись на камнях, в тени ограды, рядом с ним кувшин с водой и часто кальян.

Вот мечеть — магометанская церковь. Похоже на еврейскую синагогу в маленьком штетле в Польше. Это удивляет меня. Мы знаем, что население христианское. Уже в четвёртом веке оно было вынуждено принять христианскую веру, а здесь — мусульманская мечеть. Перед мечетью находится стенка, к которой прикреплена ёмкость с водой с двумя кранами. На цепи висит латунный кувшин. Повсюду вокруг чудесные тропические деревья и цветы. Захожу внутрь — никого. Большой зал со сценой, с лестницей на балкон наверху. Прохладно — возрождение.

Вдруг слышу крики — недалеко от мечети, голоса множества детей. Я подхожу. Да, это мусульманский хедер. Дети, около двадцати человек, сидят на земле, держа в руках очень большие, толстые книги. Посередине с мягкой тряпкой в руке стоит «меламед». Он уже знает закон вдоль и поперёк. Дети по трое-четверо смотрят в книги. Учитель говорит, и дети выкрикивают то же самое. Когда кто-то говорит что-то не так, он получает удар тряпкой.

Прогуливаясь так, я заинтересовался большим двором с длинной одноэтажной стеной посередине. В стене было много дверей, и через каждую дверь можно было попасть в отдельную квартиру. Из одной из дверей вышла чернокожая женщина с ребёнком на руке. Она протянула мне другую руку, мне нужно дать ей что-нибудь. Я даю ей монетку стоимостью в один американский цент. Она поблагодарила и тут же исчезла. Через минуту меня окружило множество таких женщин, также упрашивающих меня что-нибудь им дать. Я пытался с ними поговорить, но у меня это не получилось. Я понял одно, что это «аби» (абиссинцы).

Я за городом: какое-то поле, выжженное солнцем. Здесь я наткнулся на табор цыган. Грязные шатры, Лошади, ослы, козы. Под открытым небом что-то кипит в большом котле, свисающем с трёх вкопанных кольев. Огонь размещают внизу, на голой земле. Они сидят вокруг костра и бросают доски, ветки, деревяшки. Цыганка, одетая в широкое грязное платье, в бусинках, с монетами в волосах, в ушах и на шее, помешивает горшок.

Я вернулся к кораблю, принял душ и освежился.

Был вечер. Жара спала. Влажный прохладный морской бриз дует со всех сторон. Солнце продолжает садиться и уже где-то далеко-далеко, посреди моря появляется луна. Народ приходит в себя, свободно дыша.

Я схожу с корабля и возвращаюсь в мёртвый город. Только, кто теперь скажет «мёртвый»? Он живой, только пробуждённый, даже шумный. Все пробудились, все активны. Из всех домов по различным переулкам идти можно в одном направлении — в сторону рынка. Идут чёрные мужчины, женщины с закрытыми лицами, многие женщины ходят без чадры. Другие едут на своих осликах, ухоженных и покрытых красивыми коврами. Другие мужчины и женщины несут свёртки.

Становится всё темнее и темнее, всё прохладнее и холоднее. Теперь действительно приятно идти. Рынок заполнен людьми. Много столов, скамеек, досок на ножках и всё заставлено товарами: бельём, сукном, шёлком, специями, фруктами, мясом, овощами. Столы освещены факелами. Кофейни и рестораны открыты. Граммофоны играют странные закрученные циклические мелодии. Народ курит кальяны, пьёт из маленьких чашек чёрный кофе или другие напитки и наслаждается музыкой. Рядом с кафе привязаны красивые арабские лошади и ослы. Многие люди сидят и слушают какую-нибудь забавную историю из прошлого. И тут в кофейню зашёл старик с дочерью. Дочь танцует восточные страстные танцы. Публике это очень понравилось, и все дают ему деньги.

Рынок полон жизни. Люди покупают, продают и сдают в аренду больше, громче и крикливее, чем на виленском рынке. Люди едят, люди пьют, люди позволяют себе расслабиться. Другие играют белыми игральными костями. Вокруг стоит большая толпа, наблюдает за игрой и комментирует, и странно выглядит рынок ночью. Темно, темноту пронзает свет факелов, и почти всё находится в тени. Это фантастично. Мир с черными людьми. Многие мужчины одеты в узкие длинные штаны с широким поясом сверху, а сверху носят широкий халат. Они любят украшать свои вещи красными ленточками. Женщины носят длинные рубашки с узкими рукавами, сверху туники с вырезом на шее.

И мужчины, и женщины любят украшать свои руки и ноги браслетами. Всё на показ.

Интересно, что портной, сапожник, кузнец, стоматолог, врач со своими травами — все они работают в магазинах, а если там мало места, то под открытым небом. Я купил фиников на сумму в один американский доллар, и мне дали довольно большой мешок свежих и вкусных фиников.

Теперь я понял, что в самые жаркие дни жители Массавы не работают днём под палящим солнцем, а поменяли утро и вечер. Целыми днями они лежат в своих дворах, отдыхают, дремлют, курят, пьют, а когда наступает вечер, выходят из своих укрытий.

Через Красное море (Чермное море)

«Когда море[187] бывает красным?» — думал я всё время. Оно очень синее. Иногда светлее, иногда темнее. Почему люди в очень давние времена дали ему имя «красный» и имя осталось, хотя оно никогда не было красным. А возможно, оно когда-то покраснело от слишком большого количества пролитой крови в войнах между верующими мусульманами и соседними племенами. Ведь магометане всегда мечом, огнём и кровью обращали неверующих в верующих. И там, где распространялось магометанство, так же как там, где распространялось христианство, не было оставлено камня на камне. Там распространители человеческой любви оставили после себя лишь пустыни с высохшими реками крови.

С обеих сторон моря видна только пустыня. С одной стороны — пустые земли Египта — Африка, с другой — пустыни Саудовской Аравии — Азия. От некогда густонаселённых городов остались лишь руины или деревни.

Жарко. Ночью не спится из-за жары. Вот почему бывают такие приятные утра, которых нет нигде. Ты освежаешься и тебе так хорошо, приятно, что этим одним ты расплачиваешься за ужасные дни и ночи. Мы не видим никаких живых существ ни на берегах, мимо которых проходим, ни в море. За исключением иногда нескольких летающих рыб. Ещё удивительно, что качка здесь сильнее, чем в океане.

Я оказался здесь в необычайном положении. Мы всё время едем мимо египетского побережья. Справа расположены города Мекка и Медина, священные города мусульман, а через день-два мы пересечём Синайский полуостров, где, по преданию, Бог дал нам Тору. Там нам явился еврейский Бог. Здесь проходили евреи, направлявшиеся из Египта в Малую Азию в поисках дома. Здесь мы превратились из кочевых племён в нацию. Здесь начинается наша история славных дней и печальных лет. И где бы мы ни были, в какие бы далёкие страны ни забросила нас судьба, мы вместе с нашими детьми изучали этот край, и в нас постоянно горело горячее желание побывать в этих краях. Здесь находилась колыбель нашего народа. Именно здесь мы начали плести свои истории и легенды — ставшие священными для всего человечества. Моисей бежал от гнева фараона на Синайский полуостров и стал там пастухом. Там ему явился Бог и велел освободить евреев Египта от рабства. Моисей исполнил волю Бога и в тёмную ночь евреи покинули землю рабства под предводительством Моисея и достигли Красного моря, которое проявило уважение к народу, который первым освободился от рабства и пошёл к свободе, разделившись на две части и создав сухую дорогу для перешедших его евреев, а когда египтяне, преследовавшие

Пассажиры-евреи уже чувствуют близость Земли Израиля и говорят обо всех этих местах как о «доме», и вспоминают всё, что о нём написано в наших старинных книгах.

И именно здесь я познакомился с евреем из индийских Бней-Исраэль, который получил докторскую степень по медицине в Индии. Он находится на службе Британской империи, носит военную одежду и работает военным врачом в Порт-Саиде. И он произвёл на меня странное впечатление. Мне кажется, что Африка, Азия и Европа сильно отражены в языке и понятиях индийского еврея.

И вдруг я увидел мираж, и он произвёл на меня чудесное впечатление своей реалистичностью и живостью. Издалека, почти у горизонта, я увидел целый город с его улицами, домами, людьми, ослами, верблюдами, мечетями, и город был восточный, точнее арабский. Все люди в арабской одежде, мужчины, делающие покупки, гуляющие, едущие на лошадях, женщины, несущие кувшины с водой, сады, кедры, поля. На улицах и за городом, очень высокие, арабские пальмы. Рядом с пальмами течёт ручей, оттуда арабские девушки черпают воду. Эта картина настолько яркая и в то же время настолько живописная и достоверная, что от неё невозможно оторваться. Стоишь часами на верхней палубе и не можешь отвести взгляд от картины.

Проезжаем берега Синайского полуострова. Мы даже видим окружающие его горы. Меня охватывает какое-то чувство святости. Вот откуда берут начало первые в мире законы морали и этики. Эти законы приняли все народы мира, освятили их и приняли как свои, и… они им не следуют. Только мы, евреи, приняли их 3400 лет назад, жили с ними в пустыне, вели свою самостоятельную жизнь в Земле Израиля, и вот уже много лет живём по заповедям в ужасных условиях нашего жестокого изгнания. Миллионы евреев отдали свои жизни ради сохранения этих заповедей, позволяя сжигать и зажаривать себя, во имя Киддуш ха-Шем[188], подвергаясь пыткам в различных инквизициях и не захотев предать десять заповедей, которые были даны здесь, на высоких горах полуострова Синай. А вот море уже очень узкое — хороший пловец может его переплыть. «Здесь, — думаю я, — евреи перешли море».

Маленький городок Суэц

При приближении к городу Суэцу, который расположен в начале Суэцкого канала, перед нами предстала необыкновенная панорама — смесь суши и воды, мелких островов, малых и больших рек, ручьёв, озёр. Острова — кусочки пустыни, воды молчаливы и неподвижны. И панорама простирается настолько далеко, насколько могли видеть наши глаза.

Мы находимся в Суэце, который выглядит как оазис в пустыне. Ужасно жарко. Ещё хуже то, что в тот день над городом пронёсся горячий ветер — хамсин, пришедший из пустыни Сахара. Ветер, который обжигает как огонь. В такие дни никто не выходит из домов, все прячутся от ветра. Кроме того, он приносит с собой песчаную пыль, которая слепит глаза, забивает нос и рот грязью. Город мёртв. Тем не менее гуляем по переулкам. Дома каменные и на солнце выглядят свежевымытыми, белыми. И здесь мы видим большие красивые дома, похожие на американские жилые дома. «Здесь, — понимаю я, — должны жить европейцы». Недалеко отсюда видим пару арабских кофеен, но они пусты. И вот мы подходим к статуе Лессепса[189], построившего канал. Он стоит на постаменте на своём естественном возвышении с вытянутыми руками и приглашает всех переплыть канал, ведущий с восточного побережья на запад. На камне надпись на латыни: «Открой мир всем людям».

И действительно, стоя здесь, возле статуи, можно увидеть остатки канала[190], прорытого тысячи лет назад египтянами. Ещё 3200 лет назад египетский фараон Рамсес Великий[191] начал строительство канала, а завершил работу перс Дарий[192], и по имеющимся данным, ради работы он[193] пожертвовал жизнями около 120 тысяч арабских рабов. И после этого 22 сотни лет канал рыли, забрасывали и копали снова. Работа была ужасной. Машин ещё не было, всё приходилось делать вручную. Рабочие были неквалифицированными — рабы, работавшие только за еду. Десятки тысяч рабов погибли на работе. Но те каналы не могли бороться с пустыней, с ветрами, которые приносили сюда пески пустыни и разрушали канал, и строители были не в состоянии снова его восстановить. Такое положение дел продолжалось до тех пор, пока французское правительство не взялось за строительство современного Суэцкого канала и не назначило для работ своего лучшего инженера — Лессепса, который блестяще выполнил работу, и с тех пор по сей день через этот канал провозится больше людей и товаров, чем по всем остальным каналам мира.

В 1875 году канал перешёл под контроль Англии, и в этом великом историческом событии главную роль сыграли два еврея. Дизраэли[194] и Ротшильд[195]. Франко-арабское общество Суэцкого канала дошло до банкротства, но выжило. И обратилось к Дизраэли, чтобы тот помог ему материально. Дизраэли блестяще воспользовался этим предложением. Он получил кредит в размере 20 миллиона долларов от банка Ротшильдов и на эти деньги от имени английского правительства купил 176 602 акции Суэцкой компании, т.е. приобрёл контрольный пакет. А на следующий день контракт был подписан обеими сторонами, и тем самым Англия получила полный контроль над каналом. Невозможно оценить, какую выгоду от этого получила Англия в престиже, в финансовом, политическом отношении

Вечером стало немного тише. Хамсин перестал дуть, жара немного спала, и люди покинули белые дома. В переулках уже можно встретить арабов в шарфах, европейцев в соломенных шляпах и арабов с закрытыми лицами. Дети продают рыбу из корзин или мисок. Покупаются голубки, которых продавцы кормят зёрнышками из собственного рта. В немногочисленных кофейнях можно увидеть множество арабов с кальянами во рту, другие пьют и закусывают. Другие с удовольствием смотрят на молодых арабских женщин, показывающих танец живота. К домам привязаны ослы и даже верблюды. Я набираюсь смелости и захожу в такую кофейню. Все смотрят на меня. Но я делаю вид, что не замечаю. Не зная языка, я указываю на кофе и кусок белого хлеба. Все смотрят на меня с улыбкой, явно распознавая во мне «зелёного», но я вижу, что тут не арабы: должно быть, турки, греки, армяне и кто их знает…

Следующим утром мы покинули город Суэц и направились через Суэцкий канал в Порт-Саид. Где мы попрощаемся с нашим кораблём «Триест», который провёз нас через половину земного шара. Сам канал не широкий. В некоторых местах настолько узко, что пройти одновременно трём кораблям практически невозможно, и им приходится плыть гуськом. Зато, когда корабль пересекает большое озеро, места уже хватает для тысяч и десятков тысяч кораблей. И таких озёр много, например, Малое Горькое озеро, Большое Горькое озеро, озеро Тимсах и множество озёр поменьше. Я очень удивлён, что наш корабль проходит так близко к берегам Азии и Африки. Просто руку протянуть. Американский блок Азии и Африки, и мы плывём посередине. И мы всё время рассматриваем обе части света. Пустыня. На африканском побережье мы время от времени видим дома, людей, овец и коз, плантации. Часто к нам приближается корабль с работниками канала, которые очищают канал от нанесённого песка. Корабль работает 24 часа в сутки, а на палубе есть хижина, где живут рабочие, там содержатся их животные, овцы. Они используют все инструменты, необходимые для их работы. При встрече кораблей все пассажиры выходят на палубу и приветствуют друг друга на разных языках, в которых больше всего слышно «салям». Как нетрудно заметить, большинство составляют окрестные жители арабы. Но они сохраняют корректность по отношению к нам, путешествующим в Землю Израиля — их страну.

Корабль движется медленно и осторожно, все пассажиры, несмотря на жару, чувствуют себя хорошо. Даже фройляйн Клячко, которая стонала всю дорогу от Шанхая, встала с койки и оказалась вместе с нами на верхней палубе, наслаждаясь окружающей панорамой.

И вот мы уже приближаемся к последней остановке нашего «Триеста» — Порт-Саиду. Собираем вещи, стираем, причёсываемся, стараемся изо всех сил. И действительно, каждый чувствует подъём. Мы проведём несколько дней в Порт-Саиде, а оттуда поездка на поезде до Тель-Авива займёт всего одну ночь. Прощаемся со всей командой корабля и в исключительно приподнятом настроении покидаем корабль.

Порт-Саид

Порт-Саид — один из крупнейших портов Африки. В то же время Форт-Саид — новый город Египта — семидесятилетний, построенный по плану инженеров, рывших Суэцкий канал. Странный город без деревьев, без цветов и травы — город на песке. И целый город, в котором проживает пять тысяч европейцев и арабов, живёт за счёт порта. Порт-Саид снабжает углём все суда, проходящие через Суэцкий канал, и является крупнейшим поставщиком угля для судов во всём мире.

Несмотря на то, что город со всех сторон окружён водой, здесь невыносимо, он просто горит. По городу невозможно проехать. К счастью для приезжих, на богатых улицах можно избежать палящего солнца и прогуляться в тени. Дома построены с широкой крышей, далеко выходящей за пределы стен, крышу поддерживают широкие колонны и под крышами можно комфортно гулять в тени. Само собой, самая красивая и уютная часть города — европейская: большие комфортабельные дома с красивыми верандами, балконами, большие предприятия, магазины, офисы, рестораны, кофейни и даже развлекательные заведения.

Таких улиц всего несколько. Сразу за ними идут грязные, узкие, кривые переулки с домами из песка, камня, цемента, которые стоят фасадами во двор, а спиной к улице. Арабы имеют ливийское происхождение. Немного странно смотреть на их загоревшие дикие лица и чёрные, хитрые глаза… Большинство арабов — рабочие в порту: носильщики, грузчики судов, угольщики, остальные — рыбаки. Здесь очень мало евреев.

Впервые за всю поездку мы остановились в гостинице, причём еврейской — в отеле «Кармель», расположенном недалеко от канала. Хозяин отеля — старый, высокий, ширококостный еврей с длинной белой бородой. Очень набожный еврей из ашкеназы. Говорит на английском, немецком, французском, иврите, арабском, идише и турецком языках. Отель бедный, заброшенный, построен из старых необработанных досок. Полы, когда по ним ходишь, сильно трясутся. Комнаты отделены друг от друга тонкими досками, так что вы всегда можете слышать, о чём говорят и что происходит в двух соседних комнатах. Стены заклеены плакатами, на которых можно увидеть множество черных точек…

Я так устал, что даже не поел и пошёл спать. Я спал весь день и всю ночь. Очень рано меня разбудил дикий крик со двора. Встаю с кровати, подхожу к окну, вижу, стоит араб, держит животное на поводке и кричит. Так он оповещает, что он здесь, и что люди должны покупать у него молоко. Они приходят к хозяину с кувшинами. Араб садится на колени, доит молоко животного прямо в кувшин и получает за это несколько монет. После того как он подоил молоко во все кувшины, он опять с криком пошёл в следующий двор. Позже пришла арабская женщина с четырьмя козами. Она также выкрикивала свой товар — молоко, и тоже доила козье молоко в кувшины. Такую примитивную продажу молока я видел впервые.

Я умываюсь, переодеваюсь и выхожу в общий зал, принадлежащий отелю. Здесь я уже нахожу известного сиониста Новомейского, приехавшего сюда из Тель-Авива, как только он получил нашу к нему телеграмму, — присмотреть, чтобы мы могли без затруднений въехать в страну. Его приезд сюда нас очень обрадовал, и мы были ему за это очень благодарны. Мы раньше очень боялись, что нам будут мешать, и некоторых из нас не пустят. Сам Новомейский — сибиряк, да и большинство людей в нашей партии были сибиряками. Кроме того, он был представителем харбинской и сибирской общин в Земле Израиля и нашёл необходимые средства, чтобы встретиться с нами и позаботиться о нашем въезде в страну.

В целом наша встреча с Новомейским прошла сердечно. Многие из нас знали его

Здесь я заметил, что нас окружало много иностранной молодёжи, которая также внимательно слушала речь Новомейского. После нашего разговора с Новомейским они обратились к нему с просьбой помочь им въехать в страну. Он с болью объяснил им, что, к сожалению, ничем им помочь не может. Им придётся дожидаться пока их впустят.

Они меня заинтересовали. Разговариваем друг с другом — оказалось это халуцим из Польши, Галиции, Румынии. Мы, на Дальнем Востоке, понятия не имели о движении халуцим. Мы думали, что будем в числе первых пионеров. Сначала мы узнали от наших новых товарищей здесь, что движение халуцим захватило лучшую молодёжь, которая есть в их странах. И это для меня новый приятный сюрприз. Здесь я вижу 40–50-летних. Молодых, здоровых, полных энтузиазма. Но что? Они остались без денег или не имеют разрешения на въезд в страну.

— А ты как сюда попал?! — спрашивают у меня.

Они уже были всюду, желающие войти в обетованную еврейскую землю. Они уже побывали в Константинополе, в Бейруте, Дамаске, Александрии, но англичане не пустили их в Землю Израиля. Другие пытались проникнуть в страну. Но это очень сложно и очень рискованно. Тысячами глаз Англия охраняла все места, через которые можно прорваться. Но ничто не помешает им войти в Землю Израиля. Это правда, что они голодают, им негде ночевать, их одежда изношена, они будут продолжать голодать, они не будут спать днями, неделями. Ничто не помешает им реализовать свою великую мечту — проникнуть в Землю Израиля и присоединиться к еврейской армии для восстановления страны.

— Как вы сюда доехали? — спросили мы их.

— Доехали? Мы в основном шли пешком. Прошли через Польшу, Германию, Австрию, Чехословакию, Румынию, а из Констанцы добрались по воде.

— Что вы делали по дороге? — поинтересовались мы.

— Вы спрашиваете, что мы делали. Лучше спроси, чего мы не делали. Мы делали всё, на чём могли что-то заработать… Мы рубили лес, помогали фермерам в полях, пасли свиней и животных, работали на заводах, чистили улицы, работали на дорогах.

Я смотрю на них — работяги, они вообще не похожи на работяг, они больше похожи на мальчиков из иешивы, бедных студентов, просто немного выгоревших и истощённых. И действительно, вскоре я убеждаюсь, что у себя дома они были не пастухами и не полевыми работники. Все они получили хорошее воспитание, социально развиты. Среди них есть техники, механики, даже инженеры. Многие из них какое-то время готовились к тяжёлой работе в Земле Израиля. Все они без исключения — убеждённые еврейские идеалисты и готовы на любые жертвы лишь бы помочь строить страну, еврейскую страну — Эрец-Исраэль.

И они говорят нам, что таких людей, как они, тысячи, сотни тысяч. Они разбросаны по Польше, Румынии, Австрии, Чехословакии и даже Советской России. Тысячи из них уже находятся в портах, крупных городах вокруг Земли Израиля или ищут убежища на границах Земли Израиля с намерением пробраться в Эрец-Исраэль. Многие сидят и ждут официальной возможности въехать в страну. Халуцим в Европе живут по-коммунистически в специальных бараках, едят из общего котла, много работают, готовятся к пионерской жизни в Земле Израиля. Больше всего они любят работать в поле и разводить скот. Они покупают землю, животных, птицу и ведут тяжёлую крестьянскую коллективную жизнь. А тех, кто выдерживает установленный срок подготовительных работ и хорошо знает крестьянское ремесло, отправляют пионерами в Землю Израиля. Кроме того, их обучают ивриту, еврейской истории и знаниям о Земле Израиля. Они живут как солдаты и подчиняются солдатской дисциплине. Всё это им очень пригодится, когда они приедут в страну своей мечты.

Я очень заинтересовался и подружился с одним из них, окончившим Варшавский политехнический институт, его звали Ицхаком. Он не хотел въезжать в страну со своей польской фамилией и, поскольку его звали Ицхак Меир, он назвался Меир Ицхаки. Его рассказ о девяти месяцах скитаний без каких-либо средств выживания по Европе, Азии и Африке очень тронул меня. Свою печальную историю он закончил так:

— Вот увидите, мы проберёмся в страну вместе с вашей группой. Среди 56 мне будет легко пробраться незамеченным.

— Надеюсь, — приободрил его я.

— Можете ли вы оказать мне услугу и одолжить мне свой паспорт на час?

— Конечно, ответил ему я, но не более, чем на час.

Я дал ему свою паспортную книжку, и он куда-то побежал. Действительно, через час он пришёл и отдал мне паспорт. Он тайно показал мне документ, похожий на мой, но сделанный настолько художественно, что я не смог бы отличить свою паспортную книжку от его только что сделанного экземпляра.

К четырём часам мы всё закончили и вскоре отправились поездом в Кантару, к границе Израиля. Мы не ожидали каких-либо сложностей при пересечении границы, поэтому наше хорошее настроение не было омрачено. По дороге Новомейский рассказывал нам о стране, о подвигах халуцим, о плане Рутенберга по электрификации Израиля, а также о своих перспективах получить концессию на разработку сокровищ Мёртвого моря.

Мы знали, что план серьёзный, потому что Новомейский — гениальный инженер и очень богат. Он обладает огромной энергией, и он добьётся своего, невзирая ни на какие трудности.

Он также сообщил нам, что получил телеграмму из Харбина, что вторая партия с Дальнего Востока выезжает из Харбина в Шанхай. Это придало нам ещё больше радости и смелости. Он показал нам список новой партии эмигрантов из Харбина: наших товарищей, друзей, знакомых из Сибири, Харбина и из городов и поселков Маньчжурии.

Потом мы говорили о нашем возможном обустройстве в Земле Израиля. Большинство выразило желание основать первое коммунистическое сельское хозяйство сибиряков, другие заявили, что присоединятся частным образом в качестве врачей, жестянщиков, бухгалтеров,

И вот так мы прибыли в Кантару, на границу Земли Израиля.

Эль Кантара

«Только-то, — подумал я, — Эль-Кантара — это маленький городок, обычная арабская деревня недалеко от Суэцкого канала». Нам придётся подождать здесь несколько часов английских пограничников, которые позволят нам перебраться на израильскую сторону, где нас уже ждёт поезд, который доставит нас в Лод[197], а оттуда другой поезд отвезёт нас в Тель-Авив.

Время всё ещё неспокойное — Первая мировая война ещё не до конца окончена, не до конца ликвидирована. Кое-где по-прежнему стреляют в людей, захватывают куски земли. В Италии и Германии неспокойно: рабочие хотят захватить власть. В России уже три года идёт революция и там введён военный коммунизм. Британские солдаты охраняют границы и мир. Арабы тоже подняли головы, выражая недовольство. Солдатам приходится следить за недовольными и за каналом. Помимо нашей группы, здесь много арабов, солдат, гражданских лиц, которым тоже придётся пересекать границу и ехать на поезде. Арабы тёмные, тёмно-коричневые, одеты в свои длинные мантии, подвязанные посередине, на головы они накручивают платки, поверх накинута чёрная материя, а на ногах сандалии. Лица у них грубые, но глаза тёплые и в то же время злые, ещё я видел пару арабских женщин с закрытыми лицами.

Я гуляю по деревушке. Всего, наверное, десять нищих халупок, немного возвышающихся над землёй, пара европейских построек, очевидно для английских чиновников и пограничников. С нашей стороны ограждения горят огромные электрические фонари. Внизу, под лампами у ограждения у стены, стоит пара длинных столов, окружённых стульями. Это место для чиновников, которые должны будут просмотреть наши документы, задать нам несколько глупых вопросов, а затем через ворота нас пропустят к поезду. И хотя документы у нас в порядке, мне всё равно немного страшно: вдруг, я плохо отвечу на вопросы, или мой нос им не понравится, и меня не пустят в страну. А я ведь уже проехал полмира, чтобы попасть в эту страну. И вдруг такая катастрофа.

Арабы, живущие здесь, чернее арабов, которым пришлось путешествовать с нами. Выглядят скорее как негры. Волосы вьющиеся, губы толстые. Возможно, здесь они сильно смешались с африканцами. Местные арабы очень бедно одеты. В широких, очень широких штанах. Кто-то в широкой длинной грязной рубашке, голова обмотана тряпками, а ноги черные и грязные. Грязь покрыта густым песком. С обеих сторон нас окружает пустыня. Я сажусь на скамейку и смотрю на Суэцкий канал. Меня удивляет, что он такой узкий. Вот плывёт корабль. Это вообще не пассажирский корабль. Это корабль с рабочими канала. Рабочие осматривают стены, чистят их, в других местах выправляют, и оттуда снизу видно, в порядке ли грунт. Африканское побережье покрыто песком, и повсюду, насколько вы можете видеть, песок, песок, песок. Ничего не растёт, и нигде не видно никакого живого существа.

Внезапно я слышу, как кто-то обращается ко мне на моём родном языке.

— Вы собираетесь в Израиль?

Находясь в своих раздумьях, я совершенно не заметил, что кто-то сел на мою скамейку. Я смотрю на него — сначала вижу, что это английский солдат. Но он обратился ко мне на идише.

— Да, — отвечаю.

Солдат переместился поближе ко мне, и мы разговорились. Он рассказал мне о своей жизни.

Сам он румын. Провёл шесть лет в Америке, где работал печатником и неплохо зарабатывал. Он знал эту профессию ещё на своей старой родине. Он вступил в израильский легион и был в восторге от мысли, что поможет освободить Землю Израиля для рабочего еврейства с оружием в руках. Отличился как легионер, занимал различные военные должности у англичан в Земле Израиля. А сейчас он служит пограничником. Он не рядовой солдат, имеет офицерское звание. Но здесь, в пустыне, ему очень скучно. В общем, есть небольшой гарнизон из англичан, арабов и евреев. Заняться нечем. Жизнь здесь очень однообразна, а жаркие дни тянутся так медленно. Ему хотелось бы вернуться в Землю Израиля и заняться работой восстановления, как и все остальные. Но пока он не может. Он должен быть здесь. Но скоро у него закончится срок, и тогда он приедет в Землю Израиля и займёт своё место среди еврейских работников на полях нашей святой земли.

Тем временем пришли английские чиновники с парой арабов и заняли свои места. Новомейскому дали стул и разрешили сесть с ними. Я покинул скамью и встал в очередь со своими коллегами. Я заметил, что всех наших они пропустили. И вот подзывают меня. Я подхожу к столам. Они задают мне несколько вопросов, бросают взгляд на паспорт с визой, задают несколько вопросов моей жене и… мы уже можем въезжать в страну. Проходим через ограждение и входим в поезд. Процедура завершена. Они не позволили въехать в страну только одному Трайнину. Всем остальным разрешили. Я до сих пор не знаю, почему ему отказали во въезде, хотя у него был паспорт с визой.

Мы все ощутили себя благословенными. Мне кажется, что сейчас я бы расцеловал всё и всех. Я бы обнял весь мир и крепко-крепко прижал бы его к своему сердцу. А старый поезд — как мой старый добрый друг вышел встречать меня у ворот Израиля. И эта земля, на которую я сейчас ступаю впервые, так близка, так любима, так дорога и уютна. Мне хочется припасть к земле и крепко-крепко поцеловать её. Я хочу кричать изо всех сил — чтобы отсюда до Тель-Авива и Иерусалима все могли услышать: «Моя страна, моя дорогая страна, по которой тосковали две тысячи лет. Я приехал сюда с группой из 56 человек, твои дети возвращаются из всех стран обратно в нашу любимую страну. Мы никогда не забывали тебя, каждый день молили Бога, чтобы мы смогли вернуться к тебе, наша горячо любимая земля. И сейчас начинается великое возвращение. С востока и запада, с севера и юга, из всех стран нашего изгнания мы возвращаемся к тебе, к новой жизни, к лучшей и прекрасной жизни, к концентрации еврейской свободы, морали и этики в нашей древней новой земле. Мы хотим исправить двухтысячелетнюю несправедливость. Мы хотим, чтобы ты вернула своих сыновей и дочерей, а твои сыновья и дочери вернулись в свою страну. И отныне никакая сила в мире не сможет снова нас разлучить, и наши дети и дети детей наших навсегда останутся с тобой. Мы вернём тебе молодость. Мы украсим тебя полями, лесами, садами новыми деревнями и новыми городами. Мы заменим руины современными

Через пустыню в Эрец-Исраэль

Когда поезд тронулся, в наш вагон сразу же вошёл мой новый друг Ицхак, радостный, счастливый с сердечным приветствием.

— Я еду с тобой в Тель-Авив.

— Как?!

Очень просто. Когда он заметил, что пограничники начали обсуждать между собой какой-то вопрос и всем это было интересно, он на виду у всех подошёл к столикам со своим «паспортом» в руке. От столов с «паспортом» он прошёл к воротам. Солдаты, ничего не подозревая, пропустили его, как и всех остальных. Он сел в поезд. В нашем вагоне он боялся — может быть, перед отправлением поезда будет проверка. Только теперь, когда поезд тронулся, он вышел к нам. Само собой разумеется, мы все были рады нашему «нелегальному» новому попутчику из халуцим. С нами ехал и довольный Новомейский.

Чем дальше мы удаляемся от Эль-Кантары, тем больше мы становимся знакомы с окрестностями. Мы едем по пустыне. Песок, песок, песок и небо. Неужели пустыня так близка нам, так близко знакома, как будто мы уже бывали здесь несколько раз. Измерили её в ширину и в длину.

Но настроение далеко не унылое. Все чувствуют себя счастливыми. Внезапно появляются бутылки со спиртными напитками, вина, закуски, и вагон превращается в банкетный зал с речами, приветствиями, пением и даже танцами. Все счастливы, все воодушевлены. Невозможно долго пировать, впервые путешествуя по Земле Израиля, пусть и через пустыню. Мы переносимся в детские годы, когда мы ещё ходили в хедер, когда под руководством своего раввина изучали хумаш, книгу Исход, где со всеми подробностями рассказывается о сорока годах блужданий евреев в пустыне, когда 3400 лет назад они покинули страну своего рабства и отправились в страну своей независимости, своей свободы. Мы знаем все места, где они подолгу останавливались, отдыхали, где евреи восстали против своего вождя Моисея. Нам известны все места, где Бог являл чудеса Своему народу Израилю, где Моисей учил свой народ жить в организованном обществе, где евреи построили свой первый храм в пустыне. Всё это мы выучили почти наизусть ещё в детские годы. И мы делимся своими знаниями. Вот кто-то рассказывает, что путешественники по окрестной пустыне говорят, что сами видели манну[198] и перепелов[199], которыми евреи кормились в пустыне, что бедуины, кочующие по областям, до сих пор ловят птиц, потому что они летают очень низко или еле-еле ползают по пескам пустыни. А манна представляет собой слой зёрен, похожий на снег, а бедуины, которые бродят здесь и по сей день, собирают[200] выпавшие зерна в закрытые коробки и едят их. Мы путешествуем всё глубже и глубже в пустыню и удивляемся. Места нам знакомы по хумашу. Здесь евреи воевали с Амаликом[201], а сюда пришёл к ним Иофор[202], тесть Моисеев, чтобы навестить его. И мы представляем себе картину, как народ рабов восстал против рабовладельцев, египтян, как они покинули рабовладельческую страну под предводительством Моисея, как они скитались по пустыне, где их рабская натура сменилась на натуру свободных бедуинов, как здесь кристаллизовался еврейский народ, как разные семитские племена объединились в одну нацию…

Вообще сложно передать те чувства и мысли, которые овладевают тобой, когда ты пересекаешь историческую пустыню и знаешь, что с каждой секундой ты приближаешься к настоящей Земле Израиля. Мы все полны ожидания, предвкушения. Хотя уже очень поздно, далеко за полночь, а в предыдущий день в Порт-Саиде, а затем и в Эль-Кантаре мы многое сделали и пережили, никто из нас не думает о сне. Мы все стоим у окна и смотрим наружу на пустынные дали. И хотя смотреть в общем-то не на что, но очень интересно, настолько интересно, что кровь кипит в нас и сердце бьётся как молот. Мы напряжены до предела, глядя в окна нашего быстро движущегося вагона. Мы не можем оторваться от окна. Смотрим пристально, насколько хватает глаз, и — не видим ничего, кроме яркой ночи, сияющей луны, тёмно-синего неба и такого количества песка, что глаз утомляется от однообразия пейзажа и однотонности освещённого луной песка. Недаром, думаете вы, песни бедуинов так однообразны, так монотонны. Редко, очень редко можно заметить животное, выбежавшее из песка на стук бегущих вагонов. Оно пугается и прячется где-то под песком. Ещё реже на дороге можно встретить небольшое колючее деревце.

Иногда можно увидеть стену — сломанную, с прорехами, с грудами камней вокруг. Видно, как из трещин в стене торчит какая-то трава, или кусок древесины, и начинаешь бояться, что здесь всё обречено на смерть. Когда мы проезжаем мимо руин древней стены или крепости на Земле Израиля, попутчики рассказывают легендарные истории, связанные с ними.

Довольно холодно, несмотря на то, что днём стояла жуткая жара. Холодный ветер дует над пустыней. Нам это очень нравится. Первая холодная ночь за такое долгое путешествие. Но добросердечный араб приносит мне три новых одеяла, чтобы укутать меня, Ребекку и Тайбеле. Я очень благодарен ему за его доброту и благородство.

Через полчаса приходят двое таможенников, чтобы проверить багаж всех пассажиров. Они оба евреи, евреи из Земли Израиля. Узнав, что мы едем в Землю Израиля из Китая, они одарили нас весёлым «шолом алейхем» и очень обрадовались нам. Опять нашёлся шнапс с закусками, и мы снова выпили рюмочку. Оба провели дотошную проверку арабов и обнаружили много контрабанды, а нас они проверяли только кое-как. Мы открыли для них чемоданы, корзины и коробки, они потрогали их и всё. А когда они закончили работу во всех вагонах, они вернулись в наш, и мы провели время вместе. Покидая вагон, они сердечно попрощались с нами и пожелали

А поезд, рассекающий пустыню, бежит всё дальше и дальше, как будто он нас понял и хотел поскорее доставить к человеческому жилью. Арабы, которые ещё вечером так громко разговаривали, кричали, садясь, уже давно спят на своих мягких скамьях. Для них поездка неинтересна, а если кто-то из них просыпается ото сна, то со страхом оглядывается по сторонам, тихо бормочет молитву, в которой часто слышится слово «Аллах», и быстро засыпает.

А мы, новоприбывшие, до сих пор не можем оторваться от окна. Небо чистое. Нигде не видно ни единого клочка облаков. Где-то далеко-далеко виден горизонт — более широкий, круглый, будто проведённый циркулем, и круговая линия нигде не прерывается. Он не представлен горами или лесами. Где-то далеко-далеко тёмно-синее небо сливается с серебристой песчаной землёй.

Наш поезд свистит, так что звук разносится по всей пустыне. Зачем ему здесь свистеть, в пустоте и дикости? Машинист увидел вдали караван. Множество верблюдов, связанных один с другим шаг за шагом ступают по песку. Не имея никаких других дел, я посчитал верблюдов — 27. Мы быстро миновали караван. Верблюды, больше не вытягивали в нашу сторону свои длинные шеи и не смотрели на нас внимательно.

И вот начинает светать. Прекрасная луна обесцвечивается, затуманивается, и поднимается спавшее и просыпающееся солнце.

Наш поезд подъехал к огромной песчаной горе и значительно замедлил ход. Он поехал, начал пыхтеть, кряхтеть, ойкать и взбираться на гору. А гора продолжала подниматься всё выше и выше. Словно террасы, ровно выкладывались всё выше и выше плиты песка, словно прижимая одна другую. Поезду потребовалось часа два, чтобы подняться наверх, а затем с трудом спуститься.

И вдруг мы увидели из своих окон Средиземное море, мимо берегов которого проезжает наш поезд. Это чудесная панорама: пустыня и море. Огромные водные просторы и песчаные просторы, насколько могут видеть ваши глаза.

В ту ночь нам не суждено было спать. А кто смог бы спать ночью, когда впервые приезжает в Землю Израиля? Мы все бодрствуем. Солнце уже очень высоко и уже палит так, как принято палить в этих краях. Песок уже не такой глубокий. Появляется, чаще по бокам, земля, покрытая травой, и время от времени даже можно увидеть пальму, правда бедненькую, чахлую, но пальму. То тут, то там появляются небольшие арабские глиняные или каменные хижины, заброшенные, жалкие или холщовые шатры бедуинов. И вот вы видите в саду араба с арабской женщиной. А вот появляются арабские старомодные деревни. Арабы на ослах или верблюдах. На земле лежат грязные босые дети с тряпками на головах. Всё повсюду и вокруг такое тихое, сонное.

В пустыне у нас была первая станция Эль-Ариш[203]. Мы бы даже не знали, что это станция, если бы не доска с надписью: «Эль Ариш». Кроме одного здания и пары палаток с парой арабов, здесь, во всём районе, мы ничего не увидели. Та же пустыня, что и по всей нашей дороге из Эль-Кантары. Мы проезжаем через Рафу[204], Газу[205](Азу[206]), некогда знаменитый филистимский город. И хотя в этой местности часто можно встретить сады, поля, господствует здесь пустыня, известная нам под названием Негев[207], которую евреи мечтают оросить и колонизировать, и я надеюсь, что однажды они осуществят свой грандиозный план. Ужасную картину представляет собой бывшая столица филистимлян Газа. Она похожа на бедную столетнюю старуху-арабку… Тысячи хижин и грязных кривых переулков, воняет…

Наш поезд следует со своей обычной скоростью. Пустыня уже далеко позади, и мы всё ближе и ближе подъезжаем к еврейскому поселению, к еврейской колонии — первой еврейская общине, мимо которой нам предстоит проехать и остановиться на несколько минут, — Реховоту[208]. И нам не терпится увидеть первую еврейскую колонию. Посмотреть на еврейских земледельцев, посмотреть на халуцим. И вот мы видим еврейские поля… Евреи работают… Сердце прыгает от радости. Мы просто приклеились к окну. Машем им руками. Мы приветствуем их. Они отвечают… Поезд замедляет ход и издаёт громкий, длинный свисток с большой гордостью, как бы говоря: «Посмотрите, вы, рабочие Земли Израиля, каких дорогих гостей я вам привёз. Они прибыли к вам из Сибири, Японии, Китая. Объездили весь мир, чтобы увидеть вас, своих дорогих братьев, и помочь вам в вашем нелёгком труде. Они приехали, чтобы помочь вам восстановить нашу старую новую Землю». Мы остановились на станции Реховот.

Из Реховота в Тель-Авив

Уже первая еврейская колония на нашем пути — Реховот произвела на нас исключительно хорошее впечатление. Деревни и поля арабов демонстрируют свою заброшенность, свою нищету и беспомощность. Даже лень местного арабского населения. Часто создаётся впечатление, что арабы даже не удосужились трудиться: орошать свои сады, свои поля, которые выглядят почти как продолжение пустыни. Поэтому нас так удивили сады и поля, принадлежащие евреям; Посеянные и посаженные по плану с расчётом, они обработаны с большим усердием, их достаточно поливают, и поэтому результаты такие цветущие. Ни один клочок земли не пропадает даром, всё кругом и вокруг цветёт и растёт, свежее, сочно-зелёное, приятно пахнет. На нас производит впечатление, что евреи получают с урожая в десять раз больше продуктов, чем арабы. А мы, евреи, всё ещё городской элемент, и почти никогда не работали в поле в своих старых домах, а арабы — в основном деревенские люди, занимающиеся этим делом сотни и сотни лет…

Колония тоже произвела на нас прекрасное впечатление, хотя мы в неё не заходили. Издали мы увидели современные большие европейские колониальные дома с колоннами и широкими окнами. Вместо улиц — высокие, широкие, тропические деревья.

Реховот окружён акациями и кактусовыми деревьями. Дорога, ведущая в Реховот, также усажена такими же деревьями. Издалека видны еврейские «байарес» (плантации), на которых растут манговые деревья и виноград — два главных продукта Реховота. Каждый байяр обработан.

Пока мы стоим и созерцаем издалека улицы Реховота, четыре девочки и мальчика, такие весёлые и красивые, приветствуют нас громким дружеским «шолом»! Но мы не успели с

В общей сложности мы провели с четырьмя халуцим около часа и за это короткое время все в них влюбились. Мы смотрели на них и гордились ими, и как только мы покинули их, мы почувствовали, что нас покинули какие-то очень близкие, дорогие друзья…

Мы остановились в Лоде, и нам пришлось несколько часов ждать, пока поезд отвезёт нас в Тель-Авив. Вокзала там не было. Вместо него была стена из досок с надписью: «Лод». Мы стояли на тенистой стороне стены и смотрели на Лод, который произвёл на нас впечатление заброшенного фабричного городка. Большие здания, огромные мастерские, магазины, казармы для солдат. В стране и окружающих землях ещё не установилось спокойствие после войны, и повсюду встречалось множество солдат. Здесь располагались железнодорожные заводы, и нам пришло в голову, что весь город населён железнодорожниками.

Вдруг я услышал радостный крик: «Товарищ Мышковский, как вы сюда попали?»

Я смотрю и узнаю кричавшего — товарища Блехмана — члена нашей харбинской организации Поалей Цион. Мы оба обрадовались встрече. И он сообщил мне, что работает здесь на железнодорожном заводе британского правительства. А поскольку мне придётся подождать здесь несколько часов, он тем временем покажет мне Лод.

Блехман — довольно странный тип. Родился в Малороссии, в ранней юности стал рабочим (слесарем). Вступил в партию в 19 лет. Первая мировая война пришла очень быстро. Он был мобилизован в румынскую армию. Он воевал до Одессы, где дезертировал. Ему удалось проникнуть в Одессу, и он сразу направился в одесский клуб Поалей Циона. Там наши коллеги снабдили его одеждой и едой. Он ночевал в клубе. Наши коллеги также предоставили ему необходимые российские документы. За время пребывания в Одессе он принёс нашей партии большую пользу. Но он пробыл там недолго. Год спустя он приехал в Харбин и зашёл ко мне в офис, чтобы познакомиться со мной, и я также должен был порекомендовать ему работу. Я посоветовал ему стать смотрителем здания еврейской гимназии — и действительно, он сразу поступил туда работать. Подметать, протирать, стирать, обогревать… Платили ему неплохо, и он собирал доллар к доллару. Он проработал там не больше года, а потом исчез, и я даже не знал, куда он делся, и теперь случайно встретил его в Лоде.

Он привёл меня в мастерские, провёл в свою комнату, удостоил вином и закуской и показал еврейскую колонию. И на краю азиатской пустыни я снова увидел кусочек Европы. Красивые каменные дома, конюшни с деревьями по бокам. Люди, животные, поля и сады производят на вас хорошее впечатление. Правда, богатства нет, но нет и азиатской грязи, лени, сногсшибательной бедности. Он проводил меня до поезда, и мы сердечно попрощались.

Ну, теперь от Лода до Тель-Авив рукой подать. На этом закончится последний этап нашего долгого путешествие из Шанхая в Тель-Авив. И уже так хочется иметь собственную комнату, собственную кровать, собственный стол и стул. Поездка утомила до предела. И наша величайшая мечта сейчас — это комната и кровать. Отдыхать, отдыхать, отдыхать…

Пустячок: более семи недель в течение дней и дней. Мы все совершенно измотаны и очень рады мысли, что наше путешествие подходит к концу. Тем не менее из последних сил бегаем от окна к окну, чтобы увидеть панораму Земли Израиля. Небо тёмно-синее, никаких признаков облаков. Солнце излучает ослепительный свет. И хотя мы уже так далеко от пустыни, кругом ещё песок, глубокий песок, святые скалистые горы.

Толпа в вагонах — смесь евреев и арабов, англичан, туристов, солдат. С евреями из самых разных стран мира, которые и сейчас живут обособленно и разбросаны по самым разным городам и сёлам Земли Израиля. Одни жалуются на ситуацию, а другие раскрашивают израильскую жизнь в самые яркие краски. Самыми счастливыми являются молодые мужчины и женщины, приехавшие сюда с единственной целью — построить дом для еврейского народа. Они рассказывают нам о своей жизни в кибуцах[209] с таким количеством романтики, любви, преданности и энтузиазма, что им завидуешь. Я никогда и нигде не встречал такой счастливой еврейской молодёжи.

Но больше всего люди говорят о погроме, произошедшем несколько недель назад. Люди говорят о нашей мужественной молодёжи, которая оказала такое героическое сопротивление, о множестве убитых арабов, о многих раненых евреях. Это не Россия, здесь они выходят против погромщиков с оружием в руках, молодые и старые, женщины и мужчины, и арабы платят очень высокую цену за бедных евреев. И люди безостановочно рассказывают истории последних событий. И во всех этих историях отражено мужество нашей еврейской самообороны. Люди обожествляют её, хотя никто не знает, где находится самооборона и кто её члены. Ясно только одно: еврейский дух не сломлен, никто не думает об отъезде, и никто не жалуется. Напротив, моральный дух поднялся, любовь к Родине окрепла, евреи возгордились…

Евреи недовольны нашим новым правителем, евреем Гербертом Сэмюэлом, потому что он остановил иммиграцию евреев и почему-то до сих пор уступает требованиям арабов. Такая политика, подчёркивали они,

Тель-Авив (основан в 1911 году)

И вот наш поезд приближается к Тель-Авиву. Тель-Авив для нас — особое слово: первый еврейский город в мире, построенный руками евреев, и город расположен в Земле Израиля. И Тель-Авив становится для нас символом новой земли. Это не город нашей прежней независимой жизни тысячи лет назад, а город, построенный за последние несколько лет — результат нашей новой работы. И как символ он нами всё более любим, дорог и уважаем.

А когда поезд остановился, нас снова постигло небольшое разочарование: станции снова нет. Вместо этого три деревянные стенки с крышкой сверху. На одной стене надпись: «Тель-Авив».

Нам сказали, что сейчас в Тель-Авиве для такой большой группы почти нет места. После нападения почти все евреи покинули Яффу и поселились в Тель-Авиве, поэтому Тель-Авив так перенаселён. К тому же в гостиницах нет свободных мест, поэтому нам посоветовали даже не искать номера, потому что это будет напрасной работой. Нам лучше пойти в бараки для иммигрантов.

И мы отправились туда. Смотрителем казарм для иммигрантов был некто Касап, который нас хорошо принял и предоставил всем койки. Он дал мне, моей жене и ребёнку какую-то палатку с кроватями. Там было ужасно жарко и неуютно, и мы вынесли кровати во двор и спали под открытым небом.

Утром, умываясь, я узнал, что в некоторых домиках иммигрантского поселения находятся раненые в результате нападения арабов на евреев первого мая. Я сразу пошёл к раненым. Медсестра разрешила мне поговорить с некоторыми. Точно не помню, сколько там было раненых, но в любом случае не более десяти молодых людей. В городской больнице для них уже не было мест, и город поместил их сюда как легкораненых. Они произвели на меня чудесное впечатление. В разговоре никто не хотел изобразить себя героем, каковым он на самом деле и являлся. Арабы без всякой причины нападали на евреев с ножами и железяками. А им пришлось защищать еврейские жизни, еврейское добро и еврейскую собственность. Ещё больше, чем они мне понравилась больничная сестра в цветном платье, которая неустанно заботилась о них. Она была кухаркой, нянечкой, медсестрой и бодрствующим врачом. Ей некогда было спать, и она была переутомлена. Когда я спросил у смотрителя Касапа, кто эта замечательная девушка, он ответил, что это племянница Шерешевского, известного табачного фабриканта из Гродно. «Никто кроме нас — евреев — подумал я, — не смог бы произвести на свет таких идеальных дочерей».

Около 9 часов мы все пошли поесть в иммигрантский ресторан, где мы хорошо перекусили, но вместо компота нам дали — хинин.

Так, мы провели три дня, спали под открытым небом и питались три раза в день в ресторанах общины, заканчивая каждый приём пищи хинином.

И действительно я не мог поступить иначе: в середине поездки я потратил все деньги, которые у меня были. С первого дня мной очень заинтересовался мой хороший друг из Харбина, бывший, так же как и я, членом совета харбинской общины, Пиня Щеглов, который уже год прожил в Израиле и был сотрудником единственной на тот момент еврейской газеты «Гаарец»[210], и он сразу устроил меня на скромную должность в небольшой фирме писать письма на английском языке. Он также подыскал мне квартиру в Йеменском квартале, и в самом деле у йеменца с именем Моше (Моисей). Квартира состояла из одной комнаты с кухней.

Для нас тогда это было слишком роскошно. Мы привели в квартиру ещё жильца — нашего попутчика Аарона Каца и его жену. Я имею в виду, что нам пришлось спать в этой комнате впятером. Но по сравнению с домом иммигрантов это был рай.

Первые дни я почти всё время проводил на улице. Я не мог насытиться Тель-Авивом. Всего в Тель-Авиве проживало, вероятно, от трёх до четырёх тысяч евреев. Улиц было ещё очень мало — может быть, с десяток. Тем не менее всё меня привлекало и всё производило на меня редкое хорошее впечатление. Улицы широкие, чистые, светлые. У домов красивые стены в различных стилях: восточном, американском, европейском. Каждый дом окружён балконами, имеет большие широкие окна. На всех улицах — тротуары. По бокам тротуаров растут ряды высоких красивых восточных деревьев. У каждой улицы есть название, и на каждом углу улицы — табличка с названием улицы и названия истинно еврейские: Герцля, Иегуды Галеви[211]… В центре тогдашнего Тель-Авива располагалась знаменитая гимназия[212] Герцля — прекраснейшее и самое историческое здание из первых зданий Тель-Авива, вокруг которого начали строиться другие дома и прокладываться улицы. На Алленби-стрит[213] было ещё немного домов, но эти дома были самыми красивыми и роскошными в городе. Уже тогда было видно, что она стремится стать самой красивой, самой богатой и самой длинной в Тель-Авиве. Он имел тенденцию распространяться к морю, и в различных местах долины богатые евреи из Америки, Африки, Канады построили великолепные дома. Странно: Тель-Авив расположен на песках Средиземного моря. Песок был очень высоким и глубоким. Тем не менее еврейский гений построил там город, похожий на город-сад. Повсюду парки, сады, цветы и деревья. Как такое возможно? Евреи в своей великой любви к своей стране превратили фантазию в реальность…

И какой чисто еврейский город! Название города чисто еврейское. Всё население — евреи, из евреев со всего мира: ашкеназы, сефарды, франки, йеменцы. На улицах можно услышать самые разнообразные языки еврейского гетто, однако молодёжь говорит на иврите. Халуцим и лучшие жители города также говорят на иврите. На всех магазинах есть надписи на иврите, полицейские — евреи и говорят на хорошем иврите. Во всех правительственных и городских учреждениях надписи сделаны на иврите, и к приходящим обращаются на этом языке. А сами евреи здесь чувствуют себя не только евреями, скинувшими с себя одежду изгнания, но и евреями, которые могут во весь голос сказать — это мой город, это моя страна, я здесь полноправный гражданин, кроме того, я законодатель в городе, тот кто наводит и хранит порядок. Единственный еврейский город в мире, Тель-Авив, начался с еврейской гимназии и не счёл нужным беспокоиться о завершении. Это гордость тель-авивцев и евреев всего мира. Прогуливаясь по Тель-Авиву, я встречаю хедеры, Талмуд-торы, школы, читальные залы, библиотеки, детские сады, гимназию, киоски с еврейскими газетами и периодическими изданиями со всего мира. На аллеях, на площадях стоят скамейки, на которых сидят евреи. Люди спорят, люди обсуждают различные вопросы,

Правда, мне не понравились еврейские лавочники и хозяева еврейских магазинов в Тель-Авиве. Они перевезли свои лавки со всякой всячиной из стран изгнания, даже перенесли искусство продажи, но мне абсолютно не нравится, что наш идиш не только принижается, но и вовсе преследуется. Они агитируют против него, смеются над ним, унижают его и называют его жаргоном, языком изгнания. Не нравится нам и Йеменский район с убогими халупами, многие из которых заколочены. Этот район паразитирует на великолепном городе. (Тогда я ещё не мог предвидеть, что йеменцы будут много и тяжело работать и на сэкономленные деньги, а может и на немного одолженных денег, строить свои дома, разводить небольшие сады и парки и благоустраивать, украшать свой район, чтобы он стал похож на ашкеназские районы).

В моё время Тель-Авив продолжал расти и расширяться. Были даже построены новые территории по обе стороны улицы Алленби, у Яффских ворот, возле железнодорожных путей и у моря. На основных улицах было построено много новых домов. Уже тогда было видно, что Тель-Авив становится большим городом, крупным еврейским центром, и на стройке было занято большое количество рабочих. Исключительно сильное впечатление произвело на меня, когда во время одной из экскурсий по Тель-Авиву я увидел группу евреев, строящих себе дома и хозяйственные постройки, около двадцати домов. Евреи — типичные работяги. Они купили у города участок земли, чтобы построить себе отдельный квартал. Я разговаривал с ними. Это евреи из маленьких польских городков, которые приехали сюда со своими жёнами и детьми. Дома они были плотниками, каменщиками, стекольщиками. Провели в Израиле уже почти два года. До поры до времени они получали неплохую прибыль, собирали пиастр[214] за пиастром и, когда организовали свою фирму, оказалось, что у них набралось достаточно денег, чтобы построить себе небольшие домики и помещения для животных. Их план заключался в том, что они должны продолжать работу по строительству домов, а их женщины и дети старшего возраста должны заняться молочным животноводством. Кроме того, они уже купили несколько животных, а их женщины и дети стали пастухами, доярками и продавцами молока. Интересно, что они не были сионистами, не читали дома никакой сионистской литературы, вообще не интересовались идеями и не знали, что это значит. Простые работяги-евреи. Когда я спросил их, довольны ли они своей новой жизнью, они ответили, что уехали из Польши, потому что им там нечего было делать. Они там голодали, а теперь уже немного поработали и, слава богу за это, живут с надеждой, что дела поправятся. Они уже совсем не жалеют, что покинули антисемитскую Польшу…

Их молодёжь тоже немного акклиматизировалась, подросла, общается с халуцим и проявляет интерес к строительным работам…

Странно: за время своих путешествий я уже посетил столько земель в Израиле. Говорю немного на иврите, побывал в стольких городах и во всех этих городах я чувствовал себя чужим, должен был вести себя с преувеличенным благородством. Боялся говорить громко, не осмеливался сделать лишний шаг. Страна, город, улицы, люди, язык — всё было мне чуждо, непонятно. И конечно, я чувствовал себя там в высшей степени бездомным. А здесь, как только я приехал в Тель-Авив, я впервые понял, что я здесь не в чужом городе, а в своём городе, не в чужой стране, а в своей стране. Впервые я почувствовал себя как дома, после долгих скитаний я вернулся домой. А для еврея это исключительно хорошее чувство. Мне стало тепло, я вырос, как еврей в собственных глазах, я стал горделивее. По крайней мере, умом евреи знали, что земля Израиля ещё не наша, что впереди ещё много лет, полных труда, боли, страданий, душевных переживаний, крови и слёз, пока мы не сможем с полным правом сказать, что Земля Израиля принадлежит нам. Но чувством и вновь обретённой психологией ты знаешь, что Земля Израиля — это наша страна, что города, села, посёлки, реки, горы, озера, крепости и всё вокруг — наше. Этого ощущение становится ещё сильнее, после того как проведёшь в Тель-Авиве больше времени.

Всё в стране нас интересует в высшей степени. Евреи покупают животных, евреи строят дома, евреи сажают сады, из ссылки приезжают новые группы евреев, колония процветает и строится новая колония, на земле столько-то и столько-то молодых фермеров, открылась новая фабрика — огромная радость в поселении. Наоборот, еврей потерпел неудачу в своих экспериментах, евреев в стране мало, положение в колонии катастрофическое, правительство мешает еврейской работе, закрылся завод — всё это вызывает глубокое сострадание в еврейской общине.

Я гуляю по Тель-Авиву и чувствую, что этот город для меня такой же дом, как и город, в котором я родился. Мне кажется, что я здесь уже бывал и всё мне знакомо.

Я также интересуюсь городскими новостями. Прокладывают новую улицу — я иду смотреть, строят новые дома — я сам должен видеть, как они растут в высоту, строится новый квартал — мне нужно каждый день сходить посмотреть, как идут работы. Местную прачечную открыл американский еврей, я стираю в новой «лондри» («laundry», прачечная), и хозяин очень доволен: тоже американец — земляк.

На третий день моего пребывания в Тель-Авиве я пошёл смотреть рекомендованную мне квартиру в Йеменском районе. Я забираюсь глубоко в пески и не знаю, как спросить людей о моём будущим хозяине Моше, йеменце. Я устал, вспотел, бельё на мне мокрое — хоть отжимай. Ко мне подходит серьёзный еврей с добродушной улыбкой, смотрит на меня, здоровается –замолкает, смотрит ещё раз, и лицо его вдруг озаряется?

— Мышковский, как ты сюда попал? Ты давно здесь?

Я узнал его только по голосу.

— Сеницкий! — кричу я радостно.

Кто бы мог подумать, что однажды мы встретимся в Земле Израиля…

Мы много лет были хорошими друзьями в Варшаве, где он работал в чайной компании Высоцкого. Сам он родом из Барановичей и был очень бойким молодым человеком, очень любившим книги.

Я рассказываю ему о своём приезде. Он рассказывает мне о своих странствиях во время революции и о своём прибытии сюда. У него здесь продуктовый магазин. У него есть жена с двумя детьми. Я также хорошо знаю его жену — дочь Майера-почтальона из Варшавы.

Внезапно он кричит в сторону красивого белого дома напротив: «Берман, Берман, посмотри, какой у нас гость». Я также хорошо знал Бермана по Варшаве, где он учился в

Так я стал жителем Тель-Авива, гражданином Израиля.

Я становлюсь охранником

Недолго я писал деловые письма — всего несколько недель. И мне пришлось искать другую работу. О работе в поле я даже подумать не мог. Прежде всего, здесь были тысячи кандидатов из предыдущих и вновь прибывших халуцим, которым была оказана великая милость. Их держали, обещая, что их отправят на работу в колонии или что скоро создадут новую трудовую колонию и отправят их туда, а они тем временем оказались без дела и без пользы, ночуя на общинных кроватях и питаясь с общинного стола, что для молодых энергичных халуцим было хуже смерти, во-вторых, в свои 43 года я оказался не подходящим для такой работы. Я обратился к своему другу, инженеру Берману, который сразу назначил меня охранником в строящихся им кварталах. В то время это была опасная работа. Это происходило вскоре после нападения арабов. Население разделилось на два враждебных лагеря, арабы стремились ещё больше повредить еврейским стройкам. И время от времени происходили инциденты. Берман спросил меня, хочу ли я всю ночь охранять инвентарь и получать двадцать пять пиастров. Неделю назад я набрал два фунта, у меня были крепкие нервы, и я не боялся посмотреть, чем это обернётся. Охранять пришлось с шести вечера до утра. Моя первая точка охраны была на границе между Тель-Авивом и Яффой, прямо на дороге. Здесь было построено десять — пятнадцать домов. Всё было завалено мешками, известью, кирпичами, камнями, кистями, железом, досками, и всю ночь я едва смел отвести от всего этого взгляд. И ночи продолжались, как еврейское изгнание. Напротив меня через дорогу находилось арабское кафе. Оно было открыто почти всю ночь, и посетители были арабами самого низкого сорта. Мне пришлось охранять не только имущество своего хозяина, но и всю ночь присматривать за кафе. Тем не менее четыре месяца я охранял это место без каких-либо происшествий. Я только однажды напугался там, но всё прошло гладко. Около трёх ночи подъехали шестеро арабов и остановились возле моего места. Вышли из экипажа, и все уставились на меня. Они стояли, может быть, минут пятнадцать, но не более двадцати минут, и эти двадцать минут тянулись как вечность. Я не выдержал этого и решил пойти против них. В кармане у меня был револьвер. Я не знал, было ли у них какое-либо оружие. Я сунул руку в карман и пошёл в их сторону. Мы сердито посмотрели друг на друга. Они что-то сказали друг другу, сели на заднее сиденье экипажа и быстро исчезли. Через час пришёл еврей-полицейский и как обычно спросил на иврите: «Что слышно? Всё спокойно?» Я рассказал ему о шести арабах. Он рассмеялся, попрощался обычным «шолом» и отправился дальше.

Дома были закончены, и мне предоставили новое место для охраны. На этот раз на главной улице — на Алленби. Моя компания застраивала новый участок в конце улицы. Для меня там было уже гораздо уютнее, да и к тому же у меня там часто бывали гости, которые приходили скоротать со мной время, чтобы ночи не тянулись так долго. Я никогда не забуду миссис Леви, которая жила рядом с местом, где я работал. Она часто приходила ко мне на рабочее место с хорошими вещами из дома и просила меня рассказать ей о своих путешествиях. Сама она была очень интеллигентной еврейкой из Германии. Всегда корпела над научными книгами. В прежние годы, ещё находясь в Германии, она написала две серьёзные книги под своей девичьей фамилией — Штрассе. Одна книга о воспитании детей и одна — о русских женщинах в российском революционном движении. Не могу отрицать, что я получал огромное удовольствие от её визитов. Она была необычайно интересной личностью. Она была замужем за инженером-архитектором Леви, работавшим в еврейско-немецкой строительной компании. И он был очень трудолюбивым человеком. Часто я видел, как целыми ночами в его кабинете горел свет, а он сидит за бумагами, работая над своими планами.

В те месяцы между евреями и арабами существовало почти джентльменское соглашение, что люди не должны заходить по ночам на чужую территорию. Евреи не были в безопасности ночью в Яффе, так же как арабы не были в безопасности ночью в Тель-Авиве. И однажды я сижу

На следующую ночь, около трёх часов, он пришёл ко мне и стал спорить со мной: почему мы не убрали двух арабов, которые имели наглость гулять посреди ночи по еврейским пескам Тель-Авива? Он убеждал, что у них были плохие намерения, ведь «почему один из них носил в кармане револьвер?!»

Я, со своей стороны, объяснял ему, что убийство кого-либо — это величайшее преступление, тем более, что он не поймал их с поличным, а мы, евреи, не должны быть теми, кто убивает арабов. В-третьих, если мы примем на вооружение тактику убийств, мы проиграем, потому что нас ничтожное меньшинство в стране. При такой тактике нас могут перерезать, как телят на бойне.

Но он ни в чём не согласился со мной. По его мнению, нам необходимо убить всех арабов, препятствующих покорению страны. Само собой разумеется, что нам не удалось убедить друг друга в правильности наших мнений.

А однажды у меня самого был подобный случай. Я уже жил в Яффе, а работал в Тель-Авиве. Евреи и арабы по-прежнему не пришли к согласию. Вечером был у Ревуцкого[215], с которым провёл несколько часов. В одиннадцать часов мне пришлось идти домой. Ревуцкий не отпускал меня в такой поздний час в Яффу — слишком опасно. Я посчитал, что мне пора идти. Я не мог бросить Ребекку с ребёнком в Яффе. Кроме того, Ребекка стала бы очень переживать, если бы я не пришёл. Ревуцкий меня немного проводил, показал менее опасный путь. Мы попрощались, и я отправился в Яффу. Я знал, что мне нужно быть очень осторожным возле арабской столовой в начале Яффы. Не дойдя даже до столовой, я встретил двух высоких арабов, которые заговорили со мной, видимо прося папироску. Я инстинктивно вытащил из кармана револьвер и начал кричать на них по-английски. Это произвело на них сильное впечатление, и они отошли. Около столовой я был осторожен и всё время смотрел назад. Они трусы: всегда нападают сзади и неожиданно.

Дома я Ребекке ничего об этом не рассказал, сразу разделся и лёг спать. Но я долго не мог заснуть, очень нервничал…

И действительно, через несколько дней я был в Яффе, мне нужно было что-то объяснять полиции. Побывал там, позаботился о том, что мне было нужно, и отправился в Тель-Авив. Внезапно я увидел большую беготню. Потом я заметил, что все бегущие — арабы. Я также увидел, что арабские магазины закрываются. Люди мчатся верхом на лошадях, на ослах, в каретах, в бричках. Я хотел узнать, что случилось, просто подойди спросить, но все бегут. Я подошёл к полицейскому и спросил его, что случилось, он мне ответил, что араб первым убил в Яффе еврея-сапожника. Все боятся погрома: и арабы, и евреи. И странно: я побежал и продолжил путь в Тель-Авив. Уже у ворот Тель-Авива я увидел массу евреев, стоящих со стороны Тель-Авива, и массу арабов со стороны Яффы. Само собой разумеется, что я встал на стороне евреев. Так мы стояли лицом друг к другу в крайне напряжённой ситуации более часа. Арабская сторона начала оставлять свои позиции и, когда арабы ушли, евреи также начали покидать ворота и возвращаться в Тель-Авив.

Мы создаём левую партию Поалей Цион в Эрец-Исраэль

За год до этого в 1920 году, когда я был в Маньчжурии, в Вене состоялась конференция Всемирного рабочего союза[216], и на этой конференции наше движение раскололось на две части: большинство ушло с левыми поалей-сионистами, а меньшинство покинуло Всемирную конференцию и основало правую партию Поалей Цион. Мы, в Харбине, долгое время об этом не знали. Тем не менее инстинктивно, учитывая, что всё в мире так радикально изменилось под влиянием Первой мировой войны и Русской революции, и видя впереди марш социалистического сосуществования во всём мире, мы находившиеся в Харбине и на Дальнем Востоке, были если не чистокровные коммунисты, то левые социалисты, и сотрудничали с коммунистами, борясь в то же время за наши поалей-сионистские идеалы, и в качестве такового я приехал в Израиль.

Как только я приехал, я начал искать местное отделение нашей партии, своих израильских коллег и никого не нашёл. Про одного я знал, что он в Эрец-Исраэле. Это был Ревуцкий, но он тогда сидел в иерусалимской тюрьме за свою брошюру «От Бальфура до Сэмюэла». Я быстро узнал, что из моей партии почти никого не осталось. Незадолго до моего приезда состоялось собрание всех организаций Земли Израиля. А завершился сход шокирующим фиаско: почти все активные товарищи ушли к коммунистам. С нами остались лишь немногие, которые были настолько подавлены собранием, что у них не поднимались руки делать что-либо. Я долго думал над ситуацией и пришёл к выводу, что невозможно, чтобы наша партия не существовала в Земле Израиля, что наша партия должна быть основана заново.

Тем временем я часто заходил в партии Ахдут ха-Авода[217] и Ха-Поэль ха-Цаир[218]. Первая была социалистической и сильно национальной, вторая — архи-националистической, израильско-прогрессивной, народной. Конечно, они обе мне не нравились. Я помню свой первый визит в Ахдут ха-Авода. Секретарша из Тель-Авива, судя по всему киевлянка, видимо сбитая с толку моим первым обращением к ней на идише, спросила

И как раз в это время у меня была странная гостья — жена известного в Америке социалиста-территориалиста и кооператора Джоша Секадера, который был моим близким другом в Нью-Йорке и Сан-Франциско, где он учился в университете Беркли[219]. Впервые я встретил его жену Сэди в Калифорнии. В 1917 году они покинули Америку и приехали в Россию, где они стали убеждёнными коммунистами, и только что созданный Первый Коминтерн[220] отправил их в Палестину и на Ближний Восток для агитационных и пропагандистских целей. Конечно, согласно позиции Коминтерна того времени, их позиция была проарабской, антиеврейской и резко антисионистской. В Земле Израиля они соединились с МПС[221] (местными коммунистами[222]), которые боролись за все позиции Коминтерна в Земле Израиля. Я считал это самым позорным актом, направленным против интересов еврейского народа и еврейского труда в мире, и был их ярым противником. Они приняли активное участие в первомайской демонстрации 1921 года. Но демонстрация с треском провалилась, и Секадер немедленно бежал из Израиля, а его жена была арестована. МПС потеряла всё своё руководство, и организация распалась. И она пришла ко мне прямо из тюрьмы в сопровождении двух вооружённых солдат и коммуниста, кажется, его фамилия была Розенберг, с предложением, чтобы я взял на себя руководство МПС. Солдаты не вошли в дом, а остались у моей двери, чтобы мы могли свободно поговорить. Её глупое и грубое предложение настолько меня расстроило, что я отругал её и велел покинуть мой дом.

Наконец произошло долгожданное событие: товарищ Ревуцкий был освобождён. Для меня это было большой радостью. Я тотчас узнал, где он живёт, и сразу поехал к нему. К моей огромной радости, он знал обо мне.

— Были ли вы советником еврейской общины Харбина в Маньчжурии и основателем дальневосточной партии Поалей Цион, — сразу спросил он меня, когда я ему представился.

— Да, — коротко ответил я ему. И наша дружба была скреплена. И я сразу взялся за дело создания здесь организации Поалей Цион.

— Это бессмысленно, — сказал я ему — что в Израиле, в стране нашей мечты, в стране, где мы начинаем строить еврейскую жизнь, в земле, на которую мы возлагаем наши самые большие надежды на освобождение, в стране, где мы стремимся создать свой еврейский центр, нет никакой партии Поалей Цион. На нас лежит долг, несмотря ни на какие наши жертвы, создать такую партию как можно скорее. Кроме того, мы должны иметь здесь центр для всех наших партий в изгнании. Все они нуждаются в своём центре в Земле Израиля.

Ему трудно было отвечать. Он знал всё это лучше меня, но группа наших коллег, перешедшая к коммунистам, настолько его расстроила, что он боялся начинать всё сначала.

Он рассказал мне о партийной конференции, состоявшейся незадолго до его ареста, о своих переживаниях на конференции, о своих душевных страданиях после конференции. Он открыто объяснил мне, что боится, что даже если мы создадим такую партию, она может подложить нам свинью. Кроме того, он сам голосовал за коммунистов и в своём поалей-сионизме хотел объединить свой коммунизм с сионизмом, любовь к новой России с его любовью к Земле Израиля, нашу программу «Земля Израиля» с программой Коминтерна. И это действительно был очень скользкой путь. Он сказал мне, что это похоже на нож с двумя острыми лезвиями. С ним никогда не можешь быть уверен.

Ситуация в нашем мировом движении действительно была катастрофической. Наше левое движение отклонялось всё левее и левее. Мы хотели быть в авангарде мировой революции, быть хорошими коммунистами, быть связанными с Коминтерном как таковым. Но Коминтерн потребовал от нас очень дорогую цену — отказаться от наших сионистских устремлений, потому что сионизм — это замаскированная помощь Англии, мировому империализму, и многие из нас были готовы сдаться Коминтерну, и поэтому мы называли их ликвидаторами (подразумевая ликвидаторами развития Эрец-Исраэля). И ликвидаторская болезнь сильно усилилась в партиях наших стран в Европе, Эрец-Исраэле и Америке и не позволяла нам начать нашу работу в Земле Израиля именно в тот самый момент, после Декларации Бальфура, когда от нас требовалась более напряжённая работа в Палестине. Из-за этого в Землю Израиля приехало слишком мало наших товарищей, мы не принимали участия в сионистских конгрессах, не занимались халуцианством, не собирали средства для Земли Израиля — мы полностью покинули эти области. Своим бездействием мы оставили всю палестинскую работу отколовшимся элементам, и они хозяйничали там так, как им диктовал их сепаратизм. Если бы мы тогда приняли бы самое непосредственное участие в работе, я считаю, что еврейско-арабские отношения выглядели бы совсем иначе и отношение еврейского поселения к нашему родному языку было бы совершенно иным. И нам, оказавшимся тогда в Земле Израиля, было очень больно.

Страх и отчаяние Ревуцкого слегка подействовали на меня. У меня после первого визита к нему сложилось впечатление, что он тоже хочет создать такую организацию, но считает необходимым немного подождать. И поэтому я очень часто приходил к нему, и чем больше я общался с ним, тем больше он мне нравился. И пришло к тому, что он тоже решил что-то с этим сделать. Он не видел такой партии, которую необходимо было бы создать сейчас. А что тогда — комитет пропаганды сионизма для оставшихся в стране поалей-сионистов. Я тоже был этому очень рад. И надо добавить, что когда он взялся за это, то занимался этим с любовью, самоотдачей и энергией. Он встретился со всеми, кто был ему нужен для этой цели, и вскоре было назначено первое заседание комитета. Встреча состоялась в адвокатском офисе «Шехт и Эфрати». Шехт находился тогда с очень важной миссией в Вене. Эфрати помогал нам в работе, а также предложил свой кабинет для наших встреч. Насколько я помню, на первую встречу пришли Ревуцкий, Эфрати, братья Кадмони, Лейзер Шерман, Якоб Фермен, Элиэзер Шерман, Ньюман, Хорн, ну ещё я и несколько других. Первое собрание

Комитет левых сионистов в Эрец-Исраэль. Справа налево стоя: Хорн, Мышковский, Ньюман. Сидят: Фермен, Ревуцкий и Элиэзер Шерман

Они были для меня просто откровением и заинтересовали меня в высшей степени. Я проводил с ними время и восхищался ими. Люди, издавна поселившиеся на Земле Израиля. Годы терпели голод, занимаясь всем, что было полезно для поселения, никогда не отказываясь от самого тяжёлого труда, работали при величайших опасностях и в самые страшные моменты. Никакая опасность для их жизни не могла помешать им выполнять свою работу и исполнять свои обязанности. Это были люди, герои, святые… и когда они рассказывали о своей жизни, опыте, ты не замечаешь никакого хвастовства, притворства, но они рассказывают, как надо работать, что им приходилось делать, и каждый раз рассказывают о своих друзьях не меньше, чем о себе. Наша литература ещё не дала им должной оценки. Придёт время и их оценят по достоинству и тогда, я считаю, они займут в нашей истории более высокое место (я имею в виду не только наших коллег, а всех рабочих идеалистов эпохи до декларации Бальфура, считая и билуйцев).

Наш комитет начал работать, и как всегда бывает в таких случаях с еврейскими пролетарскими партиями, у нас не было материальных средств для начала работы. Никакой помощи от страны мы не ждали — почти весь наш народ столкнулся с большими трудностями и жил впроголодь. Мы решили обратиться за границу. Сначала я написал письмо в Харбин своим коллегам с просьбой выслать нам деньги. Ревуцкий тоже везде написал. Мы также связались с Америкой и другими странами. Из всех этих мест мы получили очень неприятные новости. Островский[224] из Нью-Йорка резко жаловался, что новоявленные коммунисты в партии не позволяют нам работать в чистом поалей-сионистском духе. То же самое мы получили и из других стран европейского континента. Но с моей территории, из Маньчжурии, мы получили большую сумму денег с чудесным письмом и с обещанием вскоре снова прислать деньги. На эти деньги Ревуцкий согласился издавать на иврите наш журнал «Хитахадут» («Объединение», «Союз») в большом формате на 16 страницах.

К первому мая мы подготовили воззвания на идише и иврите. Я отнёс письменный текст в идишскую типографию по дороге в Яффу. Типография пообещала мне закончить её за три-четыре дня до первого мая. В назначенное время я пришёл в типографию за воззваниями — и только тогда к своему великому разочарованию узнал, что вчера их конфисковал начальник полиции Тель-Авива. Меня это так расстроило, что я решил пойти к нему, потребовать ордер на арест и спросить, какое именно право он имел их арестовывать. Это было утром около восьми. Когда я пришёл, он ещё спал, и меня попросили немного подождать. Я ждал, наверное, полчаса. Меня позвали к нему в кабинет. Я вошёл, представился руководителем группы Поалей Цион и как таковой, спросил, кто подписал орден на арест воззваний, которые он конфисковал. Хотелось бы знать, по какому праву он это сделал. Он объяснил мне, что сделал это во имя «мира в стране». Евреи уже дорого заплатили за празднование Первого мая, и он не хочет, чтобы это повторилось и в этом году.

На это я ему объяснил, что мы призываем не на уличную демонстрацию, а на митинг в помещении и что мы несём полную ответственность за митинг… Кроме того, в Англии каждое первое мая проходят публичные выступления в «Гайд-парке», также проводятся демонстрации, и в Англии это разрешено, и полиция должна следить за тем, чтобы не возникало беспорядков, и вот он приходит — представитель полиции, мешает нашей работе и арестовывает воззвания. У него нет права так поступать. На это он ответил, что Палестина — это не Англия. То, что разрешено там, нельзя делать здесь, где неспокойно, и где в любой момент можно ожидать беспорядков, и на этом основании он арестовал воззвания, но после первого мая он мне их вернёт. Меня рассмешил этот ответ. Зачем они нам после первого мая, ведь они призывают на день первого мая?

А начальником полиции был мой соотечественник из Минска — Гинзбург.

Конечным результатом стало то, что праздник Первое мая был нам запрещён. Не суждено мне было отпраздновать великий праздник трудящихся Первое мая в Земле Израиля.

Наша пропагандистская группа продолжала приобретать всё больше и больше членов и сочувствующих. Они были у нас во всех городах и в большом количестве колоний. Наша пропаганда принесла гораздо больше ясности нам самим и прояснила наше отношение к новой политической ситуации в мире, к нашим еврейским требованиям в настоящий момент и к работе, которую мы теперь должны выполнить.

И здесь надо отдать должное моему любимому другу Ревуцкому. Он привнёс больше ясности в дискуссии, больше понимания, лучшую ориентацию в запутанной политической ситуации в мире и в наших израильских требованиях. Кроме того, как бы странно это ни звучало, он ни перед чем не останавливался, когда дело касалось интересов наших левых поалей-сионистских идей. Он даже имел обыкновения сам бегать, созывая членов нашей группы на митинги, не считая расходов, ездил по колониям и городам, куда его приглашали проводить лекции в духе наших идей. Особенно он помогал нам, когда мы издавали наш журнал или, когда нам нужно было что-то напечатать. Когда мы издали первый номер журнала «Хитахадут», мы планировали также издавать еврейский журнал «Дос Ланд» («Страна»). Но мы так этого и не сделали. Вскоре я уехал в Америку, затем Ревуцкий уехал в Европу, и наша пропаганда левого поалей-сионизма в Израиле прекратилась, пока через некоторое время не прибыли наши новые евреи из России и Польши. Так началась новая история поалей-сионизма на Земле Израиля.

Мой первый визит в Иерусалим

Я чрезвычайно благодарен своей судьбе, которая в моём кругосветном путешествии привела меня в Землю

Я провёл около пяти лет в своих путешествиях по Дальнему и Ближнему Востоку, и у меня сложилось впечатление, что Иерусалим — «самый восточный город», если можно так выразиться. С этой точки зрения новый Иерусалим не так интересен, как старый. Не могу отрицать, что я отправился туда со святым чувством и с величайшим энтузиазмом, пустячок — я направлялся в город, который был колыбелью нашей национальной независимой жизни, в который мы прибыли из рабства, чтобы начать новую жизнь — жизнь свободных граждан. Именно здесь начался наш рост и развитие. Именно здесь пророки проповедовали самые высокие и прекрасные идеи, идеи, которые нашли отклик во всём мире. Правда, в мире гоев они искалечены, но даже искалеченные мысли и идеи являются для них источником вдохновения и по сей день. И отсюда народ Божий поднял все народы мира на более высокий уровень истины, красоты, и справедливости; любви и понимания; веры, справедливости и свободы…

И вот я скоро приеду к источнику мировой справедливости. И отцы моих отцов получили там высшие учения мира и жили по законам Божиим, которые кратко выражены в Десяти Заповедях. Я еду в Иерусалим! И я горжусь этим путешествием!

Приехали. Я знаю, куда я хочу пойти. Сразу справляюсь о старом городе. Я спрашиваю у еврея дорогу, и он показывает мне:

— Это Башня Давида. Рядом с ней вы увидите ворота и через них попадёте в старый город.

Я поступил, как он сказал. Ну, такого города я ещё нигде не видел. Города нет — только катакомбы, подземные ходы, улицы, дома. Город расположен на горах, долинах и подземельях и везде приходится карабкаться по широким каменным тропам вверх или вниз по горе. Переулки настолько узкие, что по ним не сможет проехать ни машина, ни телега. А когда араб едет по дороге на осле, он должен всё время кричать — его надо пропустить, и тогда прохожие должны прижиматься к стенам. Улицы местами покрыты этакой крышей. И очень темно, но там, где улицы не покрыты, тоже не на много светлее. Солнце заглядывает туда только в полдень. Вы редко увидите окно со стороны улицы. Хотя по обеим сторонам улицы находятся здания, на них нет окон, выходящих на улицу. Все дома стоят спиной к ней. Почти во всех домах живут арабы, в основном африканцы — из Магриба[225]. А по обе стороны переулков расположены еврейские и арабские магазины — просто в нишах в зданиях. Здесь можно приобрести всё — мясо, специи, запечённые овощи, фрукты, кофе, воду из колодца или родника в маленьких бутылочках. Здесь на улицах вы найдёте танцоров, фокусников, менял, а когда толпа не кричит, играют граммофоны, люди пьют кофе и курят кальян. А араб — хороший мелкий торговец: дело знает не хуже еврея.

Отец мой, сколько здесь переулков! Бесчисленно. А с одной улицы на другую всегда нужно идти по лестнице. Целый лабиринт. Кажется, что я прохожу через катакомбы и подземные коридоры. Освещение здесь ужасное. Правда, здесь есть фонари, но они не горят. Еле-еле светятся. И здесь грязно, как и было все две тысячи лет, как мы покинули страну, не вымыто, не убрано. И всё как будто в грязи. Вот тёмные стены, улицы, лестницы, крыши наверху, арабы с их грязными тряпками на головах и тряпками, которыми прикрываются их тела. А ещё грязнее арабские дети, которые бегают по переулкам и о чём-то болтают… Тротуаров по бокам, конечно, нет. Хотя многие улицы замощены камнями, сами камни покрыты скользкой влагой… и по камням неприятно ступать. Помимо арабов здесь часто можно встретить африканцев, греков, армян, турок и итальянцев, которые также занимаются мелкой торговлей. Но они недалеко ушли от арабов… слишком уж они здесь с ними ассимилировались. Есть также еврейские переулки, еврейские магазины, ремесленники, водоносы, богатые еврейские дома, большие еврейские предприятия, хедеры, Талмуд-торы, иешивы, синагоги и благотворительные учреждения со всеми еврейскими атрибутами. Здесь живёт старое поселение со своими евреями-ашкеназы, йеменцами, франками, кавказцами, туркестанцами и курдами. Я почти уверен, что здесь, в Старом городе, представлены евреи со всего мира, из всей еврейской диаспоры, из всех белых, коричневых, жёлтых и черных евреев. И евреи здесь говорят почти на всех языках мира, одеты в одежды самых разнообразных земель. Но чаще всего здесь можно увидеть польско-русских евреев в длинных лапсердаках[226] и высоких круглых шапках или в широких меховых штраймлах[227]. Самые разнообразные арабы также выделяются одеждой, внешним видом и даже цветом кожи. Вы можете найти массу арабов, имеющих черты чёрной расы, и вам трудно поверить, что они не негры. По-другому одеты и арабские женщины, многие из которых одеты как монахини, с закрытыми лицами. И всё перепутано. Ходят, стоят, разговаривают, кричат, торгуют, покупают. И все ходят посередине улицы, потому что стороны переулков заняты покупателями и продавцами. Подобно тому, как здесь представлены евреи со всеми их типами из всего изгнания, так здесь представлен, кажется, и весь языческий Восток Азии и Африки со всеми их народами, государствами и племенами.

Если вы постоите немного посреди переулка и рассмотрите проходящих людей, то увидите самую экзотическую картину, какую только можно увидеть на всём Востоке. Мимо тебя проходят тунисцы, марокканцы, алжирцы, турки, египтяне и йеменцы, а кто нет? И все они маршируют в темноте по подземным лабиринтам…

Стены домов выполнены из белого камня, но с возрастом они утратили свой естественный цвет и потемнели, приобрели грязноватый оттенок. Ни травы, ни деревьев, ни цветов. С обеих сторон переулка тёмные здания, словно вылитые из одного куска. А когда вы иногда видите над собой кусочек неба, это для вас очень приятный сюрприз. Можно дышать немного свободней.

Я перехожу из переулка в переулок и почти везде одно и то же. В некоторых — больше предприятий, больше разносчиков, больше людей посреди улицы, в других — меньше. Но вид почти у всех одинаковый. И нищета тут жуткая. Пол пиастра — это большие деньги. В домах тесно, грязно, и нищета вопиет громким голосом.

И вдруг мне приходит в голову мысль, что этот город разделил судьбу нашего еврейского народа. Две тысячи лет уничтожения, погромов, истребления, убийственных нападений, войн. Кто только не властвовал над ним. Вавилоняне, сирийцы, египтяне, греки, римляне, «святые» крестоносцы, турки, «благородные» англичане — кто их всех упомнит? Сколько раз город полностью разрушали, сравнивали с землёй. И чтобы от

Да, все народы, правившие святым городом, до сих пор оставили после себя следы разрушений и запустения, что можно видеть даже сегодня. Никаких следов культуры, цивилизации, человечности, реконструкции, новых объектов, только следы бесчеловечности, варварства, разрушения и опустошения.

А нынешний Старый город Иерусалима с грязными извилистыми переулками, маленькими грязными, темными домиками с нищим и грязным населением — это продукт разрухи и массовой резни идолопоклонниками и различными магометанскими и христианскими владыками-цивилизаторами.

И сильная обида на них одолевает тебя, и ты скрежещешь зубами… и вот я подхожу к мечети Омара[228] — после Мекки и Медины, святейшему храму для магометан. Великолепное здание в магометанском стиле большой протяжённости в длину и ширину. У входа стоят солдаты, которые объясняют мне, что евреям вход запрещён. Даже у евреев существует запрет туда входить, поскольку, по их поверью, когда-то на месте, где стоит мечеть Омара, располагалось здание храма, и поэтому случайно можно ступить на священнейшую землю.

И вот мне показывают развалины синагоги, чрезвычайно красивое здание с сияющим куполом. Мне рассказали, что синагога сыграла большую роль, когда наша молодёжь готовилась к нападению арабов на Иерусалим три месяца назад — 1 мая 1921 года. Все приготовления были сделаны здесь. И наши отважные халуцим вместе с местной молодёжью тогда оказали такое героическое сопротивление убийцам-арабам, что они десять раз зареклись нападать на евреев Иерусалима… Хотя защитников было несколько десятков, а нападавших — тысячи.

Знаете ли вы, что чувствует еврей по национальности, впервые приезжающий в Иерусалим? Нет, вы не можете этого знать, вы должны испытать это сами. Вначале вы испытываете угнетающую печаль и в то же время огромную радость… Вы подавлены в высшей степени и в то же время воодушевлены, горды.

В старый Иерусалим можно войти через различные ворота.

Возле святых мест в Иерусалиме

Евреи живут в юго-восточной части города. В еврейской части города есть три главные улицы: улица ха-Йехудим, улица Хабад и улица Хеврон. Улицы необычайно узкие и тёмные. Восемьдесят лет назад здесь жили все евреи Иерусалима. Но в последнее время вокруг Иерусалима начали строиться новые кварталы и там поселилась значительная часть иерусалимских евреев. Здесь имеется большое количество Бейт-Мидрашей, самым известным из которых является синагога[229] раввина Йоханана Бен Закая[230], которая находится в пещере, и спускаться туда надо по лестницам и руинам. Синагога[231] рабби Иегуды Хасида[232]. Синагоге уже около 700 лет. Существуют сефардские, ашкеназские, хасидские и другие синагоги. Там есть две старые больницы, множество иешив, хедеров, несколько кладбищ, самые известные из них находятся на горе Сион с гробницами[233] царей дома Давида и на Елеонской горе[234] — где евреи хоронят своих мёртвых до сегодняшнего дня.

Где-то я читал, что город Иерусалим упоминается в египетских хрониках пять тысяч лет назад. В нашей истории Иерусалим впервые упоминается в то время, когда Давид взял город и сделал его своим городом-резиденцией, а затем рассказывается, как царь Соломон построил там прекрасные дворцы, проложил каналы и водоёмы, построил там храм, украсил город, засадил его кедрами, виноградниками, и тогда Иерусалим стал известен во всём мире.

Во время нашествия Навуходоносора город был почти полностью уничтожен, храм разрушен, а население угнали в первое изгнание. Тем не менее ему не удалось изгнать всех евреев из Иерусалима, значительная их часть осталась там. Вавилонское пленение длилось целую сотню лет. После этого вавилонские евреи получили возможность вернуться в Землю Израиля. Тогда разрушенный город Иерусалим снова стал процветать. Евреи восстановили храм, восстановили стены вокруг города, и Иерусалим стал столицей Земли Израиля.

Девятнадцать столетий назад римские легионы напали на Землю Израиля. Евреи проявили величайшую храбрость, и война с Римом продолжалась два года, и в конце концов Израиль был завоёван римлянами. Тогда произошла, пропорционально, крупнейшая резня евреев. Их просто сжигали на грудах дров. В стране остались только бежавшие, изгои, не желавшие сдаваться римским правителям. Вскоре произошло героическое восстание Бар-Кохбы[235] против Римской империи и произошло невероятное. Еврейские герои вытеснили римские легионы, и на несколько лет евреи были освобождены. Римляне пришли снова, евреи сражались как львы с легионами, но это тоже не помогло. И снова Иерусалим потерпел поражение от Рима. Затем римляне полностью разрушили Иерусалим. Рим правил Иерусалимом шестьсот лет. В конце концов персы с помощью евреев изгнали римлян. Под персами евреи вздохнули немного свободнее. Они снова сформировали свои общины и снова начали вести свою еврейскую жизнь. Но это длилось недолго. Вскоре христианский император Ираклий[236] изгнал персов и вновь разрушил[237] Иерусалим, но на этот раз не надолго. Десять лет спустя мусульмане напали на Израиль, изгнали христиан и правили страной в течение 500 лет. Мусульмане расчистили место, где когда-то стоял храм, и евреям разрешили там молиться. Затем евреи снова организовали свою общинную жизнь, пока не пришли дикие крестоносцы, «освободители гроба Христова», и на свой манер освободили гробницу: уничтожили еврейскую общину, сожгли множество евреев в синагогах.

В 1189 году мусульмане под предводительством Салах ад-Дина[238] захватили Иерусалим, и еврейская жизнь возобновилась. Новые правители даже предложили всем евреям из близлежащих районов вернуться в Иерусалим и организовать свою общинную жизнь. Семьдесят лет спустя татары[239] напали на Иерусалим и снова разрушили его. Очень небольшое количество евреев тогда осталось в Израиле. Когда Рамбам[240] приехал[241] в Иерусалим, он нашёл только 2 евреев. Но Иерусалим никогда не оставался без евреев. Ещё при жизни Рамбама, благодаря репатриантам из различных стран изгнания, число евреев в Иерусалиме выросло до 2 тысяч.

Возле святых мест в Иерусалиме

И вот я иду по старому Иерусалиму, пережившему такую ужасную историю, и мне кажется, что каждый камень домов рассказывает мне истории ужаса, потрясения, мучеников, героев, разрушений, сожжений, историю старого Иерусалима.

С визита Моше Монтефиоре[242] в Землю Израиля и основания им новых кварталов за пределами Старого Иерусалима начинается новая эра для города Иерусалима. Новый Иерусалим с его великолепными зданиями, улицами, домами и современными учреждениями является символом возрождения Земли Израиля и еврейского народа. Сегодня, в 1947 году, в Иерусалиме проживает более 100 000 евреев, что вдвое больше, чем арабов. У нас там есть еврейский университет, национальная библиотека, больница «Хадасса»[243] и сотни других важных национальных учреждений, и мы ведём полнокровную еврейскую жизнь — разве это не чудо?

У святой стены

За свою жизнь я уже повидал много святых мест многих народов. Особенно много видел в Японии, Китае, Индии. Чаще всего они встречаются в верхней части города, на великолепных лугах, в окружении красивейших деревьев, трав и цветов. Храмы имеют удивительную резьбу, внутри вырезаны самые фантастические изображения фантастических людей, животных, рыб, змей, деревьев, растений. Это наводит на тебя страх, ужас. А здесь, в Иерусалиме, самое святое место — это очень древняя стена посреди древнего города, окружённая со всех сторон старыми арабскими халупами. Здесь нет деревьев, цветов, травы, кроме тех, что выросли между колоссальными глыбами или на осыпающихся камнях. Здесь нет ни картин, ни резьбы, ни фантастических фигур, и всё же… когда ступаешь на постамент стены, тебя охватывает такое святое чувство, что оно производит на тебя такое сильное впечатление, что ты будешь помнить посещение Западной Стены, пока живёшь. Пришедшие, знают, что это не стена Храма, а стена вокруг Храма, и всё же она необычайно сильно влияет на нас, евреев. Может быть потому, что это единственное, что говорит нам о нашей былой независимости и свободе и является символом нашей прежней цивилизации, нашей прежней свободы, независимости, нашего духа, нашей морали, нашей этики, которая до сегодняшнего дня является высочайшей и прекраснейшей моралью и этикой во всём мире. Стена рассказывает нам истории, произошедшие четыре тысячи лет назад, три тысячи лет назад, две тысячи лет назад, и эти истории трогают нас до слёз. Евреи приходят, чтобы излить свои сердца, евреи приходят, чтобы просить Бога, евреи приходят, чтобы молить Бога, евреи пишут свои имена на стене (этого делать нельзя), евреи оставляют листки бумаги со своими просьбами, и всякий, кто приезжает из-за границы, сразу бросается увидеть стену, и после этого чувствует, что он уже стал немножко израильтянином.

Когда я впервые подошёл к стене, после блужданий по кривым, узким, грязным улочкам старого города, мне хотелось быть объективным, современным, передовым. Я посмотрел на стену, стену из огромных камней. И я начал думать, как такие огромные камни могли переносить из одного места в другое. Как люди могли поднимать огромные камни и ставить их друг на друга в то время, когда они не знали о машинах, не имели подъёмных механизмов, а камни были действительно огромными. Они должно быть были два ярда в длину и полтора ярда в ширину. Когда я подошёл к стене и встал рядом с ней, нижние камни оказались намного выше меня. Стена разделена на нижнюю часть, построенную когда-то, и верхнюю часть, надстроенную недавно над нижней частью. Она уже новая и современная. Её недавно построил Мозес Монтефиоре, чтобы арабские дети не могли бросать ни грязь, ни камни с другой стороны стены. Высота стены 59 футов.

Двор, где у стены стоят евреи, длинный и узкий. Он вымощен гладкими камнями. Двор закрыт со всех сторон таким образом, что, находясь во дворе, чувствуешь себя как в ящике из стен. Он открыт только сверху и там видно немного неба. Весь мир для вас закрыт, только с левой стороны есть отверстие, откуда вы входите и выходите.

У прохода к стене всегда можно встретить бедных евреев и евреев, просящих милостыню. И они в самом деле просят очень сильно, и, если ты им не даёшь, они идут за тобой с мольбой, а то и вообще хватают за одежду.

Это когда рассматриваешь стену трезво, научно. Только это не стена. Стена выше, красивее, фантастическая, легендарная. В ней есть что-то такое, что приводит вас в священный экстаз, что глубоко волнует вашу душу, что разрывает вам сердце и оказывает сильное воздействие на ваше воображение. И тогда стена — это уже что-то священное, что-то вроде чуда, которое ты видишь своими глазами. Стена становится для тебя ещё более священной, когда видишь отношение к ней её посетителей. Евреи приезжают сюда со всего мира, из всех слоёв общества, со всех континентов, как бы они ни были различны по внешности, по одежде и языку, но, когда они приходят к стене, все они как-то объединяются в их отношении к стене, все они становятся братьями, которых разлучили друг с другом на долгие годы, но они пришли как братья из одной большой семьи, и вот они встретились у стены. Все они прошли через горькое изгнание и пришли сюда, к святыне, чтобы рассказать о своих бедах, страданиях, унижениях и несчастьях. Они доверяются ей. Они плачут, громко причитают, воздевают руки вверх к Богу и плача, причитая, с любовью ласкают стену, целуют её, прижимаются к ней лицом. И вот каждый день в году они приезжают, евреи из разных стран, и вы всегда найдёте их там с грустными глазами, и когда они уходят, вам кажется, что они уходят с надеждами, освежённые, счастливые, потому что стена приняла их плач, их жалобу и их молитву за весь Израиль. Помимо личных и коллективных израильских бед, у них огромная душевная боль от того, что она, стена, хоть и находится на своём месте в Земле Израиля, но при этом ещё и в изгнании. Вокруг неё живёт очень мало евреев.

У стены было ещё худшее отлучение от нас, евреев, пока четыреста лет назад её не нашли глубоко в земле, покрытую мусором и грязью. Соседние арабы заваливали её на протяжении сотен лет мусором, который они выметали из своих домов и конюшен, и всем тем, что они выбрасывали из окон своих домов. И люди даже не знали, куда делись все остатки храма и окружающих его каменных стен. Пустячок: 37 раз Иерусалим захватывали иноземцы, и даже «лучшие» завоевания не приносили стене пользы, а некоторые полностью разрушали

У Стены Плача в Иерусалиме. Наш гид, Ребекка Галин, Тайбеле и Н. Мышковский

Существует легенда о том, как была найдена стена. Около четырёхсот лет назад султан Дамаска заметил, как женщина принесла мусор и выбросила его на пустырь, который находился напротив его дворца. Он попросил привести её к нему. На его вопрос, почему она приходит издалека с мусором и бросает его на это место, она ответила, что её предки были римлянами, и она соблюдает римский закон, что мусор следует выбрасывать на этом месте, ведь бывший еврейский храм находился здесь. Султан приказал своим чиновникам пойти туда и высыпать серебряные монеты, и сообщил об этом арабскому населению. Массы арабов бросились на монеты, очищая место от мусора. Арабы работали целый месяц и за время работы не только нашли стену, но и очистили территорию вокруг стены.

Я посещал стену каждый раз, когда бывал в Иерусалиме. И каждый раз я уходил оттуда с разбитым сердцем от криков и слёз множества посетителей. Я видел там плачущими наших еврейских радикалов, американских евреев, одетых в модную одежду. Бухарских евреев в своих шёлковых шапках с белыми меховыми кучмами, в шёлковых разноцветных халатах, испанских евреев в чалмах, йеменских евреев в халатах, польских евреев в лапсердаках, а кого нет из нашей разветвлённой еврейской семьи? Но самое душераздирающее впечатление на меня произвела русско-еврейская женщина, видимо, недавно приехавшая из своего дома где-то на Украине. С горьким плачем она упала всем телом на камни, раскинув руки в ширину камней, и причитала так жалобно, что все окружающие были тронуты до глубины души. Она имела интеллигентную внешность, была очень красива и модно одета. По её плачу я в своём воспалённом воображении представил, что погромщики в её украинском городе напали на её дом, убили её мужа и её детей, полностью разрушили её дом, самым постыдным образом оскорбили её и, едва живая, вырвавшись из их жестоких рук, она пришла прямо оттуда, чтобы рассказать Богу о своём великом несчастье и найти здесь хоть небольшое облегчение…

Современный город Иерусалим

Признаюсь, мне очень трудно описать те чувства, мысли, переживания, которые овладели мной, когда я впервые приехал в Иерусалим. Это не Харбин, не Москва, не Вашингтон и не какой-либо другой город. Пустячок! Я ступаю по Иерусалиму, я в Иерусалиме, я вижу Иерусалим! Я сам не верил, что вижу Иерусалим своими глазами. Мне казалось, что я хожу как во сне. Но всё кругом и вокруг свидетельствует, что я нахожусь в Иерусалиме, и ноги мои ступают по его земле. И мне кажется, что мне не следует ходить по городу в обуви, мне следует снять её и ходить только в носках. Я не должен ослаблять святость земли. Ах, не смотрите моими простыми глазами — я ещё могу ослепнуть. Ведь каждый кусочек Иерусалима для нас священен, он рассказывает нам бесчисленные чудесные истории, каждый камень, холм, долина — это история. Иерусалим дышит святостью, и почти все жители Иерусалима — иудеи, христиане или мусульмане — имеют к Иерусалиму совершенно иное отношение, чем ко всем другим городам мира. Иерусалим — столица мира, учитель мира.

Всю свою жизнь я мечтал оказаться в Иерусалиме. Но я никому не рассказывал о своей мечте. Носил её глубоко в себе. И я чувствовал себя очень счастливым и гордым, что мне выпала честь находиться в Иерусалиме. И я принёс ему свою любовь, свой восторг, свой экстаз, свою еврейскую мечту.

И чем больше я узнавал его и знакомился с его полной биографией, тем больше он становился мне дорог.

Я остановился в общежитии для рабочих — спал в одной комнате с двадцатью еврейскими добровольцами, приехавшими из России, Польши, Румынии и даже Америки, чтобы приложить все усилия для восстановления Земли Израиля. Я провёл с ними много времени. Такого идеализма я никогда не встречал, не видел ни в одной стране. Мне кажется, что таких героев и идеалистов мы произвели на свет впервые за две тысячи лет, с тех пор как наша страна была разрушена. Они взяли на себя всю ответственность за наше позорное изгнание в прошлом, а взамен… хотят искупить грехи изгнания и освободить наш несчастный народ. И они взяли на себя задачу своими ограниченными силами очистить землю от развалин, своей кровью и потом сделать землю плодородной, они взялись строить дома, прокладывать дороги, они взяли на себя на случай беды защиту страны… защиту еврейской жизни… защиту завоёванных позиций… и они делают это отважно… и наша история запишет их как святых еврейских тружеников двадцатого века. Такой рабочей силы я не встречал нигде в мире.

Я вышел на улицу. Это была узкая улочка недалеко от главной улицы Нового Иерусалима — улицы Яффо. Эта улица похожа на улицы наших литовских городов, за исключением того, что там улицы застроены деревянными домами, а здесь дома построены из больших белых массивных камней. Дома очень старые и свидетельствуют, что их владельцы очень бедны. Именно поэтому улица Яффо чрезвычайно интересна. Встречаются дома в самых разных стилях, разной архитектуры. Здесь Восток и Европа сходятся воедино, и по большим зданиям можно сказать, кто построил дома — арабы, турки, евреи, греки, испанцы, французы, русские, американцы, африканцы… Вы также встретите здесь евреев со всего мира. Вы увидите евреев Иерусалима, большинство из них с длинными пейсами и бородами, в длинных пальто и широких шляпах. Вы встречаете бухарских евреев в разноцветных одеждах, вы встречаете евреев в фесках, евреев в тюрбанах, вы встречаете наших евреев, одетых по-европейски, вы встречаете нашу молодёжь — халуцим в шортах и блузках, вы встречаете арабов в длинных халатах, в туфлях и с головами, покрытыми платками, или арабских женщин с закрытыми лицами. Ужасное впечатление произвели на меня священники разных христианских религий, монахи и монахини. Они все одеты в чёрное, пронзают тебя своими глазами, и я ненавижу их, потому что они напоминают мне Торквемаду[244], Лойолу[245], инквизицию, иезуитов с их ложью, интригами — наших злейших врагов… Они напоминают мне Средневековье — самое страшное, что было в нашей мученической истории. В то же время у меня в мыслях возникает вопрос: «Что они чувствуют, когда видят, что каждый день сюда приходят евреи, приезжают халуцим, что в Иерусалиме большинство населения — евреи, что вновь прибывшие евреи ведут себя в городе как хозяева и являются гордыми и

Иерусалим — большой город, и везде можно найти холмы и даже горы, долины, крепкие каменные стены. Он состоит из собственно Иерусалима и его пригородов. Когда-то Иерусалим был отделен от внешнего мира стенами, стенами он был отделен даже от своих пригородов. Сегодня стены разрушены или разваливаются от старости. Тем не менее вы встретите части стен повсюду, куда бы вы ни пошли. В моё время Иерусалим ещё не был полностью застроен. Очень часто вам попадалось множество пустующих мест, ожидающих своей застройки. Повсюду встречались христианские обители, монастыри, учреждения, благотворительные христианские общества, братства, больницы, христианские миссионерские лавки, и всё это находилось как бы в диссонансе с настоящим натуральным Иерусалимом и производило на вас плохое впечатление. Но, с другой стороны, в великолепных зданиях, различных сионистских учреждениях, еврейских хедерах, Талмуд Торах, иешивах, еврейских больницах, благотворительных учреждениях, еврейских предприятиях, еврейских гостиницах, еврейских трудовых учреждениях, кухнях, спальных домах, на улицах кажется, что идиш является доминирующим языком, после него идёт иврит, затем арабский и все языки мира. Почти все правительства Европы имеют здесь свои дворцы, здания, учреждения. У России здесь целый «дворец» с домами и учреждениями, монастырями, больницами, ресторанами, домами для паломников. Она живёт здесь, как у отца за пазухой. Создаётся впечатление, что все правительства стремятся к более сильному присутствию и влиянию здесь.

Рассматривая город, часто встречаешь различные монастыри, мечети, минареты, башни, христианские объединения с надписями на иврите: «Бог» или «Единый». В воскресенье, когда начинают звонить все церковные колокола, это невыносимо.

Вот почему я получил огромное удовольствие, когда поднялся на гору Скопус[246] и увидел фасад здания Еврейского университета[247]. Пусть «они» строят обители тьмы — мы начнём с университета.

Мы строим школу искусств «Бецалель», дом искусств, музей произведений искусства.

Рядом с древними свидетельствами нашей истории Иерусалима на протяжении тысячелетий мы повсюду стремимся обнаружить свидетельства нашей нынешней истории, истории последних 65 лет. С начала нашего билу-движения, с начала восстановления нашей страны.

Вы видите старомодные дома рядом с современными зданиями, восточные магазины на фоне нынешних больших, просторных европейских магазинов, маленькие извилистые узкие переулки переходят в большие широкие, красивые, современные улицы с тротуарами, освещением, почтовыми ящиками. Наряду с арабом или старомодным евреем на осле ходят также автомобили, автобусы, поезда. Наряду с обутыми в старые туфли или вообще без обуви, в грязных длинных рубашках и халатах поверху, вы видите людей, одетых и обутых по последней парижской моде. В то время, когда араб или еврей продают своё козье молоко во дворе, доят козу прямо на глазах покупателя, в продуктовых магазинах продаётся стерилизованное молоко в молочных бутылках. То же самое и со всеми остальными продуктами питания. На улицах Иерусалима можно встретить фирмы, которым не стыдно было бы находиться на парадных улицах Нью-Йорка или Вены. И старое хорошо сочеталось с новым и современным. Особенно красива местность, населённая англичанами — нашими новыми хозяевами. Территория похожа на город-сад, кусочек Калифорнии. И придёт время, и эта территория будет принадлежать нам.

Но самой популярной улицей еврейского населения является главная улица — улица Яффо. Для меня это была, вне Старого города, самая интересная улица Иерусалима.

Иерусалим интересен в пятницу вечером и в субботу весь день. Всё делается в честь Шаббата. Разнообразие субботней одежды евреев самых разных стран Европы, Азии и Африки производит на вновь прибывших необыкновенно прекрасное впечатление. И странна картина различных евреев в их специфической одежде. Есть евреи в широких шёлковых пальто разных цветов, другие одеты в шёлковые штаны с белыми меховыми шапками на головах, третьи носят турецкие тюрбаны с чёрными пальто, четвёртые носят европейскую одежду с фесками на головах. В пятницу вечером многие из них идут к Стене Плача. Идут важно, с гордостью — сбросив с себя всю будничность. Святость субботы изливается на них всех. Это евреи, соблюдающие субботу, принцы. Но не все евреи молятся вместе. Ашкеназы, хасиды, франки молятся отдельно со своими канторами или хазанами, и каждый своим стилем. И все стили и различные напевы франков, хасидов, ашкеназы смешиваются воедино. Но никто не мешает другому.

Субботний день очень сильно ощущается в Иерусалиме. Почти все предприятия закрыты. На работе можно увидеть только арабов. Арабские сапожники, продавцы воды, мелкие торговцы. Празднующие евреи ходят по улицам, одетые в лучшее что у них есть, и говорят о «высоких материях». На улице вы увидите группы халуцим, поющих песни на иврите. Евреи в основном говорят на идише, и на очень хорошем идише. Даже еврейскую полицию можно увидеть в субботу, и они говорят на улице и обращаются к публике в субботу только на иврите. Иерусалим, по сути, является еврейским городом, в котором подавляющее большинство — евреи. Здесь суббота имеет значение, большее значение, чем где-либо ещё в мире. Даже нееврейское население исключительно хорошо относится к еврейской субботе. И ещё, почти все евреи, арабы, христиане считают город святым, а Землю Израиля святой землёй. В этом смысле Иерусалим тоже повлиял на меня. Всё время, пока я был в Иерусалиме, я не мог отделаться от мысли, что я нахожусь в святом городе, что я ступаю по святой земле, что всё, что видят мои глаза вокруг меня, свято.

Находясь в Тель-Авиве, я встретил свою землячку, которая рассказала мне, что у меня есть двоюродный дед Мордехай Зисель[248] и двоюродная бабушка Сара Элка[249] в Иерусалиме, и что они находятся в доме престарелых на улице Яффо. «Раз я уже здесь, — подумал я, — хотелось бы их увидеть». Я легко нашёл это место и зашёл к ним.

Объяснил им, кто я, и они очень обрадовались мне. В их глазах я был родственником, пришедшим словно из другого мира. За всё время пребывания в Земле Израиля они не видели здесь никого из своих родственников. Мы провели вместе добрых пару часов, и старушка вышла купить мне какого-нибудь угощения, подогрела мне чай. Мы говорили о наших ближайших родственниках в Лашевичах, Копыле, Несвиже, Клёцке, Нью-Йорке, Монреале, Чикаго, Москве, Варшаве, Минске, Одессе. О себе они рассказали мне, что у них есть, большое спасибо Богу, блестящие дети в Монреале, которые заботятся о них самым прекрасным и достойным образом. Каждый месяц они получают от них деньги, чтобы им не приходилось ни у кого просить помощи. Они платят здесь за аренду, едят то, что покупают,

В разговоре среди прочего, мне рассказали, что мой прадед Гирш-писарь (староста Лашевичей сто лет назад) умер здесь, в Иерусалиме, и был похоронен на Елеонской горе. Мой двоюродный дед написал мне на листке бумаги все признаки, по которым я мог найти могилу и надгробие, и действительно на следующий день я пошёл туда. Со странным чувством я прошёл по кладбищу, где похоронены, пожалуй, сотни тысяч евреев со всего мира, приехавшие в Иерусалим, чтобы умереть и быть действительно похороненными здесь, на Елеонской горе. И с внутренней гордостью я смотрел на надгробие на Елеонской горе над могилой моего прадеда Цви Мышковского. Кладбище стало мне как-то ближе и дороже…

Самаритяне

Последние остатки вымирающего племени

Несколько лет назад по пути в Калифорнию я ненадолго остановился в Фениксе, штат Аризона. Недалеко от вокзала я заметил группу индейцев, сидящих на коврах на земле. Рядом с каждой семьёй на землю были брошены на продажу изготовленные ими изделия: шнурки с бусинами, корзинки, резная посуда, расписные горшки и миски, деревянные игрушки и т. д. Их внешний вид произвёл на меня ужасное впечатление, совершенно непохожее на моё представление о них, сложившееся у меня из различных рассказов, книг и фильмов, изображавших их хорошими наездниками, отважными юношами, героями. На их лицах было впечатление усталости, лени, апатии. Когда кто-то из них двигался, чтобы что-то показать или подарить, сразу можно было заметить, что у немногих оставшихся в живых индейцев не осталось почти ничего из того, что называется жизнью. Я впервые увидел, как раса вымирает.

Я вспомнил индейцев, когда увидел самаритян[250] в Земле Израиля в их домах во время молитвы в Йом-кипур в маленькой комнате в Неве-Шоломе[251]. Всего в группе было 12 человек и все они были самаритянами из Яффы. Из сотен тысяч самаритян прошлых лет до сих пор осталось не более 150.

Мне довелось жить в Яффе по соседству с самаритянской семьёй, которая состояла из пожилых родителей: раввина Переца с женой и их четверых детей — все женатые — трое сыновей и одна дочь. И мы с ними были очень дружны друг с другом. Они часто приходили к нам, а мы к ним. Все они были красивыми высокими и стройными. Все они говорили на нескольких языках, а сыновья даже могли говорить по-французски и по-английски и работали в местном правительстве Великобритании. Все вместе они занимали две комнаты. Как они все могли жить в маленькой квартирке, до сих пор остаётся для меня загадкой… Их родным языком был арабский, но с евреями они говорили на иврите, с турками — на турецком, а с европейцами — на французском или английском. Старики были одеты по-арабски, а дети — по-европейски, только с фесками на головах. Они были по-своему очень упрямы и голосовали за сионистов, хотя идеологически и психологически они жили в той эпохе, когда евреи ещё были самостоятельными в Земле Израиля. И для меня это было очень интересно. Видное место среди самаритян в Яффе занимал старый раввин Перец — он был их раввином и лидером. Старуха была у арабов так называемой лекаршей. Она лечила их травами и разными отварами.

В Йом-кипур они молились с пяти часов утра весь день, не переставая, громко повторяя все вместе совершенно гармонично и очень лирично молитвы слог за слогом, слово за словом. Все они сидели на коврах на полу, облачённые в белые одежды и талиты поверх арабской одежды и с турецкими тюрбанами на головах. Их молитва меня заинтересовала, и так как их «синагога» находилась по соседству с моей комнатой, я целыми днями слушал их молитву и всё время искал в их пении хотя бы одну мелодию, один музыкальный оборот, хоть что-нибудь, что было бы похоже на наше молитвенное пение в Йом-кипур, но мои поиски были тщетны: я не нашёл ничего похожего — их пение было совершенно не похоже на наше. Оно было воистину восточным, не в нашем еврейском, а в местном духе Земли Израиля. А возможно, это и было нашей древней манерой пения — не берусь утверждать.

Первая Тора самаритянской общины в Наблусе

Рош ха-Шана, Йом-кипур и Суккот[252] наступили у самаритян в том (1921) году на день раньше, чем у наших евреев, и это потрясло ашкеназы, сефардов и йеменских евреев. Пустячок: у нас наступает Йом-кипур, а у них уже был Йом-кипур. Они едят, могут работать, как в обычный день года…

Интересно, что вражда между евреями и самаритянами, берущая начало тысячи лет назад, жива и сегодня. По сей день евреи не могут забыть жителям Наблуса их доносы, провокации и роль, которую они сыграли в еврейской истории. Евреи не считают их евреями, и самаритяне воспринимают это очень болезненно. Прижав кулаки к сердцу, они клянутся, что являются истинными евреями, произошли от колен Манассии и Ефрема и сохранили свою национальную чистоту лучше, чем наши евреи, невзирая на неописуемо ужасные обстоятельства, в которых они жили на протяжении двух тысяч лет. Это были исконные евреи, которых ни римляне, ни греки, ни крестоносцы, ни магометане не смогли оторвать от родной земли. Правда, это стоило им слишком дорого, но они так не считали.

Впервые в нашей истории самаритяне упоминаются в четырнадцатом веке до нашей эры как жители Сихема[253] между горами Айбаль[254] и Гризим[255], местности, очень богатой водой и зеленью. Колодцы Иакова и могила Иосифа видны здесь и сегодня. Во времена иудейского правления самаритяне приняли еврейскую веру и создали еврейскую религиозную секту, которая очень быстро развивалась. Они считали священной не гору Мориа[256], как все евреи, а гору Гризим. Это единственные евреи, у которых до сих пор есть первосвященник. Однако евреи мира не считают их чистокровными евреями, детьми десяти еврейских колен. Но они признают, что самаритяне имеют семитское происхождение. Наша Книга Царств сообщает нам, что Саргон[257], царь Ассирии, поселил их в местах изгнания евреев в районе Самарии около 2700 лет назад. Со временем они приняли иудейскую религию, еврейские законы, сохранив при этом законы и обычаи своего прежнего идолопоклонства, просуществовавшего недолго. Иудаизм с язычеством не могли существовать долго, и в конце концов они полностью отвергли идолопоклонство

Тем не менее несмотря на это, они не отказались от своего еврейства и своей еврейской независимости и продолжили своё отдельное существование, несмотря на то, что их история последних двух тысяч лет представляет собой историю преследований, мученичества, истребления магометанами и христианами, которые, прибыли из Европы с целью завоевания. После каждой войны, после каждого нападения они сильно слабели, и сейчас в общей сложности насчитывается не более 150 душ, и всё самаритянское племя занимает лишь одну небольшую улицу в Наблусе. Они сохранили Тору Моисея до сегодняшнего дня, но не признают ни Талмуда, ни пророков, они не разводят огня в пятницу вечером и сидят в темноте. В субботу перед молитвой идут в микву и совершают омовение. После этого они одеваются в белое и идут в синагогу молиться. Три раза в год они отправляются на гору Гризим, где находился их храм — это во время Шавуота, Суккота и Песаха. Они также приносят пасхальную жертву на горе Гризим. Они сильно обеднели из-за массовых убийств и грабежей против них. В основном они — мелкие торговцы, ремесленники и служащие.

До настоящего времени самаритяне принадлежали к чистейшей семитской группе. Они никогда не смешивались с другими расами. Они даже не смели жениться на наших. И уже одно это сильно сказалось на сокращении их населения. В последнее время им не хватает женщин, поэтому многие мужчины, естественно обречены не жениться.

Сейчас первосвященник уже одобрил брак некоторых молодых людей с нашими халуцим и другими. Таких случаев уже было четыре.

Самый интересный праздник у них — это Песах. Накануне Песаха они покидают свои хижины и отправляются на гору Гризим, разбивают там палатки и проводят там весь праздник. Там они режут овец для всех собравшихся на святой горе и ведут там жизнь, какую вели тысячи лет назад, как в Библейские времена. Старики руководят церемониями, а молодые поддерживают огонь вокруг жертвенника, над которым висит огромный котёл с водой. Жертв они поджаривают на длинных вертелах. Церемония Седера начинается в первый вечер Песаха с чтения стихов Торы. Резники режут овец, выпускают кровь, проверяют на кошерность[259] и бросают мясо в побеленные печи, а вся толпа, пока мясо не будет готово, проводит время в молитвах. Только около полуночи жертвы вынимаются из печей, каждый забирает свою жертву и идёт с семьёй в свою палатку есть.

В борьбе за независимость евреев в Земле Израиля самаритяне приняли столь сильное и героическое участие, оказали столь ожесточённое сопротивление римлянам, что они были вынуждены послать против них отдельный легион под предводительством Цереала[260]. Легион уничтожил в боях 11500 самаритян и разгромил их.

В 490-м году нашей эры самаритяне напали на местных христиан и убили их всех. За это прибывшие христианские войска вскоре вытеснили их из Шхема. Это разъярило самаритян и не давало им покоя, пока в 523 году они не расправились с христианами жесточайшим образом. Они перебили почти всех их, разрушили христианские церкви и даже убили епископа. В ответ на это христиане с новой силой напали на самаритян и преследовали и истязали их так жестоко, что они были вынуждены принять христианство. Тем не менее несмотря на все гонения и злоупотребления, их не удалось полностью уничтожить. Даже крестоносцы, которые дважды захватывали Наблус и уничтожили почти всё, что имело отношение к евреям и еврейству, всё равно не смогли полностью их уничтожить, хотя их численность в то время была уже очень мала. От хозяев-мусульман они тоже претерпели немало и страдают по сей день.

Мусульманский гнёт и отчуждение евреев, долгое время находившихся в изгнании, довели многих самаритян до такого отчаяния в их борьбе за свою «идентичность», что они в большом количестве раз и навсегда отказались от борьбы за Иегову и перешли в ислам. И у очень большой части нынешнего арабского населения Израиля течёт самаритянская кровь. Но магометанство не смогло полностью переварить их, и среди нынешних арабов Земли Израиля в рассказах, традициях, обычаях, в их вере в еврейских святых и в святости их различных могил, да и в легендах можно заметить черты еврейства.

Сами самаритяне рассказывали мне, что по именам, данным арабам, они сразу могут узнать, арабского они или еврейского происхождения. Сегодня праправнуки бывших самаритян — сегодняшние мусульмане — являются величайшими врагами еврейского народа, еврейского возрождения, и больше всего от них страдают сами самаритяне. Молодые самаритяне сближаются с нами и очень хотели бы смешаться с нами, но они встречаются с нежеланием нашей молодёжи — они слишком арабизированы. Евреи смотрят на них как на арабов, они говорят только по-арабски, носят арабскую одежду, у них арабские обычаи, дом снаружи и внутри выглядит по-арабски, даже психологически, их мышление арабское. Физически они тоже сложены как арабы — высокие и стройные, рано развиваются и в четырнадцать-пятнадцать лет похожи на европейцев двадцати пяти. Нередко можно встретить женщину четырнадцати-пятнадцати лет с собственным ребёнком на руках. На улице никто из наших не сможет отличить их от араба.

— Наша трагедия — сказал мне однажды раввин Перец, — состоит в том, что арабы считают нас евреями, а евреи думают, что мы — арабы, а мы вымираем в одиночестве, непризнанные, отвергнутые, отторгнутые.

В целом они не производят впечатления вымирающих. Напротив, по натуре они веселы, живы, сообразительны, физически хорошо сложены, имеют свежий вид. Они одеты в длинные белые рубашки, а поверх рубахи — более длинный халат с широким поясом, голова всегда прикрыта турецкой феской, а на ногах длинные носки и туфли. Женщины в основном носят чёрное. Чёрное платье с большой застёжкой сзади на поясе, на лице — вуаль. Семейная жизнь чисто патриархальная. Они очень гостеприимны. Мне много раз приходилось навещать семью Перец. Конечно, мне приходилось снимать обувь, прежде чем войти в их дом. Они сажали меня на возвышение и на маленьких тарелочках

Женщины всегда держались отдельно. Мы оказывали старушке уважение. Но она с нами не разговаривала и, приходя, даже не здоровалась, а, раздевшись, сразу шла к женщинам.

Лишь однажды, когда старушка узнала, что я нездоров, болен малярией, и что я один в доме, поскольку Ребекка в это время была в Иерусалиме, она пришла ко мне с чашкой чёрного кофе и жидкостью в бутылочке и очень упрашивала меня принять коричневое лекарство, уверяя, что я от него исцелюсь. И с довольным «будьте здоровы» покинула мою комнату.

Они очень набожны. Они молятся вслух, поют все вместе на рассвете и молятся о прощении. Они очень строго соблюдают субботу и праздничные дни. У них до сих пор не отменен обычай приносить жертвы. У них много священных книг, написанных старым самаритянским письмом, язык их книг — старый иврит, и они читаются с сефардским акцентом. Книги никогда не печатаются, а пишутся от руки. У них есть своя история, и как сказал мне их последний историк, письменная история доходит до последней мировой войны в Европе. Самаритяне очень суеверны и мистичны. Они сидят, едят и спят на земле, несмотря на то, что у стен стоят длинные скамьи, покрытые прекрасными турецкими коврами, азиатскими покрывалами и шёлковыми подушками. Мужчины и женщины трудолюбивы и старательны. Работает в основном женщина. Она занята на кухне с раннего утра до позднего вечера. Женщины, как и мужчины, курят кальяны. Мужчины позволяют себе это удовольствие постоянно, женщины — в основном, когда отдыхают после работы.

Интересно, что в период менструации женщина полностью изолируется от всего и всех. Ей даже не разрешают присматривать за детьми. Она сидит и спит в дальнем углу своей части дома на соломе и всё время сидит одна, ей нельзя ни с кем разговаривать, ей нельзя ничего делать в доме. Когда это время пройдёт, они сжигают солому, моют место и окуривают комнату.

В семейной жизни мужчины правят, а женщины порабощены. Всё же не так сильно, как у окружающих арабов. Самаритяне, с которыми я тогда встречался, очень хорошо относились к своим женщинам.

Самаритянская молодёжь изучает языки, говорит на иврите, кое-кто также — на английском, а некоторые из них занимают очень хорошие должности в английском правительстве — им очень помогает то, что их родной язык — арабский. Экономически они небогаты, но богаче арабов.

Весь наш духовный багаж с тех пор, как мы были изгнаны из Земли Израиля, им неизвестен. Они соблюдают Тору Моисея в буквальном смысле слова и имеют своих мудрецов, учителей и наставников, которых они обожают и оберегают.

Самаритяне — оставшиеся в живых могикане некогда здоровой, многочисленной секты, претендовавшей на то, чтобы быть вместе с нами евреями. Они вымирают на наших глазах и, возможно, скоро от них ничего не останется. Они уже будут принадлежать только истории и возможно, что тогда ими будут интересоваться больше, чем сейчас. Люди будут изучать их древний язык, их древние письмена, их мученическая жизнь или мученическая смерть будут описаны более подробно. И, может быть, в Израиле откроют самаритянский музей, где будут собирать все, что с ними связано… Да, ужасно смотреть на племя могикан-самаритян, которые живут и видят гибель своего народа…

Через Средиземное море

Никогда ещё в очередной поездке я не был в такой депрессии и таком плохом настроении, как тогда, когда уезжал из Израиля. Моё сердце разрывалось на части. Я чувствовал себя виноватым человеком, только хуже — преступником, как будто я совершил измену своему народу и своей стране… Я хотел примириться с самим собой, помириться со своей совестью, оправдать себя. Я прожил с женой и ребёнком целый год в крайней нужде. Не работал целыми месяцами и просто голодал, а когда уже работал, заработанного не хватало даже на аренду квартиры и наше питание. Пиастр в это время был для нас большими деньгами. Моё финансовое положение было безнадёжным. За свой идеал я мог голодать, терпеть лишения, но принуждать к этому жену и ребёнка я не имел права. Вынуждать мою жену и ребёнка даже во время дождей жить в дощатой конюшне. Но все эти мотивы не помогали и не оправдывали моего отъезда из Земли Израиля, которую я так любил и которую последние годы всё время мечтал сделать своим постоянным домом.

Ребекка пыталась меня подбодрить, утешить, но ей это плохо удавалось. Она тоже испытывала нечто похожее, но мы не хотели об этом говорить. Это ранило нас обоих, хотя её меньше, чем меня.

А для нашей малышки, Тайбеле, отъезд из страны и путешествие на корабле по морю оказалось исключительно приятным сюрпризом. Всё здесь, в новой обстановке, ей было очень интересно, и всеми своими новыми впечатлениями она делилась с нами. Другие дети тоже путешествовали, и она играла с ними и бегала с ними по палубе корабля. Её также интересовали общие трапезы со всеми в ресторане, море, волны, люди Востока, одетые в национальную одежду. И так прошло семь дней, и я постепенно успокоился. С нами возвращались и некоторые евреи, которые покинули страну, потому что не смогли там устроиться. Они тоже были расстроены тем, что покидают страну, но не так сильно, как мы. Они успокаивали себя тем, что как только кризис пройдёт, как только политическая ситуация улучшится и наступят лучшие времена, такие что можно будет вкладывать деньги, тогда они вернутся в Израиль. Но сейчас, когда они ничего не могут сделать с теми небольшими деньгами, которые они привезли с собой, никакого смысла находиться здесь нет. И они возвращались в Штаты или Канаду.

Я смотрю на тех, кто едет с нами. Белые путешествуют первым и вторым классом, очень редко третьим. Арабские эмигранты

Для меня это тоже диво: вот, арабы самых разных племён и стран, отличающиеся цветом лица — от белого до чёрного. Волосы тоже разные, рыжие, светлые, чёрные как смоль. Однако в основном цвет волос чёрный. Типы также разные. Встречаются арабы, которых невозможно отличить от негров, есть много таких, которые выглядят как евреи, как евреи из Литвы, или Польши, как бы странно это ни звучало, а есть — похожие на настоящих европейцев.

Я сблизился с двумя девушками, одной из Ливана, а другой из Сирии, которые только что приехали в Соединённые Штаты Америки. Они уже немного говорили по-английски, и мне было легко с ними общаться. Начальное европейское образование они получили в учебных заведениях, которые открыли там европейцы. Та, что из Ливана была даже христианкой, и обе они считали себя выше всех остальных арабов. Они уже были одеты по-европейски и вели себя как европейцы со всеми европейскими манерами. Они рассказали мне о своей жизни, о своих заработках (обе работали в богатой английской компании) и гордились, что сами покрывают расходы на поездку в Америку, где у них есть близкие родственники, к которым они едут.

Наш корабль должен был отвезти нас в Египет, в Александрию. Там нам предстояло сесть на другой корабль, который доставит нас в Италию, в Неаполь, и мы с Ребеккой решили остаться в Александрии на несколько дней, чтобы получше узнать город. Так мы и сделали.

Александрия

Из более чем полумиллиона жителей в Александрии около 33000 были евреями. Но были времена, когда Александрия была крупнейшим центром евреев в изгнании. Тогда в еврейских кварталах проживало до полумиллиона евреев, и тогда они играли очень большую роль в общей жизни страны. Они занимали высокие посты в правительстве. У них сложилась высокая духовная жизнь. Они дали великих еврейских писателей, учёных, философов и экономически находились на очень высоком уровне. Они были одними из самых богатых в стране. Это сильно разозлило египетских торговцев, и они опубликовали первую в мире антисемитскую литературу, а египтянин Аппиан[262] был первым писателем-антисемитом, и первый погром против александрийских евреев произошёл в 6-м году нашей эры, когда толпа убила около 50 тысяч евреев. В 117–114 годах произошёл ещё один страшный погром, при котором была убита половина всех евреев. Оставшиеся в живых евреи бежали в Каир, где был создан второй еврейский центр в изгнании. С тех времён в Александрии сохранились две старые синагоги, посмотреть на которые приходят почти все евреи, посещающие Александрию, и там действительно есть на что посмотреть. Вы можете себе представить еврейские синагоги, которым уже 2 тысячи лет?

Во время Первой мировой войны, когда существовала большая опасность для евреев оставаться в Земле Израиля, многие евреи бежали в Александрию и основали там хедеры, новые синагоги, Талмуд Торы и иешивы.

Как и везде, я совершил длительную прогулку по городу, и она была полна новых впечатлений, сюрпризов, позволила увидеть необыкновенные картины. Я ещё нигде не встречал города, который был бы столь интернациональным по содержанию и внешнему виду, как портовый город Александрия. Мне кажется, здесь представлены все народы Азии, Африки и Европы. Само собой, арабы из Азии и Африки составляют здесь подавляющее большинство, и благодаря этому экзотичность города бросается в глаза. Кроме них, здесь много армян, греков, французов, англичан, итальянцев, коптов и самых разных представителей чёрной расы. Ни в одном городе мира не услышишь столько языков, сколько здесь.

Вот вы видите польку на осле, она торгует курами, цыплятами, гусями, утками. А вот — свадебная процессия — невесту и её родственников везут на верблюдах и ослах к дому жениха. Сопровождающая толпа поёт, танцует. Несут флаги, путь освещают фонари и факелы.

А вот маршируют солдаты египетской армии в своей фантастической восточной форме и «вооружении».

А вот вам встречается арабская похоронная процессия. Множество арабов сопровождают умершего к его вечному покою. Впереди идут странные наёмные скорбящие. Они плачут так, что сердце может разорваться. Видны специалисты по плачу. Все они одеты в чёрное, их лица закрыты чёрными вуалями, и они ходят босиком. Прохожу через богатые кварталы иностранцев и богатых египтян. Удивительно красивые дома в самых разнообразных стилях архитектуры. Очень часто встречаются богатые дворцы, с великолепными верандами и балконами, которые поддерживаются колоннами.

По улицам мчатся большие машины, красивые трамваи, люди на лошадях, ослах, верблюдах. Улицы широкие и мощёные. Здесь вы найдёте великолепные журналы, принадлежащие англичанам, французам, евреям, армянам, арабам и грекам. В витринах выставлены самые богатые и лучшие одежды, костюмы, изделия из стекла, посуда, ковры, мебель, изделия из золота и серебра и чего нет? Здесь парки, скверы, театры.

Иностранцы богато одеты. Даже арабы этого квартала одеты красивее, богаче, колоритнее, чем богатые арабы в соседних странах. Мне кажется, здесь всё демонстративно, кричаще, каждый

Оттуда я отправился смотреть настоящую Александрию, ту, где живут люди, широкие массы народа — рабочие, мелкие торговцы, беднота. И они действительно отличаются, как день и ночь. Улицы извилистые, кривые, узкие. Дома времён короля Собеского[263] — стоящие на грани разрушения, другие со странными кривыми лестницами. Везде невыносимо грязно. Люди грязные, дети ещё грязнее. По женщинам не скажешь, грязные они или нет — полностью закрыты сверху донизу. Бедные лавочки в нишах, у стен. Товар тоже плохой — один из самых дешёвых. Продавцы не знают о санитарных правилах. Вся еда покрыта крупными мухами, и от них там не избавиться, хотя продавец всё время их отгоняет. Владельцы магазинов сидят на голой земле, курят кальяны, не проявляя особого интереса к своим покупателям, и не выходят из себя, даже когда те торгуются с ними очень сильно.

На улице вы видите много нищих, слепых, калек.

Ещё я впервые увидел там дервиша (святого, выкрикивающего стихи из Корана). Вокруг него большая группа людей, которые внимательно слушают и очень серьёзно относятся к его речам.

Интересно, что магазины различных продуктов одновременно являются и местами, где продукты изготавливаются. Владельцы магазинов — одновременно и производители, и продавцы.

Идя так, я встретил на пути группу из четырёх халуцим — трёх юношей и девушки. Они жаловались, что уже больше шести недель ищут способ попасть в Землю Израиля и не могут этого никак. Тираническая Англия не впускает их. Но они не теряли надежды. У них уже есть необходимые связи с арабскими контрабандистами, и они всё равно попадут в страну своей заветной мечты.

А вечером, когда я подошёл к кораблю, я услышал странное пение хора с двух кораблей. Наш корабль давал концерт итальянских песен, а со второго корабля звучала песня арабов на арабском языке. Европа и Африка пели. Лично мне больше нравились итальянские мелодии, хотя в арабских напевах я нашёл много общего с нашими идишскими и еврейскими напевами и нашим религиозным пением. А небо тёмно-синее, ни одного облачка и вдалеке видны огни Александрии. А во-вторых, просторы Средиземного моря и пение были для меня чем-то очень символичным и приводили в мистическое настроение.

Из Египта в Италию

Мы уже путешествуем на итальянском корабле по Средиземному морю. Море спокойное и плыть по нему одно удовольствие. Все чувствуют себя хорошо, кажутся дружелюбными и счастливыми. Почти все пассажиры-арабы вышли. Остальные — это только те, кто едет в Европу или Америку, их очень небольшой процент. Поэтому стало много европейцев. Мне пришло в голову, что пассажиры сильно потеряли красочность и потускнели. Это об итальянцах, французах, греках, англичанах, евреях. Каждая группа говорит на своём языке.

У нас, евреев, тоже есть свои группы. Они мне нравятся: они умные и сионистские. Мечтают ликвидировать свой бизнес и обосноваться в Израиле. Некоторые из них едут в Америку, чтобы увидеть своих близких, которых давно не видели.

Наш маршрут пролегает между Европой и Африкой. Проезжаем остров Крит и приближаемся к острову Сицилия. Прошло почти семнадцать лет с тех пор, как я видел европейскую землю. Мы уже чувствуем запах европейского воздуха. Становится как-то по-домашнему. Невольно думается о моём штетле Мире, о друзьях моей молодости, о моих родителях в Несвиже.

Но самым интересным для меня было то, что в центре нашего корабля находилась большая каюта, где находилось более двадцати необыкновенных пассажиров — сумасшедших женщин. Все они были европейками: француженки, немки, итальянки — женщины из семей военных высокого ранга. Первая мировая война застала их на Ближнем Востоке. Их мужчины или их дети были мобилизованы и были отправлены на различные фронты. После войны они узнали, что их самые любимые, родные и близкие люди были убиты, и они не выдержали и сошли с ума. Их держали на Дальнем Востоке в домах для душевнобольных. Прошли годы, прежде чем правительства были вынуждены вернуть их на родину, и теперь их возвращали домой под наблюдением врачей и медсестёр. Я был в их каюте несколько раз, и каждый раз мой визит потрясал меня так, что я выбирался оттуда, как из ада. Представьте себе более двадцати женщин, хорошо одетых по-европейски, с благородными чертами лица и все вместе плачущие, в один голос. На каждой кровати лежит что-то, что когда-то принадлежало их самому близкому или что им подарил самый близкий, и над этим чем-то они плачут, оплакивая умерших горючими слезами и ужасными воплями. Рядом с другими я увидел большие куклы. Их дарили им мужья или сыновья, и они изливали перед куклами горечь своих сердец. Их крики, их вопли, их плач невозможно было терпеть более нескольких минут. Приходилось покидать их каюту, чтобы самому не сойти с ума.

И вот вдалеке мы видим остров Сицилия. Сицилия, Боже мой, как много я читал о Сицилии, её красоте и её коррупции, её войнах и нападениях врагов, об убийцах, шайках, бандах. Мне кажется, что Сицилия имеет самое большое и самое жестокое криминальное прошлое в мире. Пустячок, взять сицилийскую мафию, перед ней трепетала вся Италия, даже само правительство боялось с ней связываться. Я прощаю ей всё за её мелодичные, проникновенные, сицилийские песни.

И вот мы проезжаем остров. Он, залитый ярким солнечным светом, выглядит необыкновенно праздничным. Леса, поля и сады демонстрируют богатство и красоту тропических растений и продуктов. Это безумие, думаете вы, такое богатство и такой большой процент населения голодает. Я помню, что мои сицилийские знакомые в Нью-Йорке рассказывали мне об ужасной бедности на Сицилии, особенно истории о бедности, которые мне рассказывал сицилийский анархист Марио. И

Мы ехали мимо острова весь день. Я никогда не представлял, насколько он большой. И вот мы видим огнедышащую гору Этна. И странно: лава, похожая на высохший дёготь, покрыла целые части горы. Немногие крошечные кусочки горы, больше не покрытые лавой и обрабатываемые фермерами, выглядят как оазисы. Лава не только покрыла гору, но и далеко-далеко простирается вокруг горы, целыми большими полями, деревнями и городами. И мне рассказывали, что как только гора начинает плеваться и вулкан начинает действовать, население в смертельном страхе начинает покидать окрестности. Многих убегающих лава настигает на середине пути и мгновенно сжигает. А как только гора успокаивается, беглецы возвращаются в свои дома и снова начинают заниматься своей повседневной работой. А те, чью землю залило, оставляют свой клочок земли в поисках нового дома. И вот мы остановились в Сиракузах, портовом городе Сицилии.

Я прогуливаюсь по переулкам. Всё старое, заброшенное, на улицах мало людей. Сами мужчины выглядят без смелости, без энергии, женщины выглядят грязными, большинство из них погружены в транс. Иногда чувствуется неприятный запах. Даже море выглядит так, будто оно скрывается где-то далеко — внизу. Я подхожу к морю и вижу, что море ограждено стеной. Я поднимаюсь по лестнице. Наверху передо мной предстаёт большой дворец прежних античных времён и в прежнем греческом стиле, и чем больше я рассматриваю дворец, тем больше прихожу к убеждению, что дворец уже давно заброшен, возможно, сотни и сотни лет назад.

Я гуляю по городу и вижу заброшенные катакомбы, греческий амфитеатр, древнюю крепость и даже заброшенное очень старое кладбище. И всё же Сиракузы взывают ко мне. Его дома, его улицы рассказывают мне много историй из древних времён, когда Рим и Греция были сильнейшими государствами в Европе, о том, как они вели свои войны, чтобы доминировать над миром того времени, и повсюду в Сиракузах можно увидеть признаки былого разрушения и уничтожения. От былой славы ничего не осталось. Везде натыкаешься на пронзительную нищету, везде грязно, хотя и натыкаешься на парки, увеселительные скверы, променады[264]. Гора Этна горит, издалека виден густой, высокий дым. Дым смешивается с огнём и подобно огромному зонту накрывает сверху огромную гору, и этот зонт виден отовсюду на всём острове Сицилия. Я иду и рассматриваю город, который скорее разрушен, чем построен. И вот я вижу сарацинский рынок, а здесь — древнегреческий храм Аполлону, и недалеко отсюда — место, где проповедовал апостол Павел.

Из Сиракуз мы поплыли дальше, и прибыли в другой сицилийский порт — Катанию, гораздо более крупный порт, чем Сиракузы, с населением более 200 тысяч человек. Но город произвёл на меня почти такое же впечатление, как Сиракузы. Но его история более трагична. Лава огнедышащей горы Этна несколько раз разрушала и уничтожала его, и на каждом шагу вы видите следы разрушения — руины и руины. Рядом с руинами стоят дома, тянутся улицы, растут красивые тропические деревья, вы видите красивые тропические парки, скверы, сады и всё вместе цветёт…

И мы отправляемся в путь и целый день видим огромную гору Этна с зонтиком дыма и огня над ней. Для нас, путешественников, это поразительная картина, и мы целыми днями находимся на верхней палубе, созерцая её, и никак не можем от неё оторваться.

И вот мы ненадолго остановились в Мессине. Гавань и город расположены на самом севере Сицилии, а оттуда мы отправились в Неаполь, один из самых известных итальянских городов.

Неаполь

Поздно вечером мы прибыли в Неаполь. Ну, там нас проверила итальянская таможня. Просмотрели и перетрогали каждую тряпку, которую мы привезли с собой, перетряхнули каждую упаковку, открыли каждую коробку и коробочку. И они, итальянские чиновники, потратили более чем достаточно времени, и мы были очень счастливы, когда они наконец позволили нам сойти с корабля.

Внизу нас, пассажиров, ждали целые армии голодных людей. Люди играли для нас и просили милостыню, пели и просили милостыню, помогали выносить мешки с корабля и протягивали руки, чтобы мы дали им что-нибудь. Нам предлагали заказать карету, отвезти в приличный отель, показать, где можно поесть, как добраться до американского консульства. Нас окружили со всех сторон, и каждый предлагал свою услугу. Я не мог освободиться ни от кого из них. Внезапно я слышу громкое «шолом». На душе вдруг стало тепло. Я быстро повернулся к нему, к приветствовавшему меня, ответил на его приветствие и спросил, еврей ли он? «Да, — отвечает он мне, — еврей из Болгарии». Было даже глупо спрашивать его об этом. Он был настолько типичным евреем, что я бы даже принял его за еврея из Польши. Беда была в том, что он не знал ни слова на идише. Нам обоим пришлось говорить на иврите, но вмешалась Ребекка, и сама провела с ним переговоры. Он взял на себя задачу найти для нас комнату и отвезти нас туда, куда нам нужно, где мы сможем остановиться в Неаполе. Мы на всё согласились, и он стал нашим проводником. Сначала он отвёл нас в дом, где сдавались квартиры. Здесь, объяснил он нам, будет дёшево и удобно. Хозяйка — широкая, толстая, засаленная итальянка — говорила с нами по-английски с сильным итальянским акцентом. В разговоре она вставляла слова и даже фразы на немецком, испанском и французском языках. Она хвасталась нам, что объездила обе Америки и почти все страны Европы. «Очевидно, женщина с прошлым», — подумал я. Она отдала нам свою лучшую комнату — большую спальню с тремя окнами.

Комната была действительно хорошая, но весь дом произвёл на меня ужасное впечатление. Ощущения — как в русской казарме. Люди спали повсюду. В остальных комнатах кровати стояли рядом друг с другом, и все они были заняты. Днём невозможно было выносить шум, крики, игру на различных инструментах. Народ был разнообразным, но все они производили впечатление изгоев общества и героев преступного мира.

Безнадёжно. В городе у меня не было никого, к кому я мог бы обратиться за советом. Я здесь абсолютный чужак и мой капитал тоже очень ограничен. Как бы я ни считал и как бы ни пытался, я понимал, что денег на проезд в Нью-Йорк у меня не хватит. Квартира для меня не была одним из главных вопросов. И я остался в этой комнате.

Настроение у нас было крайне подавленным. И тут Ребекка почувствовала себя плохо.

Нам тогда не пришло в голову восхищаться красотами Неаполя. Бегать осматривать достопримечательности города. Тогда, хотя и не задумываясь об этом, я гулял посреди улиц и часто останавливался и смотрел на дымный Везувий. И по сей день я не могу забыть необыкновенно красивую картину природы. Вы видите часть города с его улицами и там, где-то далеко на горизонте вы видите высокую гору, покрытую длинным широким зонтом дыма, который поднимается очень высоко. Среди дыма вы видите огненные колонны. И много раз я решал при первой же возможности отправиться на Везувий, а также увидеть древний город Помпеи, который девятнадцать сотен лет назад страшным извержением[265] разрушил вулкан Везувий, покрыв его толстым слоем лавы.

Неаполь состоит из двух частей — старого Неаполя и современного Неаполя. Весь город расположен на трёх больших холмах, и почти по всем улицам приходится либо подниматься в гору, либо спускаться вниз. В старом Неаполе улицы узкие, извилистые и необычайно грязные. По улицам бродят перепачканные, очаровательные дети. Повсюду старомодные «доисторические» старые дома — настолько старые, нелепые, ужасно пренебрегаемые, что просто невероятно, что правительство позволяет людям жить в таких руинах. Маленькие, грязные подвалы. В каждом подвале есть кроватка для детей. Это просто противно… Вот почему так удивителен контраст между старым Неаполем и новым городом. В новом городе улицы широкие. Часто можно встретить богатые дворцы с широкими мраморными ступенями, с двумя большими каменными львами на цепях у входа. На основных магазинах стеклянные крыши, чтобы дождь не мочил товары и прохожих. Ходят трамваи, дорогие автобусы, автомобили. Богатые предприятия, лавки, магазины, кофейни, рестораны, различные офисы. Очень приятно там гулять. Чисто, тротуары, как будто их только что вымыли. В основном толпа одета богато, празднично. Здесь есть театры, кинотеатры, исторические монастыри, музеи, всевозможные увеселительные заведения. Но надо иметь силы пройтись по Неаполю вверх и вниз по горе. Мне часто казалось, что итальянцы из обеих частей города — это совершенно разные итальянцы, разные люди. Но куда бы вы ни пошли, вы встретите бедняков, просящих милостыню. Люди часто останавливают вас на улице, протягивая руку. Сидишь в столовой или в ресторане, бедняки часто приходят группами по четыре — шесть человек со своими музыкальными инструментами, играют пять — десять минут, и один из них подходит к каждому со шляпой в руке, чтобы туда бросили какую-нибудь монетку.

Однажды я зашёл в бедный ресторанчик в старом Неаполе и заказал рыбу, чтобы отнести к себе на квартиру на полдник. Хозяин пошёл на рынок купить рыбу. Я долго ждал, пока он принесёт рыбу, потом мне пришлось ждать, пока он её приготовит. Даже в беднейший ресторан зашли артисты-попрошайки поиграть и попросить пожертвования. Народ, за редким исключением, живёт в голоде, нищете, тесноте и грязи. И именно поэтому голодные, униженные итальянцы разбегаются из своей страны в поисках человеческой жизни по всему миру.

В откопанной Помпее

Две тысячи лет назад недалеко от Неаполя был город Помпеи с населением 25 тысяч человек. Город располагался недалеко от вулкана Везувия. Этот город ничем не отличался ото всех других городов великой и могущественной Римской империи. В нём были свои патриции и плебеи. Свои театры, форумы, бани, амфитеатры, свои хозяева, средний класс и рабы, свои сады, парки, винные погреба, пекарни, публичные дома, винные погреба, плакальщики, камнерезы и другие ремесленники. Лишь одна картина природы отличала его от всех остальных городов: он располагался недалеко от горы Везувий, которая всегда дымилась, и жители Помпей любили смотреть на дымящуюся вершину горы, особенно ночью, когда темноту освещал огонь кратера, который, смешиваясь с густым дымом, дарил населению Помпей потрясающие изображения в самых разнообразных красках. И жители Помпей гордились своей огнедышащей горой, покрытой короной густого чёрного дыма. И о горе создано множество мифов, легенд и историй.

А тысячу восемьсот шестьдесят семь лет назад с городом случилось великое бедствие. Гора Везувий разыгралась и начала показывать, на что она способна. Она вздрогнула, отчего земля затряслась, и начала плеваться горячей, густой чёрной жидкостью — лавой. Большие столбы огня, дыма и лавы поднимались всё выше и выше, и начался дождь из лавы. И огненная лава затопила всю местность и покрыла толстым слоем весь город Помпеи.

Два дня и три ночи продолжалась разрушительная работа горящей лавы, и конец был очень печальным. Это правда, что из 25 тысяч жителей Помпей 23 тысячи спаслись и только две были сожжены, но весь город был уничтожен или, скорее, погребён под толстым слоем лавы. Город умер, похороненный под толстым блестящим чёрным одеялом, которое тут же превратилось в твёрдый чёрный камень. Город лежал в могиле тысячу шестьсот лет, и только двести лет назад итальянцы начали огромную работу по раскопкам города. Работа длилась десятки и десятки лет и была выполнена, и с тех пор ежедневно толпы людей посещают «мёртвый город», чтобы увидеть таким, каким он выглядел 19 сотен лет назад. И есть на что посмотреть. Со странным чувством приближался я к мёртвому городу. В третий раз в жизни, я пережил и прочувствовал такое. Первый раз, когда я был в храме Будды в Коломбо

Входим в мёртвый город: лабиринт маленьких узких улочек, которые вымощены булыжником и у которых уже были тротуары, выложенные большими плоскими камнями. Улицы настолько узкие, что два экипажа не смогли бы проехать одновременно. Многие дома, дворцы, храмы и городские постройки серьёзно пострадали от лавы и пепла во время разрушения, многие похожи на скелеты, но именно поэтому многие дома остались практически в том же состоянии, в каком они были до затопления лавой. Здесь мы заходим в Храм Юпитера и перед нами разворачивается эпоха поклонения богам самых цивилизованных жителей Европы того времени. А храмов здесь много — храм Аполлона, храм Веспасиана, храм Фортуны Августа, храм Исиды и другие. Здесь расположен рынок Помпей с его винными пабами, рыбными магазинами и банями. Что поражает, так это то, что почти всё, что находится в домах, в театрах, сделано из камня. Стены из камня, кровати, скамейки, шкафы, столы, ванны вырезаны из камня. Вот вы входите в большой, широкий амфитеатр — огромное здание под открытым небом, очень похожее на наш нью-йоркский стадион. Кругом снизу доверху широкие длинные каменные скамейки. В центре огромного здания отведено большое пространство для боев гладиаторов с дикими животными. День боёв был для жителей Помпей праздником. Почти каждый имел обыкновение приходить в амфитеатр, чтобы стать свидетелем жестокого зрелища и громкими криками выразить свой энтузиазм. Снизу на каменных скамьях сидели самые богатые, патриции, городские управители, выше были места для среднего класса, а самые верхние — для бедняков и рабов. Остальные театры были меньше, и их посещало гораздо меньше публики. В небольших театрах показывали драмы или комедии.

В Помпеях было несколько городских бань. Каждая баня имела большой двор, где люди играли, занимались гимнастикой, боролись или играли в мяч, также сделанный из камня. Сама баня состояла из нескольких комнат с бассейнами, наполненными холодной или тёплой и даже горячей водой. В бассейнах можно даже увидеть трубы, по которым в них поступала вода. Просто поразительно, что куда бы вы ни пошли, вы можете заметить следы водопровода. В домах не было окон, и свет проникал в дом через отверстия в стенах или крыше.

Самое интересное, что стоит увидеть — это дома, в которых жили богатые помпейцы. Стены разрисованы. На других есть резные изображения. В других домах есть даже каменные ванны. Из труб также текла тёплая или горячая вода. В более богатых домах были красиво вырезанные и расписанные каменные столы и скамейки. Вся каменная мебель была искусно вырезана. Также в спальнях кровати, столы и скамейки были сделаны из резного камня. Посуда на кухне почти современная — такая же, какой мы пользуемся сегодня. Вместо чуланов они использовали четыре больших прямоугольных отверстия в стенах. За время раскопок города в различных домах было обнаружено свыше трёх с половиной тысяч картин, которые сейчас находятся в местном музее, их очень интересно рассматривать. Здесь — мифология, там отражена их прежняя жизнь, их заботы, удовольствия, желания, стремления и мечты.

Необычайное впечатление производит форум — огромное, красивое здание, в котором социально и политически жили помпейцы. Раньше в этом здании проходили дискуссии и дебаты, отмечались великие народные праздники. Там же проходили общественные суды. Форум был общественным местом, каждый мог прийти и высказать своё мнение по различным вопросам общественной жизни. Сегодня от этого форума остались только высокие колонны, одиноко стоящие рядом друг с другом, пьедесталы, на которых когда-то стояли статуи их былых великих мужей, да каменные ступени, на которых раньше сидели сливки помпейского общества. Уже тогда были улицы, на которых жили богатые, имевшие свои дома и дворцы и множество переулков с домиками бедняков.

И часто натыкаешься на жуткую картину: окаменевшие люди. Они не сбежали от разрушения и уничтожения, а остались в домах. Вы встречаете людей, которые ставили хлеб в печь и были залиты лавой. И они остались в той же позе до сегодняшнего дня. Можно увидеть окаменевшую собаку или кошку… от других, которые не окаменели, потому что лава их не достигла, остались только скелеты, покрытые пеплом.

А когда вы взглянете на город, перед вами откроется чудесная панорама. Улицы расходятся в разные стороны, кое-где можно увидеть высокие здания. Повсюду стоят высокие столбы, пьедесталы, а другие колонны возвышаются так высоко, что до них нельзя дотянуться взглядом. И хоть видишь повсюду кругом руины, всё равно не верится, что это остатки разрушенного города. Вы видите колонны, памятники, высокие дома, и они выглядят свежими, вернее, кажется, что их только что покрасили. И здесь чувствуешь священную мёртвую тишину. Такие виды не забудешь никогда…

Прогуливаясь по мёртвому городу, можно встретить и остатки прежних домов увеселений, кабаков с их кувшинами, кубками, бочонками, можно увидеть древние рыбные площади, винные прессы, древние рабочие инструменты.

Богатую коллекцию вещей — инструментов, картин, скульптур, предметов домашнего обихода, ювелирных изделий, интересной каменной мебели, украшений можно увидеть в недавно открывшемся там новом музее, и в нём можно провести целый день, с глубочайшим интересом рассматривая всё. Это собрание того, что было найдено в сгоревшем городе, и всё это даёт полное представление о том, как выглядел один из самых цивилизованных городов тысячу девятьсот лет назад, и как тогда жили его обитатели, и на каком этапе развития находилось население.

В то время, когда я был там, лет 25 назад, раскопали ещё не всё. Для посетителей было открыто чуть больше половины бывшего города, и работы всё ещё продолжаются. И я надеюсь, что, когда работа будет полностью завершена, мы сможем получить полное представление об образе жизни, материальном и культурном состоянии помпейцев почти две тысячи лет назад.

В городе Алжир

После нескольких недель в Италии мы снова отправились в путь. На этот раз на американском корабле «Президент Вильсон». Я надеялся, что на корабле будет более удобно, чем

Поездка приятная. Море тихое и спокойное. Солнце палит, но на море жары не чувствуешь. Напротив, дует прохладный ветер. Внутри никого нет, но все на верхней палубе. Публика чувствует себя хорошо. Люди знакомятся друг с другом и общаются. Большая часть путешественников — из соседних регионов: с Ближнего Востока, из Испании, Италии и Африки. Все загорелые, смуглые, как цыгане и цыганки. И все говорят на незнакомых языках, языках Южной Европы, Ближнего Востока и Северной Африки. Редко, редко я могу поговорить с кем-нибудь из них. И вот пристаёт наш корабль цыган и цыганок. И здесь все говорят на незнакомых языках, на языках Алжира. Мы пробудем здесь 24 часа. После обычной процедуры, занявшей больше часа, мы получили разрешение сойти с корабля. Гавань необычайно велика. Здесь можно увидеть множество больших кораблей, барж и небольших лодочек. В город нас ведут через большой современный мост, вымощенный гладким белым камнем. Арабы, которых мы встречаем на дороге, одеты в белое, мужчины — в белые халаты с ермолкой на голове, а женщины — в длинные широкие покрывала с закрытым лицом. Для меня они похожи на демонов из моих детских фантазий. Город, раскинувшийся перед нашими глазами, взбирается на гору, которая закрывает горизонт, можно только увидеть на берегу гавани длинную улицу с белыми стенами по прямой линии и дальше гору с ярко-белыми домами, а ещё дальше — тёмно-серое небо и палящее солнце, бросающее свои ослепительные лучи на город. Не зря город Алжир называют «Белым городом». Жители одеваются в белое, белые дома, белые тротуары и улицы, и весь город действительно выглядит белым.

И вот мы въезжаем в город. Сначала мы едем по великолепному «Бульвару Республики». Дома-дворцы. Каждый дом построен уникально. И выглядит совершенно иначе. Но каждый имеет аркаду[266]: арочный проход, позволяющий людям, которым приходится идти по улице, не ходить под палящим солнцем, а идти в тени. Наверху, на этажах, есть чудесные кирпичные балконы с готическими проёмами для свежего воздуха и освещения. Часто можно увидеть боковые улочки, расположенные как на горе. По таким улицам алжирцы ходят по широким красивым мраморным ступеням. Вот бывший дом-крепость с высокой освещённой башней. Вот крепость, построенная в 15 веке испанскими завоевателями. Вы идёте по улицам, и вам встречаются европейцы: испанцы, французы, итальянцы. Все мужчины носят летнюю одежду, а женщины одеты в шелка разных цветов, но больше всего вы встречаете коренных африканцев, одетых в белое. Изучив их одежду, сразу можно понять, что они происходят из разных племён и приехали из разных стран Африки. Их цвет от нежного тёмно-коричневого до угольно-чёрного со всеми чертами негритянской расы. Часто встречаются бедуины, которые гораздо красивее израильских, да и одеты гораздо лучше. Вы проходите мимо кофеен, ресторанов, чайных, отелей, кинотеатров, больших складов, богатых магазинов. Возле домов часто можно встретить красивые, изящные пальмы, отбрасывающие длинную тень — прохладу для прохожих. А посередине улицы курсируют электрические трамваи, автомобили, экипажи. Я зашёл в общественный туалет. Он содержится в исключительной чистоте. Всё сделано из чистого мрамора — сияет. На стенах висят полотенца, гребни, щётки. Краны блестят. Миски для воды, чтобы умываться, блестят. Вы выходите оттуда изумлённым. И на улицах вы не найдёте ни бумажки, ни клочка грязи.

Алжир… самый замечательный город в мире. Я знаком со всеми уголками самого интернационального города мира — Нью-Йорка. Мне кажется, нет ни одной нации в мире, которая не имела бы своего представителя в Нью-Йорке, но Америка ассимилирует их всех, особенно в вопросе одежды. Почти все, за исключением разве что китайцев и цыган, одеваются по-европейски. В этом смысле Нью-Йорк уникален. В Алжире всё наоборот. Там представлены почти все народы и племена Ближнего Востока, и все они носят свою национальную одежду, национальные костюмы. А одежда — кричащая, вызывающая, напоминающая о прошлом, фантастическая. Особенно кричаще одеты женщины пустыни, которые носят широкие разноцветные блузки с очень широкими штанами. На ногах они ничего не носят. Ходят босиком. Однако они носят украшения, кажется, всё тело покрыто ими, на лбу — обручи, покрытым золотом и серебром, в ушах длинные большие серьги, на шее самые дорогие ожерелья, на руках дорогие кольца с драгоценными камнями, пальцы рук покрыты самыми дорогими колечками, на ногах — кольца из золота и серебра.

Мужчины носят на голове белую ткань, часто также покрытую соломенной шляпой, и длинные халаты. Большинство женщин ходят с закрытыми лицами, всё тело покрыто белой тканью, в белой блузе, украшенной золотом и серебром, они носят широкую одежду со множеством складок и очень широкие брюки, только обуви на них нет. Ходят босиком. Нижняя часть ноги у них настолько татуирована, что кажется, что они носят туфли и носки.

Вообще босиком ходят почти все арабы и арабские женщины, кроме богатых. Можно увидеть многих арабов в европейских вещах, но всегда с платком на голове. Женщины сохраняют свою арабскую одежду и вуаль. И если кто-нибудь из них снимет с себя вуаль, это знак того, что она уже принадлежит к низам общества.

И вот я в каком-то парке, настоящем тропическом парке. Разнообразные пальмы и другие тропические деревья выглядят настолько богато и красиво, что от них невозможно отвести взгляд. Посреди парка находится фонтан. В пышно разросшихся рощах много скамеек. На скамейках сидят разнообразные отдыхающие. Читают французские газеты и приятно проводят время. Мне кажется, вы видите здесь представителей всех племён и народов мира. Другие также читают книги, и всё на французском языке. Здесь можно увидеть много женщин с детьми.

В Алжире много евреев. Многие из них играют большую роль в коммерческой политике и культурной жизни. Многие из них известны своим богатством, влиянием и знаниями. Евреи являются владельцами богатых театров, кинотеатров, кабаре, крупных организаций, известных предприятий по импорту и экспорту. Евреи вообще считают себя самой культурной частью Алжира. Но многие из них полностью офранцузились. Бедные евреи до сих пор живут в мавританской, грязной части города, где нищета вопиющая. Современные евреи в основном получают современное образование в передовых еврейско-французских школах, одеваются как французы и хорошо говорят по-французски. Старомодные евреи живут в основном в старом городе, они ведут старомодный образ жизни, точно так же, как

Мавританская часть города, где сосредоточена вся беднота и где проживает большая часть населения, уже очень старая и остаётся в том же состоянии, в каком она находилась сотни и сотни лет назад. Переулки — тёмные, кривые, грязные, многолюдные, бегут в разные стороны, в гору и под гору, и дома тоже разбросаны беспорядочно. Каменные и глиняные дома очень старые. И вот я захожу на рынок. Большая часть товаров разложена на тряпках на земле. Здесь в разные стороны носятся большие мухи и садятся на товар. Торговец их сбивает, но это их не пугает — они отлетают и снова прилетают к товару, и делают своё дело. Покупатели уже привыкли к этому и покупают. Вот приходит нищий в лохмотьях со своей гитарой с одной струной. Он играет перед толпой, поёт душещипательные арабские песни и получает за это несколько небольших пожертвований. За ним приходит старый араб с молодой арабской девушкой, возможно, его внучкой, девочкой в возрасте от 10 до 12 лет. Он достаёт свой инструмент и играет, а она танцует свои телесные танцы. Они получают большее вознаграждение. Вокруг рынка расположены переулки. Но вот переулки, в основном рабочие, и в каждом переулке — предприятия и рабочие одной профессии. На одной улице производят мебель: столы, скамейки, сундуки, на другой производят и продают медные изделия. А здесь продают шёлковое и шерстяное женское платье, а дальше есть переулок, где продают женскую одежду.

И когда я вышел по переулкам обратно в европейскую часть города, у меня разом посветлело в глазах. Я вздохнул свободно. Я снова в Европе, я снова в Новом Париже, как европейцы называют европейскую часть Алжира.

А из Алжира мы отправились в Гибралтар — последнюю точку Средиземного моря. Гибралтар считается самой сильной крепостью в мире. Мы прошли через канал посреди светлой ночи, когда светила луна, сияли звезды, и ясное безоблачное небо было усеяно блестящими пятнами. Всё вокруг было окутано тайной. И вот мы в Гибралтаре. Африка и Европа сошлись воедино: с одной стороны Марокко, с другой Испания, и кажется, что они так близко друг к другу, что их можно потрогать руками. Вот где скалистые утёсы, мне кажется, их не сможет разрушить никакая атомная бомба. А скалистые стены Гибралтара настолько высоки, что их едва удавалось окинуть взглядом. Наверху, на вершине скалы находятся главные крепости с высокими башнями, откуда можно увидеть все корабли, которые плывут из Средиземного моря в Атлантический океан и обратно. И это создаёт возможность жителям Гибралтарского пролива контролировать весь судоходный поток между Европой, Азией и Африкой. Последние двести лет Англия владеет ключами от Гибралтара и поэтому имеет важнейшее материальное преимущество перед всеми империями мира, и во время войны Гибралтар являлся таким стратегическим преимуществом для Англии, против которого ни одна империя не могла даже мечтать вести войну, потому что Гибралтар ещё недавно был непобедим.

Я никогда не знал, что здесь есть евреи, и как же я удивился, когда пассажиры рассказали мне, что здесь тысяча евреев — праправнуков марранов[267] Испании. Большинство из них работяги — грузчики, загружающие и разгружающие корабли, а также лавочники и торговцы. Они говорят на ладино[268]. У них там есть синагоги, Талмуд-тора и даже иешива «Свет Торы». Я путешествовал вместе с двумя марранами на нашем корабле «Президент Вильсон». Мы не разговаривали всё это время. Я принимал их за алжирских арабов, потому что они сели на наш корабль в Алжире. Всё время, пока мы путешествовали вместе, у меня не было подозрений, что они евреи. Только когда мы заканчивали путешествие и уже приближались к гавани Нью-Йорка, я услышал, как они восторженно поют «Атикву» с испанским акцентом. Я сразу подошёл к ним и завёл с ними разговор, и они мне рассказали, что происходят от гибралтарских марранов, что они братья и едут к своему дяде в Нью-Йорк. И странно, как мы сблизились друг с другом. Мы проводили время вместе пока не сошли с корабля. Остров Эллис разделил нас, и мы больше никогда не виделись…

На Острове Слёз

Наш корабль всё время двигался во всю мощь с тех пор, как мы покинули берега Гибралтара. Он очень спешил достичь берегов Америки до 12 ночи на первое июля, чтобы пассажиры ещё не вошли в квоту[269], которую как раз тогда впервые ввели для неамериканских иммигрантов из Европы. А быстрой ездой нам действительно удалось сэкономить целые сутки и около десяти часов мы прибыли на остров Эллис. Мы бы так и не поверили, что уже в Нью-Йорке, если бы не убедились в этом, увидев бруклинские здания. Все пассажиры стояли на палубе на корме корабля, и с удивлением и трепетом созерцали панораму города, которая по мере нашего приближения становилась всё больше и больше, огромней и огромней.

Я был счастлив: долгий путь из Азии в Африку и оттуда в Америку уже пройдён, и скоро я смогу отдохнуть, увидеться со своими друзьями и знакомыми, ближайшими родственниками, коллегами и земляками.

Наша община увидела лодку. Все настаивали на том, чтобы увидеть счастливчиков с лодки. Каждый думал, что это родственники пришли его встречать, и действительно, приветствия начались с платков, рук, шляп, затем криков и, наконец, восторженного разговора в море по-итальянски. Лодка проплыла недолго и исчезла. Поздно вечером наш корабль окончательно остановился, но не у берега, а милях в трёх от него. Перед собой мы увидели город, весь залитый озорным электрическим светом. Это был Кони-Айленд. Мы рассматривали американские лодочки, паромы, проплывающие один за другим. Наши пассажиры приветствовали их.

Мы уже хотели сойти с нашего корабля, который столько дней и ночей держал нас в изоляции от всего мира. И тут у нас возникает сомнение, пустят ли нас вообще в Америку.

Всю дорогу с нами ехала польская еврейка с маленьким ребёнком. Им угрожали, что, если у неё или ребёнка обнаружат вшей в волосах, то их отправят обратно. День и ночь она обеспокоено стояла перед зеркалом и рассматривала волосы у себя и ребёнка. Она очень грустна и озабочена, её муж тоже беспокоится. Пустячок? Он болел в море 7 дней, сильно похудел и сомневается, пустят ли его сейчас в Америку в таком состоянии. Он советуется со мной. Я невольно рассмеялся. Такому высокому и здоровому молодому человеку, подходящему для

Ночь мы провели на корабле. А утром нас разбудили около половины пятого утра и велели хорошо вымыться, побриться, одеться в свежую и самую лучшую одежду. И когда я поднялся на палубу, то не узнал своих попутчиков. Совсем другие! Сняли грязные вещи и надели праздничные костюмы: белые рубашки с кричащими галстуками, шляпы и блестящие туфли. Итальянки и женщины Ближнего Востока оделись в странные широкие длинные платья ярких цветов, такие же странные шляпы, а другие — в разноцветных платках. Все напряжены, встревожены и чего-то боятся.

И тут к нам подошёл катер, который привёз к нам американское начальство в количестве восьми человек, которые долгое время возились с пассажирами — американскими гражданами и пассажирами первого и второго класса. Наконец подошла наша очередь — иммигрантов третьего класса. Около 12 утра нас начали вызывать индивидуально — мужчин и женщин отдельно, тех кто ехал третьим классом. Всем приказали снять шапки, куртки, завернуть рукава рубашек. Другим велели снять даже рубашки. Вот так нас осмотрели американские врачи. Слава Богу! Ребекка, Тайбеле и я прошли проверку.

Когда процедура была завершена, наш корабль пристал, и мы подошли к берегу к большому зданию. Здесь высадили американских граждан и пассажиров первого и второго класса, против которых американские иммиграционные чиновники ничего не имели. После этого мы, пролетарии, начали сходить с корабля с сумками на плечах и в руках. Сотрудники таможни проверили наш багаж, и когда закончили, мы получили приказ сесть на судно, которое должно будет доставить нас на остров Эллис. Мы были такими усталыми и голодными, что нам было даже трудно двигаться, нести сумки. И всё, что нам говорили, мы выполняли с большим трудом. А судно было настолько забито, что приткнуться было негде. Оно двинулось с места и сворачивало в разные стороны на мелких местах. Проезжаем красивые большие здания, окружённые травой, цветами и деревьями. Минуем статую Свободы. Но нам она не нравится. Она холодна, с напряжённым выражением лица. И вот наше судно остановилось. Нам сказали выйти с сумками, и мы вошли в большое красивое здание, где нас усадили на длинные деревянные скамейки. Но долго расслабляться нам не дали: нас группами повели к врачам, к которым нам пришлось явиться обнажёнными: теперь они нас вполне серьёзно проверили, осмотрели, выдали удостоверения и отвели в большую комнату со сценой и галереей. Внизу было 12 очень длинных скамей и в конце скамеек с обеих сторон стояли столы, а за каждым столом сидели несколько сотрудников иммиграционного департамента, которым предстояло допросить каждого, провести следствие и решить, можно ли разрешить ему въезд в Америку.

Дошло до меня. Я подошёл к своему столу. Чиновник взял мой паспорт и начал задавать мне вопросы. Как меня зовут, откуда я, сколько мне лет, моя профессия, умею ли я читать и писать, есть ли у меня здесь родственники, к которым я приехал в Америку, расспрашивал о моей жене и ребёнке и задавал ещё всякие разные вопросы и, наконец спросил, есть ли у меня деньги. Я ему ответил, что нет. Он очень рассердился и закричал:

— И так ты приехал сюда с женой и ребёнком?! Моим с ним отношениям это не помогло.

— Ты узнаешь, как второй раз приезжать в Америку без денег!

И он подозвал следующего.

Я понял, что меня задержали для специального расследования. Тем не менее мне разрешили послать телеграмму моим сёстрам в Нью-Йорк. И меня провели во вторую, ещё большую комнату. А мою жену и ребёнка — в другую комнату. Комната представляла собой большую казарму с кроватями друг над другом. Я просто успел приехать первым и до первого июля.

Ну, мои казармы были переполнены. Мне повезло, потому что я получил собственную кровать. Вся казарма была заполнена людьми с тюками и сумками. Этот инцидент, суматоха, плач расстроили меня.

На часах было уже около 6. А мы ничего не ели со вчерашнего дня. Работа продолжалась, приходили новые задержанные, все — со смертельным страхом в глазах. Когда я пришёл в себя и начал ориентироваться на новом месте, то увидел по обе стороны нашей комнаты ещё две комнаты, много меньше нашей, и обе они тоже были наполнены несчастными, на которых было страшно взглянуть. Начать с ними разговаривать — значит коснуться больной раны. Там слышен истерический плач, там отчаянная молитва Мадонне, там кто-то рвёт волосы, а там кто-то бьётся головой о стену. Даже спокойные ходят очень обеспокоенные, задумчивые и хмурые. Вот и «Кестель гарденс»[270] с новым названием «Остров Эллис». Это — Остров Слёз. Я испытал потрясение.

И тут я вспомнил, что сестры, на имя которой я отправил телеграмму, нет в Нью-Йорке, что она где-то на летних каникулах, и телеграмма до неё не дойдёт. Я хотел отправить ещё одну телеграмму своим родственникам, но мне не позволили. Я был вне себя, в крайнем отчаянии, и я не знал, что происходит с Ребеккой и моим ребёнком, как они себя чувствуют?

Часы пробили девять. Открылись две двери, и под строгой охраной нас провели в огромную столовую. На входе в столовую мы все были пересчитаны.

«Мы — арестанты», — мелькнуло у меня в голове.

В столовой раздался крик, началась суматоха. Сотрудники кричали на нас. В конце концов мы все сели. Столы накрыты белой бумагой, пища уже приготовлена. Еда продолжалась двадцать минут, после чего под строгим наблюдением и, снова пересчитав, нас длинными коридорами развели в разные стороны и на разные этажи, пока ни довели до нашей огромной спальни. Каждый из нас получил по листку папиросной бумаги — местного полотенца и куску мыла. При входе в спальню каждому из нас давали по две простыни. Должно быть, там стояло двести кроватей, поставленных одна на другую. Кровати были отделены друг от друга проволокой. Кроме того, двери и окна были с решётками. Как только нас туда привели, охрана ушла, заперев двери.

О, как о нас заботились!

На кроватях не было ни матрацев, ни подушек, а только три одеяла. В комнате было прохладно. Из одного одеяла мы сделали подушку, одно одеяло положили вместо матраса, а одним — накрывались. Но кто мог подумать о сне. Это никому не приходило в голову, как бы человек ни устал и через что бы ему ни пришлось пройти накануне. Ты лежишь всю ночь в кошмаре.

С нами евреи, поляки, французы, арабы,

От «жителей» я узнал, что в 7 утра — перекус, в час — полдник, и в 6 — ужин, а с 7 до 8 вечера каждый должен вернуться на своё место в своём бараке. Я также узнал, что задержанные иммигранты делятся на две категории. Те, у кого в документах есть красный пропуск, будут задержаны на короткий срок и им не придётся проходить повторную проверку, а у тех, у кого такого пропуска нет, дела серьёзнее и им придётся пройти «специальное дознание». Их могут отправить обратно. К сожалению, я оказался во второй категории. На сердце у меня стало ещё тяжелее.

Поздно, очень поздно, в первую ночь на острове Эллис я заснул и проснулся от диких криков, ударов и хлопков. Я тут же спрыгнул с кровати и побежал к остальным, чтобы узнать, что произошло.

«Ничего, — отвечают мне, — так нас будят». Из комнаты нас выпустили только через час, не выспавшихся. Никакого послабления, под присмотром охраны. Все мужчины и женщины здесь вместе. Велика была моя радость при виде Ребекки и Тайбеле. Ребекка рассказала мне, что Тайбеле ни за что не хотела вставать. Она упрашивала её: «Дай мне немного поспать».

Мы перекусили, а затем пошли в общую комнату. Некоторые захватили места для сидения на лавочках за столами, но большинству сидеть было негде. Сотрудник, еврей, рассказал мне, что он работает здесь уже двенадцать лет и впервые видит такой переполненный иммигрантский дом. Пустячок: пришло двенадцать кораблей и ещё не все разгружены. Некоторые корабли с иммигрантами до сих пор стоят на воде и ждут разрешения высадить иммигрантов. Они все боятся квоты. И вот в этой огромной комнате нам всем предстояло провести целый день. Воздух здесь с утра невыносимый, несмотря на то, что окна были открыты. Но свежему воздуху сюда не попасть, потому что все двери и окна заблокированы стенами близлежащих огромных зданий. Отсюда даже неба не видно.

Люди потеют, курят, кашляют и отплёвываются. Пол влажный и скользкий. Комната настолько забита людьми, что просто невозможно пошевелиться. Густой воздух наполнен суматохой, криками, истериками, плачем и стонами.

Приходят новые иммигранты. Становится всё теснее. Просто невозможно дышать. Люди тщетно ищут место, где можно было бы подышать воздухом. Доходит до того, что многим женщинам становится плохо, но они боятся об этом говорить и сидят как парализованные… Они поднимают себе настроение каплями валерианы. Есть дверь с решёткой, которая ведёт во двор — небольшой прямоугольный дворик с высокими стенами. Дверь слегка приоткрыта. Из неё поступает немного свежего воздуха. Возле двери четыре скамейки. На каждой скамейке могут разместиться четыре человека. Трогательно наблюдать картину, как женщины целыми днями сидят вместе на скамейках, не желая покидать это место ни на минуту.

Открывается дверь, и входит сотрудник с карточками в руках. Он располагается на скамейке и внезапно его окружают все. Становится тихо. Все ждут, когда их вызовут, назовут их имена. Сердца у всех колотятся от волнения, все в крайнем напряжении. Он называет имена счастливцев, которых ждут родные, чтобы забрать с Острова Слёз. Радость вызванных неописуема. Так становятся счастливыми люди, освободившиеся из ада.

После каждой названной фамилии сотрудник кричит: «Бери свою поклажу, давай побыстрее, пошевеливайся!»

Люди быстро собираются, прощаются, желают скорейшего освобождения оставшимся и становятся около двери, дожидаясь, пока её отопрут, откроют и их выпустят. Все спешат к освобождающимся, дают им адреса родственников и просят зайти к ним и попросить родственников сделать всё возможное, чтобы освободить их отсюда как можно скорее.

Не вызванные остаются разбитыми, разочарованными и часто раздаются новые рыдания, новый истерический крик. Они ещё больше, чем прежде, впадают в отчаяние и долго не могут прийти в себя. А потом суматоха начинается с новой силой. Опять крики, плач, ругань, проклятия. Кажется, вся комната наполняется диким воем, так что даже стены кричат, плачут. Смотришь на толпу, вид у всех ужасный, грустный, глубоко страдающий.

И тут заходит другой сотрудник с большой сумкой телеграмм и писем. Он садится за стол. Толпа устремляется к нему, его окружают. Каждый сгорает от нетерпения, есть ли для него что-нибудь с воли, может быть, он получит хорошие новости. Чиновник начинает вызывать и передавать письма и телеграммы. Почти все письма и телеграммы имеют одно и то же содержание: мы делаем всё возможное, чтобы вы освободились. Мы отправляем вам деньги. Мы ждём вас с нетерпением. Будьте спокойны — всё будет хорошо, и мы скоро увидимся.

Отправители писем и телеграмм совершенно не знают, не могут даже представить себе, какую радость и счастье они доставляют своим несчастным близким родственникам этими немногими словами.

Иммигрантов высаживают с нескольких кораблей и привозят к нам сотнями. Становится всё тесней и тесней. Дважды в день приходят врач с медсестрой. На вопрос врача «как вы себя чувствуете?» все отвечают: «здоров», и на моих губах невольно появляется улыбка. Я видел там многих иммигрантов, которым было так плохо, что у них не было сил даже сидеть на скамейках, которые поддерживали себя разными лекарствами, а как только приходил врач, сразу поднимались, бодрились из последних сил, вставали прямо, вытянувшись, как солдаты, и отвечали «здоров». Уже час дня. Чиновник растворил обе широкие двери, вошёл к нам и крикнул: «Обедать!» Снова пересчитанные и под надзором мы идём каким-то коридором. Замечаем надписи на некоторых дверях: «Для специального расследования», «Для свидетелей», «Душевая»… Входим в столовую. Из окна видно море. Воздух здесь довольно свежий. Мы не можем надышаться. Окна приоткрыты, и с моря дует свежий прохладный ветер. Ах, как же это хорошо!

Возле столов стоит много полицейских. Столы готовы. Мы, евреи, сидим за «еврейскими столами». Но за нашими столиками я почему-то вижу ещё египтянку, польку, двух итальянских девушек и сирийку. Они тут по ошибке, они тоже еврейки?

Мы с женой и ребёнком пробыли здесь два дня. Мы не получили ни письма, ни телеграммы. Подозрение, что наша телеграмма не дошла, крепло. Мы хотели послать вторую телеграмму на другой адрес, но нам не разрешили. Это значит, нам придётся дожидаться

Нет худшей каторги, чем провести целый день на ногах, ходить в тесноте, выслушивать имена тех, кого вызывают на специальное расследование, а твоего имени не называют, или, когда называются имена тех, кто получил письма и телеграммы, а вы ничего не получили. Ты счастлив, когда ужин заканчивается и тебя отводят в спальню. Ты бросаешься на кровать и чувствуешь, что всё в тебе начинает отдыхать, отдыхать, отдыхать и приходить в себя.

Но кто может спать? Здесь собралась группа славян, которые тихо поют свои грустные песни. А там какие-то евреи распевают молитвы с такими плачущими мелодиями, что сердце разрывается на части. Два испанских юноши поют «Атикву», и песня надежды и освобождения на Острове Слёз звучит странно.

Так что суматоха там продолжалась до поздней ночи, и я никак не мог заснуть. Я даже слышал, как около трёх часов к нам входил чиновник, тихо проходил мимо всех коек, выходил и запирал дверь. А как только я всё же заснул, ворвались чиновники с диким криком и стуком и разбудили меня. И вот, измученного, обессилившего, не выспавшегося, меня снова погнали вниз. Тем не менее я был безумно рад — скоро увижу жену и ребёнка. Вчера им было так плохо. Как они себя чувствуют сегодня? Как они спали? Ребекка рассказала мне, что наверху ещё хуже, чем внизу. Постельное белье отсутствует. Удалось ли ей этой ночью уснуть с ребёнком на узкой кровати? Матраса не было. Она подложила под себя два одеяла и накрылась одним одеялом. В комнате шумно, женщины не спят всю ночь. Но ещё больше жаль малышку, которая упрашивала утром: «Мамочка, я ещё хочу поспать». Она и ребёнок сегодня чувствуют себя намного хуже, чем вчера. Она бы ожила, если бы могла здесь хоть на немного прилечь.

Я уже и сам совсем потерял мужество. Чем дальше, тем я всё больше и больше убеждаюсь, что нас отправят обратно.

И вот прибыл гость — Четвёртое июля. Сегодня выходной. Никаких писем, телеграмм. Департамент не работает. Иммигрантам не разрешают въезд, никому не разрешают выезд, сегодня никому не разрешают въезд или выезд с острова Эллис.

После обеда нас провели в комнату, где меня приговаривали к особому расследованию. Нас будут развлекать здесь в честь 4 июля. Наша группа села на скамейки. Напротив находится помост, на котором сидели высокопоставленные гости — господа и дамы. Все они как сыр в масле катаются. Нам пришлось долго ждать начала представления. Всё оно было нашими силами — силами иммигрантов. Девушка неплохо исполнила несколько классических произведений на фортепиано. Молодой человек сыграл на скрипке. Затем девушка исполнила несколько русских песен. Две еврейские девушки превосходно танцевали, и в конце танцевали и многие из «публики». В танцах приняли участие даже некоторые сотрудники и их жёны.

«Развлечение» продолжалось до ужина. Само собой разумеется, что всё это время мы находились под строгим наблюдением. Но начальство обращалось с нами в тот день гораздо благороднее, мягче, по-праздничному. Но настроение у иммигрантов было далеко не праздничным…

***

Прошло четыре дня. Уже прошли четыре ужасных дня и четыре ужасные ночи. Уже пятый день мы в заключении. Отсюда уже было отправлено столько писем и столько записок, а я до сих пор не получил ответа. Я уже потихоньку смирялся с мыслью, что нас отправят обратно в Италию. В любом случае мне придётся выяснять, что здесь происходит. Глупо, что причина моей задержки только вопрос денег. Так мучают людей только потому, что у них нет денег? Без сомнения, мои и Ребекки родственники знают, что мы здесь. Так почему же они не приехали и не забрали нас отсюда? Мои родственники, а также родственники Ребекки не бедны. У многих из них есть магазины, офисы, кабинеты. А здесь уже отпустили большую часть тех, кто приехал со мной, а нас до сих пор держат.

Рядом со мной сидит старушка с благородными аристократическими чертами лица, мать русско-еврейского литератора и близкая родственница еврейского критика. Она рассказывает мне, что ей пришлось пережить среди бездомных в России, сколько страха, страданий, переездов она пережила за более чем год войны, будучи изгнанной Николаем Николаевичем из Курляндии. Как она блуждала с эшелонами по всей России. «Здесь, на острове Эллис, ещё хорошо. — сказала она мне. — Есть что поесть, кровать поспать. Там было в тысячу раз хуже».

В тот день я получил два письма от тёти Ребекки и её отца. С первым письмом мы получили немного денег и сообщение, что сегодня нас заберут с корабля. Во втором письме мой тесть писал, что до сегодняшнего дня он не знал, что мы уже находимся на острове Эллис. Только сегодня утром из нашего письма из Италии стало известно, что мы собираемся в Америку. А чуть позже дети сказали ему, что мы уже на острове Эллис. Он сразу поехал за нами, но из-за четвёртого июля не смог об этом сообщить. А завтра за нами придёт его сын Юдель и заберёт нас. Эти два письма оживили нас. Мы немного успокоились. Тем не менее было невыносимо видеть, как страдают моя жена и ребёнок.

— Смотри, папа, — обращается ко мне моя пятилетняя Тайбеле, — всем выдали билеты на въезд в Америку, но не нам.

Нас вызвали после обеда. Берём сумки и уже стоим у двери и ждём. Нас ведут на собеседование. Здесь трое судей, пара переводчиков и женщина, которая записывает всё, что здесь происходит, кроме нас ещё двадцать иммигрантов ждут своей очереди.

Настала наша очередь. Мы подошли к столу. Мы приняли присягу. Потом начались вопросы. На каком корабле мы приехали, кто оплатил поездку, какие у нас здесь родственники, к кому мы едем, что я думаю здесь делать, какая у меня профессия, знаю ли я какую-нибудь, другую работу и так далее и так далее. В середине опроса, судьи начали что-то обсуждать. А через короткое время произошёл необыкновенный эпизод.

Переводчик задаёт мне вопрос на идиш.

— Знаете ли вы Ледера?

— Да, — отвечаю я ему, — он закончил политехникум в Ростове и женился на моей кузине.

— Да. Он мой двоюродный брат. Он, должно быть, гостит здесь в Америке.

— Нет, говорит он, — он уехал в Палестину несколько дней назад.

— Знали ли Вы в своём городе учителя Зейца?

— Конечно, он часто бывал у нас дома.

— Я его старший сын. И вас скоро отпустят, можете быть спокойны. И заходите к нам. У нас вы встретите многих своих местных знакомых.

Я поблагодарил его.

Они задали мне ещё несколько вопросов, сказали выйти в другую комнату и позвали моего зятя, брата Ребекки. Его надолго не задержали, и он подбежал к нам с пропусками в руке, сияя, поцеловал нас, схватил за руки, потащил, и теперь мы на судне отправимся в Нью-Йорк.

Первый раз в Нью-Йорке

Сойдя с лодки, которая доставила нас с острова Эллис в Нью-Йорк, мы встретили сестру Ребекки, Сару, которая ждала нас там. Восторг двух сестёр глубоко тронул меня. Но у кого тогда было время предаваться сантиментам? Зашли в ресторан, чем-то перекусили и сопровождаемые моими зятем и невесткой, мы, «зелёные», поехали к Саре, которая предоставила нам свою комнату на Восточной 7-й улице. А что значило для нас после пяти дней и ночей на Острове Слёз оказаться в Нью-Йорке, имея комнату с кроватью, со стульями, с диваном, с отдельной дверью, окружёнными весьма отзывчивыми людьми, это уже сложно передать. Это был рай, самое идеальное место отдыха, где можно было снова превратиться в человека, прийти в себя после таких ужасных переживаний. И первые несколько дней в Нью-Йорке, да и вообще в этой комнате, мы всеми органами чувств ощущали, что мы втроём успокаиваемся и приходим в себя. Было приятно чувствовать, как уходят все боли, физические и душевные, становится всё легче и легче. Теплота и преданность всех окружающих действовали на нас, как лучшее лекарство. Я никогда в жизни не видел такой верной и преданной семьи, как Галин, столько любви и преданности друг к другу. К нам приехали отец Ребекки, её тётя Фейгл и дядя Рафаэль, а также оба её брата Моше и Юдель. С нами Сара, её единственная сестра, и её глаза излучают к нам столько любви и преданности, что одно это действует на нас как лучший бальзам.

Я звоню своим сёстрам, тётям, двоюродным братьям по телефону. Никто не отвечает, я не могу с ними связаться. Мне удалось поговорить по телефону только с одним человеком, моим дядей доктором Шломо Мишкиным, который сообщил мне, что никого из моих близких нет в Нью-Йорке, все они находятся на своих дачах. Доктор Мишкин уже сообщил о моем приезде моим шуринам, которые на этой неделе находились в Нью-Йорке. И мои родственники пришли меня поприветствовать. Там мои близкие познакомились с родственниками Ребекки, которых я и сам не знал, до своего нынешнего приезда в Америку.

Через несколько дней к нам на машине приехал мой зять Джозеф Райсман, чтобы отвезти нас в Роско, в горы, к себе на дачу. Мне ещё нужно было позаботиться о некоторых делах в Нью-Йорке, поэтому мы решили, что Ребекка с ребёнком должны уехать немедленно, а я приеду через неделю. Ребекка с ребёнком отправились в горы, и это им было очень нужно.

После их отъезда из Нью-Йорка, я почувствовал себя свободным. Прежде всего, я немедленно отправился в бюро левой партии Поалей Цион, чтобы встретиться и познакомиться с т. Островским, о котором я был очень высокого мнения, судя по его письмам ко мне в Израиль. Из писем я понял, что он придерживается того же мнения, что и я, относительно программы и практической деятельности нашей партии. Мне было известно, что ещё до раскола нашего мирового движения он работал в 6-м отделении Поалей Цион и социал-демократической ассоциации Поалей Цион для марксистского подхода в деятельности Поалей Цион. Что он в это время с помощью Х. Каганович основал бороховскую школу для взрослых — единственную в Америке школу, посвящённую экономическим, политическим и социальным вопросам трудовой жизни евреев. Я знал, что он выступил с первым призывом к чистому социал-демократическому сионизму и что он редактировал «Еврейский социалистический ежемесячник». После раскола он связал свою деятельность с левым движением Поалей Цион, находился в тесном контакте с Польшей и Палестиной, с Организационным бюро в Вене. Когда я приехал из Эрец-Исраэль, он уже редактировал еженедельник левых поалей-сионистов — «Голос пролетариата»[271].

Когда я вошёл в офис Левой партии Поалей Цион, я встретил генерального секретаря и редактора, выполняющего очень важную работу: он подметал зал и офис. Он был очень рад мне. Он бросил свою работу, и мы сели, как старые добрые друзья или коллеги, изливающие горечь своих сердец. Я рассказал ему о своём горьком опыте на Дальнем Востоке с новоиспечёнными еврейскими партиями и предательстве наших бывших коллег в Израиле. Он рассказал мне о своих проблемах. В партии было два направления: поалей-сионистское и ликвидаторское. Последние всеми законными и незаконными средствами саботировали работу партии, особенно сионистскую деятельность. Он подозревал, что «соратники-ликвидаторы» вскоре покинут партию. Они всё ещё состоят в ней, чтобы привлечь на свою сторону больше товарищей.

Интересна была моя встреча с доктором Житловским, с которым я много работал ещё в старые нью-йоркские времена в нашей революционной группе социалистов-территориалистов, при издании нашего органа «Дос фолк», и позже, когда я устраивал ему лекции в Сент-Луисе, Чикаго, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. Получаю от него тёплое письмо, что он хочет меня видеть и предлагает встретиться в кабинете доктора Каплана. Мы оба прибыли в назначенное время. Наша встреча была очень сердечной, дружеской. Мы провели долгое время в интимной обстановке. Я рассказал ему о своих переживаниях во время великой русской революции, о своей борьбе как левого Поалей-сиониста с другими партиями, о своих разочарованиях, о своём желании поехать в Землю Израиля. Я с энтузиазмом рассказывал ему о Земле Израиля и заверил его, что там, только там будет дан ответ на еврейский вопрос, и все признаки показывают, даже сейчас, что со временем будут созданы все возможности для массовой иммиграции самых широких еврейских масс, которая произведёт революцию в еврейской жизни как на национальном, так и на социальном уровне. Я рассказал ему о еврейских трудовых организациях: кооперативах, строительных товариществах, о том, как прекрасно там себя чувствуют евреи, о том, как евреи массово переходят на производительный труд, и как революционизируется их образ жизни. Там создаётся новый тип еврея. Тип еврея, который хочет жить, как все

Внезапно он прерывает мою восторженную речь и спрашивает, насколько велик сейчас Израиль. Я сообщаю ему размеры Израиля. Он немного подумал и заявил:

— Для такой маленькой страны я работать не буду.

Я был крайне расстроен и сказал ему:

— На знамени эсеров написано: «В борьбе обретёшь ты право своё». А Эрец-Исраэль для нас не коммерческая сделка. Какой бы маленькой ни была наша Земля Израиля, она для нас является ответом на вопрос существования еврейского народа, продолжения его свободного развития на своей собственной земле, нашего национального равенства среди всех народов мира, нашего "Я". И при всём этом не может быть и речи о "большой" или "маленькой". Надо сначала обустроить страну, какой бы маленькой она ни была, а потом уже искать пути и средства для новой иммиграции еврейских масс, которые задыхаются на землях изгнания.

После этого мы ещё немного посидели. Но наш разговор уже не имел никакого смысла, и я скоро покинул его дом. Он отдалился от меня, и, хотя после этого мы встречались ещё несколько раз, наша близость и дружба уже исчезли вплоть до его смерти.

И чем больше я знакомился со своей партией, левой Поалей Цион, тем более меня от неё отталкивало. Приход сионизма и коммунизма поглотил её. Некоторое время спустя я зашёл в офис партии, который тогда располагался на углу Аллен-стрит и Канал-стрит, и встретил там всех членов центрального комитета партии. Мы обсудили положение нашей партии в различных странах Европы. Я выразил им своё недовольство тем, что цели ликвидации Палестины всё больше и больше распространяются в наших рядах, что коммунизм Коминтерна направлен против нашего поалей-сионизма, что следование в танце за коммунистами может только навредить нашему движению, и конец этого танца будет концом нашего всемирного движения. Все ликвидаторы в интересах партии должны быть исключены, и партия должна быть воссоздана на принципах Борохова. Состоялась небольшая дискуссия, из которой я понял, что мои слова были полностью отброшены, что некоторые из них являются всего лишь коммунистами и не имеют больше ничего общего с настоящим поалей-сионизмом. Последняя моя встреча с членами ЦК состоялась лишь спустя некоторое время, когда в Берлине был создан оргкомитет левой партии Поалей Цион и он начал издавать свой ежемесячный журнал партийных идей «Der kampf» («Борьба»). Это было в конце 1922 года. Я был единственным представителем оргкомитета американской земли. Как только у меня появилось несколько экземпляров журнала «Kampf», я отправился к Островскому с просьбой распространить «Журнал» и встретил в его офисе весь состав их ЦК. Я взял несколько экземпляров и раздал их. Они начали листать журнал, иногда просматривая содержание. Некоторые выразили удовлетворение журналом, но большинство согласились с ним не полностью. Особенно исказилось лицо галичанина — товарища Ильи Ватенберга[272]. А второй галичанин, учитель Мозер, так разволновался, что сказал: «Это контрреволюционный журнал, не следует распространять его среди коллег». Я очень разозлился на них и высказался: «Если бы я был членом ЦК, я бы исключил этих двоих из партии», и больше не имел с ними ничего общего.

Тогда я решил основать новую организацию в Нью-Йорке, которая тоже должна была быть поалей-сионистской, но в чисто бороховском духе, но находилась бы под руководством берлинского организационного комитета.

Я поручил это товарищу Менделю Барлосу, а чуть позже и Гершлю Данцикеру, который в рядах организации коммунистического Поалей Циона боролся за бороховский Поалей Цион и, конечно, против ликвидаторов, которые уже в то время представляли большинство нью-йоркской организации. Товарищ Барлос, умный и хороший поалей-сионист, с огнём и рвением погрузился в работу и в короткое время привлёк к себе несколько коллег — старых, верных товарищей. У нас было несколько встреч, где мы изложили своё понимание работы и тактики. 16 февраля 1923 года у нас состоялось большое открытое торжественное собрание под председательством т. Барлоса. Стодольский, Мендельсон, Кендзерский и я выступили в качестве докладчиков. Вскоре наша нью-йоркская организация насчитывала уже 60 членов, и мы включились в работу. Своим открытым выступлением и борьбой с ликвидаторами мы принесли пользу уже тем, что коммунистический Поалей Цион в Америке перестал печатать открыто ликвидаторские статьи, а вместо них в их органе «Голос пролетариата» стали появляться статьи явно палестинской направленности.

В это же время по нашей просьбе в Америку приехал товарищ Авром Ревуцкий и впервые полностью посвятил себя нашей партийной работе, и наша вновь созданная партия заняла видное место в общественной жизни Америки. Его первая поездка по Америке принесла хорошие результаты. Наш орган «Новое слово», выходивший под его редакцией, стал хорошим органом борьбы за чисто бороховский поалей-сионизм. Тогда к нам присоединились товарищи Лео Горфинкель, Лазарь Хенкин и многие другие, которые на протяжении многих лет демонстрировали необыкновенный идеализм, преданность и готовность жертвовать ради новой организации.

И вот так в 1923 году образовалась Еврейская социал-демократическая партия Поалей Цион в Америке.

В то время наши товарищи настоятельно призывали нас вступить в Коминтерн, но мы могли бы присоединиться к ним только в том случае, если бы отказались от наших требований относительно Земли Израиля. Для ликвидаторов это было правильно, то есть ликвидировать наших палестинцев, но бороховцы-поалей-сионисты и слышать об этом не хотели, и у них с левыми коммунистами-поалей-сионистами возникли серьёзные трения. Они не могли ужиться друг с другом. Из-за трений ЦК партии не смог функционировать в Нью-Йорке и съезд, проходивший в это время, ЦК решил перенести в Чикаго.

Чикагскую организацию совершенно не затронула чума ликвидаторства. Созданный там Центральный комитет состоял из лояльных и опытных работников, не терпевших никаких отклонений от бороховских принципов движения. Секретарём ЦК был товарищ Бецалель Шерман[273]. Он был тогда редактором «Голоса пролетариата», который также был переведён в Чикаго. С первого номера, вышедшего под редакцией тов. Шермана, было видно радикальное изменение тона и содержания. Орган сразу приобрёл лицо настоящего поалей-сионистского издания.

ЦК в Чикаго, как только он приступил к работе, решил положить конец ликвидаторским настроениям в партии. Несколько месяцев подряд он пытался издалека

Товарищ Шерман принёс декларацию на заседание нью-йоркской организации. Доктор Ватенберг и его сторонники заявили, что готовы принять декларацию с одной оговоркой: им должно быть разрешено внутри партии, но не публично, выражать свои сомнения в том, сможет ли Земля Израиля действительно решить еврейский вопрос. На это тов. Шерман заявил, что всякий, кто проголосует за это, немедленно поставит себя вне рядов движения. Затем он назвал каждого по имени и спросил, готов ли тот подписать заявление ЦК. Одиннадцать членов ответили: «Да», а девятнадцать во главе с Ватенбергом поддержали резолюцию Ватенберга, и Шерман немедленно исключил их из партии, а этих одиннадцать товарищей объявил организацией Нью-Йорка.

Исключённые пытались договориться о встрече, мол, они лояльны поалей-сионизму, и пытались войти в американскую еврейскую секцию как группа со своей собственной декларацией. Но это было не более чем попытка. Вскоре они утонули в коммунистическом наводнении. На этом глава ликвидаторства в Америке завершилась.

Борьба с ликвидаторами началась не только в Америке, но и повсюду, где только действовали поалей-сионистские организации в Европе и Стране Израиля. Интересно, что в Советском Союзе, где не допускалось существование других партий, кроме официальной коммунистической, наша партия «Еврейская коммунистическая партия Поалей Цион»[274] существовала легально до 1928 года.

В то время, когда всех ликвидаторов исключили из американской партии, по Европе разъезжали наши предатели, Хашины, Ноглеры и другие и радовались ликвидации нашей сионистской идеи в наших партиях. Они внесли хаос и дезорганизацию в наши ряды и даже захватили наши партии в некоторых странах. Но они в любом случае не смогли уничтожить бороховизм. И теперь, через 25 лет после этой эпохи, мы можем с гордостью заявить, что были правы мы, а не они. Что даже наш злейший враг, Советский Союз, который арестовывал, ссылал и уничтожал всех, кто отвечал на еврейский вопрос Землёй Израиля, после двадцатипятилетней борьбы, пришёл к выводу, что мы правы, а его представитель в ООН Андрей Громыко[275], 14 мая 1947 года произнёс сионистскую речь на генеральной ассамблее ООН.

После того как американские поалей-сионисты исключили ликвидаторов, создалась основа для нашей совместной работы с левой поалей-сионистской партией и даже для объединения с ними. И действительно, наш орган «Дос нейо ворт» («Новое слово») сразу начал праздновать объединение двух левых сионистских партий в Америке. Наша агитация имела большой успех. В 1924 году произошло объединение в Америке, а затем и в мировом масштабе. Воссоединение отмечалось в Америке 7 декабря, в день семилетия со дня смерти товарища Борохова. Все партии в Европе и Земле Израиля назывались «Коммунистическая партия Поалей Цион», но нашим американским названием стало «Объединённая еврейская социалистическая партия» (Левая партия Поалей Цион). В результате слияния наш журнал «Новое слово» прекратил своё существование. «Голос пролетариата» тоже умолк, и мы вместе начали издавать «Пролетарскую мысль». После этого я на короткое время отошёл от партийной работы.

Однажды я получил письмо от моего любимого друга Аврома Ревуцкого, что нам следует встретиться сегодня в три часа в еврейском отделе публичной библиотеки. В назначенное время я пришёл и нашёл его уже там, ожидающего меня. Мы оба сразу вышли из библиотеки и пошли в небольшой сквер перед библиотекой, сели, и он сразу перешёл к делу — я должен стать секретарём партии. Честно говоря, мне не хотелось брать на себя столь тяжёлое бремя. Но он так настаивал, что я не смог ему отказать. И я согласился.

Товарищ Ревуцкий оставался редактором журнала «Пролетарская мысль», выходившем тогда в Нью-Йорке. Мы публиковались с величайшими стараниями и усилиями. Материально нам всегда помогал наш товарищ Горфинкель, а в типографии — товарищ Лазарь Хенкин. Но со временем наше положение настолько ухудшилось, что мы не смогли его издавать.

Тогда я решил обратиться к организациям, чтобы каждая взяла на себя ответственность по покрытию расходов в размере около 100 долларов на один номер «Пролетарской мысли». Это нам настолько помогло, что мы стали регулярно издавать орган нашей партии каждый месяц, увеличился и его тираж.

Я всегда был против нашей деятельности в ИКОР[276], будучи убеждённым, что мы уделяем ему слишком много времени, и это мешает нам в нашей работе для Земли Израиля. При основании ИКОР мы поставили перед его коммунистическим руководством условие, согласно которому они не должны бороться с еврейской колонизационной работой в Израиле, как с конкуренцией с работой ИКОР, и не должны бороться с сионизмом. Они нам это пообещали. И действительно, первое время держали слово. Но уже через несколько лет существования ИКОР в его изданиях стали появляться антисионистские статьи. Мы им на это указали и протестовали, они нам пообещали, что больше такого не повторится. Но вскоре антисионистские статьи и тенденции появились вновь. Так мы долго сражались с ними, пока не решили выйти из ИКОР.

Мы тогда также вышли из совместной компании, и уже один этот факт был для меня очень важен. Я помнил нашу огромную радость, когда была создана совместная компания. В то время это была крупнейшая победа сионистской рабочей идеи на еврейской улице Америки. Мы работали со всеми нашими товарищами на совместную кампанию. Все наши коллеги по всей Америке с головой погрузились в работу по помощи сбора как можно большего количества денег. Мы помнили первые ежегодные собрания компании. Ни одному товарищу или другу не позволяли остаться дома в этот день. Все должны были приехать к нам, взять корзины с цветами, пойти по улицам и собрать деньги, и только поздно вечером они возвращались обратно и сдавали корзины и собранные деньги, и мы действовали с головным офисом в полной гармонии.

И вот в разгар всего этого мы получили письма от наших товарищей из Земли Израиля, которые резко жаловались на подавление нашего еврейского языка и литературы в стране наших надежд и мечтаний. Тогда мы решили обратиться к ежегодному собранию совместной компании, выразить там протест и вместе со всеми представителями еврейских рабочих организаций направить рабочим организациям Израиля обращение с призывом к тому, что преследования идиша должны прекратиться. И именно так мы действительно поступили на ближайшей встрече. Поначалу такое предложение поразило их всех как удар молнии. А когда они пришли в себя, то начали нас ругать. Потом

— Почему там не разрешают говорить и печатать на идише?!

— Почему они избивают наших коллег, распространяющих наши идишские газеты?!

— Почему люди нападают на еврейские киоски, распространяющие идишскую прессу?!

— Почему срывают собрания, на которых говорят на идише?

— Почему в Израиле стыдятся идишской речи?!

Чем больше людей задавали вопросы, тем больше толпа возбуждалась, но не против притеснителей идиша, а против нас, и дошло до того, что наших товарищей начали выгонять из зала, и в этом святом деле приняли участие даже представители компании, представители правой партии Поалей-Цион и даже некоторые представители профсоюзов. Больше всего я злился на своего бывшего товарища из социалистов-территориалистов Баруха Цукермана, который раньше был среди нас самым рьяным поклонником идиша. Он также принял участие в сваре. После скандала мы оставили объединённую компанию. Этот случай произвёл на меня ужасное впечатление. Я совершенно не думал, что наше обращение приведёт к такому. В своей невинности я представлял себе, что компания также станет протестовать против преследования идиша и мы сможем продолжать работать вместе на благо еврейской рабочей силы в Израиле. Мы также не принимали никакого участия в работе компании почти до начала Второй мировой войны, когда мы вновь вступили в объединённую компанию и остаёмся там до сегодняшнего дня.

Я был секретарём партии около года, пока не уехал из Нью-Йорка.

Чаттануга

Вскоре после приезда в Америку я сдал экзамен на учителя в Ассоциации[277] рабочих кружков и сразу после экзамена получил письмо от любимого мной секретаря комитета ассоциации: он пригласил меня к себе в кабинет. Я пришёл, и он сообщил мне, что офис хочет отправить меня в качестве учителя в школу в Чаттанугу, штат Теннесси, где в этом сезоне собирается открыться филиал ассоциации, и спросил, поеду ли я туда. Честно говоря, я не хотел покидать Нью-Йорк и ехать куда-то, а с другой стороны, мне очень хотелось поехать туда, чтобы увидеть тамошнюю еврейскую жизнь. И я согласился. А через несколько дней я уехал и прибыл в Чаттанугу поздно вечером, и на вокзале меня ждали представители рабочего кружка, каждый со своей машиной. И между ними возник небольшой спор: все хотели, чтобы я ехал в город на его машине, и в итоге я поехал на машине Дейнимана. Меня подвезли к дому Дейнимана, освещённому со всех сторон. Я вошёл в большую комнату. Около тридцати человек сидели за большими столами, уставленными всевозможными яствами. Они приготовили для меня праздничный банкет. А я устал от поездки, хочу отдохнуть, немного поспать. Не вышло — я должен быть на банкете. Привожу себя немного в порядок, захожу в зал. Меня знакомят со всеми: Дейниман, Бернштейн, Малкин, Пейдж, Прессман, Пресс, Рогин, Сир, Кесет, миссис Майерс и ещё, и ещё, кто их всех запомнит? Люди начинают есть, пить. Конечно, я должен был сказать несколько слов, а публика поаплодировать. Слава Богу, банкет закончился. Миссис Дейниман показала мне место, где мне лечь сегодня вечером, и я счастлив: я отдохну.

Утром я узнаю, что моя школа на короткое время будет в… синагоге, где молятся евреи. Это уже неприятный сюрприз. Правда, работники Круга заверили меня, что это лишь на короткое время. Когда они купят подходящий дом, они его отремонтируют и приспособят под место встреч Рабочего круга и под учебные классы. У них уже достаточно детей для школы. У них также достаточно денег, и мне остаётся только начать преподавать.

Как бы мне ни было неприятно учить в религиозном учреждении, всё же к работе я подошёл с особой любовью. Мне нравилось иметь своих детей. Прошло немного времени, и мои дети начали немного читать и писать на идише. Я научил их читать и петь несколько песен. Родители радовались успехам своих детей и не знали, как меня благодарить. Каждый вечер приезжали на своих машинах, чтобы подвезти меня, приносили мне подарки, приглашали к себе на обед, на празднования, вечеринки.

Прошло совсем немного времени, здание школы было достроено, и мы переехали в новое здание. Они устроили большое празднование, которое принесло много денег для нового дома.

Вскоре приехали Ребекка с Тайбеле, и я стал гражданином Чаттануги. Появились новые друзья, новые знакомые в национал-социалистических кругах, хотя члены Рабочего круга кривились, смотря на это.

В то время, когда я был там, у нас были важные гости, среди них Литвак[278], Ревуцкий, Ольгин[279] и Роза Райза[280]. С Литваком я крепко подружился, хотя политически мы совершенно не соглашались. Я несколько раз встречался с Ольгиным, но вышло так, что мы почти не разговаривали друг с другом. Само собой разумеется, что Ревуцкий был для меня самым важным гостем. Он остановился у меня на всё это время, и мы с Ребеккой были очень рады, что он с нами. А что касается Розы Райзы, то наша встреча была «крайне интересной» — в Чаттанугу приехала Чикагская опера с Розой Райзой и её мужем Римини[281]. Им пришлось играть с понедельника по понедельник.

Школа Ассоциации рабочих кружков в Чаттануге

В пятницу ей захотелось отведать еврейский субботний обед — чолнт[282]. В Чаттануге не было ни одного подходящего современного еврейского ресторана. Она и её муж Римини ходили по еврейским магазинам, чтобы узнать, можно ли ей съесть субботний обед здесь, в Чаттануге, и владельцы магазинов указали ей на дом Дейниманов. Она не поленилась прийти к ним и предложила, чтобы она, её муж и ещё группа еврейских певцов и хористов пообедали у них, а им за это хорошо заплатят. Дейниманы отказались взять плату, но сказали, что с удовольствием отобедают вместе с ними. Короче говоря, было решено, что на следующий день, в субботу, вся компания придёт к ним на обед. В 12 часов в субботу ко мне пришёл Дейниман, и рассказал мне об этом. Он хотел попросить меня тоже прийти на обед, иначе оперным певцам поговорить будет не с кем. И он так настаивал, что я согласился, а когда пришёл, оказалось, что многих из них я уже знал. Меня представили, как еврейского учителя в идишской школе. Они назвали свои имена, три четверти которых звучали как еврейские, и весь разговор за столом вёлся на идише и каком идише — хорошем, сочном. И мы разговорились друг с другом. Среди прочего

А вечером он пошёл в оперу пьяный.

У Дейнимана толпа вела себя прилично, выпивала, но милосердно, ела, как в аристократическом салоне.

В середине еды Дейниман привёл своего восьмилетнего сына Мекси, который учился в моей школе. Он уже умел немного читать и писать на идише, уже знал несколько народных песен. Отец дал сыну «Начинающий» — учебник по изучению идиша и велел почитать его. «Бе-ре-ле и Ян-ке-ле два бра-та». Как только прочёл, расползся как смола…

А отец и мать так гордились чтением на идише Мекселе, что их лица сияли от счастья.

Вдруг, увы мне, учителю:

— А ну — говорит отец Мекселе, — теперь спой песенку на идише. А сам сажает его на стул, и Мекселе поёт народную песню перед публикой из оперных артистов:

«Давным-давно случилась история, в истории нет ничего радостного, история начинается с еврейского царя» (еврейская народная песенка на идише).

И Мекселе поёт без голоса, ошибается в словах и мелодии, произношение у него гойское. Публика слушает его внимательно, и когда он спел, все стали ему аплодировать, а я смотрел на публику.

И удивительно — после двух номеров Мекселе между певцами развернулась дискуссия на хорошем, сочном идише о еврейском образовании, причём дискуссия велась душевно, убеждённо и в высшей степени тактично. Идишское образование имело успех у звёзд и хористов Чикагской оперы.

В Чаттануге я подружился с интересной женщиной, г-жой Майерс, коренной американской христианкой, которая по своим убеждениям приняла иудаизм, позже она вышла замуж за молодого американского еврея, аптекаря, почти ничего не знавшего об иудаизме. От него у неё было две дочери, которые учились в моей школе. Она строго соблюдала все еврейские обычаи и законы. Была благочестива, как старомодная еврейка где-нибудь в Галиции. Более того, она была очень интеллигентна.

Интересовалась еврейской жизнью повсюду. Приобретала различные журналы и местные издания на английском языке, только еврейского содержания, была знакома с еврейской историей, с нашим вкладом в общечеловеческую культуру и цивилизацию. Она была прирождённой поэтессой. Большинство её английских песен были на библейские темы. Также у неё было много песен о судьбе еврейского народа. Спустя годы она прислала мне в Нью-Йорк сборник своих стихов, который мне очень понравился.

У меня была сильная душевная боль от правых и левых, которые ненавидели друг друга, и каждая сторона хотела перетянуть меня к себе. В целом южные евреи беспартийны, охотно поддерживают все движения, не спрашивая паспорта. Один и тот же еврей может поддерживать сионистов, социалистов, коммунистов и религиозные учреждения, а есть такие, которые танцуют на всех свадьбах и не видят в этом противоречия. То, что у них большие сердца, к делу не относится… Помню, на следующий день после того, как я получил письмо из Нью-Йорка, собирали средства для жены и детей Борохова, чтобы обеспечить их поездку в Землю Израиля и позаботиться о них там, я организовал вечер у одного из моих друзей, где были сочувствующие со всех концов Чаттануги, призвал к сбору, и все присутствующие внесли свой вклад. Лишь немногие из них были фанатичными левыми или правыми, подчинялись всем указаниям своих лидеров и вели ожесточённую борьбу. Я использовал все средства, чтобы борьба не проникла в стены моей школы. И какое-то время мне это отчасти удавалось. Но при этом я не скрывал своего поалей-сионизма, и для них, как для правых, так и для левых, это было очень трудным вопросом: как же так получилось, что комитет Ассоциации рабочих кружков послал им учителя поалей-сиониста? И они по каким-то причинам не смогли найти ответ на этот вопрос и посчитали это своего рода оскорблением комитета по образованию Ассоциации рабочих кружков. И было так суждено, что после меня к ним снова пришёл учителем поалей-сионист — мой старый товарищ Хаглили. Бедолага — на нём остановился Рабочий круг.

За время моего пребывания там прошла встреча учителей и администраторов школ южного региона. Собрание было очень впечатляющим и принесло много жизни, радости, новых интересов в радикальные круги Чаттануги, и эта встреча запомнилась надолго.

В материальном отношении евреи жили гораздо лучше в южных штатах, чем в восточных. Еврейских рабочих там почти не было. Евреи относились к среднему классу: лавочники, бизнесмены, мелкие торговцы, ремесленники. Они вполне хорошо зарабатывали. Они были очень гостеприимны, готовы внести свой вклад во все, что, по их мнению, «хорошо для евреев». В целом они произвели на меня хорошее впечатление. Только одно раздражало меня всё время, что я был там, — это их отношение к неграм: они переняли от белых ненависть и презрение к чёрным. Они дискриминировали чёрных точно так же, как южные янки.

И отношение к неграм обращало на себя внимание и среди еврейской молодёжи и даже среди еврейских детей. Я помню случай со мной в школе Чаттануги. Я говорил с детьми о чёрных. В своей речи я сказал им, что чёрные такие же люди, как и мы, у них такая же красная кровь, как и у нас, среди них есть хорошие и плохие люди, как и у всех рас и народов мира. Если их ударить — им будет больно, а если с ними плохо обращаться — они страдают. И посреди моей речи встаёт двенадцатилетняя девочка, моя ученица, и спрашивает меня с большим волнением:

— Вы подразумеваете, учитель, что я совсем такая же, как негритянка?

— Да, ответил я, я считаю, что она такой же человек, как и ты, и не понимаю, почему ты так обижаешься.

И мой ответ привёл её в великую ярость. И другие дети, похоже, скорее были согласны с ней, чем со мной.

Тогда я очень

В Нью-Брансуике, Стеллмане и Нью-Йорке

После Чаттануги моя следующая школа находилась в Нью-Брансуике. Здесь уже было подходящее место для школы — трудовой лицей нью-брансуикского Рабочего круга. Руководство также стояло на более высоком уровне развития, образования, интеллекта. Известный деятель идишской культуры и исследователь профессор Дж. Яффе, а также доктор Сигал и другие администраторы также были высококвалифицированными еврейскими работниками. Для меня было большим удовольствием работать с ними. Большим преимуществом было то, что Нью-Брансуик находился недалеко от Нью-Йорка — всего в паре часов езды, и я почти каждую неделю мог быть в Нью-Йорке или Стеллмане, где жила моя дочь, замечательная Тайбеле, которая умела читать и писать на идише и английском языке с шести лет, и от которой я почти каждую неделю получал письма печатным шрифтом, а также картинки, которые она нарисовала за неделю. Затем Ребекка почувствовала себя плохо и оказалась в санатории «Либерти». Нельзя сказать, что в такой ситуации я мог нормально продолжать свою работу в школе. Мне даже трудно было сконцентрироваться на работе, да к тому же я из-за этого сильно переживал. Жил я у Раковых, необычайно прекрасных людей, и они относились ко мне так хорошо, что я часто умилялся до слёз. Они знали о моих ужасных переживаниях и всеми способами старались смягчить моё настроение.

И вот однажды я получил сообщение из Стеллмана, что Тайбеле заболела, и немедленно отправился туда, где нашёл её уже в постели. Я посылаю другого врача, который её осматривает и не может определить, что с ней, и рекомендует подождать несколько дней, пока не выяснится, чем она больна. Так она и лежала в Стеллмане целую неделю, пока я не решил отвезти её в Нью-Йорк. Эту короткую поездку мне никогда не забыть, пока я жив. Я отвёз её в Бронкс к доктору Мэгиллу, моему хорошему другу. Он также не смог определить, что с ней не так. Тем временем зашла моя младшая сестра Елена и предложила отвезти Тайбеле к ней, а она сразу же обратится к специалистам. Нам очень понравилась эта идея, и мы перевезли её к ней. И тут началась череда специалистов, которые заявили, что она опасно больна менингитом и что её следует немедленно поместить в госпиталь Маунт-Синай[283], где работает известный профессор Шик[284]. И мы её туда положили. Я не хотел говорить об этом Ребекке. Я просто боялся, что это может фатально подействовать на неё. Но с момента первого поступления в больницу Тайбеле считалась опасно больной, и я навещал её несколько раз в день и среди ночи. Из моих разговоров с врачами, я понял, что ситуация очень серьёзная. В конце концов доктор Шик сказал мне правду, что для её болезни лекарства бесполезны, и они не знают никаких средств, чтобы спасти её. Она уже не сможет выздороветь. Она умрёт. Он предложил мне только один путь, и, если я соглашусь, он это сделает: проведёт операцию внутри головы: нормализует кору головного мозга. Он не гарантирует, что она после этого выживет, а если и выживет, то останется ненормальной и слабоумной. Я попросил его подождать несколько дней с моим ответом. Он согласился. Я не спал днями и ночами — всё время находился рядом со своей Тайбеле и ломал голову над ответом, который следовало дать профессору Шику. Мои родственники, также как родственники Ребекки, также не знали, какой совет мне дать. Мы решили одно: телеграфировать Ребекке об опасном положении нашей Тайбеле. И на следующий день она приехала из санатория «Либерти» в сопровождении, чтобы в поездке с ней не случилось ничего плохого, самого милого человека, которого я когда-либо встречал в своей жизни, — доктора Фиша. И тогда я решил раз и навсегда, что не хочу, чтобы Тайбеле делали операцию. Глубоко внутри меня была вера в то, что Тайбеле не может умереть. Она выздоровеет от болезни. Мне трудно передать, что пришлось пережить Ребекке в те дни. Целую неделю она не ела и не пила, не выпила даже стакана воды и целыми днями сидела у детской кроватки. А Тайбеле всё это время была погружена в глубокий сон. Время от времени ей удавалось на секунду прийти в себя, открыть свои синие глазки, вздохнуть и снова погрузиться в глубокий сон.

Посреди ночи я приходил посидеть у её кровати. Приходил молча, с ужасным чувством, сидел молча несколько часов и уходил молча, а когда приходил к Ребекке, мы молчали уже вдвоём… страшное молчание… ужасное молчание…

И вот однажды я пришёл в больницу около трёх часов ночи. Прежде всего, я не нашёл кровати Тайбеле. Я зашёл спросить об этом больничную медсестру, и она сообщила мне ужасную новость, что Тайбеле умерла двумя часами ранее, и её отнесли вниз. Я ничего им не сказал и ушёл. Мне не хотелось идти к Ребекке с ужасной новостью. И я пошёл по улицам Гарлема. Я не знал, зачем иду, куда иду. Я шёл, ничего не видя, ничего не понимая, мне кажется, ни о чём не думая, но с очень тяжёлой ношей в голове и на сердце. Как будто пришлось идти в свой последний путь… и так я гулял добрых пару часов, а когда пришёл к Ребекке, рассказал ей всё. Только увидев меня, она уже всё поняла. Она не плакала, не рвала на себе волосы, не потеряла сознания и не впала в истерику. Видимо, она совсем окаменела от горя.

На похороны пришло много родственников, и когда Ребекка открыла покрывало над Тайбеле, она потеряла сознание и упала. И тут я заметил, как мой дорогой доктор Фиш подбежал к ней, взял на руки и унёс. Я всё это время был окаменевшим, даже не понимал, что со мной происходит, имел смутное представление о том, что делается, что происходит. Я даже не мог плакать. Я слышал какой-то шум, но не знал, какой и когда. Даже

Ребекка Галин и её дочь Тайбеле

Словно автомат я стоял, смотрел и не видел того, на что смотрел. Меня отвели к такси, посадили, я куда-то долго ехал, ехал далеко, со мной кто-то ехал, но я не знал, кто сидит со мной. А когда я вышел из такси и меня куда-то отвели, я как-то вяло осознал, что нахожусь на кладбище…

Когда я пришёл домой, я никого там не встретил. Я нашёл на столе записку и узнал, что Ребекка в сопровождении доктора Фиша вернулась обратно в Либерти. Я тут же бросился в постель и горько заплакал.

Несколько месяцев спустя Ребекка приехала ко мне в гости. Мы не говорили о несчастье. Не упомянули ни словом.

Нам стало легче, когда пришли гости из моей семьи и её брат и сестра. Часов в десять они ушли, и мы пошли спать. Я проснулся в четыре часа утра. Но я чувствовал себя как-то странно: голова у меня была какая-то тяжёлая, тело одеревенело, и ощущение чего-то неприятного. Я попытался встать с кровати — мне далось это очень тяжело, а когда я с трудом встал с кровати, то почти не мог держаться на ногах. Это меня обеспокоило, у меня кружилась голова, и весь дом кружился вместе со мной. Тем не менее я зашёл к женщине, которая жила с нами, и рассказал ей об этом. Она быстро побежала в нашу спальню и как только вошла, закричала: «Вся комната заполнена газом». Она перекрыла газовые трубы, открыла окна, попыталась разбудить Ребекку — поначалу она не могла её разбудить. Она побежала за врачом. За то время, пока она занималась Ребеккой, меня стошнило, из меня вышло всё, что я ел за последние несколько дней, и я сразу почувствовал себя лучше и осознал, что произошло.

Пришёл врач, возился с ней три часа и наконец спас её.

Несколько дней спустя я очень кратко поговорил с ней об этом и сказал ей: «Нет, Ребекка, я понимаю, что ты пережила, я понимаю, что тебе тяжело после всего этого жить. Даже в такой ситуации ты не имеешь права убивать нас обоих. Мне тоже тяжело. Я тоже чувствую себя несчастным, но мне никогда не пришло бы в голову сделать такое. Я не хозяин твоей жизни. Мы оба ещё молоды. Тебе всего 34 года. Ты ещё можешь многое создать. Ты пишешь для детей. Пусть все эти дети станут твоими детьми и стимулом твоего творчества для них. Возможно, в этом ты хотя бы частично обретёшь себе утешение и перед тобой откроется новый мир, полный интереса. Пообещай мне, Ривочка, что ты больше никогда такого не сделаешь».

Она обещала мне и сдержала слово…

О Тайбеле мы почти никогда не говорили, даже не упоминали её имени: нам не хотелось прикасаться к ужасной ране в наших сердцах. Но смерть нашего единственного ребёнка уже сломила нас обоих. И Ребекка так и не пришла в себя. Удар был для неё слишком беспощаден, и она слишком сильно любила своего единственного ребёнка. Её физическое состояние становилось всё хуже и хуже. С тех пор каждый год она проводила больше времени в санатории или в горах, чем дома. Она не могла свыкнуться с мыслью, что Тайбеле действительно умерла. Для неё она была жива. И она разговаривала с ней, обнимала её, видела её во сне и наяву… и просыпаясь от своих иллюзий, видений, боялась самой себя и, не подавая никаких признаков своих ужасных переживаний, страдала в высшей степени. И так она мучилась целых десять лет. Её болезнь, которая остановилась, снова активизировалась из-за ужасных переживаний, и она не могла обходиться без санатория и врача. И именно в это время она создала больше, чем когда-либо. Практически полностью посвятила себя детским песням. На тот момент у неё не было других занятий, кроме песен. И когда я приходил к ней в гости, что было для неё самой большой радостью в её трагической жизни, я каждый раз видел перед собой картину: она лежит в постели, а над кроватью — её рабочий столик, на котором разбросаны её песни, над которыми она работает. И именно в таком состоянии она создавала свои радостные, шутливые и грустные детские песни.

Мои пять сестёр в Америке. Справа налево — Елена, Шифра, Тойбке, Берта и Соня

Борьба между правыми и левыми в школах Рабочего круга

После школы в Брансуике комитет по образованию Рабочего круга дал мне школу в Бруклине, на которую я не должен был бы соглашаться, потому что руководство школы было воинствующим левым, а учитель из-за этого покинул школу и будучи «персоной грата» в Комитете по образованию Рабочего круга взял школу, которая стопроцентно поддерживалась Кругом, и тот же учитель устроил так, чтобы я получил его предыдущую школу. Я понятия не имел о политике в Нью-Йорке и принял школу. В общем, я не стоял ни на одной из сторон. Я не идентифицировал себя ни с правыми, ни с левыми. Будучи левым поалей-сионистом, я хотел дать детям национал-социалистическое образование, или, скорее, сионистско-социалистическое образование, и именно это я и делал в своих школах Рабочего круга. Я тогда был секретарём партии. Школьный комитет знал об этом и никогда не делал мне замечаний по этому поводу. Из Чаттануги я даже написал об этом в Комитет по образованию Ассоциации рабочих кружков. В своём ответе они не высказали мне никаких возражений. И я продолжал заниматься своей работой во всех школах Рабочего круга, где я был учителем. В этих школах было большое количество таких же учителей, как и я: Островский, Хаглили, Мендельсон, Бринкер, Расси, Обринский, Кудлович и другие. И никто не мешал им в их работе и даже деятельности. Но левые учителя и администрация уже в определённой степени осуществляла контроль, и администрация наблюдала за деятельностью учителей тысячами глаз. Конечно, в такой ситуации мне хотелось иметь школу не с левым руководством, а чисто школу Ассоциации рабочих кружков. И здесь, к моему ужасу, мне попалась школа с левой администрацией. И тут начались мои неприятности. Тем временем началась борьба не на жизнь, а на смерть между правыми и левыми. Заседания главного правления школ Рабочего круга приобрели скандальный характер. С начала и

И при выполнении «приказа» они не считались ни с кем и ни с чем, ни с правдой, ни со справедливостью. Дошло до того, что они кричали на своих противников, обзывали их, клеветали на них, лгали им и часто прибегали к кулакам. Тактика левых учителей была мне просто отвратительна, и я потерял к ним всякое уважение.

И борьба кончилась тем, что левые захватили семнадцать школ из 24 школ Рабочего круга в Нью-Йорке, а в ведении Ассоциации осталось только семь школ. К сожалению, и моя школа тоже перешла к левым. Это произошло в 1922 году. Левые захватили также среднюю школу и здание школы на 103-й улице, где в то время преподавал товарищ Бромберг. Я очень хорошо помню то утро, когда школа была захвачена. Несколько учителей и администраторов спали в ту ночь в здании школы — единственном принадлежавшем Рабочему кругу здании, у которого все этажи и помещения использовались исключительно для школьных работ. Я пришёл около восьми часов утра. Учителя и администратора я встретил уже одетыми и поевшими. Они ожидали нападения левых. Нам не пришлось долго ждать. Вскоре подъехал большой грузовик с захватчиками, среди которых я увидел много левых учителей, администраторов, признал коммунистических буянов и бандитов, которые никогда не принимали никакого участия в воспитании нашей молодёжи, а просто пришли помочь левым в захвате школы. Как только грузовик остановился возле здания школы, они все выскочили из машины и, вооружившись палками, деревяшками, железками, бросились в здание, ударяя ими всех тех, кто пытался с ними говорить или им помешать. Они устроили погром во всех классах здания и всех выгнали. И школа стала их. Захватчики оставили сильную охрану, и большинство из них покинуло здание. Само собой, школьного учителя Бромберга в школу не пустили. Он решил заниматься со своими детьми во дворе школы. Бандиты напали на него с детьми и захватили также и двор. 17 школ были выделены в отдельную организацию под названием «Беспартийные еврейские детские школы». Все учителя, работавшие в школах, за исключением нескольких, остались в школах, хотя и не были согласны с коммунистической программой. Я также продолжал преподавать в школе, хотя и был этим недоволен. Целых три года мы, недовольные учителя, продолжали нашу работу в школах. Я помню свои собственные эпизоды, которые возмущали меня в высшей степени. Я каждый день покупал все еврейские газеты, относил их в школу и в свободное время просматривал их. Однажды, когда меня не было в школе, пришла администрация и к своему шоку обнаружила на моем столе газеты «Тог»[285], «Форвертс», «Тагеблат» и «Морген журнал»[286]. Скандал из-за того, что в их школе нашли «Форвертс», настолько их взволновал, что они устроили аутодафе: сожгли его. Их очень шокировало то, что в моих школах фотография Борохова всегда висела рядом с фотографиями Карла Маркса, Ленина, Троцкого. И однажды «товарищ» из моего района Бронкса провёл собрание в моей школе, а меня, конечно, не было во время встречи, и, они не стерпели богохульства, и одна из учительниц сняла портрет и спрятала её в ванной комнате. На следующий день я сыграл с ними злую шутку. В шесть часов, когда я закончил преподавать в средней группе, я попросил их остаться и созвал три класса, и перед всеми старшими детьми повесил на стену портрет Борохова и произнёс речь о нём, его жизни, его опыте и его взглядах на еврейскую трудовую жизнь. На занятиях я никогда не считался с указаниями вышестоящего начальства. Я продолжал своё преподавание в собственном духе, много времени уделял еврейской истории, еврейским легендам, еврейской морали и этике. Но я должен добавить. Высшее начальство знало об этом, но никогда не упоминало об этом.

Но борьба обострилась на заседаниях учителей и центральной администрации. Борьба была идеологической, вокруг программы школ. Мы считали, что наша программа должна быть в духе ознакомления наших детей со всеми нашими национальными ценностями и привития любви к социалистическому идеалу. Коммунисты сошлись на том, что наша школа должна быть классовой, мы должны дать детям пролетарское образование и теоретически, и практически. Соединить наших детей с детьми-пионерами, включить детей в прямую классовую и в прямую политическую борьбу.

В 1929 году состоялось собрание всех беспартийных школ Америки. На собрание приехали представителей почти 80 школ со всей страны. Встреча состоялась в лагере «Киндерленд», который коммунисты отобрали у Рабочего круга. Нам предстояло обсудить новую партийно-коммунистическую линию в наших школах, как воспитать наших детей сознательными и боеспособными, подготовить их к классовой борьбе, как вести антирелигиозную деятельность, бороться с еврейскими праздниками. Хорошее знание о русской революции, празднование русской революции, дети должны знать о Ленине, Либкнехте, Люксембург, Карле Марксе и Американской коммунистической партии. О положении евреев в мире, о еврейской истории нет даже слова, еврейской литературы с гулькин нос, и только коммунистической. Нет ни слова о еврейских страданиях, еврейских стремлениях. Земля Израиля — это табу. А если кто-то не согласен с идиотской программой, то он не кто иной, как фашист, контрреволюционер…

Встреча получилась жаркой, боевой. Коммунистическое крыло было в подавляющем большинстве и победило по всем статьям, а мы, ничтожное меньшинство, проиграли. Предложенная программа была принята и мы, конечно, покинули собрание. Прямо на нашей стороне лучшие учителя и самые толковые администраторы. С нами ушли Х. Новак, Бромберг, Якоб Левин и другие. С нашим уходом коммунистические учителя и администраторы почувствовали себя свободными вводить в своих школах принятую программу и проводить свою линию. Но сейчас, спустя 18 лет после собрания, они уже убедились, что правы были мы, а не они, потому что от принятой ими программы и линии на сей день и памяти не осталось, и они учат в своих школах тому же, что преподают во всех остальных школах, и теперь они очень заинтересованы в объединении в одну организацию со всеми типами школ для совместной деятельности…

Ушедшие вместе с учителями и администраторами после ухода от коммунистов основали свои действительно беспартийные школы, просуществовавшие несколько лет, и организовали новый лагерь «Новый мир», существующий и по сей день. Но я полностью оставил «федеральные» школы и по просьбе моей партии отправился в Чикаго, чтобы вместе с чикагскими коллегами основать там

Первая бороховская школа

Когда я получил задание от своей партии, левой Поалей Цион, поехать в Чикаго и основать там бороховскую школу, для меня это стало большой радостью. Я мечтал об этом десять лет, и моя мечта наконец сбылась. Достаточно морально страдать в чужих школах с коллегами, чуждыми моим идеалам, моим стремлениям, моим представлениям о воспитании нашей молодёжи. Правда, я всегда учил детей в своём духе, в соответствии со своими идеалами, со своими понятиями, но это всё равно было своего рода подпольем. И некоторые наши администраторы «из товарищей» даже высказывали по этому поводу своё недовольство. В такой ситуации между мной и моими подчинёнными и начальниками не могло быть никакой гармонии. И я всегда чувствовал себя среди них чужим… и теперь я наконец начну работать, пахать и сеять на своём поле, в своей школе — в бороховской школе. Я почувствовал себя счастливым, и в скором времени уехал в Чикаго, где меня с нетерпением ждали мои коллеги. Наша встреча была сердечной, дружеской. Для моих товарищей, у которых уже были дети школьного возраста, сам факт того, что их дети будут учиться в нашей бороховской школе, был большим праздником, и они с головой погрузились в работу по созданию школы. Не только они, но и все товарищи по партии и даже сочувствующие с энтузиазмом включились в работу. Нам не пришлось искать место для школы. У нас было своё место, свой партийный центр, который был идеальным местом для школы. Мы купили все необходимые предметы и оборудование, парты и столы, купили множество иллюстраций и повесили их на стену. И само собой разумеется, что почётное место было отдано нашему покойному учителю, теоретику поалей-сионизма, нашему исследователю языка Беру Борохову.

По случаю открытия первой бороховской школы был организован грандиозный банкет, на котором была собрана крупная сумма денег для школы. На банкете мы составили список детей, которые будут её посещать.

В следующее воскресенье все товарищи и друзья обошли район, где находилась школа, чтобы зарегистрировать и привести новых детей, и результаты были отличными. 15 февраля 1932 года была открыта первая бороховская школа. До этого времени наши коллеги в Штатах и Канаде помогали в строительстве и обслуживании целого ряда еврейских социалистических школ, а с 15 февраля мы присоединились к строительству собственной сети школьных учреждений.

Подразумевалось, что в наших школах мы будем учить говорить, читать и писать на идише, изучать еврейскую историю и литературу на идише, еврейское и общее рабочее движение, обсуждать социальные темы, заниматься пением и танцами. Особое внимание будет уделяться жизни и борьбе еврейских масс в Эрец-Исраэль — земле, где формируется еврейский территориальный рабочий центр. Для меня было большим удовольствием преподавать в школе. Администраторы являлись моими коллегами на протяжении многих лет и душой и телом были преданы школе. Мы с ними понимали друг друга с полуслова, у нас никогда не было никаких недоразумений, ссор или споров, напротив, у меня всегда было ощущение, что они делают слишком много для школы и для меня лично. Особенно надо отметить моих коллег Одерберга и Краузе, семью Слободкиных, Мошковичей, семью Холландеров — прекрасные люди, блестящие личности, для которых школа стала значительной частью их жизни, которой они отдавали всё своё свободное время.

В то же время мы образовали бороховский кружок чтения — женское общество из наших товарищей и сочувствующих женщин, которое очень помогало нам в школьной и партийной работе. Я участвовал в кружке и очень восхищался высоким уровнем интеллекта, которым обладали наши товарищи. В этом кругу выделялись две сестры Слуцкие и Рахиль Слободкина.

После трёх-четырёх месяцев преподавания, я решил устроить детское представление с детьми своей школы. Я выписал из Нью-Йорка большое количество детских пьес. Но мне не понравилась ни одна из них. Я написал некоторым писателям, писавшим пьесы для детей, с вопросом, нет ли у них подходящей пьесы для моей школы. Ответ был — нет. Потом я вспомнил, что десять лет назад опубликовал в «Дос Фолк» рассказ под названием «Детская забастовка» и решил инсценировать этот рассказ. Две недели я работал над ним и создал детскую драму, а лучше сказать комедию в двух действиях под названием «Детская забастовка». И тогда я решил поставить спектакль со своими школьниками. Первое время я занимался постановкой один. Затем в работе мне начал помогать мой молодой друг Баше Слободкин, который потом привлёк известного поэта-певца и актёра Хаима Таубера[287]. Он внёс в пьесу некоторые сценические улучшения, и дело пошло. Когда пятнадцать детей-участников хорошо выучили свои роли и научились их исполнять, мы заняли большой зал, определились с днём спектакля, провели с детьми в зале несколько репетиций, распечатали и раздали билеты и с бьющимися сердцами ожидали дня выступления. И назначенный день настал. Зал был переполнен. И игра началась. И чем дольше шло представление, тем больше зрителей увлекал сюжет комедии и дети-актёры. К радости всех наших коллег и сочувствующих представление удалось и о спектакле заговорили. Еврейский Чикаго с энтузиазмом отзывался об игре. Неделю спустя ко мне зашёл известный идишский радиоведущий г-н Элленхорн и предложил нам сыграть пьесу в программе «Час идишского радио» в Чикаго в следующие две субботы. Я согласился с условием, что в студию и обратно детей будут отвозить на машинах. Он согласился, и две субботы одну за другой мои дети исполняли по радио мою «Детскую забастовку». И радиослушатели восторженно отзывались о пьесе и исполнении.

Тогда я решил издать пьесу в виде буклета. Мне помогли И. М. Штейн[288] и Моше Цешинский[289] из Чикаго. «Детская забастовка» была моей первой опубликованной брошюрой. Я напечатал 1500 экземпляров, и все были распроданы. За пределами Америки спектакль также исполнялся во Франции, Бельгии, Англии и Польше детьми из еврейских светских школ всех типов.

В тот год, когда я был в Чикаго, там проходила большая всемирная выставка. Меня она очень привлекала. Когда у меня было время, я ходил на выставку. Было так много всего, что можно было увидеть и узнать. Каждый отдел представлял для меня большой интерес. В то время я мог целый день ходить по одному отделу и всё рассматривать и читать литературу о нём. За 18 лет, прошедшие после Панамско-Тихоокеанской выставки[290], мир добился больших успехов в области технологий, науки, открытий, и мне было очень интересно оценивать эти достижения.

Товарища Шермана из Чикаго, я

В то время следующий эпизод произвёл на меня шокирующее, опустошительное впечатление. Ко мне зашла пожилая женщина, наверное, лет семидесяти, миссис Левин. Она — моя землячка. Она хорошо знает моих родителей, говорит, что её сын занимает здесь важную городскую должность — он заведует городскими библиотеками. Она очень хорошо знакома с моими родственниками Маршаками и Шмураками, близкими родственниками Менделе Мойхер-Сфорима. Но сами они, родственники Менделе, вряд ли знают, какое место он занимает в еврейской литературе. Они пробыли в Америке слишком долго. У них самих есть дети и внуки, которые понятия не имеют о еврейской литературе и ничего не знают о жизни и творчестве своего родственника Менделе. Она пришла ко мне с планом. Она, Шмураки и Маршаки устроят мне банкет, и я должен рассказать им о Менделе. Я принял приглашение. Пришло человек двадцать — двадцать пять. Трое-четверо пожилых людей, а остальные — американцы во втором и третьем поколении. Меня им представили, и мы поприветствовали друг друга как родные. Банкет был богатый. Мы поели и приятно провели время. Я рассказал им о своих встречах с их родственниками в России. Тем временем старые объясняли молодым, какое родство связывает их с теми, о ком я рассказывал. В конце меня попросили рассказать о книгах Менделе, его творчестве и его месте в еврейской литературе. Я извинился перед американцами и американками за то, что буду говорить на идише, который они очень плохо знали. Я умышленно говорил на языке, на котором говорю с детьми в школе, чтобы они лучше меня понимали. Во время моей речи одни объясняли другим что я имею в виду. И когда я подошёл к его месту в еврейской литературе я обнаружил, что одни кивали, а другие слушали, затаив дыхание, и с гордостью отмечали: «О, какой великой и замечательной личностью был наш родственник». Я также видел, как матери тихо шепчут своим детям секрет, каким великим человеком был их двоюродный прапрадедушка в России У меня от этого сердце обливалось кровью. Возможно ли такое явление среди нормальных народов, что родственники великого писателя вообще не знают о нём и даже не знают языка, на котором писал их двоюродный прадед? И я оставил банкет разбитым. Такое разрушительное впечатление произвёл на меня банкет. Меня просили заходить как родственника, но я к ним так и не зашёл. Некоторые из них приходили ко мне в школу. Со старушкой я поддерживал дружеские отношения, потому что она действительно была очень интересной старушкой. Прекрасный тип интеллигентной, умной и доброй еврейской бабушки.

В Чикаго я встретился с доктором Дольником и Хаимом Ципориным, моими коллегами и хорошими друзьями с лондонских времён, а также с доктором Альпериным и доктором Надлером — коллегами моих молодых лет из партии социалистов-территориалистов. От прежних дней у меня осталось много воспоминаний о них. Особенно о первых двух — воспоминания о совместном голоде и страданиях, тяжёлой и вместе с тем возвышенной идеальной жизни, партийной работе, пении и танцах. Я до сих пор помню, как Ципорин жаловался на филантропические ночлежки и еду в лондонском приюте, шутки Дольника, дикие выходки и его танцы с прыжками, когда ему доставался кусок хлеба с запечённой рыбой…

Работа в моей школе проходила нормально. Мои дети учились очень старательно и прогрессировали с каждым уроком. Я их очень любил и чувствовал, что от них исходит такая же любовь. Для своих руководителей я был настоящим коллегой и сердечным другом. Свою зарплату (правда, маленькую) я получал каждую неделю и делил её на две равные части: одну половину отправлял Ребекке, а другую половину оставлял себе.

Закончив сезон в Чикаго, я вернулся в Нью-Йорк, где с помощью моей партии мне удалось основать ещё две бороховские школы. Одну — в Бронзвиле, другую — в Бронксе.

По Канаде

Я бывал в Канаде много раз, но самый интересный мой визит был на автомобиле. Мы поехали втроём: сестра Ребекки Сара, её муж Бен Мандель и я. Я поехал туда с особым удовольствием, потому что еврейское население Канады всегда было более идишским, чем наше американское. Там больше слышен еврейский язык, там — лучшие еврейские детские школы, в которых гораздо больше детей, чем в наших школах, там читается больше книг на идише, чем в городах и посёлках США, канадцы общительнее нас, американцев, они как евреи сочнее, полнее чем мы. Каждый мой визит в Канаду, придавал мне больше смелости, больше веры в наш язык, в наши стремления и идеалы.

Наш тур должен был охватить Монреаль, Торонто и Квебек. Снова я удивился лёгкости пересечения границы США и Канады. Всего несколько вопросов с обеих сторон, взгляд на багаж и готово — уже путешествуешь по Канаде как свободный гражданин. «Чтоб это было так во всём мире! — подумал я, — люди были бы избавлены от множества неприятностей, ужасных переживаний, унижений и слёз…» Как только въезжаешь в Канаду, сразу замечаешь, что здесь всё по-другому. Другие поля, кедры, сады, другие дома, другой стиль, архитектура. Общее впечатление, что здесь гораздо беднее, спокойнее, старомоднее, чем в индустриальной Америке. Поэтому они гораздо более набожны, чем американцы. Во всех деревнях и городах на глаза попадаются монастыри. И воскресенья там сохраняются такими, какими они были шестьдесят лет назад в наших маленьких литовских штетлах. Всё вокруг и повсюду словно вымерло. Мёртвая тишина.

И вот мы прибыли в Монреаль. Мы пробыли здесь несколько дней. Я

Мы уехали в Торонто из Монреаля. Здесь я уже был в гостях у своих коллег. Ну, вот это друзья! Таких любящих, дорогих друзей я не встречал нигде в мире. Я бывал среди коллег на Дальнем Востоке, в Белоруссии, в Польше, в Земле Израиля и почти во всех еврейских городах и посёлках Америки. Разве сравнить их с моими коллегами в Торонто! Они окружают вас необыкновенной теплотой, любовью, верностью и преданностью. Всё, что их беспокоит, это чтобы их гость чувствовал себя комфортно, легко, приятно и как доставить ему удовольствие и обеспечить его всем, что ему может понадобиться. Пребывание в Торонто было для меня благословением и величайшим удовольствием. И все коллеги из организации в Торонто навсегда запечатлены в моем сердце, и я никогда их не забуду. Таких друзей невозможно забыть.

А из Торонто мы уехали в Квебек. Старый заброшенный город, производящий впечатление очень большой деревни, и необычайно провинциальный. Несмотря на то, что у меня там были друзья и знакомые, я ни с кем не увиделся, потому что был там только один день, и это было бы слишком. Квебек ничем не был интересен, хотя Квебек — исторический город и один из старейших городов Канады. Как и во всех городах Канады, в Квебеке есть множество монастырей, наиболее известными из которых являются «Французская базилика», «Нотр Дам»[293] и «Виктори»[294], а самым известным является монастырь Святой Анны[295]. Там я видел тысячи и тысячи костылей возле монастыря. Тысячи и тысячи тех, кто ходил на костылях, просили святую Анну исцелить их. Святая немедленно услышала их мольбу, и калеки мгновенно исцелились. И исцелившиеся оставили здесь свои костыли, потому что ушли на своих собственных ногах, не нуждаясь в «поддержке». Святая Анна благосклонна ко всем, кто приходит к ней с мольбой, поэтому глухие становятся слышащими, немые начинают говорить, а инвалиды становятся нормальными. И из самых дальних мест тысячи людей стекаются к святой Анне, а она исцеляет их всех. Только я забыл попросить её вылечить меня от хронической бедности. Но еврея, я думаю, она всё равно бы не исцелила…

Я издаю книгу песен для детей Ребекки — «Тайбеле»

Состояние здоровья Ребекки ухудшилось. Ей приходилось находиться в больнице не менее шести месяцев в году. Последние три или четыре года своей жизни она проводила полгода в доме на Мохеган-авеню, напротив Бронкс-парка, и полгода в больнице[296] Монтефиоре. Я приходил к ней три раза в неделю. Кроме меня, к ней приходили её семья и друзья. Однажды я посетил её врача, поинтересовался у него о состоянии её здоровья. Его ответ был жалобным: «Для меня и медицинской науки она давно мертва, а всё ещё живёт. Она обладает необыкновенной внутренней силой и, возможно, благодаря этому продолжает свою жизнь».

Несколько дней я ходил в замешательстве после диагноза врача. Я совершенно не мог контролировать себя, сосредоточиться. Тогда мне и пришла в голову идея — издать все её стихи для детей в виде книги. Я проконсультировалась с её врачом, не ухудшит ли работа по сортировке и классификации песен её положение. Он серьёзно подошёл к вопросу и сказал мне, что через несколько дней даст мне ответ. Он посоветовался с другими врачами, и они решили, что она будет работать под их наблюдением, а также, что они переведут её в подходящую для неё отдельную палату, а на кровать поставят рабочий столик, оборудованный всем необходимым для удобной работы.

Только тогда я пошёл к ней и рассказал о своём плане издать книгу её стихов. Это её очень обрадовало.

— Ты серьёзно? — спросила она меня.

— Настолько серьёзно, что я уже начал работать над этим в последние дни. Я уже говорил об этом с твоими врачами, и они пообещали перевести тебя в удобную палату, где ты сможешь спокойно работать.

— И где ты возьмёшь деньги на это?

— Я получу.

— Но я хочу составить книгу сама.

— Конечно, составишь книгу и расставишь стихи по порядку.

И целый час мы занимались книгой. Она просила меня, когда я в следующий раз буду у неё, привезти ей весь архив, все её рукописи, все журналы и периодические издания, в которых были напечатаны её стихи.

Через два дня я пришёл к ней с целым чемоданом и к своей радости встретил её уже в большой просторной комнате, отведённой ей для работы. Она взяла чемодан дрожащими руками. Ещё раз мы всё время провели, обсуждая книгу, и мне показалось, что она стала живее, сильнее, моложе. Это произошло под влиянием огромной радости от того, что я собираюсь издать её книгу.

Она работала над своей книгой месяца три, работала усердно, пока не передала мне все стихотворения, одни исправленные, другие полностью переделанные и все в том порядке, в каком они должны быть напечатаны одно за другим. Песни также были распределены по отдельным разделам.

Прошло несколько недель, и я получил деньги. Часть я взял в долг под полис, по которому я был застрахован, а часть — у ближайших родственников.

Велика была моя радость, когда я отдал стихи в печать и принёс в типографию копии картинок, которые я заказал у Нота Козловского[297] для книги. От иллюстраций, кроме одной, она была в восторге. Книгу начали печатать, и я приносил ей корректуры в больницу, чтобы она их исправляла. Прошло много времени, прежде чем работа по подготовке к печати была завершена. Потом она попросила меня принести образцы бумаги для печати, чтобы она выбрала какую бумагу она хочет для книги. Я принёс ей образцы, и потребовалось несколько дней, чтобы она выбрала образец бумаги, на которой нам следовало напечатать книгу. Тогда она дала книге название — «Тайбеле» в память о нашей умершей дочери, а также её матери, которую звали Тойбе.

А когда мы закончили печать, началась серия — переплёт. Ей хотелось иметь красивый переплёт, который бы очень понравился детям. На

Тот факт, что её книга начала хорошо продаваться, доставил ей огромную радость. Ко мне поступали просьбы отправить книги в школы, родители присылали деньги на книги для своих детей, еврейские книготорговцы продавали много книг, а позже поступили заказы из Польши, Литвы, Бельгии, Израиля и южноамериканских республик. Критика хвалила её песни и её книгу.

Но Ребекка прожила недолго, после того как мы опубликовали её книгу. Год спустя она умерла в больнице Монтефиоре 8 августа 1935 года.

Сразу после её смерти был организован комитет по изданию всех её песен и рассказов. Комитет назывался: «Книжный комитет Ребекки Галин». В состав комитета вошли: её сестра Сара Галин, её зять Бен Мандель[298], Циля Драпкина[299], Роза Лазарсон, Рейзель Ланде, З. Либин[300], Мани Лейб, Анна Зарецкая, Максим Каценельсон, Берта Клинг[301], доктор Йехиэль Клинг, Сара Рейзин[302], Мириам Раскина[303] и многие другие писатели, поэты, деятели культуры и представители еврейских светских школ. Комитет был создан в доме Клингов в ноябре 1936 года. Все заседания комитета фактически проходили в одном и том же доме моего дорогого друга Клинга. Комитет решил опубликовать в дополнение ко всем стихам и рассказам Ребекки, второе издание «Тайбеле», включающее десять детских стихов, которые она написала в последний год своей жизни. Книги составлялись и редактировались мной и Мани Лейбом. Созданного фонда для книг оказалось недостаточно для их издания, и мне пришлось внести несколько сотен долларов. Мы напечатали второе издание «Тайбеле» в количестве 1500 экземпляров, а также — 500 экземпляров её «Песней и рассказов». Все её книги были распроданы за десять лет.

Должен добавить, что продажа книг побила рекорд распространения песенных сборников. Поэты знают, что тираж в 500 экземпляров для книги стихов даже великоват. Они не так уж и хорошо продаются, и у поэта остаётся несколько экземпляров, которые он не может продать. Исключения очень редки. И вот мы напечатали два издания по три тысячи книг, и все они были распроданы. Это вызывает ещё большее удивление, если принять во внимание, что мы не торговали ими в разнос, не распространяли их по американским городам и посёлкам, а также что мы мало рекламировали их в еврейской прессе. Простые родители покупали песни для своих детей, еврейские светские школы покупали большое количество песен, и люди покупали их в качестве подарков своим ученикам.

И сегодня я горжусь этим: красивое надгробие установили Ребекке после её смерти.

Я издаю свою книгу «Эфиопия и евреи Востока»

Я начал писать о путешествиях, городах и странах после того как покинул Калифорнию, и отправлял свои заметки в «Форвертс». Будучи на Дальнем Востоке, я написал целую книгу «От Сан-Франциско до Харбина». Приехав в Землю Израиля, я написал ещё одну статью «От Шанхая до Земли Израиля», часть статей я печатал в ежедневном поалей-сионистском ежедневнике «Ди цайт»[304], а затем публиковал о своих путешествиях в различных изданиях и журналах Израиля, Америки, Аргентины и Польши. Во многих других странах, где существовала еврейская пресса, они переиздавались. Большая часть материалов о поездке была утеряна. Я даже не собирал свои статьи и описания поездок. Я всегда был занят общественной работой и даже думать не мог об издании своей книги. Только в 1936 году я решил издать книгу — сборник некоторых моих статей, таких как: «Эфиопия», «Чёрные евреи», «Йеменские евреи», «Евреи в Китае». Я бы включил свою напечатанную в «Цукунфт» в 1922 году статью «Самаритяне» и другие важные статьи, но тогда книга обошлась бы мне гораздо дороже, и я не смог бы её выпустить. Я сосредоточился только на четырёх статьях. Сначала я пошёл к тогдашнему президенту Союза писателей г-ну Блюму в его кабинет на Генри-стрит, рассказал ему об этом, и он пообещал мне, что позаботится о том, чтобы я мог напечатать книгу по низкой цене, и сдержал слово. Его младший брат по его рекомендации напечатал мою книгу по весьма дешёвой цене. На семинаре Шехта я позаимствовал изображения различных типов евреев, а также получил от художника Реувена[305] листок с художественным рисунком головы йеменского еврея. Он также нарисовал для меня обложку книги очень старым, красиво выгравированным еврейским шрифтом. Его надписи восхитили меня в высшей степени. По сей день смотрю на них с восхищением.

Я работал над книгой несколько месяцев и очень усердно работал. Все дни я проводил в типографии Пози и Шаульсона, где печаталась моя книга.

Когда ты печатаешь свою книгу, тобой овладевает странное чувство: ты полностью отождествляешь себя с книгой. Книга становится твоим «Я». С радостью смотришь на оттиск, с ещё большей радостью на бумагу, с радостью наблюдаешь, как книга растёт и растёт, с радостью исправляешь ошибки и с ещё большей радостью идёшь к переплётчику. И когда ты читаешь первый экземпляр своей книги, тебя наполняет огромная радость: твоё дитя родилось красивым и здоровым, и ты можешь показать его людям.

Когда книга была опубликована, мои родственники устроили для меня банкет в зале Гранд-Бэйс. Это был прекрасный банкет, на который пришли мои родственники, товарищи по партии, представители местных организаций и мои личные друзья. С речами выступили Мани Лейб, Авром Рейзин и представители различных организаций. Прибыла также делегация несвижской организации. Меня очень тронуло тёплое отношение аудитории по отношению к моей книге и ко мне лично.

Несколько лет назад в этом же зале отмечали моё пятидесятилетие. Тот вечер устроила для меня моя партия.

Критика отзывалась о книге очень хорошо. «Очень красиво и душевно написали об этой книге доктор Мукдони[306] и М. Ошерович[307].

Пользуясь случаем, мне бы хотелось рассказать об интересном эпизоде с моей статьёй «Евреи в Китае». Примерно через год после появления моей книги Цешинский сообщил мне, что получил письмо с деньгами от профессора яньцзинского университета[308] в Пекине с просьбой прислать ему мою книгу, и он немедленно выполнил его просьбу. Прошло ещё несколько месяцев, и я получил более длинное письмо от профессора на английском языке, подписанное профессором Рудольфом Лоенталем (кантонский еврей). Его всё ещё интересовали некоторые утверждения моего труда о евреях в Китае. При этом он сообщил мне, что не умеет читать на идише. Но ему необходимо было прочитать мой трактат. Он отправил мою книгу учителю Талмуд-торы Аббе Изгуру в Тяньцзинь. Тот должен будет перевести для него трактат на язык, знакомый профессору, и отправить перевод ему в Пекин. Я очень хорошо знал Изгура ещё в то время, когда он был преподавателем еврейской гимназии в Харбине в Маньчжурии — высокоинтеллектуальный еврей, свободно владеющий несколькими языками. Он сделал перевод и отправил его в Пекин. И в 1940 году трактат Лоенталя о евреях в Китае был опубликован на английском языке, в котором он, среди прочего, также использовал информацию из моей книги. Затем я получил от профессора Лоенталя два письма и интересный список всех еврейских периодических изданий Китая. Он указал, что их число достигло 27, большая часть из них была на русском языке, 4 — на английском языке, а на идише была только одна газета — «Дальний Восток», которая тогда выходила три раза в неделю (в воскресенье, вторник и пятницу). Она выходила более двух лет примерно в восьмистах экземплярах. Он также упомянул сионистский журнал на русском языке «Сибирь и Палестина», соредактором которого я был, и журнал на русском языке «Палестина и Диаспора», который я издавал от имени своей партии Поалей Цион.

От него я также узнал, что в китайской литературе существуют переводы с идиша, например, переводы рассказов Шолом-Алейхема, И.-Л. Переца, Давида Пинского, Вендрова[309]. Кроме того, там есть «Бог мщения» Шолома Аша в китайском переводе.

Моя жена Ребекка Галин

Ребекка родилась в 1890 году. В небольшом городке Лашевичи Слуцкого района. Её отец Дов-Бер был еврейским учёным, купцом. Её мать Тойбе была умна, добра и благородна, любила читать книги, особенно стихи. Песни, которые ей особо понравились, она записывала в блокнот, часто перечитывала, пока не запоминала наизусть, и даже придумывала мотивы для наиболее популярных песен. Она привила своему ребёнку доброту, благородство и любовь к литературе. Но прожила она недолго. Она умерла в 29 лет и оставила после себя пятерых маленьких детей, из которых десятилетняя Ребекка была самой старшей. После смерти матери Ребекку забрала бабушка по материнской линии. Бабушка владела фабрикой столярного клея, который хорошо продавался в Литве, а так как бабушка всегда была очень занята на фабрике, она не могла заниматься Ребеккой, и ответственность за воспитание Ребекки взял на себя дядя — брат матери — Альтер Гавзе — на тот момент уже хорошо образованный молодой человек. Он находил для неё лучших меламедов и учителей, а также очень интересовался её занятиями, часто помогал ей с уроками, и иногда давал ей читать еврейские и русские книги.

Ребекка показала большие способности и большое желание учиться. Вскоре она уже знала Пятикнижие и Танах, а в свободное время читала, и читала действительно много. К пятнадцати годам она уже была хорошо знакома с русской, ивритской и идишской классикой.

Её отец женился во второй раз и вскоре уехал в Америку. В шестнадцать лет Ребекка тоже приехала в Америку, поселилась в Нью-Йорке и сразу приступила к работе: шила одежду на фабрике, а по вечерам с большим упорством учила английский язык.

Нью-Йорк открыл ей новый мир: духовный мир. Столько еврейских газет и журналов, театров, концертов, лекций. Различные занятия и жажда духовной жизни породили нечто замечательное. Нужно было везде побывать, нужно было всё услышать, нужно было всё узнать. Она бросилась в котёл духовной еврейской жизни Нью-Йорка со всем пылом и рвением своей жаждущей, ищущей души. Целый день на фабрике, за занятиями вечером, и за чтением до поздней ночи. Она не выдержала. Через несколько лет такой напряжённой деятельности она заболела туберкулёзом, и врачи посоветовали ей покинуть Нью-Йорк. Она отправилась в горы, немного поправила своё здоровье и вернулась в Нью-Йорк. Однако ей пришлось вернуться к работе на фабрике, и болезнь возобновилась. На этот раз врачи отправили её в Денвер, где она попала в санаторий для лёгочных больных.

В санатории она занялась серьёзным изучением английской и идишской поэзией и начала самостоятельно писать стихи на идише. Целый буклет написанных стихов, но она их никому не показывала, никуда не отправляла. Боялась — как бы редактор просто не выбросил их. При этом она читала мировую поэзию на нескольких языках. Она выучила наизусть Уитмена[310], Стивенсона[311], По[312] и других и заинтересовалась еврейским фольклором.

В Денвере она познакомилась и подружилась со своим любимым еврейским поэтом Йехоашем, и он произвёл на неё исключительно сильное впечатление.

Выйдя из санатория, она возвратилась на работу. Тем временем две её сестры Сара и Ханна переехали из Лашевичей в Америку, и Ребекка полетела в Нью-Йорк, чтобы увидеть своих сестёр и поселиться вместе с ними. Первое время в Нью-Йорке она была счастлива. Она находилась с сёстрами, часто виделась со своими близкими родственниками, которых так горячо любила. Но её счастью находиться в Нью-Йорке в домашней атмосфере не суждено было продолжаться долго. Ей пришлось вернуться в санаторий Денвера…

Воспитатели часто приходили к ней и просили всё больше и больше детских песен, и Ребекка написала для детского сада «Маленькая девочка», «Тук-тук», «Котёнок», «Все четыре» и другие. Воспитатели и дети с радостью принимали каждую песню. Дети учились их декламировать. Родители учились у детей, а еврейское население Харбина декламировало её песни.

И с тех пор она начала писать детские песни, и в эти детские песни она до последнего вздоха вкладывала свой огромный поэтический дар. Возможно, её стихи для детей пяти-шести лет были первыми в идишской литературе. Её первая колыбельная «Когда мы встретимся» также была написана в то же время в Харбине. И была немедленно переведена на русский язык и напечатана в русском журнале. В оригинале стихотворение было напечатано только двенадцать лет спустя. Работа на вечерних курсах для взрослых также полностью поглощала её. Она работала с большим интересом и любовью, отдавалась работе всем сердцем и всеми фибрами своей богатой души, хотя и не была хорошо подготовлена к столь сложной и ответственной работе. Также она принимала участие в драматическом отделении Еврейского клуба под руководством Цили Будкиной, играла в «Нах дер кбурх» («После погребения») И.-Л. Переца в самом большом зале Харбина.

Больше всего на свете она любила детей — детей простого еврейского народа. Самым большим удовольствием для неё было гулять с детьми, играть с ними, покупать им хорошие вещи и видеть, как дети получают огромное удовольствие. Тогда она могла проводить с детьми целые дни, обучая их различным играм, рассказывая им истории, проводя с ними целый день.

В Харбине Ребекка сама стала матерью девочки, которую мы назвали Тайбеле. Тайбеле стала для неё всем на свете: содержанием её жизни, смыслом её жизни, её величайшим интересом, её наивысшим счастьем. И она полностью отдалась своему ребёнку. Но в своём счастье она не была спокойна, зная, что сама больна, что её мать умерла молодой от болезни. У неё было такое ощущение, что ребёнок, её драгоценная Тайбеле, дана ей на короткое время, или, как она сама говорила: «только подержать».

Когда Тайбеле было три года, мы решили переехать в Израиль. Мы снова отправились в путешествие по Китаю, Корее, Японии, проехали через Индию, останавливались в странах Северной Африки, прошли через Суэцкий канал. Проехали через Эль-Кантару в Израиль. Там мы пробыли всего год. Хотя Ребекка и жила там в бедности и зачастую даже в нужде, она жила там полноценной насыщенной жизнью. Её интересовало всё кругом и вокруг. Она с энтузиазмом относилась к работе восстановления. Халуцим она восхищалась. Она совершала путешествия по стране, побывала в поселениях, изучала еврейскую жизнь прошлых лет, изучала разновидности евреев со всего мира, приехавших помочь в нелёгком деле восстановления «старой новой земли». Там она обновила своё знание иврита и за тот год научилась хорошо говорить и писать на нём. Тем не менее она не верила в усилия гебраистов превратить евреев Земли Израиля в ивритоязычное племя. Она была за идиш в Земле Израиля. И написала там, конечно на идише, много песен и рассказов.

Из Земли Израиля она возвратилась в Америку, где к своей огромной радости обнаружила целую сеть еврейских детских школ и два выходящих детских журнала: «Киндерленд» от Ассоциации рабочих кружков и «Киндер журнал» от Института Шолом-Алейхема. Она начала сотрудничать с обоими журналами.

Так она несколько лет усердно работала над своими песнями, пока… с ней не случается величайшее несчастье — её дочь Тайбеле умерла в возрасте шести с половиной лет. Ребекка не выдержала удара. Она потеряла всякое мужество жить и тяжело заболела. Смерть ребёнка уложила её в постель, из которой она почти не вставала. Все десять лет, которые она прожила после смерти ребёнка, она провела в основном в санатории, в больнице. Даже когда она приезжала на зиму домой, она в основном была прикована к постели. Очень большой помощью была верность и преданность её сестры Сары, которая жила с нами и помогала нам по хозяйству. И уже от одного того, что с ней была любимая сестра, ей становилось намного легче, и от этого она чувствовала себя лучше. Последние десять её лет были самыми трагичными, её душевные страдания были в тысячу раз сильнее физических. Лишь в то время, когда она не лежала в постели в борьбе между жизнью и смертью, её интересовала окружающая её жизнь, её родные, друзья, театр, литература, и в то же время, в одиночестве, она часто писала свои проникновенные песни. Песни давали ей небольшую передышку в её печальной жизни. Затем она опубликовала свои стихи в «Киндер-вельт», «Киндер журнал», «Американец», «Цукунфт», «Грининке баймелех», «Хабер», «Киндерленд» и в различных детских уголках ежедневной еврейской прессы. Она также получала огромное удовольствие от того, что её песни для детей перепечатывались в прессе стран, где существовали идишские школы. Её стихи включены

По своей скромности она всегда недооценивала свой поэтический талант и никогда не была уверена в ценности своих песен. Она никогда и никого не беспокоила своим поэтическим творчеством. Даже при самых близких и любимых она редко читала свои стихи. Она даже расстраивалась, когда я пел её песни своим близким. Даже более того. Она часто удивлялась тому, что её стихи печатают, тому, что люди просят её стихи, чтобы напечатать.

А когда, ещё при её жизни, в последние месяцы перед её последним вздохом, вышли первые издания её книги — «Тайбеле» и критики и рецензенты с похвалой отозвались о её книге, и когда издательство «Друзья детей» в Варшаве опубликовало сборник её детских песен под названием «Маленькая девочка», её самооценка немного изменилась. Это значило, что евреям нравятся её стихи, они рассчитывают на неё, принимают её в литературную семью, отводят ей достойное место в идишской поэзии.

***

В августе 1935 года в три часа ночи я получил телеграмму из больницы Монтефиоре, что моя дорогая Ребекка умерла. В спешке и растерянности я тут же оделся и отправился туда. В офисе женщина рассказала мне, что её тело уже находится внизу в подвале. Когда я спросил, могу ли я туда пойти, она странно на меня посмотрела и лениво ответила, что могу. И я спустился вниз и увидел ящик, в котором она находилась. Горел небольшой огонь, там было темно. Я подошёл к её ящику, снял покрывало с её лица и убедился, что она действительно там лежит. Я поцеловал её на прощание. Последний поцелуй… Потом я снова закрыл её, подождал, пока на улице станет светло, а затем пошёл к своей лучшей подруге Берте Клинг посоветоваться, что мне теперь делать. Она позвонила еврейским редакторам, сообщила им о её смерти, а я поехал в центр города, чтобы организовать похороны.

И долгое время, много лет я не мог смириться с мыслью, что Ребекка умерла: для меня она продолжала жить…

Мы спасаем наших товарищей из гитлеровского ада

Кровожадная немецкая нация под руководством величайшего садиста в истории человечества Адольфа Гитлера объявила войну всему миру и в первую очередь еврейскому народу, который он взялся полностью истребить, уничтожить. В первые годы войны нацисты воевали на всех фронтах, и Гитлер распространил свою власть на большую часть Европы, на десятки стран и везде первым делом начинал истреблять там всех евреев.

Первого сентября 1939 года кровожадные армии Гитлера напали на Польшу, и для нас, американских евреев, это было как падение атомной бомбы. От величайшего отчаяния мы тогда потеряли голову. Пустячок — в Польше было три с половиной миллиона евреев, самых сознательных, самых умных, самых еврейских, самых лучших евреев, которые у нас были. Кроме того, они были для нас самыми близкими, потому что у кого из нас не было родственников, друзей, товарищей, близких в Польше? Наша беспомощность довела нас тогда до крайнего отчаяния.

А потом я получил письмо от моего друга Пола Гольдмана, генерального секретаря левого крыла партии Поалей Цион, с просьбой приехать к нему в офис. Я давно не принимал участия в партийных делах, лишь время от времени приходил на общие собрания. Я понял, что меня зовут по важному делу. И я пришёл в назначенное время. И как велика была моя радость, когда он объяснил мне, что позвонил мне для того, чтобы я согласился на работу по спасению наших товарищей из Польши. Он объяснил мне, что президент Рузвельт готов выдать большое количество виз представителям еврейских партий, еврейской интеллигенции, видным еврейским деятелям, которые смогут приехать в Америку в качестве его гостей. Визы будут доступны видным еврейским обществам, включая Еврейский рабочий комитет. А с Еврейским рабочим комитетом мы были связаны с самого его основания. Товарищ Бецалель Шерман ездил по стране в интересах комитета, товарищ Пол Гольдман был нашим представителем в офисе комитета, а другие товарищи были в исполнительном аппарате, и здесь я должен констатировать, что Еврейский рабочий комитет помогал нам материально и всегда был готов дать нам столько, сколько нам было нужно для спасения наших коллег из европейского ада. С огромной радостью я взялся за предложенную работу. Прежде всего мы решили создать «чрезвычайный политический фонд Поалей-Цион для беженцев из Польши». Помимо наших коллег привлекли к работе А. Гланца, Л. Денона, доктора Житловского, доктора Р. Малера, Р. Кендзерского, Х. Розенфельда, М. Старкмана и других. Казначеем мы назначили товарища П. Гольдмана. Трудно было в этой панике связаться с нашими польскими друзьями, чтобы узнать, кто из них уже уехал из Польши, и кто из них хотел бы приехать в Америку или Израиль. Для виз нам также необходимо было узнать подробности о товарищах, которые захотят поехать в Америку. Мы написали в Землю Израиля о создании нашего комитета спасения. Тогда наш товарищ Эдельман из Эрец-Исраэль очень заинтересовался нашей работой и сразу сообщил нашим сбежавшим из Польши друзьям, которые были тогда в Вильно, что им следует обратиться к нам, а нам, что нам следует связаться с коллегами в Вильно, отправив нам их адреса. Нам было сложно поддерживать с ними постоянную связь и узнавать все подробности, поскольку они часто меняли место жительства. Прошло полгода, прежде чем мы смогли обеспечить их деньгами и визами. Даже отправить им деньги тоже было крайне сложно, потому что, во-первых, почтовые отделения не принимали не только деньги, но и простые письма в те края, корабли туда не ходили, приходилось совершать операции через частных лиц, отправлять разными способами через различных лиц, имевших деловые связи с Америкой. Между тем, до их прибытия сюда, нам приходилось поддерживать их, наших друзей из Польши, в Вильно, в Каунасе, Бресте, везде, куда бы их ни загнало ужасное положение. А потом мы получили тревожные письма из Бельгии и Франции, куда ворвались кровожадные собаки, и нам пришлось расширить и усилить нашу работу. Мы также связались с нашими коллегами из этих стран. Товарищ Гольдман полностью отдался работе спасения. Он просто не знал покоя, пренебрегал собственной практикой, стараясь спасти как можно больше друзей, чтобы они смогли получить деньги, визы и всё, в чём они так сильно нуждались. И он своё дело сделал. Мы получили письма из Вильнюса, затем из Москвы, чуть позже из Владивостока и наконец, к нашей великой радости, уже

В это время я снова вошёл в исполком Еврейского рабочего комитета и в административный комитет объединённой компании, и мы стали ждать наших ведущих коллег из Польши, Бельгии, Франции. Ждали с таким нетерпением, что каждый час казался неделей, каждый день годом.

И счастливый час настал. Нам стало известно, что сегодня в этот же день в Сан-Франциско прибудет первая партия коллег. И вот мы получили от них телеграмму, что они уже на американской земле, а через несколько дней, что они прибыли в Чикаго, и на следующее утро, когда они должны были прибыть в Нью-Йорк, мы уже ждали их на вокзале. И вот приближается поезд. Сердце от радости скачет и танцует. Подходят новые американские друзья поприветствовать приезжающих. Мы не знаем никого из польских товарищей, но инстинктивно сразу узнали их. Мы целуемся, обнимаем друг друга, берём их сумки в руки, вынимаем их багаж, а пока желаем им «войти в страну с правой ноги», «да будут они благословлены на нашем новом континенте». И с распростёртыми братскими объятиями приняли мы их, и все американские товарищи устроили большой праздник, а мы отметили его большим банкетом.

И у нас повторялись такие счастливые дни с приездом новых товарищей из Польши, Бельгии, Франции. Мы все сожалели об одном, что мы не спасли больше друзей и что некоторые коллеги, для которых мы тоже трудились, чтобы они смогли получить визы и деньги, не приехали, кто-то ждал жену или ребёнка, кто-то не хотел покидать «долину плача»[313], потому что чувствовал опасность, но считал, что не должен оставлять своих товарищей по работе, а если он умрёт, то вместе с ними всеми… вот почему мы были счастливы, что некоторые из них на наши деньги уехали в Эрец-Исраэль.

И поскольку они были мне близки, а также потому, что я принимал участие в работе по их спасению и перевозке сюда, я хочу пересчитать всех наших гостей.

Из Польши: Брандт с женой и ребёнком, Готлиб с женой, Цетриновский с сыном, жена которого осталась в Польше, Столярский, его жена и сын остались в Советском Союзе и приехали только после войны, Яков Кеннер-Вейсборд.

Из Франции Нейман с женой, Кивайка с женой, Канер с женой, Якубович с женой, Пенчин с женой и ребёнком, Фридланд.

Из Бельгии: Тиберг с женой и ребёнком и Хохберг с женой.

Вскоре все успокоились. Сегодня они все рабочие и неплохо зарабатывают, и все они, кроме коллеги Хохберга, находятся в Нью-Йорке. Хорошие партийные работники и закоренелые евреи. Все они приспособились к здешнему американскому образу жизни и сделали Америку своей родиной, и никто из них не имеет никакого намерения возвращаться в Европу, они принимают важное участие в работе Еврейского рабочего комитета, объединённого комитета, в своих национальных организациях и в различной другой общественной деятельности. Недавно они создали отделение Ассоциации рабочих кружков имени Эммануэля Рингельблюма[314]. Они приехали из Европы очень нервные, но чем больше они здесь, тем больше успокаиваются. Постепенно приходят в себя. Само собой, после таких трагедий, которые они пережили, очень трудно прийти в себя и успокоиться.

Друзья, спасённые из европейского ада

50 лет общественной деятельности

В 1947 году исполнилось пятьдесят лет моей общественной деятельности. В 1897 году я провёл свою первую лекцию о сионизме для группы евреев в Мире и считаю это началом своей общественной деятельности. Год спустя я основал первую еврейскую современную школу для детей в Мире. Пятьдесят лет — это вся моя сознательная жизнь. И что я пережил за эти пятьдесят лет?

Первые годы юности я прожил в своём штетле почти в атмосфере Средневековья. Мы жили в нашем городе в добровольном гетто. Евреи, христиане и татары имели свои улицы и свои кварталы. Городок был очень набожным, а лидерами еврейской жизни были либо самые набожные, либо те, кто побогаче. О светском, за исключением немногих, никто не знал. Было несколько неверующих, их изолировали ото всех, над ними все смеялись, и всё их учение оказалось негативным. Они вообще не дали позитива, ни в плане иудаизма, ни в плане новой культуры, политики и материальной жизни. Набожные евреи действительно проявляли интерес ко всему еврейскому народу, к бедственному положению бедняков, к детям, к помощи больным, заботе о нуждающихся, но сам город был глубоко погружен в средневековый сон.

С появлением движения Ховевей Цион («Любящих Сион») проснулись лучшие евреи города. В нашем городе образовался кружок «любящих», которые вели агитацию и пропаганду, и это пробуждало всё более умных, более мыслящих евреев и призывало их к еврейской общественной деятельности.

Но движение «любящих» захватило очень небольшую часть еврейского населения. Величайшую революцию в еврейской жизни совершил примерно 15 лет спустя сионизм, разорвавший кружево нашей заплесневелой жизни, давший широким массам понимание того, насколько несчастна и позорна наша жизнь в изгнании, давший им идеал свободной еврейской независимой жизни в собственной стране. Это подняло нацию в её собственных глазах, это придало ей гордости и мужества и дало ей идеал более красивой и лучшей жизни как независимого народа, а не того, который постоянно подчинялся «исключительным законам» различных стран, в которых мы жили разобщённо и в рассеянии. Правда одновременно с возникновением сионизма возник и Бунд (и он сыграл большую роль в пробуждении широких народных масс). Но без сионизма не возник бы Бунд, и, во-вторых, несмотря на его великую борьбу, он не смог принести никаких положительных и долговременных результатов еврейским массам, потому что первое время он был полностью космополитичен, у него не было конкретной еврейской программы, и даже когда Бунд заинтересовался еврейскими национальными проблемами, дальше борьбы за еврейскую культурную автономию он не пошёл. Он постоянно вёл позорную борьбу с сионизмом, не понимая и не желая понимать, что он должен заниматься вопросами еврейского происхождения и еврейской преемственности, и что по сути ему необходимо, как представителю еврейской рабочей силы, положительно подойти к еврейскому национальному вопросу и стать носителем пролетарского сионизма. Без сионизма не возникли бы другие еврейские пролетарские партии, такие как Поалей Цион и ССРП.

Я стоял у истоков нашей современной идишской литературы. Воистину, мы принесли неслыханную пользу для человечества с помощью нашей древней еврейской литературы. Но в нашем культурном пробуждении она уже не могла выполнять

Идишские газеты, еженедельные издания и ежемесячные журналы выходят почти во всех странах Восточной Европы и Америки. Я стоял у истоков идишских детских школ, которые также распространились по всему еврейскому миру. Помимо начальных школ были созданы средние школы, высшие курсы и учительские семинары. Есть учебники для детей, а также детские журналы. К работе были привлечены тысячи администраторов, писателей, учителей. Часто выходят педагогические журналы. В Вильнюсе был основан Идишский научный институт[316], который привлёк самых умных еврейских учёных мира и лучших еврейских историков современности.

Параллельно с этим сионистские деятели распространяли еврейские школы, издавали журналы на иврите, поддерживали еврейскую литературу, а в Земле Израиля было сформировано большое количество важнейших еврейских культурных учреждений, в том числе Университет в Иерусалиме. Всё это было сделано с любовью, рвением и большой самоотдачей участников великого еврейского пробуждения. Произошла величайшая революция в еврейской жизни.

Я пережил погромы евреев в России, Польше, Румынии. Я видел антисемитизм, который крепчал с каждым годом. Я прошёл через еврейскую эмиграцию из стран, где евреи живут в неописуемых лишениях, и провёл долгое время с бывшими беженцами в дороге и в странах, в которые они прибыли, и где им пришлось начать новую жизнь с каторжной работы в бесчеловечных условиях, а в других странах им, как иммигрантам, запрещали работать даже если они умирали с голода.

Я пережил первую русскую революцию, а затем вторую. Обе они мало что сделали, чтобы помочь нам, евреям, в политическом, экономическом и культурном плане. Вот почему они очень помогли евреям в процессе ассимиляции.

И какими огромными шагами происходила ассимиляция евреев между двумя мировыми войнами по всей Европе и в Америке. В России еврейская молодёжь читает и говорит только на русском языке, во всей стране почти нет еврейских детских школ, за исключением Каунаса, Вильнюса и Биробиджана. Они полностью оторвались от еврейского народа. Меньшие ассимиляционные процессы происходили в Польше, Румынии, Венгрии, аналогично СССР — в Англии и Франции. А у нас в Америке всё молодое поколение не говорит на идише, не читает на идише. 80 процентов нашей молодёжи в Америке не получает еврейского воспитания. В американском еврейском обществе стыдно говорить на идише, читать идишскую газету. Везде говорят по-английски, и наши дорогие мамы стараются говорить на этом языке, хотя они не могут выражаться на нём, как должно, а на идише они говорят так образно, так сердечно и так легко…

Не более чем в одной стране этот процесс терпит неудачу, потому что евреи не ассимилируются с окружающим населением, а претендуют на здоровую и нормальную еврейскую жизнь и до сих пор продолжают осуществлять процесс национализации почти во всех странах, где еврейские массы всё ещё живут и где они имеют сильное национальное влияние на определённые слои еврейского народа в странах изгнания.

Я пережил Вторую мировую войну, когда евреи из разных стран-союзников отдавали своих сыновей на борьбу против Гитлера, нацистов и фашистов, когда Земля Израиля сформировала Еврейскую бригаду[317], которая так храбро сражалась против величайших убийц человечества, проклятых нацистов, и возможно, без помощи[318] евреев Англия не смогла бы изгнать Роммеля[319] с Ближнего Востока и тем самым спасти Землю Израиля от уничтожения. Я пережил ужаснейшие времена, когда Гитлер с помощью украинцев, литовцев, латышей, поляков, венгров, румын, белорусов и отчасти почти всех других христианских народов Европы на протяжении многих лет день и ночь сжигал, травил газом, расстреливал мой народ, целых шесть миллионов, треть моего народа. И позвольте мне вам сказать — лучшую треть моего народа. Самую национальную, интеллигентную, самую тёплую, самую идишскую. Многие, очень многие из них могли бы спастись в Земле Израиля, но проклятая пиратская Англия закрыла вход на тысячи замков и ни при каких обстоятельствах не допускала своих самых верных соратников, оказавшихся под угрозой смерти, спастись, войдя на обещанную евреям землю — Землю Израиля, и этим она помогла Гитлеру в уничтожении моего народа. А когда к власти пришло лейбористское правительство, рабочее правительство, партия которого сочувствовала нашим стремлениям к земле и свободе и принимала резолюции, созвучные нашим еврейским стремлениям, оно, сразу как пришло к власти предало нас самым постыдным образом, не позволив еврейским массам даже из концентрационных лагерей войти в Землю Израиля. Лейбористское правительство самым позорным образом ввело в стране военное положение и абсолютное беззаконие. Каждый из жителей Земли Израиля находился под кнутом и оружием английских солдат, которые терроризировали население Земли Израиля, налагая массовые наказания за деяния отдельных лиц, окружая солдатами целые города, посёлки, сёла и поселения и держа их под домашним арестом. Солдаты избивали невинных мирных жителей, женщин и детей и арестовывали всех, кто осмеливался протестовать против них, арестовывали без повода и причины еврейских лидеров, председателей городских администраций, сотрудников агентств. И горе тем, кто прошёл эпоху правления и убийств Гитлера, кто оказался и после войны в наихудших условиях в концлагерях, тем, кто осмелился доплыть до берегов обетованной для евреев земли. Их тут же окружали эсминцы, и вооружённые британские солдаты поднимались на еврейский корабль с несчастными иммигрантами, и с помощью водяных шлангов, газовых бомб и оружия вынуждали бездомных покинуть корабль, загоняли их на крейсеры, которые доставляли их обратно в концентрационные лагеря на острове Кипр. А самый постыдный поступок рабочего правительства был просто пиратским. Корабль «Исход 1947» с 4554 беженцами отправился из Франции в направлении Хайфы. Пять английских эсминцев последовали за кораблём из Франции. Примерно в двадцати милях от территориальных вод Земли Израиля они врезались в корабль. И тогда 15 хорошо вооружённых английских моряков поднялись на корабль и захватили рулевую рубку. На корабле не было обнаружено никакого оружия, но, когда первый помощник еврейского корабля Уильям Бернштейн, попытался вернуть контроль над рулевой рубкой, англичане убили его. Двое беженцев были застрелены англичанами из американских армейских пистолетов, а трое убиты из автоматов. И «бравые англичане» победили, и пираты сняли

Сейчас в лагерях находится около четверти миллиона заключённых-евреев, чудесным образом спасшихся от горящих гитлеровских печей, газовых камер и всеобщего уничтожения. Их семьи были убиты. Они совсем одни, без самых близких, без родных, без друзей. Каждый стремится в Землю Израиля — чтобы раз и навсегда найти себе дом, домашнюю среду, вписаться в неё, почувствовать себя евреем, человеком, стать полезным элементом в строительстве «Страны», но из-за драконовских законов Англии они не могут осуществить свою мечту. Правда, когда я пишу эти строки, приближается заседание ООН, на котором будут заслушаны два отчёта комиссии ООН, которая изучила вопрос о Земле Израиля и внесёт свои предложения по разделу земли между евреями и арабами и о ввозе из лагерей 150 тысяч евреев, но я очень сомневаюсь, что мы можем сейчас ожидать от ассамблеи спасения еврейского народа, в лучшем случае они отложат его на долгое время…

И всё же я всё ещё верю, что, несмотря на драконовские английские законы, несмотря на все препятствия, наши враги не смогут осуществить свои планы и что мы, евреи, победим, потому что нет такой силы, которая могла бы сопротивляться нашему стремлению «войти» в Эрец-Исраэль, нет такой силы, которая заставила бы нас отказаться от нашего идеала независимого и свободного еврейского развития на нашей исторической земле, и теперь уже очевидно, что политика Бевина[320] провалилась и Англия вынуждена покинуть Ближний Восток, включая Землю Израиля. Я всё ещё надеюсь дожить до того времени, когда на Земле Израиля будет создано еврейское государство на принципах истины, справедливости и красоты — свободная социалистическая страна Израиль.

Примечания

0

Интронизация («вступление в должность») императора Японии — церемония публичного провозглашения наследника императорского престола Японии новым монархом. 30 июля 1912 года, в связи со смертью императора Муцухито, Ёсихито стал новым императором Японии. В ноябре 1915 года, после трёхлетнего траура, новый император официально прошёл церемонию интронизации.

1

Микадо — древнейший, теперь уже неупотребительный титул для обозначения светского верховного повелителя Японии, в настоящее время называемого тэнно (император).

2

Миньян — необходимый кворум для совершения публичного богослужения и проведения ряда религиозных обрядов в иудаизме. В Талмуде установлен кворум — минимум 10 евреев-мужчин. Таким образом, 10 человек образуют общину. Миньян необходим, чтобы произнесённая молитва считалась молитвой всей общины, а не только личной. Некоторые отрывки в молитве нужно произносить только от лица общины.

3

Сэмюэл Нортруп Касл (12 августа 1808, Казеновия, штат Нью-Йорк, США — 14 июля 1894, Гонолулу, Гавайи) был бизнесменом и политиком в Королевстве Гавайи. 14 декабря 1836 года Касл отплыл из Бостона в составе восьмой роты миссионеров от Американского совета уполномоченных по иностранным миссиям, которая прибыла на Гавайи 9 апреля 1837 года. По прибытии в Гонолулу мирянином он вскоре начал управлять финансовыми делами миссии. В 1851 году он уволился из миссии и основал фирму «Касл и Кук».

4

Рикша — вид транспорта, особенно распространённый в Восточной и Южной Азии: повозка (чаще всего двухколёсная), которую тянет за собой, взявшись за оглобли, человек, также называющийся рикшей. Известно, что повозки, полностью аналогичные рикшам, были в ходу в Париже в XVII–XVIII веках. В Японии, откуда рикши распространились в другие азиатские страны, их появление относится к рубежу 1860–70-х годов. В 1896 году в Японии насчитывалось 210 тысяч рикш. Однако затем, с появлением автомобиля, их число стало сокращаться.

5

ХИАС (англ. HIAS — Общество помощи еврейским иммигрантам) — благотворительная организация в США, созданная в 1881 году. В 1909 году Еврейское общество содействия иммигрантам слилось с Еврейской жилищной ассоциацией приютов. Новая организация приняла аббревиатуру «ХИАС». К 1914 году отделения ХИАС работали в Балтиморе, Бостоне, Филадельфии и Вашингтоне (округ Колумбия). В 1918 году ХИАС направил своего представителя Сэмюэля Мэйсона с миссией в Японию, Маньчжурию и Владивосток от имени тысяч европейских иммигрантов, оказавшихся на Дальнем Востоке из-за мировой войны и русской революции. Он открыл офисы ХИАС и международные почтовые отделения и преуспел в помощи как евреям, так и неевреям в их путешествии к новым домам в США и других странах. Он также основал Центральное информационное бюро для евреев, пострадавших от войны на Дальнем Востоке, которое работало с ХИАС, чтобы помочь еврейским беженцам в Шанхае до конца Второй мировой войны.

6

Сэмюэл Мэйсон (1872 (по другим данным 1878), Ковно, Ковенская губерния, Российская империя — январь 1950, Майами-Бич, Флорида, США) — генеральный менеджер Общества помощи еврейским иммигрантам, известного как ХИАС с 1907 по 1914 годы. Ещё мальчиком был привезён в США в 1980 году, где начал карьеру в журналистике, основав The Boston Israelite и The Rhode Island Register. Он был организатором Ассоциации молодых евреев Провиденса. В Ньюпорте, в начале испано-американской войны, он стал командиром кадетов Туро, еврейского подразделения, которое предложило свои услуги для службы на Кубе и собиралось отплыть, когда война закончилась. Г-н Мэйсон приехал в Нью-Йорк в качестве редактора The Jewish World, а позже был редактором новостей The Jewish Morning Journal и управляющим редактором The Tageblatt. Он был пионером во внедрении английской страницы в еврейскую журналистику. В 1909 г-н Мэйсон осуществил слияние Общества помощи еврейским иммигрантам, директором которого он был, и Еврейской жилищной ассоциацией приютов. Он стал генеральным директором объединенной группы, ХИАС (Hebrew Sheltering and Immigrant Aid Society), и проработал на этом посту до 1919 года. В 1918 году он был представителем общества в миссии в Японии и Маньчжурии в интересах тысяч европейских иммигрантов, застрявших на Дальнем Востоке из-за мировой войны и русской революции.

7

Николай Николаевич — имеется в виду Великий князь Никола́й Никола́евич (младший) (6(18) ноября 1856, Санкт-Петербург — 5 января 1929, Антиб, Франция) — первый сын великого князя Николая Николаевича (старшего), внук Николая I; генерал-адъютант с 14 ноября 1894, генерал от кавалерии с 1 января 1901. Верховный Главнокомандующий сухопутными и морскими

8

Сен — с 1871 по 1954 год монета, а затем счётная денежная единица, составляющая одну сотую японской иены.

9

Никель — обиходное название монетки в 5 центов. Выпускается в США с 1792 года.

10

Кобе — портовый город в центральной части Японии, омываемый водами Осакского залива. C VIII века Кобе является одним из главных портов Японии и центром международной торговли.

11

Иена — японская денежная единица. В октябре 1897 года золотое содержание иены было установлено в 0,75 грамм чистого золота.

12

Ханами (любование цветами) — японская национальная традиция любования цветами, стоящая в одном ряду с любованием листьями клёна и луной. Начинаются ханами с цветения умэ (японской сливы), которое наблюдают по всей стране. Ханами длится около 7–10 дней, а затем лепестки опадают. При плохой погоде (ветер, дожди) лепестки облетают уже на 5-й день. После умэ цветёт сакура, и происходит любование уже её цветением. Есть и ханами других цветов: ландыша, подсолнуха, гвоздики, космеи, тюльпанов. О времени их цветения сообщают специальные журналы и передачи на радио и телевидении. Служащие фирм в день ханами идут в парк и проводят рабочее время на воздухе в окружении начальника и сослуживцев.

13

Сэн Катаяма (имя при рождении Сугаторо Ябуки; 26 декабря 1859, деревня Хадеги, провинция Мимасака, ныне часть посёлка Юге уезда Кумитё, префектуры Окаяма — 5 ноября 1933, Москва) — японский коммунист, деятель Коминтерна.

14

Международный социалистический конгресс в Амстердаме в 1904 году был Шестым конгрессом Второго интернационала. Он проходил с 14 по 18 августа 1904 года. После вступительной церемонии председательствующий обратил внимание делегатов на то, что его заместителями избраны представители социалистов воюющих стран — русский Георгий Валентинович Плеханов и японец Сэн Катаяма. При этих словах Плеханов и Катаяма встали и пожали друг другу руки в знак братской дружбы рабочих России и Японии.

15

«Исключительный закон против социалистов» (полное название — «Закон против общественно-опасных стремлений социал-демократии») — имперский закон, действовавший в Германской империи с 22 октября 1878 года по 30 сентября 1890 года. Закон запрещал социалистические, социал-демократические объединения, собрания и издания, целью которых было свержение существующего государственного и общественного строя. «Закон о социалистах» способствовал вытеснению социал-демократов в подполье и в эмиграцию, а также массовым арестам и высылкам.

16

О́тто Эдуа́рд Леопо́льд Бисмарк — граф фон Би́смарк-Шёнха́узен (1865–1871), князь фон Бисмарк (с 1871), герцог цу Ла́уэнбург (с 1890); (1 апреля 1815, Шёнхаузен, королевство Пруссия — 30 июля 1898, Фридрихсру, королевство Пруссия, Германская империя) — немецкий государственный и политический деятель, первый канцлер Германской империи, осуществивший план объединения Германии.

17

Мэ́тью Колбрайт Пе́рри (10 апреля 1794, Ньюпорт, Род-Айленд, США — 4 марта 1858, Нью-Йорк, США) — военный и политический деятель США, офицер и коммодор Военно-морских сил США. Родился в семье военных. Принимал участие в Англо-американской (1812–1815), Второй берберийской (1815) и Американо-мексиканской войнах (1846–1848). Был одним из реформаторов американских вооружённых сил, за что получил прозвище «отец парового флота США». Во главе военной эскадры успешно провёл дипломатическую миссию в Японии (1852–1854), потребовав открытия страны для внешней торговли. После войны сёгунат был не в состоянии противостоять новому врагу и в 1854 году был вынужден пойти на подписание с иностранцами неравноправных Канагавского договора и первого соглашения между изоляционистской Японией и США. В американской историографии традиционно оценивается как лицо, открывшее Японию Западному миру.

18

Революция Мэйдзи — комплекс политических, военных и социально-экономических реформ в Японии 1868–1889 годов, превративший отсталую аграрную страну в одно из ведущих государств мира. Являлась переходом от самурайской системы управления в форме сёгуната к формально прямому императорскому правлению императора Мэйдзи и его правительства.

19

Рисовые бунты — стихийные общественные выступления, произошедшие в Японии 3 августа — 17 сентября 1918 года, возникшие в результате повышения цен на рис, значительно усложнившего положение рабочих, крестьян и студентов. Охватили 36 префектур, или две трети территории государства с общей численностью населения в 10 миллионов человек, и 144 города в частности. 90% участников рисовых бунтов являлись рабочими. В результате судебных заседаний 7813 человек подверглись лишению свободы.

20

Предположительно имеется в виду повешение 11 человек в 1911 году по подозрению в планировании покушения на императора Мэйдзи. Среди них Дэндзиро Котоку (1871–1911) — японский журналист, один из основоположников и активистов социалистического движения в Японии и его жена Канно Суга, также известная как Канно Сугако (1881–1911) — первая японская революционерка, одна из первых японских феминисток и основательниц японского женского движения.

21

Сакаи Тосихико (25 ноября 1871 года, Мияко — 23 января 1933 года, Йокогама) — японский социалист, писатель и историк. Он также известен под псевдонимом Сакаи Косэн.

22

Хитоси Ямакава (Ямакава Хитоси, 20 декабря 1880, Курасики, Окаяма, Япония — 23 марта 1958) — японский революционный социалист, игравший важную роль в основании коммунистической партии Японии в 1922 году, а затем бывший основателем Рабоче-крестьянской фракции (Роно-ха) — группы марксистских мыслителей, не согласных с линией Коминтерна. Сыграл важную роль в ознакомлении японских мыслителей с марксизмом и социализмом вообще.

23

Юайкай («Братство») — японская рабочая организация, созданная в Токио в 1912 во главе с Бундзи Судзуки при содействии капиталиста Эйити Сибудзава. В период спада в социалистическом и рабочем движении была единственной рабочей организацией в стране. По мере подъёма рабочего движения, наступившего под влиянием революции в России, превратилась в массовую профсоюзную организацию. К 1920 она насчитывала уже 20 тысяч членов и имела отделения во всех крупных городах. В 1919 была реорганизована в федерацию профсоюзов, которая в 1921 сменила название на Нихон родо содомэй (Японская федерация труда).

24

Кучма — разновидность шапки. В разных странах в разное время имела разную форму. Это могла быть ушанка, шерстяная круглая или

25

Зино́вий Петро́вич Рожде́ственский (30 октября [11 ноября] 1848, Санкт-Петербург — 1[14] января 1909, там же) — русский флотоводец, вице-адмирал (1904), генерал-адъютант (1904), под командованием которого Русский императорский флот потерпел поражение в Цусимском сражении.

26

Ялу — (в старой русской географической литературе Амнокга́нг или Ялу-цзян, в советской — Ялу) — река, определяющая юго-западную часть границы между КНР и КНДР.

27

Бой на реке Ялу (Тюренченский бой) — сражение на пограничной реке Ялу у города Цзюляньчэн (в старой русской транскрипции — Тюренчен) между русскими и японскими войсками, состоявшееся 18 апреля (1 мая) 1904 года. Первое значительное сражение русско-японской войны. Было проиграно Россией и привело к общему отступлению Восточного отряда к Фэнхуанчэну.

28

Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД; до 1917 года — Маньчжурская дорога, с августа 1945 года — Китайская Чанчуньская железная дорога, с 1953 — Харбинская железная дорога) — железнодорожная магистраль, проходившая по территории Маньчжурии и соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Дорога построена в 1897–1903 годах как южная ветка Транссибирской магистрали. КВЖД принадлежала Российской империи и обслуживалась её подданными. Строительство дороги было шагом по увеличению влияния Российской империи на Дальнем Востоке, укреплению российского военного присутствия на берегах Жёлтого моря на фоне экспансии Японии в Корее и Китае. Строительство КВЖД и намерения Японии захватить Внутреннюю Маньчжурию явились одной из главных причин войны с Японией.

29

ЮМЖД — Южно-Маньчжурская ветвь КВЖД была построена по линии Харбин — Порт-Артур в 1898–1903 годах. Строительство этой линии велось на основании русско-китайской конвенции 1898 года для соединения КВЖД с Квантунской областью и портами Дальним и Порт-Артуром. После русско-японской войны 1904–1905 годов, согласно Портсмутскому мирному договору, большая часть Южно-Маньчжурской ветви КВЖД от Порт-Артура до Чанчуня (до станции Куаньчэнцзы) длинной 735 км со всем принадлежащим имуществом, включая и угольные шахты, отошла к Японии.

30

Рабочие-ку́ли, или просто ку́ли — в историографии термин широко использовался для описания наёмных работников, батраков, которых европейцы XVIII — начала XX веков перевозили в качестве дешёвой рабочей силы из Индии и Китая в американские и африканские колонии, остро нуждавшиеся в рабочей силе после отмены рабства, массовой гибели индейцев от болезней, занесённых европейцами, ранее также из-за массового бегства негров-рабов в горы. При этом условия труда и жизни и социальное положение кули в обществе зачастую фактически превращали их в рабов. В транспортировке кули принимали участие большинство западноевропейских держав эпохи колониализма. Особенно преуспели в этом британские и голландские колониальные власти. В США, нуждавшиеся в дешёвой рабочей силе, также ввозились кули из Китая.

31

Дми́трий Леони́дович Хорва́т (25 июля 1858, Кременчуг, Полтавская губерния, Российская империя — 16 мая 1937, Пекин) — украинский генерал-лейтенант сербского происхождения, инженер-путеец по образованию, в разные годы руководил различными участками железных дорог Российской империи, один из лидеров Белого движения на Дальнем Востоке.

32

Вероятно, Яков Яковлевич Смирнов (1890, Холм, Люблинская губерния, Российская империя — ноябрь 1974, Подмосковье, СССР) — окончил Псковский кадетский корпус, Елизаветградское кавалерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Служил в 17-м гусарском Черниговском полку. За храбрость в войне с Германией награжден пятью боевыми орденами. В сентябре 1917 года его назначили начальником штаба Уссурийской казачьей дивизии, вместе с которой он после развала русской армии оказался в Сибири. В войсках Колчака полковник Смирнов командовал кавалерийским полком. Потом оказался в Харбине. 26 августа 1945 года, когда надобность в помощи эмигрантов отпала, Смирнов и другие офицеры русского отряда «Асано» были арестованы сотрудниками отдела контрразведки «Смерш» Амурской Краснознаменной речной флотилии, доставлены в Хабаровск и после непродолжительного следствия осуждены на 15 лет лагерей.

33

Авром-Алтер Фишзон (1843 или 1848, Бердичев Киевская губерния, Российская империя — 1922, Харбин, Китай) — актер, театральный деятель, поэт. Получил традиционное еврейское религиозное образование. Пел в синагогальном хоре; писал куплеты, сценки для еврейских певцов. В 1875 входил в состав еврейской театральной труппы в Староконстантинове. Вел борьбу за право выступать на идише. В 1874–1917 руководил еврейскими театральными труппами в России, Австро-Венгрии, Румынии. Автор пьес: «Дувидл-барышник», «Янкеле-почтарь», «Шлойме Горгль», «Ицек Меер Мендельс и Ханча Генендельс» и других; играл в них главные роли. В еженедельнике «Исролик» (Львов) были опубликованы его первые стихи. В Варшаве издал сборники: «Дер наер зингер» («Новый певец», 1884), «Дер наер мишугенер» («Новый сумасшедший», 1885), «Нае цванцик идише фолкслидер» («Двадцать новых еврейских народных песен», 1903). В Одессе опубликовал книгу «Дос лид фун эмес» («Песня правды», 1913), посвящённую М.М.Бейлису. В журнале «Театр и искусство» в Санкт-Петербурге напечатаны «Записки еврейского антрепренера» (1913, № 8–12), «Из записок еврейского антрепренера» (1916, № 32). Во время Гражданской войны уехал с труппой в Сибирь, затем в Китай. Автор воспоминаний о еврейском театре «Записки еврейского актера» (опубликованы в Харбине, в еженедельнике «Сибирь — Палестина»). Умер на сцене.

34

Аарон Лебедев (1873, Гомель, Могилёвская губерния, Российская империя — 8 ноября 1960, Квинс, штат Нью-Йорк, США) — актёр театра, поэт, композитор и исполнитель еврейских песен. До Первой мировой войны играл в Бобруйске, Минске, Варшаве, Лодзи. В 1916 его призвали в Армию и направили в Харбин. он провел время военной службы, давая концерты для офицеров. Потом поступил в труппу Фишзона. После гастролей в Японии эмигрировал в США, где прожил одну из самых длинных театральных жизней среди артистов Бродвея. Аарон Лебедев обладал красивым лирическим голосом, записал много виниловых пластинок с песнями на английском и идише.

35

Менаше (Миша) Будкин (18 апреля 1885, Новый Буг, Херсонская губерния, Российская Империя — ?) — актёр идишского театра и кино. Вступил в труппу Фишзона в 1912 году. Из Харбина эмигрировал в Канаду. В 1927 играл в Чикаго, в 1928-1929 в Монреале, в 1829-1930 в Детройте.

36

Вольф Шумский (22 декабря 1886, Минск, Российская Империя — 20 мая 1929, Детройт, США) — актёр идишского театра. Учился в хедере и иешиве в Воложине, в гимназии в Минске и в музыкальной школе в Варшаве. Три года играл в оркестре русского, а затем еврейского театра в

37

Сэм Фогельнест (14 марта 1888, Варшава, Царство Польское, Российская Империя — ?) — актёр идишского театра. Дебютировал в Варшаве в театре Миши Германа в роли пристава в пьесе Шомера. В 1913 году поступил в Виленский театр Липавского, с которым в начале войны переехал в Харбин. 13 сентября 1923 года прибыл в Америку. Выступал в Орегоне, Лос-Анджелесе, Детройте, Кливленде. В 1926 играл в Виннипеге. Песни на его слова пелись актёрами на радио, концертах и в варьете.

38

Ицхак Арко (1889, Иви, Виленская губерния, Российская Империя — ?) — актёр идишского театра и кино. В 1901 году пел в хоре в труппе Фишзона и Спиваковского в Кременчуге. В 1909 женился на приёмной дочери Фишзона, а в 1911 стал его партнёром. Десять лет являлся главным управляющим театра и одновременно актёром. Из Харбина эмигрировал в Канаду. Позднее играл в Чикаго, Монреале и Детройте.

39

Абрам Иосифович Кауфман (22 ноября 1885, Мглин, Черниговской губерния — 25 марта 1971, Тель-Авив) — общественный деятель, один из зачинателей сионистского движения. В 1904–1908 изучал медицину в Бернском университете, так как из-за антиеврейских ограничений не мог учиться в России. В 1908 вернулся в Россию. Был делегатом трёх сионистских конгрессов. В 1912 поселился в Харбине (Маньчжурия). В 1918 избран заместителем председателя Национального совета евреев Сибири и Урала. В 1919–1931 и 1933–1945 годах был председателем Харбинской еврейской общины. В 1921–1943 годах редактировал еженедельный журнал «Еврейская жизнь» на русском языке, а также «Сибирь-Палестина», газету «Еврейский вестник». Работал главным врачом в еврейской больнице, которую сам же организовал. В 1945 году, когда Красная Армия (подразделения, под командованием маршала Малиновского) заняла Харбин, был арестован и вывезен в СССР, где по обвинению в шпионаже и сионистской деятельности осуждён к 25 годам лишения свободы. Был освобождён в 1956 году с поселением в Караганде (Казахстан). 25 марта 1961 года эмигрировал в Израиль вместе с сыном Теодором. Автор мемуаров и работ по истории еврейских общин Дальнего Востока. Годы жизни в СССР описал в книге «Лагерный врач» (пер. на иврит, 1971, на рус. яз.–Тель-Авив, 1973).

40

Иван Яковлевич Чурин (4 октября 1833, по другим данным 1834 — 29 апреля 1895) — иркутский купец и меценат. Владелец золотых приисков в Амурской области. Его состояние оценивалось в сумму более полумиллиона рублей. Создал при участии братьев Бабинцевых торговый дом «Чурин и Ко» (1880). Много занимался благотворительностью. В момент приезда автора в Харбин сам Чурин был уже давно мёртв, но его фирма «Чурин и Ко» просуществовала до 1953 года, когда была безвозмездно передана китайскому правительству. В 1984 году власти Китая вернули имя Чурина магазинам и улицам в Харбине и других городах. Там ему установлен памятник.

41

Бейт-мидраш (дом учения) — место постоянного изучения Торы. Обычно бейт-мидраш — это одновременно и дом молитвы (бейт-кнессет, синагога). Иногда он находится в одном из залов здания синагоги: там не только собираются миньяны для молитвы, но и в любое время суток люди приходят учиться — в одиночку или в хеврутах (парах). Бейт-мидраш — также неотъемлемая часть любого еврейского учебного заведения — хедера, иешивы.

42

Хунху́зы (краснобородые) — члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во 2-й половине XIX — 1-й половине XX веков. В широком смысле — любой преступник, промышляющий разбоем.

43

Гражда́нская война́ в Кита́е — серия вооружённых конфликтов на территории Китая между силами Китайской Республики и китайскими коммунистами в 1927–1950 годах. Война началась в 1927 году после Северного похода, когда по решению правого крыла Гоминьдана во главе с Чан Кайши был разорван союз между Гоминьданом и коммунистической партией Китая. Война закончилась победой революционных сил. 30 сентября 1949 Народный политический консультативный совет Китая образовал Центральное народное правительство. 1 октября 1949 было провозглашено образование КНР.

44

Япо́но-кита́йская война́ 1937–1945 годо́в — война между Китайской Республикой и Японской империей, начавшаяся до Второй мировой войны и продолжавшаяся до её окончания. Китайские источники приводят цифру потерь в 35 миллионов. По данным Рудольфа Руммеля, более 19,44 миллиона человек, в число которых входят: 3,832 миллиона военных потерь; 3,252 миллиона потерь гражданского населения; 6,157 миллиона жертв репрессий, проводившихся правительством Китая и 2,25 миллиона жертв голода. По советским данным китайские войска потеряли убитыми и ранеными 3,8 миллиона человек, а жертвы среди мирного населения составили примерно 18 миллионов человек.

45

Гири́н (также Цзили́нь) — город-округ в провинции Гирин КНР, население — 4,4 млн жителей (в 2010 году).

46

Фанза — тип традиционного жилища, распространённый в Китае, Корее и на Дальнем Востоке России у коренных народов.

47

Китайский Новый год — Чуньцзе (праздник весны) — является для китайцев самым важным праздником, его отмечают уже более двух тысяч лет. Его наступление приходится на второе новолуние после зимнего солнцестояния. Обычно эта дата выпадает на период между 12 января и 19 февраля.

48

Праздник фонарей в Китае отмечают в 15-й день 1-го месяца по лунному календарю. Этот праздник знаменует собой окончание праздника Весны или традиционного Нового года. Обычай зажигать в этот день красочные уличные фонари очень древний. По одним данным, праздник начали отмечать ещё за 180 лет до н. э. В этот день едят «юаньсяо» (или «танъюань») — суп со сладкими клёцками

49

Праздник драконьих лодок — также называемый «двойной пятёркой», так как приходится на пятый день пятого месяца по лунному календарю — китайский традиционный праздник. Его название обычно переводится как праздник драконьих лодок, по наиболее распространённому в этот день обрядово-развлекательному действу — состязанию в гребле на лодках, изображающих драконов.

50

Праздник середины осени (Праздник Луны, Праздник лунных пряников) — один из праздников народов Восточной Азии. Празднуется в полнолуние 15-го дня восьмого лунного месяца китайского календаря. История этого праздника связана с легендой о богине луны Чанъэ и насчитывает более 3000 лет. Неизменными атрибутами праздника считаются фонари и лунные пряники.

51

Надпись на местной стеле (1489) относит возведение синагоги к 1169 году.

52

На территории Шанхайского международного се́ттльмента, в который в это время входили поселенцы из семнадцати стран мира, для работы в полиции англичане, составлявшие большинство, использовали индусов.

53

Летом 1900 года в Благовещенске произошёл конфликт с китайцами. 1 (14) июля 1900 года начались военные действия Китая против России: на Амуре произошли нападения китайцев на русские суда. В Благовещенске русские жители спешно вооружались, готовясь к отражению атаки с китайской стороны и возможных враждебных действий со стороны этнических китайцев, проживавших на территории города и области. Начался массированный обстрел города с другой стороны Амура. Он продолжался две недели. В городе участились случаи насилия над китайцами и их убийства. Военным губернатором полиции было не вполне чётко оглашено решение выдворить китайцев с территории города. В самом узком месте реки, выше Благовещенска, при низкой воде планировалось переправить их на тот берег. Но недопонимание указа и взаимное озлобление привело к тому, что конвойные казаки погнали китайцев вплавь. Многие из них плавать не умели и погибли при переправе. Свидетель этих событий Н. З. Голубцов писал: «В посёлке перевозочных средств было мало, да для толпы в две с лишним тысячи человек их нелегко было бы найти. Между тем, с того берега не переставали стрелять. Тут имел место факт переправы китайцев через Амур прямо вплавь. Конечно, немногие из них достигли своего берега, но и здесь ожидала их печальная участь: их избивали свои же».

54

Пётр (Пинхас) Моисеевич Ру́тенберг (24 января [5 февраля] 1878, Ромны, Полтавская губерния, Российская империя — 3 января 1942 года, Иерусалим, Британская Палестина) — эсер, инженер, политический деятель и бизнесмен, активный участник русских революций 1905 и 1917 годов, впоследствии один из руководителей сионистского движения и организаторов Еврейского Легиона и Американского еврейского конгресса (1914-1915). В 1920-е годы добился от британских властей концессии на электрификацию подмандатной Палестины, построил первые электростанции, создал и возглавил существующую и поныне в Израиле Электрическую компанию. Организатор и участник убийства Георгия Гапона.

55

1-й Американский еврейский конгресс, собравшийся в Филадельфии в 1918 году, разработал послевоенную программу для еврейского народа и назначил делегацию на Версальскую мирную конференцию. В 1920 1-й Американский еврейский конгресс заслушал отчёт этой делегации и был распущен. Однако на следующий день после роспуска 1-го Американского еврейского конгресса некоторые его делегаты собрались под председательством Стивена С. Вайза и основали новый Американский еврейский конгресс, существующий и в настоящее время. Окончательно Американский еврейский конгресс был сформирован в 1928 году. В 1930-е годы Американский еврейский конгресс активно боролся с немецким нацизмом, а также помогал его жертвам.

56

Ферезовский — ранее автор называет его Ферзановским.

57

«Диаспора и Палестина» (орган Дальневосточного сионистского местного комитета).

58

Какой из братьев Соскиных имеется ввиду неясно. Первым в Харбин в 1902 году приехал Семён (Саймон), который стал торговцем пиломатериалами и поставщиком русской армии во время русско-японской войны, а в 1910 туда же приехали его родители и два брата — Исаак и Наум. К 1918 году братьев было уже четверо. Они создали промышленные предприятия и экспортировали пшеницу и соевые бобы.

59

Вероятно, Авраам Иекутиэлевич Соскин (28 ноября 1881, Орша, Могилёвская губерния, Российская империя — 28 августа 1963, Тель-Авив, Израиль) — русский и израильский фотограф, который запечатлел создание еврейской общины в Палестине. Его именем названа улица в Тель-Авиве.

60

«Вестник совета Харбинской еврейской общины».

61

Цеирей Цион (Молодёжь Сиона), сионистское рабочее движение умеренно социалистического толка действовавшее преимущественно в России. Организовано в 1903 году.

62

Еврейская Народная партия (ЕНП, «Фолкспартей») — была создана еврейским историком и отцом теории автономизма в диаспоре С. Дубновым в декабре 1906 — январе 1907 в Санкт-Петербурге. С 1911 — новое официальное название «Еврейская объединённая национальная группа». За исключением публикации программы в январе 1907, деятельность «Фолкспартей» была ограничена участием в коалиционных комитетах, направлявших работу еврейских депутатов в 3-й и 4-й Думах. Печатные органы — «Еврейский мир» в 1909-1911 (Фолкспартей была одной из групп, редактировавших журнал); «Ди идише велт» (1912).

63

Яков Давидович Фризер (1869, Баргузин, Бурятия — 1932, Харбин, Китай) — сын сосланного на поселение в Сибирь еврея стал крупным золотопромышленником, «выдающимся по богатству», как его характеризовали местные власти, меценатом, общественным деятелем, чья известность перешагнула границы Сибири. Он был действительным (пожизненным) членом Восточно-Сибирского отдела Императорского Русского географического общества. В 1918 эмигрировал в Харбин. С первых же дней своего пребывания в городе вошёл в состав еврейской общины Харбина и стал председателем правления и совета. По официальной версии Я. Д. Фризер покончил жизнь самоубийством 29 декабря 1932 года, но обстоятельства самоубийства не были расследованы японскими оккупационными властями.

64

Моисей (Моше) Абрамович Новомейский (25 ноября 1873, село Баргузин, Забайкальская область, Российская империя — 27 марта 1961, Париж, Франция) — горный инженер, общественный деятель Сибири, основатель первого химического предприятия на Мёртвом море. Ещё задолго до революции Новомейский впервые заинтересовался химическим потенциалом Мёртвого моря, а в 1911 году провёл первые исследования вод Мёртвого моря и снова вернулся в Россию. Во время Первой мировой

65

Баргузи́нский район — сейчас административно-территориальная единица и муниципальное образование (муниципальный район) в составе Республики Бурятия Российской Федерации. Район богат полезными ископаемыми.

66

Великий князь Никола́й Никола́евич (младший), (6 (18) ноября 1856, Санкт-Петербург — 5 января 1929, Антиб, Франция) — первый сын великого князя Николая Николаевича (старшего) и великой княгини Александры Петровны (урождённой принцессы Ольденбургской), внук Николая I; генерал-адъютант (14 ноября 1894), генерал от кавалерии (1 января 1901). Именовался младшим до смерти отца Николая Николаевича в 1891 году. Верховный Главнокомандующий сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны (с 19 июля 1914 по 23 Августа 1915) и в мартовские дни 1917 года. Известный антисемит — Николай Николаевич — приказал выслать всё еврейское население из большей части Курляндской (28 апреля 1915 года) и Ковенской (5 мая 1915 года) губерний. Выселение, осуществлявшееся в очень тяжелых для евреев условиях: на сборы давалось 48 часов; часто не разрешали брать самые необходимые вещи; высланные подвергались издевательствам, их перевозили в товарных вагонах с надписью «шпионы».

67

Модягоу — до середины двадцатых годов двадцатого века посёлок, а позднее район Харбина. Модягоу был одним из наиболее густонаселённых «русских» районов Харбина, который в силу этого стал называться среди его жителей Царским селом.

68

Соломон Исаакович Равикович (1872–1965) — в 1918 член «Исполнительного Органа Национального Совета евреев Сибири и Урала». Возглавлял еврейскую общину Шанхая в 1931–1933. С 1934 года в Израиле.

69

Агуда́т Исраэ́ль («Союз Израиля») — всемирное еврейское религиозное движение ортодоксальных евреев, объединённое в политическую партию, целью которой является стремление сохранить устои еврейской религии и традиции, еврейского общества на основе Галахи. Организация была создана в 1912 году. Её целью было «решать в духе Торы и соблюдения заповедей все вопросы, возникающие ежедневно в жизни еврейского народа». Эта партия приобрела себе приверженцев главным образом в центрах ашкеназской диаспоры в Восточной и Западной Европе в начале XX века.

70

«Сибирь-Палестина» (с 4 января 1925 года «Еврейская жизнь») — еженедельная общественно-литературная газета на русском языке, посвящённая еврейским вопросам и, в частности, еврейской жизни на Дальнем Востоке. Издавалась в 1921–1943 годах в Харбине (до 21-го номера — в Иркутске). Журнал стал печатным органом Сионистской организации и Национального Совета евреев Дальнего Востока. Главный редактор — Абрам Иосифович Кауфман.

71

Урга — в 1911 получила статус столицы Монголии, а в 1924 была переименована в Улан-Батор. В 1914 году в Урге был открыт Монгольский национальный банк, организованный российскими финансистами и финансируемый Сибирским торговым банком. Русская колония в Урге насчитывала около 300 человек; действовало до 20 русских торговых фирм, кожевенный завод… К 1920 году численность колонии достигла 1000 человек.

72

Давид Пинский (5 апреля 1872, Могилёв, Российская империя — 11 августа 1959, Хайфа, Израиль) — американский еврейский писатель. Писал на идише. С 1885 года жил в Москве, в 1890 году переехал к брату в Витебск. С 1892 года изучал медицину в Вене, но вскоре бросил учёбу и поселился в Варшаве, решив заняться литературным трудом. В 1899 году эмигрировал в США. Первые рассказы Пинского из рабочей жизни появились в начале 1890-х годов. В 1906-1907 годах в Нью-Йорке вышло в двух томах собрание рассказов Давида Пинского, распределённых по трём рубрикам: 1) «Либе», 2) «Алтинке», 3) «Арбетер лебн». Издательство «Ха-Шахар» в Варшаве выпустило том драм Пинского. В 1949 году Д. Пинский поселился в Хайфе.

73

Барух Авигдорович Цукерман (1887, Куренец, Вилейский уезд, Виленская губерния, Российская империя — 1970, Израиль) — лидер рабочего сионизма, политический деятель, редактор. Юношей примкнул к сионистскому движению. С 1903 — в США, где вскоре стал одним из основателей, а затем и лидером партии Поалей Цион. В 1905 в ходе дискуссии о плане создания еврейского национального очага в Уганде примыкал к социалистам-территориалистам, в 1910 вновь присоединился к Поалей Цион, редактировал ряд её изданий. Участвовал в создании Фарбанда (Братского ордена социалистов-сионистов), во время 1-й мировой войны — один из создателей Еврейского легиона. Цукерман — один из учредителей Американского еврейского конгресса, был представителем сионистов-социалистов во Всемирной сионистской организации, членом исполкома Еврейского агентства (в 1948–1956 возглавлял его латиноамериканский и организационный отделы). С 1956 — в Израиле, занимался публицистикой. Автор трёхтомных мемуаров «Очерки и профили» (1967).

74

Центральное информационное бюро для евреев, пострадавших от войны на Дальнем Востоке, которое до конца Второй мировой войны работало с ХИАС, чтобы помочь еврейским беженцам в Шанхае.

75

Индустриальные рабочие мира (ИРМ) (Industrial Workers of the World, IWW, также известны как Wobblies, уоббли) — международная рабочая организация. ИРМ был основан в Чикаго в июне 1905 года в результате достигнутого соглашения двухсот социалистов, анархистов и радикальных профсоюзных активистов со всей территории Соединенных Штатов (главным образом Западная Федерация Шахтёров (Western Federation of Miners)), выступавших против политики Американской федерации труда (АФТ). Соглашение, достигнутое 27 июня 1905 года, называлось тогда «Индустриальным Конгрессом» или по-другому «Индустриальным профсоюзным соглашением» (позднее известно в качестве Первого ежегодного конвента ИРМ). Во время своего наивысшего расцвета в 1923 году организация насчитывала приблизительно 100000 членов, и располагала поддержкой примерно 300000 рабочих.

76

Вениамин Маркович Мышковский (1890, Несвиж, Минская губерния, Российская Империя — 16 июня 1938, Москва, СССР). Расстрелян, как «английский, германский и французский шпион, член сионистской фашистской организации». Мой дед Константин Антонов под пытками признался, что не разоружился перед партией и не сообщил, что навещал семью Вениамина уже после ареста последнего.

77

Дальневосточная республика (ДВР) — де-юре независимое демократическое государство, существовавшее с апреля 1920 года по ноябрь 1922 года, с социалистическим укладом в экономике на основе синтеза рыночных и плановых начал при господстве социалистического сектора в народном хозяйстве, провозглашённое на территории российского Дальнего Востока. Де-факто являлось марионеточным буферным государством

78

Вероятно, автор заблуждается. Во всяком случае в 1938 году глухонемая дочь его брата Вениамина Ася была жива и была работницей фабрики «Гознак» (из следственного дела Вениамина).

79

Предположительно, МГСПС (Московский губернский совет профессиональных союзов).

80

Л. Вакс — возможно, автор путает профессора Льва Григорьевича Вакса с его братом Захаром Григорьевичем, который действительно работал в МГСПС.

81

Умер — был расстрелян в 1938 году.

82

Кушинские — игравшие на идише в группе Фишзона актёры. Известен фильм режиссёра Анжея Марека по драме Якова Гордина (1 мая 1853 — 11 июня 1909) «Хася-сирота» 1912 года с ними — «За океаном» с актёрами: Д. Заславский, Брагинский, Арко, Кушинская, А. Фишзон, И. Арко, Херш Кушинский, Брандеско.

83

В оригинале использовано слово kirzhner, имеющее два значения: скорняк и шляпочник.

84

Ива́н Па́влович Калмыко́в (5 сентября 1890, Грозненский округ, Терская область — сентябрь 1920, Гирин, Китайская республика) — русский военный деятель, участник Первой мировой войны, сотник (1915), затем подъесаул (1917) Уссурийского казачьего полка, участник Гражданской войны на Дальнем Востоке на стороне белых, войсковой атаман Уссурийского казачьего войска. Калмыков и его люди совершали бесчисленные убийства, насилия и грабежи, мотивируя их борьбой с большевиками, что вызывало возмущение многих белогвардейцев, начиная от генерала А. В. Колчака и кончая некоторыми подчинёнными самого Калмыкова. В начале сентября 1920 года атаман, находившийся под арестом, в сопровождении конвоя покинул Гирин и в местечке Калачи (Ильяши) в 10 милях от города попытался бежать, ранил китайского офицера, после чего был застрелен конвоирами.

85

Григо́рий Миха́йлович Семёнов (13 [25] сентября 1890 — 30 августа 1946) — казачий атаман, деятель Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке, генерал-лейтенант Белой армии. Массовое уничтожение заключённых (около 1500 человек) в период с 24 декабря 1919 по 10 января 1920 года получило название «Троицкосавской трагедии». Только за два дня, 1 и 5 января 1920 года, был расстрелян 481 человек. В июле 1920 года на станции Адриановка семёновскими карателями было расстреляно около 3000 пленных красноармейцев. Свидетель этого американский полковник Морроу писал: «Пленники, наполнявшие целые вагоны, выгружались, затем их вели к большим ямам и расстреливали из пулемётов… Апогеем казней было убийство за один день пленных, содержавшихся в 53 вагонах, всего более 1600 человек». Генерал Грейвс, выступая перед сенаторами в США заявил: «Семёнов несёт ответственность за истребление целых деревень, развязав преднамеренную кампанию убийств, изнасилований и грабежа, стоившую жизни 100 тысячам мужчин, женщин и детей».

86

Верста́ — русская единица измерения расстояния, равная 500 саженей или 1500 аршин, в метрической системе это 1066,8 метров.

87

Леонтий Соломонович (Лейба Шимонович) Скидельский (1845, Слоним, Гродненская губерния — 8 октября 1916, Одесса, Херсонская губерния, Российская империя) — предприниматель, купец первой гильдии, крупный строительный подрядчик, владелец многочисленных предприятий. Его предприятия жертвовали средства на развитие медицины и образования, на помощь раненым и больным и на финансирование Общества изучения Амурского края. За свои заслуги Леонтий Скидельский был награждён в 1908 году орденом Святой Анны третьей степени, а в 1910 году был удостоен звания потомственного почётного гражданина Владивостока.

88

Пушка — в еврейских домах и синагогах так называли ящик для сбора пожертвований, в который кладутся наличные. В семье, особенно перед тем, как хозяйка дома зажигает субботние свечи, это способ откладывать деньги. В синагоге назначенный человек ходит по кругу (и встряхивает пушку, чтобы объявить о возможности пожертвования). В Чикаго в начале 1900-х многие семьи хранили pushkas, или контейнеры для пожертвований, как удобное средство периодического внесения вклада в достойные дела. Польское слово puszka означает консервную банку.

89

Вероятно, имеется в виду запрет на ношения женщинами броской (красной) одежды. В Талмуде (Брахот 20а) сказано, что еврейские женщины не носят одежду красного цвета, поскольку это притягивает внимание и, в конечном счёте, может привести к разврату. Получается, что ношение одежды красного цвета является нарушением запрета одеваться нескромно (прицут).

90

Возможно, имеется в виду книга «Изкор: в память о павших стражах и тружениках в Земле Израиля» Д. Бен-Гуриона и А. Хашина, изданная палестинским комитетом Поалей Цион в Нью-Йорке в 1917 году, хотя в ней и не указаны редакторы.

91

Ицха́к Бен-Цви (Исаак Шимшилевич; 24 ноября [6 декабря] 1884, Полтава, Российская империя — 23 апреля 1963, Иерусалим, Израиль) — израильский политический и государственный деятель, сионист, второй президент Израиля. Один из основателей государства Израиль. Член Временного государственного совета. Депутат кнессета 1 и 2 созывов от партии МАПАЙ.

92

Хашин — вероятно, имеется в виду один из братьев — поалей-сионистов. И старший Александр Борисович (Цви Авербух; 25 августа [6 сентября] 1886, Березино, Минская губерния — 16 сентября 1938, Москва) и младший Владимир Борисович (Вольф Авербух; 1889, Березино, Минская губерния — 27 июля 1941, Москва) были видными членами Поалей Циона. Оба, кроме того, занимались журналистикой. Оба расстреляны при Сталине.

93

Петракевич — возможно, член Нижнеудинского Совета рабочих и крестьянских депутатов Д. А. Петрашкевич, расстрелянный 18 июня 1918 года после 20 дней пыток и издевательств чехословацкими легионерами вместе с остальными членами совета.

94

«Халуцим» — множественное число слова «халуц» («пионер», «первопроходец»). В Библии так обозначался вооружённый передовой отряд. Второе рождение это слово получило в эпоху заселения и освоения Эрец-Исраэль. Так называли активистов еврейского заселения и освоения Эрец-Исраэль; людей, прокладывавших новые пути в различных областях экономической, социальной, научно-исследовательской и прочей деятельности в истории Израиля.

95

Филип Рис Файмонвилл (30 апреля 1888, Сан-Франциско, США — 29 марта 1962, Сан-Франциско, США) — дипломат и разведчик, консул США в Дальневосточной республике в 1922. В 1908 поступил в военную академию в Вест-Пойнте, которую окончил 1912 году. В августе 1918 был направлен в Россию.

96

Новониколаевск — название Новосибирска с 1903 по 1926 год.

97

Синицын Александр Васильевич (30.12.1887, Елисаветполь — 21.03.1921, Харбин, Китай) — врач. В 1908 году окончил бакинскую гимназию и поступил на медицинский факультет Харьковского университета. В 1909 году за участие в забастовке был посажен в тюрьму на Кавказе, после чего был сослан в Вятскую губернию на 3 года. По окончании срока ссылки, лишенный права продолжать образование в крупных городах России, поступил в Томский университет и окончил его в 1915 году. По окончании его в 1915 году был призван на военную службу. В Харбин прибыл с 618-й дружиной, был членом солдатских и рабочих депутатов. В 1917 году поступил на службу в городской совет и был зачислен думским врачом. В 1919 году принимал участие в борьбе с эпидемией холеры. Весной 1920 года принимал участие в рабочем движении, был одним из организаторов газеты «Вперед» и членом её коллегии. Участвовал в организации Рабочего Красного Креста, где был заведующим санитарным отделом. Заведующий городским эпидемическим (летучим) отрядом в эпидемию чумы 1920-1921 годов. В те времена многие считали, что чума не передается от человека к человеку. Доктор Синицын, чтобы доказать эту точку зрения, показательно лизнул слюну больного. И, к ужасу своих последователей, заразился и умер…

98

«Од ло авда тикватэну» («Ещё не пропала наша надежда») — «Атиква» («Надежда»). Песня имела огромную популярность и постепенно стала гимном сионистского движения, исполнялась на съездах и конгрессах. Один из ранних вариантов гимна в ашкеназском произношении можно услышать в исполнении одного из пионеров американской эстрадной музыки Эла Джолсона. В апреле 1918 годана благотворительном концерте в Народном доме в Петрограде Ф. И. Шаляпин вместе с другими еврейскими песнями исполнил «Атикву». Из-за «чужого» происхождения музыки делались попытки сочинить другой гимн, но популярность «Атиквы» неизменно перевешивала. В 1933 году 18-й Сионистский Конгресс, который проходил в Праге, объявил «Атикву» гимном сионистского движения. После образования государства Израиль «Атиква» де-факто стала гимном Израиля. В пятницу 14 мая 1948 года, в четыре часа дня в здании исторического музея в Тель-Авиве Давид Бен-Гурион провозгласил создание Государства Израиль, «Атиква» была исполнена в сопровождении филармонического оркестра. Это происходило на фоне выстрелов, которые все могли слышать — они доносились с окраины города. Бои между еврейскими и арабскими формированиями начались за день до этого, в четверг, сразу после вывода британских войск. Однако официальный статус гимна за «Атиквой» был закреплён решением Кнессета лишь 10 ноября 2004.

99

Дайрэн — японское название Даля́ня (историческое русское название — Да́льний) — второй по величине город провинции Ляонин в северо-восточной части Китая, порт в заливе Даляньвань Жёлтого моря на южной оконечности полуострова Ляодун — Квантунском полуострове. На западе примыкает к Бохайскому заливу и является частью формирующейся экономической зоны Бохайского кольца. Кроме того, является «воротами» для северо-восточных провинций КНР.

100

Мукден (то же что Шэнья́н, Фэнтянь) — город в Китае. В 1900 году Мукден был без боя взят русскими войсками под командованием генерал-лейтенанта Д. И. Суботича. Под русским влиянием в городе появились бани, ресторан, гостиница, 4 фотографических мастерских, часовая мастерская, хлебопекарни, отделение Русско-Китайского банка. При железнодорожной станции находился русский посёлок. В 1905 году произошло Мукде́нское сраже́ние — наиболее масштабное, продолжительное по времени и самое кровопролитное сражение русско-японской войны, окончившееся победой Японии. Город был потерян для России.

101

Формозцы — тайваньцы. Формоза («Прекрасный остров») историческое колониальное название Тайваня.

102

«Кадима» («Вперёд» или «На восток») — вероятно имеется в виду первая еврейская национальная студенческая организация в Западной Европе, основанная в Вене в 1882 году. Целью Кадимы было противодействие ассимиляции, признание еврейской нации и дальнейшее освоение Палестины для укрепления в ней еврейской общины. Позднее (2005–2015) партия с таким названием была образована в Израиле.

103

Никольск-Уссурийский (с 1935 до 1957 — Ворошилов, позднее — Уссурийск) — город в России. Сейчас второй по величине город Приморского края после Владивостока.

104

Авро́м Гольдфа́ден (Аврум Гольденфоден; 24 июля 1840, Староконстантинов, Российская империя — 9 января 1908, Нью-Йорк, США) — русский и американский еврейский поэт, драматург, издатель и педагог, театральный режиссёр. Гольдфаден — автор около шестидесяти пьес.

105

«Ассоциация молодых христиан» (Young Men's Christian Association; по-русски — ИМКА) — молодёжная волонтёрская организация. Стала известна, благодаря организации детских лагерей. Основана в Лондоне в 1844 году Джорджем Вильямсом (1821–1905), насчитывает около 64 миллионов участников в более чем 120 странах мира.

106

Ашкена́зы — субэтническая группа евреев, сформировавшаяся в Центральной Европе. Термин происходит от слова «Ашкена́з» — семитского названия средневековой Германии в средневековой раввинской литературе. Германия воспринималась как место расселения потомков Аскеназа, внука Иафета. Исторически бытовым языком подавляющего большинства ашкеназы был идиш. По состоянию на конец XX века ашкеназы составляли бо́льшую часть евреев мира — около 80%, а среди евреев США их доля ещё выше. Однако в Израиле они составляют лишь около половины еврейского населения.

107

Сефарды — субэтническая группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове из

108

Гехалу́ц (Гехолуц, Хехолуц — первопроходец, пионер) — сионистская международная организация, целью которой была подготовка еврейской молодёжи к поселению в Палестине. Создателем организации был известный еврейский военный и общественный деятель Иосиф Трумпельдор.

109

Таэль — в Шанхае в это время для размена денег был в ходу в основном серебряный цаопинский таэль 980-й пробы весом 35,32 грамма.

110

Лян — денежная единица Китая, бывшая в обращении с XIV века до 1933 года.

111

«Эхо» (точнее «Русское эхо») — ежедневная демократическая антибольшевистская общественно-политическая, торгово-промышленная и литературная газета, издававшаяся в Шанхае в 1920–1922 годах. С 1921 года редактор — Н. Н. Шендриков. С 1 июля 1922 выходила еженедельно.

112

«Шанхайская жизнь» — одна из крупнейших русскоязычных газет, издаваемая в Шанхае во время Гражданской войны в России. Она выходила в печать с сентября 1919 по октябрь 1922 года. Газета была основана бывшим меньшевиком, членом Приморской областной земской управы и ярким антиколчаковцем Г. Ф. Семешко. История развития «Шанхайской жизни» делится на три периода: 1) период полной самостоятельности (сентябрь 1919 — февраль 1920); 2) период советского финансирования (февраль — сентябрь 1920); 3) период полного советского контроля (сентябрь 1920 — 1922). Главным редактором газеты был назначен прибывший в Шанхай Н. К. Новицкий.

113

Новый свет — квартал в Шанхае, где в 1921 году произошёл первый съезд коммунистической партии Китая.

114

Ванпу — местное произношение названия реки Хуанпу́ (дословно «Река с жёлтыми берегами») — река в Восточном Китае, протекает через Шанхай, её длина составляет 97 км. Река вытекает из пресноводного озера Дяньшань. Правобережный приток эстуария Янцзы.

115

Итальянская компания из Триеста — имеется в виду Fincantieri («Финкантьери») крупнейшая итальянская судостроительная компания. Штаб-квартира компании находится в Триесте.

116

Соглядатаи — судя по всему автор имеет в виду эпизод из второй главы «Книги Иисуса Навина», повествующий о посылке двух соглядатаев в Иерихон.

117

Начальник — в оригинале не идишское, а русское слово «начальник», поэтому и кавычки.

118

«Эрец-Исраэль» — очевидно имеется в виду вышедшая в 1920 году книга Давида Бен-Гуриона и Ицхака Бен-Цви — «Эрец-Исраэль в прошлом и настоящем».

119

Даньмин (танка, даньцзя, даньху, шуйжэнь, дан, дань, люди в лодках) — проживающий в Южном Китае субэтнос ханьцев. Традиционно даньмин проводили всю жизнь на лодках-джонках в прибрежных районах Гуандуна, Гуанси, Фуцзяни (фучжоуские танка), Хайнани, Чжэцзяна, Гонконга и Макао. Небольшая часть даньмин живёт во Вьетнаме, где их называют «дан» и официально считают субэтносом народа нгай. Исторически даньмин были дискриминируемым меньшинством, вытесненным с суши на воду. Они промышляли ловлей рыбы и моллюсков, доставкой грузов и пассажирскими перевозками, пиратством. Отчёт британскому парламенту 1882 года содержал сведения о том, что танка, формально считавшиеся «друзьями европейцев», зачастую фактически находились в рабстве у хозяев борделей.

120

Гжибовская — вероятно, имеется в виду варшавский вокзал построенный в 1927 году — остановочный пункт на железнодорожной линии Варшава-Центральная — Тересполь. Но, может быть, на улице или площади Гжибовской во времена автора существовал рынок. В любом случае автор имеет в виду столпотворение народа.

121

Кадури — семья происходивших из Багдада гонконгских миллионеров и филантропов. На пике своего могущества братья Эллис (1865–1922) и Элли (1867–1944) Кадури контролировали пакеты акций не только China Light and Power Company, но и The Hongkong and Shanghai Banking Corporation, паромной компании Star Ferry, текстильных фабрик и каучуковых плантаций, а также владели обширной недвижимостью и гостиничной сетью The Hongkong Hotel Company (сегодня известна как Hongkong and Shanghai Hotels).

122

Шамаш (у сефардов — шамма́ш, у ашкеназы — ша́мес («служитель», «служка»)) — ответственный за административную и хозяйственную деятельность синагоги, религиозного суда или сообщества.

123

Коломбо — крупнейший город Шри-Ланки (до 1972 года — Цейлон), часто неофициально называемый её столицей.

124

Борис Шац (Борис Ильич (Залмен-Бер) Шац, в Израиле также известен как Барух Шац и Борис Цемах Шац; 1866, Ворно, Ковенская губернии, Российская империя — 1932, Денвер, штат Колорадо, США) — еврейский скульптор, живописец, деятель культуры. Работал в Болгарии и Палестине. В 1906 году он отправился в Иерусалим, где открыл Школу искусства и ремёсел Бецалель (с 1969 года — Академия художеств и прикладного искусства Бецалель). Благодаря финансовой поддержке немецких сионистов в 1909 году рядом со школой был создан музей «Бецалель».

125

Музей — В 1909 году, благодаря финансовой поддержке немецких сионистов рядом со школой «Бецалель» профессором Шацем был создан музей «Бецалель». В 1964 году в Иерусалиме был создан государственный «Музей Израиля» и музей «Бецалель» стал его частью, перестав существовать самостоятельно. Тем не менее большое собрание произведений еврейского религиозного искусства в Музее Израиля до сих пор представлено в качестве коллекции музея «Бецалель».

126

Бенга́льцы — один из самых многочисленных народов в мире, составляющий основное население Бангладеш и штатов Западная Бенгалия и Трипура в Индии.

127

Бричка — слово польского происхождения, оно обозначает лёгкую четырёхколёсную дорожную повозку, иногда без рессор. Кузов у брички мог быть как открытым, так и закрытым: кожаным, плетёным или деревянным.

128

Ефре́м Алекса́ндрович (Ефро́им Аро́нович) Цимбали́ст (28 марта (9 апреля) 1889, Ростов-на-Дону — 22 февраля 1985, Рино, Невада, США) — русский и американский скрипач, композитор и педагог.

129

Сэр Томас Стэмфорд Бингли Раффлз (5 июля 1781 года

130

Бней-Исраэль, или маратхские евреи («Сыны Израиля», Маратхи) — группа евреев Индии, исторически проживавших в окрестностях Бомбея, штат Махараштра. Разговорный язык — еврейско-маратхи. Письмо — деванагари, как и у маратхи. В разговорном языке, базирующемся на маратхи, много заимствованных слов из иврита, арамейского, жудео-малаялам (как результат общения с кочинскими евреями) и португальского. К настоящему времени большинство членов общины иммигрировало в Израиль. В Израиле самая большая группа Бней-Исраэль проживает в Беэр-Шеве. В 2002 году ДНК тесты подтвердили, что Бней-Исраэль имеет тот же набор генов, что и коэны. Полногеномный анализ двадцати представителей общины Бней-Исраэль помог установить, что популяция Бней-Исраэль сформировалась на основе смешения еврейского населения и местных индийских групп приблизительно 800 лет назад (от 550 до 950 лет назад).

131

Первая синагога в Сингапуре была возведена в 1841 году на нынешней Синагог-стрит. На тот момент еврейская община Сингапура составляла около 40 человек и в основном состояла из сефардов иракского происхождения, прибывших туда из Индии.

132

Маген-Авот — синагога в Сингапуре, основанная в 1878 году, одна из двух действующих синагог в стране. Расположена по адресу Ватерлоо-стрит, 24/26 в квартале Рохор центрального района Сингапура. Является старейшей сохранившейся синагогой в Юго-Восточной Азии. В 2010-х годах в синагоге постоянно молились 100–200 человек.

133

Сэр Менаше Меир (1843, Багдад, Ирак — 1 июля 1930, Сингапур) — британский и сингапурский предприниматель, филантроп, самый богатый еврей Дальнего Востока своего времени.

134

Синагога «Хесед Эль» — одна из двух действующих синагог в Сингапуре наряду с «Маген Авот». Название переводится как «Дар Божий». Строительство началось в 1878 году, а открытие для прихожан состоялось лишь в 1905-м. Торжественная церемония прошла в присутствии главы местной еврейской общины Менаше Меира.

135

Израиль Коэн (1879, Манчестер, Англия — 26 ноября 1961, Лондон, Англия) — англо-еврейский сионистский лидер, писатель и журналист, занимавший пост секретаря Всемирной сионистской организации с 1918 года. Генеральный секретарь сионистской организации в Лондоне в 1921–1931 годах.

136

Александр Гольдштейн (23 ноября 1884, Минск — 1949, Иерусалим) — российский журналист, редактор и сионистский деятель. В период с 1904 по 1919 год и во время учёбы в университете он входил в редакцию газеты «Рассвет», а когда в 1915 году она была закрыта по распоряжению властей, стал одним из основателей газеты «Еврейская жизнь», сменившей её. Он публиковал сионистские статьи и литературные обзоры на русском, английском, иврите, идише и немецком, а также их переводы на болгарский и голландский языки. В 1919 году, как делегат русских сионистов на мирной конференции, покинул Россию. Около 1920 года переехал жить в Лондон.

137

«Керен ха-Йесод» («Учредительный фонд») — сейчас основная организация, собирающая пожертвования для Израиля, действующая в 45 странах и позволяющая перечислять целевые пожертвования разным получателям в Израиле. «Керен ха-Йесод» был учреждён на Всемирном Сионистском Конгрессе, проходившем с 7 по 24 июля 1920 года в Лондоне, и официально провозглашён 24 декабря 1920 года. Принятая резолюция призывала «весь еврейский народ», как сионистов, так и не сионистов, внести свой вклад в строительство Страны Израиля при содействии «Керен ха-Йесод».

138

Синга́льцы (синга́лы) — индоарийский народ, основное население Шри-Ланки. По данным на 2012 год 15,2 миллиона сингальцев составляли около 75% населения страны, ещё 60 тысяч сингальцев живёт в Австралии, Сингапуре и Новой Зеландии. Язык — сингальский. Основная религия — буддизм, некоторый процент исповедует христианство.

139

Ада́мов Мост, также Мост Рамы, Рамасету — вереница отмелей и островков протяжённостью 48 км в Индийском океане, между Индией и Шри-Ланкой. Геологически примечательное возвышение песчаного морского дна, тянущееся от индийского острова Рамесварам у мыса Рамнад до ланкийского острова Маннар. Согласно старинным арабским и португальским картам, Рамасету был проходимым вплоть до конца XV столетия.

140

Каучуконосы — растения, из которых возможно получение натурального каучука. Среди каучуконосов есть как травянистые растения, так и деревья и лианы, в обыденной речи именуемые каучуковыми деревьями. Сегодня основным источником натурального каучука являются деревья рода Гевея, в частности Гевея бразильская.

141

Иероглифы — вероятно, имеются в виду записки с предсказаниями, которые принято запекать в печенье (fortune cookie). Эти печенья подают на десерт в китайских ресторанах в США и некоторых других стран, но, как ни странно, они отсутствуют в Китае. Точное происхождение печенья с предсказанием неизвестно, но большинство версий сходятся в том, что они принесены в США в начале XX века японскими и китайскими иммигрантами.

142

Конкан — участок среднезападного побережья Индийского субконтинента. Древний Сапта Конкан был более обширной географической областью, простиравшейся от Гуджарата до Кералы.

143

Навгаон — сейчас город в округе Аурангабад в провинции Махараштра. Для индийских евреев этот город такая же святыня, как Санджан для парсов.

144

Малаба́р — историческая область в Южной Индии между берегом Аравийского моря и горами Западные Гаты. Иногда название Малабар применяют ко всему юго-западному побережью Индостана, которое называется Малабарский берег. В древности и в Средние века на территории Малабара находились многочисленные независимые княжества, иногда объединявшиеся в государства.

145

Иосиф (Джозеф, Йосеф) Рабан — историческая личность, впервые упоминается на сохранившихся до нашего времени пластинках, которые разные исследователи с равным апломбом и, полностью игнорируя другие мнения, датируют совершенно разным временем. Самая ранняя дата 5-й, а самая поздняя 11-й век нашей эры. На медных пластинах старотамильским алфавитом записано, что раджа этой земли, Чемаран Перумал, пожаловал главе общины Иосифу Рабану многочисленные привилегии, и даже отдал «на кормление» деревню Андзуванс. Потомки Иосифа Рабана правили «еврейским княжеством» до 16 века.

146

Кранканор — английское название города Кодунгалура на Малабарском берегу. В древние времена это

147

Мясные и молочные продукты — имеется в виду запрет на мясо и молоко «нечистых» животных.

148

Шма Исраэль («Слушай, Израиль») — первые два слова фрагмента Торы, который занимает центральное место в ежедневных утренних и вечерних молитвах. С этими словами каждый верующий еврей начинает свой день и с ними же ложится спать.

149

Давид Рехави (Рахаби) — согласно традиции «Бней- Исраэль», религиозное возрождение среди них произошло в X веке, когда кочинский еврей по имени Давид Рахави, признавший их евреями по их обычаям, научил их законам и учредил праздники Шавуот и Суккот. Этот самый Давид Рахави был убит всадником-мусульманином, когда находился на пляже. Есть ещё легенда или быль о голландском еврее Давиде Рехави, посетившем Индию в 1676 году. Будучи не уверенным в их происхождении, он попросил приготовить ему некошерную рыбу. Местные евреи отказались, и тогда он взялся за их обучение. Возможно, это два разных человека, а легенда объединила их в одного.

150

Шмуэль Йехезкель (Самуил Иезекиил) Дивекар (1730, Кочин, Индия — 1797 там же) — один из основателей бомбейской общины «Бней-Исраэль». Поступив на военную службу в ост-индскую армию около 1760 года, Дивекар дослужился до чина командира. Во время второй войны с Майсором (1790–1792) Дивекар был взят в плен. Когда Дивекар с некоторыми другими военнопленными были приговорены майсорским раджой Типу к смертной казни и, опрошенные перед казнью, кто они такие, ответили, что они «Дети Израиля», мать Типу, знавшая из Корана о существовании этого народа, стала умолять своего сына пощадить Дивекара и его товарищей. Дивекар дал при этом клятву матери Типу, что он в случае успеха посвятит свои силы делу оживления и распространения иудаизма в Бомбее. Но пленники не были освобождены и вместо казни подверглись тюремному заключению. В 1795 году Дивекару удалось освободиться, и он действительно взялся за энергичную кампанию в защиту иудаизма, убедил «Бней-Исраэль» построить синагогу и принять в Бомбее все еврейские обряды, которые исполнялись в Кочине. В 1796 году в Бомбее была выстроена синагога. Он умер в 1797 году в Кочине, куда прибыл с целью получения свитка Торы для новой общины в Бомбее.

151

Сассун — Дэвид Сассун (октябрь 1792, Багдад, Османская империя — 7 ноября 1864) — багдадский казначей (1817–1829). Происходил из семьи Сассун — еврейской семьи из Багдада, известной как «Ротшильды Востока» из-за огромного богатства, которое они накопили за счёт финансовых операций и торговли опиумом. Дэвид стал лидером еврейской общины в Мумбаи после того, как туда эмигрировали багдадские евреи. Его богатство и щедрость вошли в поговорку; его благотворительность по всей Азии включала строительство школ, детских домов, больниц и музеев на доходы от торговли наркотиками. После его смерти мусульмане, христиане, парсы, евреи и индусы воздали ему дань уважения со всего континента.

152

Тишрей — месяц начала года еврейского календаря. Приходится примерно на сентябрь — октябрь. Состоит из 30 дней. Кроме того, месяц тишрей насыщен праздниками больше всех других месяцев: Рош ха-Шана, Йом Кипур, Суккот и Шмини Ацерет празднуются в тишрее.

153

Таанит-Эстер (пост Эстер) — в иудаизме день траура и поста, длящийся от рассвета до наступления сумерек 13-го адара, в канун праздника Пурим. Если тринадцатое адара выпадает на субботу, пост переносится на предшествующий субботе четверг (11 адара).

154

Йом Тов (дословно: хороший, добрый день) — собирательное название для всех праздничных дней. В эти дни каждый обязан веселиться и радовать жену и домочадцев.

155

Девятое Ава — национальный день траура еврейского народа — день, когда были разрушены Первый и Второй Иерусалимские храмы.

156

Ха́нука (ханукка́ — освящение; обновление) — еврейский праздник, начинающийся 25 кислева и продолжающийся восемь дней до 2 или 3 тевета. Праздник был установлен во II веке до н. э. в память об очищении Храма, освящении жертвенника и возобновлении храмовой службы Маккавеями, последовавшими за разгромом и изгнанием с Храмовой горы греко-сирийских войск и их еврейских союзников в 165 году до н. э.

157

Хаззан (хазан, кантор) — еврей, ведущий богослужение в синагоге. В ортодоксальном иудаизме хаззанами являются только мужчины, однако в иных направлениях иудаизма эту роль может исполнять и женщина.

158

Моэль — специально обученный мужчина, совершающий обрезание.

159

Даян — судья в иудейском религиозном суде (бейт-дине). Наиболее часто даяны рассматривают дела о разводе, дают разрешение на гиюр, определяют галахический статус человека, обнуляют обеты и так далее. В общем, работа даяна не предполагает наличия какого-либо теологического образования и официального разрешения (судьёй может быть любой иудей), однако многие даяны проходят интенсивное обучение либо являются раввинами.

160

Месдер киддушин (кидушин) — дословно порядок бракосочетания. Кидушин — древний трактат определяющий порядок бракосочетания. Кидушином также называется промежуток между обручением и собственно браком.

161

Шохет — резник, совершающий кошерный убой скота и птицы в соответствии с ритуальными предписаниями.

162

Коэны (кохены, коге́ны, коганы, дословно «жрецы») — сословие священнослужителей в иудаизме, состоящее из потомков рода Аарона. Кохены исполняли священнослужение сначала в Скинии, а впоследствии в Храме. Статус кохена передаётся по наследству по отцовской линии, при условии соблюдения ряда строгих ограничений.

163

Леви́ты — часть евреев, потомки колена Левия. В широком смысле слова называются все потомки Левия, в том числе коэны. В узком же значении слова под левитами понимают тех членов колена Левиина, которые не происходили от Аарона, то есть коэны в этом смысле к ним не относятся. Из левитов набирались служители (певчие, музыканты, стража и т. д.) в переносном храме — Скинии, а позднее — в Иерусалимском храме. Примеры обоих значений слова есть в Библии. Коэны имели собственную иерархию (первосвященник, заместитель, ключники, казначеи). На левитах лежали обязанности священнослужения, они охраняли порядок при богослужении, руководили народом при жертвоприношениях,

164

Бней-Менаше («Дети Менаше») — группа евреев Индии, представители народностей мизо, куки и чин в индийских штатах Манипур и Мизорам, которые заявили, что они являются потомками колена Манассиева, и стали практиковать иудаизм. Бней-Менаше проживают в Индии и Израиле. Их насчитывается свыше 6 тысяч человек. В конце XX века десятки Бней-Менаше формально перешли в иудаизм, а в 2005 году главный сефардский раввин Израиля Шломо Амар признал еврейские корни Бней Менаше, а всё сообщество — «биологическими и духовными потомками колена Менаше». В 2006 году Бней-Менаше получили право на репатриацию в Израиль.

165

Йосеф Цви Герц (Джозеф Герман Герц; 25 сентября 1872, Ребринь, Венгрия (сейчас — Словакия) — 14 января 1946, Лондон) — главный раввин Британской империи (1913–1946), автор популярного комментария к Пятикнижию. В 1872 году в возрасте 12 лет эмигрировал в Нью-Йорк. В 1942 году совместно с архиепископом Кентерберийским Уильямом Темплом основал Совет христиан и евреев по борьбе с антисемитизмом.

166

Погром — сильные волнения, которые начавшись со столкновения между еврейскими коммунистической и социалистической группами, превратились в многочисленные нападения арабов на евреев. Бесчинства начались в Яффе и распространились на другие части страны. В результате этих событий погибли 47 евреев и 48 арабов; 146 евреев и 73 араба были ранены. Большинство жертв среди арабов — результат столкновений с британскими силами, пытавшихся восстановить порядок. Тысячи еврейских жителей Яффы бежали в Тель-Авив и были временно размещены на пляже в палаточных городках. Тель-Авив, который ранее добивался статуса независимости, стал отдельным городом частично благодаря этим беспорядкам.

167

Герберт Луис Сэмюэл (1-й виконт Сэмюэл; 6 ноября 1870 — 5 февраля 1963, Лондон) — британский политический деятель, первый Верховный комиссар Палестины. Родился и вырос в среде богатых ортодоксальных евреев. С поддержкой Либеральной партии он выиграл выборы 1902 года и стал членом парламента от графства Кливленд, где его основным электоратом были шахтёры и заводские рабочие. В 1905 году Сэмюэл был назначен заместителем министра внутренних дел. В 1908 году Сэмюэл был включён в состав Тайного совета. Усилия Сэмюэла и других видных сионистских деятелей привели в 1917 году к созданию Декларации Бальфура. В 1920 году он был возведён в рыцарское звание, став рыцарем Большого креста ордена Британской империи, и был назначен первым Верховным комиссаром Палестины, ответственным за управление территорией, на которую Великобритания получила мандат от Лиги Наций. После яффских погромов в Верховном комиссаре разочаровались не только радикальные еврейские националисты во главе с Жаботинским, но и руководство сионистов-социалистов. При этом, несмотря на напряжённость, Сэмюэлу удалось предотвратить до момента передачи полномочий в 1925 году повторение яффских погромов, а еврейское население Палестины выросло с 55 тысяч человек в 1919 году до 108 тысяч в 1925 году. Британские власти официально признали ряд еврейских структур в Палестине — в частности, Верховный раввинат, — а одним из трёх официальных языков мандатной Палестины стал иврит.

168

Тель-Авив-Яффа — так у автора, хотя Яффа была объединена с Тель-Авивом только в 1949 году.

169

Талит (та́лес) — молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало. Как правило, талит делается из шерстяной (овечьей шерсти), или льняной, шёлковой, хлопчатобумажной, а сегодня даже синтетической ткани белого цвета (особо религиозные евреи предпочитают полуотбелённую грубую шерстяную ткань) с несколькими вытканными голубыми, синими, чёрно-синими или чёрными полосами.

170

Франки — разговорное, часто пренебрежительное, название сефардов.

171

Видимо, имеется в виду талит (арбаканфес).

172

Балмелохес — ремесленники. В штетле проживало несколько групп: шейне идн — высший класс; балебатим — зажиточные евреи, буквально «домовладельцы»; балмелохес — ремесленники; просте — низший класс. Причём внутри эти группы не были однородны. Элита шейне идн руководила институтами штетла и контролировала его политику — в синагоге эти люди обычно сидели около восточной стены. Средний класс — балебатим — владел магазинами или мастерскими: они не были очень богатыми, но пользовались уважением и оказывали определённое влияние на жизнь штетла. Ниже по социальной лестнице стояли высоко квалифицированные ремесленники — часовщики и портные, которые шили дорогую одежду. Затем — обычные портные и сапожники. К просте относились водоносы и носильщики. Ещё ниже шли нищие и маргинальные типы, которые были в каждом штетле.

173

Арон ха-кодеш — синагогальный ковчег — специальное хранилище для свитков Торы.

174

Хумаш — Пятикнижие Моисеево — Тора. В отличие от свитков Торы хумаш — книжное издание.

175

Вильно (Вильнюс) — сейчас столица и крупнейший город Литвы. С 1569 по 1795 год — и один из крупнейших городов Речи Посполитой (государства, возникшего в результате объединения Королевства Польского и Великого княжества Литовского на основе Люблинской унии в 1569 году).

176

Ромм — семья печатников и издателей. Основателем дела был Барух бен Реувен Ромм (1750–1803), выходец из Галиции, получивший в 1789 году от российских властей привилегию на основание еврейской типографии в Гродно. 1799 году Барух Ромм перевёл дело в Вильно. После смерти Баруха печатню унаследовал его сын Менахем Ман (Манес) Ромм (? — 1841), в 1806 году объединивший капитал с владельцами других еврейских типографий Вильно и Гродно. Сын Менахема Мана Иосеф Реувен (Рубин) Ромм (? — 1858) и сыновья последнего, Давид (? — 1860), Янкель и Манес Ромм успешно вели дела. Фирма Ромм сумела просуществовать до 1940 года, когда она была национализирована советскими властями, а её имущество передано государственному издательству, выпускавшему книги на литовском и русском языках.

177

Зу Нувас (Зу Нувас Юсуф Асар Ясар (Масрук); Йосеф Асар Ясар, Ду-Нувас Цура Юсуф ибн-Тубан Асад Абу-Кариб; ? –525) — йеменский царь, последний правитель независимого Химьяритского царства. Имел титул «Царя Саба, Зу-Райдина, Хадрамаута, Яманата и прочих арабов». По некоторым преданиям, он принял иудаизм под именем Юсуфа (Иосиф) после воцарения на троне в 515 году. По арабским источникам, его подданные тоже приняли иудаизм.

178

Сана — сейчас столица и крупнейший город Йемена. Сана является одним из старейших постоянно населённых городов и одной из самых высоко расположенных столиц в мире (2200 метров над уровнем моря). Население — 2 575 347 человек (в 2012 году). Топоним имеет южноарабское происхождение и означает «прочная, укреплённая постройка». Сана известна была как столица государства Химьяритов (с 520), а в VI веке за обладание Саной боролись армии Сасанидов и Абиссинии. В 628 жители Йемена приняли ислам, и лично пророк Мухаммед приветствовал постройку в Сане первой мечети.

179

Ограничительные законы — Омаровы законы, исламское законодательство относительно зимми — евреев и христиан (которым, в отличие от язычников, полагалось «покровительство»). Начали слагаться в правление Омара II ибн Абдала-‘Азиза (717–720). В целом Омаровы законы — это собрание постановлений, которые принимались мусульманскими правителями на протяжении многих столетий со времени Омара II вплоть до 14 века, когда они приняли свою окончательную форму. Йеменские евреи не могли состоять на государственной и военной службе, владеть землей, носить новую или яркую одежду, оружие, пользоваться седлами, ездить на лошадях и мулах (а позже вообще ездить верхом), изучать Тору вне стен синагоги, читать молитвы вслух, громко трубить в шофар и т. д. Евреям запрещалось добывать средства существования занятиями, которыми зарабатывали на жизнь мусульмане (например, заниматься земледелием и скотоводством), а также ссужать деньги под проценты. Их свидетельские показания против мусульман не признавались судом. Йеменские евреи платили обычный для всех зимми подушный налог, и кроме того их принуждали выполнять унизительные работы, запрещенные мусульманам или презираемые ими. Имам Яхья (правил в 1904–1948 гг.) после завоевания им Саны (1905) возобновил Омаровы законы со многими дополнениями. Так, евреям запрещалось строить дома выше, чем дома мусульман, повышать голос в присутствии мусульманина, участвовать в религиозных дискуссиях и т. п. С них брали выкуп за эмиграцию (с 1929 она была запрещена). Но наиболее жестоким из антиеврейских законодательных актов было возобновленное в 1921 года имамом предписание об обращении в ислам всех еврейских сирот до 13 лет (с 1925 года даже при живой матери).

180

«Ещё не потеряна» — имеется в виду первая строка второго куплета «Ха-Тиквы» («Ати́квы»): «Ещё не потеряна наша надежда». Так часто называют саму «Ха-Тикву», ставшую с 1948 года неофициальным гимном Израиля. Однако официальный статус гимна за «Атиквой» был закреплён решением кнессета лишь 10 ноября 2004. До этого с 1887 года и в описываемое автором время песня была сначала неофициальным, а с 1933 года официальным гимном сионистского движения, исполнялась на съездах и конгресса.

181

«Швуе» («Клятва») — гимн Еврейского трудового союза на слова Ш. Анского (1863–1920), исполняемый еврейскими рабочими и социалистами в Европе и США.

182

«Братья и сёстры» — первые слова «Швуе».

183

Первый храм (Храм Соломона) — название Иерусалимского храма до его разрушения войсками Навуходоносора II в 586 году до н. э.

184

Аден — рай на иврите.

185

Примечание автора: «Подробнее о йеменских евреях в моей книге «Эфиопия — и евреи Востока».

186

Массава (Массауа) — город и порт на Красном море. Массава была столицей итальянской колонии Эритрея, пока она не была перемещена в Асмэру в 1897 году. Массава является одним из самых жарких мест на земле, со среднегодовой средней температурой 30°C. С 1885 до 1941 года находилась под итальянским правлением.

187

Чермное море — у автора — Ям-Суф (Тростниковое море) — название Красного моря в Торе, переведённое как Чермное море в синодальном переводе книги Исход Ветхого завета.

188

Кидду́ш ха-Ше́м (освящение Имени [Бога]) — возвеличение Божьего имени, одно из основных требований в иудаизме, заключающееся в обязанности утверждения величия Бога через самоотверженное исполнение его наставлений и служение Богу вплоть до самопожертвования. В народном сознании гибель во имя служения Богу стала основным значением данного понятия. Освящение имени Божьего является одной из 613 заповедей Торы. В период пробуждения еврейского национального сознания и формирования сионизма понятие обрело новый смысл в качестве самопожертвования ради национального достоинства или для защиты Израиля от врагов.

189

Лессепс (Виконт Фердинанд Мари де Лессепс; 19 ноября 1805 года, Версаль, Франция — 7 декабря 1894 года, Гийи, Франция) — французский дипломат и предприниматель, организатор и руководитель строительства Суэцкого и Панамского каналов. Последнее предприятие закончилось крахом. После официального расследования Лессепс и его сын Шарль (вице-президент компании) были приговорены в феврале 1893 года к пяти годам заключения. Статуя находится не в Суэце, как пишет автор, а в Порт-Саиде.

190

Канал — так называемый канал фараонов или канал четырёх царей — предшественник Суэцкого канала, просуществовавший до 8-го века нашей эры.

191

Рамсе́с II Великий — фараон Древнего Египта из XIX династии, правивший приблизительно в 1279–1213 годах до н. э. (согласно так называемой «короткой» ассиро-египетской хронологии). Один из величайших фараонов Древнего Египта.

192

Дарий (Да́рий I) — царь Ахеменидской державы, правил в 522–486 годах до н. э. При Дарии I владычество Персии простиралось от Египта до Индии и охватывало более 80 народов.

193

Он (Дарий) — Геродот свидетельствует, что это произошло при фараоне Нехо II (VII–VI века до н. э.), когда была предпринята новая попытка провести судоходный канал от Нила к Красному морю. Он был длиной «в четыре дня пути» и такой ширины, что две триеры могли плыть рядом.

194

Дизраэли (Бе́нджамин Дизраэ́ли, с 1876 года граф Биконсфильд; 21 декабря 1804, Лондон — 19 апреля 1881, Вестминстер, Лондон, Британская империя) — британский государственный деятель Консервативной партии Великобритании, премьер-министр Великобритании в 1868 году и с 1874 по 1880 год, член палаты лордов с 1876 года, писатель, один из представителей «социального романа». Во время премьерства Дизраэли был приобретён контрольный пакет акций Суэцкого канала, а также приняты законы против эксплуатации и легализованы профсоюзы.

195

Ротшильд — барон Лайонел Натан де Ротшильд (22 ноября 1808, Лондон — 3 июня 1879, Лондон) — британский политический и общественный деятель, банкир, филантроп и коллекционер. Старший сын Натана Майера Ротшильда. Первый член британской Палаты общин нехристианского вероисповедания; отец первого британского пэра-иудея. В 1843 году вместе с сэром Мозесом Монтефиоре работал в пользу русских и польских евреев, а в 1878 году для Берлинского конгресса им была составлена докладная записка по поводу положения евреев в Румынии. Был одним из наиболее горячих поборников эмансипации евреев в Британии. Дружил с супругом королевы Виктории и Дизраэли. По общему признанию, жертвовал более 1/10 своих громадных доходов на дела благотворительности.

196

Кантара — Эль Кантара — город на севере Египта. К югу от города находится автомобильный мост через Суэцкий канал, соединяющий Африку с Азией.

197

Лод (Луд, в прошлом Лидда, Георгиополь, Диосполис) — город в Израиле, расположенный в 20 км юго-восточнее Тель-Авива, в Центральном округе страны. Центр национальной аэрокосмической индустрии; рядом расположен крупнейший в стране аэропорт имени Давида Бен-Гуриона. По данным Центрального статистического бюро Израиля, население на начало 2020 года составляло 77 223 человека. По состоянию на 2019 год 30% населения составляют арабы. Название города Лод (Луд) впервые упоминается в карнакской надписи времён Тутмоса III. С V века до н. э. Лидда была крупным центром иудейской учёности. Город не раз упоминается в Новом Завете.

198

Манна — манна небесная — согласно Библии, пища, которой Бог кормил (Исход 16) Моисея и его соплеменников во время 40-летних скитаний после исхода из Египта. Есть несколько предположений о происхождении предания о манне. В частности, весьма распространена «лишайниковая» версия происхождения. Также есть версия, что «тающая с восходом солнца» манна — это загустевшие капли сока, выделяемые растением тамариск и перерабатываемые видом тли, живущей на Синае.

199

Перепела — небольшие птицы длиной около 18 сантиметров и весом около 100 граммов. Согласно Библии Бог дважды (Исход 16:13; Числа 11:31) кормил евреев перепелами. При этом второй раз Бог был разгневан, и они отравились. Директор Пастеровского института в Алжире профессор Сержан обнаружил, что на Синайском полуострове действительно иногда появляются ядовитые перепела. Это птицы, которые перед отлётом в Европу останавливаются в Судане и кормятся там зёрнами с отравляющими свойствами. Мясо таких птиц вредно и даже опасно для человеческой жизни.

200

В 1823 году немецкий ботаник Г. Эренберг, придерживавшийся «лишайниковой» версии происхождения манны, опубликовал статью «Symbolae Physicae». Согласно этой статье «и сейчас точно таким же образом бедуины Синайского полуострова спешат собрать по утрам как можно раньше эту «Mann es-Sama» — «манну небесную», торопясь опередить жестоких конкурентов-муравьёв… Бедуины предусмотрительно не забывают тщательно закрывать горшки, в которые они собирают манну, чтобы муравьи не набросились на неё».

201

Амалик — имеется в виду племя амаликитян. Во время исхода из Египта амаликитяне были первым народом, напавшим на едва вышедший из Египта Израиль (Исход 17:8). Позже евреям пришлось пройти через страну амаликитян, живших в южном Ханаане (Числа 13:30). Между ними случались кровопролитные стычки (Числа 14:45).

202

Иофо́р — персонаж Ветхого Завета, священник и князь мадиамского племени кенеев, тесть Моисея, женившегося на его дочери Сепфоре (Ципоре).

203

Эль Ариш — город, находящийся на севере Синайского полуострова, на берегу Средиземного моря, в 344 км к северо-востоку от Каира. Сейчас административный центр и крупнейший город провинции Северный Синай с населением около 150 тысяч человек.

204

Рафа (Рафиах, Рафах) — Рафах — город, расположенный на севере пустыни Негев на Синайском полуострове. Первое письменное упоминание — в 1303 до н. э. (фараон Сети I). Сейчас — приграничный с Египтом город на юге сектора Газа, в котором нашли убежище более 1 миллиона палестинских беженцев с северной и центральной частей анклава после начала войны 2024 года.

205

Га́за — крупнейший по населению город сектора Газа в составе Палестинской национальной администрации, в данный момент находится под контролем Израиля. Основан в глубокой древности (около 3000 года до н. э.), один из древнейших городов мира. Один из городов Филистимского Пятиградья. Упоминается в Библии 22 раза.

206

Аза — ивритское название Газы.

207

Не́гев — пустыня на Ближнем Востоке, располагающаяся в Израиле и занимающая около 60% его территории. В современном Негеве располагается более чем 160 населённых пунктов, общая численность населения которых превышает 700 тысяч человек.

208

Рехо́вот — сейчас город в Центральном округе Израиля, в 20 км к юго-востоку от Тель-Авива. Основан в 1890 году выходцами из Польши, в основном из Варшавы, как сельскохозяйственное поселение, независимое от барона Ротшильда, рядом с местом, называемым Хирбат Дейран, в настоящее время данное место находится в самом центре городской застройки. Земля была приобретена обществом Менуха Венахала, организацией в Варшаве, собирающей деньги для еврейских поселений в Палестине. Поселение было названо в честь колодца, выкопанного Исааком (в русском переводе Библии — Реховоф, «широкие просторы»).

209

Кибуц (киббуц) — сельскохозяйственная коммуна в Израиле, характеризующаяся общностью имущества и равенством в труде и потреблении. По переписи 1983 года в Израиле насчитывалось 267 кибуцев, в которых жили около 116 тысяч человек — 69 тысяч трудоспособных членов и 47 тысяч детей и стариков. В еврейском населении Израиля жители кибуцев составляли в указанном году около 3 процентов (до основания государства — 7 процентов).

210

211

Иегуда бен Шмуэль Галеви́ (Ха-Леви, арабское имя: Абульхасан Аль-Лави; около 1075, Тудела или Толедо, Испания — 1141, Египет или Иерусалим (под властью крестоносцев)) — средневековый еврейский поэт и философ. Наибольшую славу Иехуде ха-Леви снискали его «Ширей Цион» («Сиониды», буквально «Песни Сиона»). Отказавшись от почёта и высокого положения, которых он достиг в Испании, Иехуда ха-Леви отправился в путь и 8 сентября 1140 года прибыл в Александрию. В течение года он умер. Неизвестно, добрался ли он до Иерусалима. По общераспространённому преданию поэт достиг Иерусалима, и в тот момент, когда он целовал камни священного города, распевая свою элегию «Сион, неужто ты не спросишь…» («Цион хало тиш’али…»), его растоптал конь сарацина.

212

Гимназия — еврейская гимназия «Герцли́я» ) — среднее общеобразовательное учреждение Тель-Авива). Основанная в 1905 году гимназия «Герцлия» стала первой в мире средней школой, где преподавание велось на иврите, а построенное в 1909 году историческое здание гимназии стало первым общественным зданием только что основанного Тель-Авива. В 1962 году здание гимназии «Герцлия» было разрушено, а на его месте впоследствии построен первый израильский небоскрёб «Мигдаль Шолом Меир». В настоящее время контур фасада исторического здания служит эмблемой израильского Общества охраны памятников; эта же форма придана воротам нового здания гимназии.

213

Улица Алленби — одна из центральных улиц Тель-Авива. Первоначально служила главной улицей города, пока не уступила это звание другим улицам. Является одной из самых известных и упоминаемых улиц в израильской культуре. Улица Алленби была основана в 1911 году, во время первого расширения Тель-Авива, как «дорога к морю», и называлась так до 1918 года, когда её переименовали в честь английского генерала Эдмунда Алленби, который за год до того отвоевал Палестину у турок.

214

Пиа́стр (от итальянского piastra d'argento — плитка серебра) — разменная монета Египта, Ливана, Сирии, Судана. 1 пиастр = 1/100 фунта. Монету начали чеканить в Испании в 1497 году неправильной четырёхугольной формы. С XVII века пиастр уже выпускали круглой формы. В XVIII веке пиастр с колоннами в Северной Африке и на Ближнем Востоке стал фактически средством международных расчётов, универсальной денежной единицей. Пиа́стр мог быть разделён на четыре или на 8 частей. Американское название мелкой 25-центовой монеты — четвертак произошло именно отсюда.

215

Ревуцкий — Авром (Абрам) Самуилович Ревуцкий (1889, Смела, Киевская губерния, Российская империя — 1946, Йонкерс, США) — украинско-еврейский политический и государственный деятель, журналист, идишский писатель. Вскоре после его рождения его семья перебралась в Палестину. Учился в Вильно и в Высшей технической школе в Вене. В 1916 году окончил физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе. В 1905 году присоединился к Поалей Цион (его партийная кличка — Шлимович). Во время Центральной Рады был товарищем министра еврейских дел, в 1918 стал министром еврейских дел УНР. На Трудовом конгрессе 22–28 января 1919 года в Киеве от еврейских партий участвовали Моисей Рафес и Ревуцкий. Тогда как Рафес высказался за советскую власть, Ревуцкий назвал обязанностью социалистических партий на Украине поддержку её независимости. Протестуя против волны погромов, которые Директория не пыталась предотвратить, вышел в отставку и переехал в Палестину. Вследствие острой критики британских мандатных властей, в 1922 был выслан. Сначала поселился в Берлине, а в 1924 переехал в США, где сотрудничал в еврейских журналах. Автор воспоминаний «В тяжёлые дни на Украине. Заметки еврейского министра».

216

Всемирный социалистический союз Поалей Цион (Брит оламит) должен был координировать деятельность Поалей Цион в различных странах. В 1919 году Брит оламит возобновил своё участие во Всемирной сионистской организации и Сионистских конгрессах. В этот период среди Поалей Цион существовали острые разногласия о сотрудничестве с «буржуазным» сионизмом и об участии в Сионистских конгрессах. Окончательный раскол произошёл на 5-м съезде в августе 1920 года в Вене из-за разногласий по вопросу о присоединении к Коминтерну. Среди Поалей Цион в России, Польше, Чехословакии и Австрии левые были в большинстве, в то время как Поалей Цион в Эрец-Исраэль, Великобритании, США и Аргентине заняли правую позицию. Однако отколовшиеся левые Поалей Цион не были приняты в III Интернационал, не признававший создания всемирной организации еврейских рабочих и отвергавший сионизм, даже «пролетарский».

217

Ахдут ха-Авода (Единство труда) — еврейская рабочая политическая партия, которая существовала во времена британского мандата в Палестине и в государстве Израиль. Первая партия Ахдут ха-Авода была создана в Палестине в 1919 году из правого крыла партии Поалей Цион, которая была основана во время Османского правления в Палестине в 1906 году, во главе с Давидом Бен-Гурионом Эта партия была одной из предшественниц современной партии «Авода».

218

Ха-Поэ́ль ха-Цаи́р (Молодой Рабочий) — сионистское рабочее движение, позже — партия, действовавшая в Палестине с 1905 по 1929 год на принципах социалистического сионизма. В 1930 году объединилась с Ахдут ха-Авода в партию МАПАЙ. Идейно движение Ха-Поэль ха-Цаир было оппонентом Поалей Цион, критикуя её выраженную социалистическую программу, включавшую призыв к классовой борьбе, которая, по мнению лидеров Ха-Поэль ха-Цаир, была непригодна для Палестины того времени. В Ха-Поэль ха-Цаир также не одобряли сделанную Поалей Цион ставку на идиш и его популяризацию в странах рассеяния и поддерживали возрождение иврита, что подчёркивало тот факт, что в целом идеология Ха-Поэль ха-Цаир носила более националистический характер, чем у социалистов из Поалей Цион. На практике, однако, обе организации активно сотрудничали.

219

Калифорнийский университет в Беркли — американский исследовательский государственный (публичный) университет, расположенный в Беркли, штат Калифорния. Старейший из десяти кампусов Калифорнийского университета. Входит в пятёрку лучших учебных заведений мира. Основан 23 марта 1868 года, когда Калифорнийский колледж слился с государственным Колледжем сельского хозяйства, горного и механического дела, сформировав тем самым Университет Калифорнии.

220

Коминтерн — Коммунистический интернационал (III Интернационал) — международная организация, объединявшая коммунистические партии различных стран в 1919–1943 годах. По формулировке Ленина — «союз рабочих всего мира, стремящихся к

221

МПС — Социалистическая рабочая партия, переименованная в 1921 году в Коммунистическую партию Израиля.

222

Коммунисты — Коммунистическая партия Израиля (КПИ, МАКИ) — политическая партия Израиля крайне левого направления. Создана в марте 1919 года как Социалистическая рабочая партия (МПС), в 1921 году переименована в Палестинскую коммунистическую партию (ПКП). Первоначально поддерживала «палестинизм» — идею сосредоточения еврейских рабочих на территории Израиля. В 1924 году вступила в Коминтерн и начала отмежевание от идей сионизма, выступая в поддержку арабского национального движения. Работала в подполье.

223

21 условие — «Условия приёма в Коммунистический Интернационал» — документ, принятый 30 июля 1920 года на II конгрессе Коминтерна в Москве. Автором «21 условия» является В. И. Ленин.

224

Барух Шмуэлевич Островский (10 октября 1890, Звенигородка, Киевская губерния (по другим данным Рогачёв, Могилёвской губернии) — 17 июля 1960, Израиль) — в 1912 году иммигрировал в Палестину. Год спустя отправился в США для встречи с невестой, но застрял на много лет из-за Первой мировой войны. Здесь он принимал активное участие в работе партии Поалей Цион, был избран в партийный центр и секретарём её молодёжного движения. Избран президентом профсоюза учителей «Рабочего Круга». Участвовал в редактировании газет Поалей Цион, в том числе еженедельника «Голос пролетариата» и ежемесячного издания «Школа». Является автором трех учебников под названием «Идиш» (издательство М. Н. Майзеля). В 1913 году принял участие в основании «Ахуза Алеф» в Нью-Йорке — организации, занимавшейся покупкой земель и созданием еврейского поселения, в котором евреи должны были бы жить, обрабатывая свою собственную землю. Организация купила землю под первую американскую колонию Раанану в Земле Израиля. В 1930 вернулся в Израиль, где стал первым мэром Раананы. Занимал этот пост в течение 28 лет.

225

Ма́гриб (закат, запад) — название, данное средневековыми арабскими моряками, географами и историками странам Северной Африки, расположенным к западу от Египта. До сих пор на арабском языке так называется Марокко. Традиционно Магрибом называются земли между Сахарским Атласом на юге и атлантическим или средиземноморским берегом на севере, то есть северные части Марокко, Алжира и Туниса.

226

Лапсердак — верхнее длиннополое платье у польских и галицких евреев, сюртук особого покроя.

227

Штраймл — традиционный хасидский головной убор, чёрная бархатная ермолка, отороченная тёмным мехом соболя, куницы или лисы. Штраймл надевают в особо торжественных случаях: в субботу и праздники, на свадьбу, на встречу с цадиком. По одной из версий, во времена изгнания из Испании евреев заставляли носить на голове мех «нечистого животного», лисий хвост, чтобы унизить и отличать от представителей других народов, однако «знак позора» превратился в «знак отличия» (дикие животные в иудаизме не считаются «нечистыми»). По другой легенде меховые шапки с дорогой шубой носили богачи и аристократы, и евреи переняли эту моду.

228

Мечеть Омара расположена в Христианском квартале в Иерусалиме, напротив храма Гроба Господня, с северной стороны площади перед главным входом в храм. Мечеть Омара была построена в её текущей форме султаном Саладином в 1189 году. У мечети есть минарет 15 метров высотой, который был построен до 1465 года и был отремонтирован султаном Абдул Хамидом II (1839–1860).

229

Синагога Йоханана Бен Закая была построена в 1610 году в Иерусалиме. По приданиям синагога расположена на месте Бейт-Мидраша Йоханана Бен Закая.

230

Раббан Иоханан бен Заккай (между 30 и 10 годами до н.э. — между 73 и 110 годами н. э.) — глава синедриона после разрушения Иерусалимского храма римлянами в 70 году н. э. и гибели предыдущего главы синедриона рабби Шимона бен раббан Гамлиэля. Считается, что жил 120 лет. Раббан Иоханан основал центр изучения Торы «Керем Явне (виноградник Явне)» в городе Явне. После взятия Иерусалима римлянами, в Керем Явне перебралось большинство авторитетов в области Торы того времени.

231

Синагога Иегуды Хасида — Хурва — синагога, расположенная в Еврейском квартале Старого города Иерусалима. Была основана в начале XVIII века последователями Иегуды Хасида, но уже в 1721 году была разрушена мусульманами. Находилась в руинах более 140 лет, став известна в народе как «Хурва» («руины»). Была восстановлена в 1864 году, но название «Хурва» всё равно оставалось общеупотребительным для её обозначения. Была главной синагогой ашкеназы Иерусалима до разрушения её силами Арабского легиона в 1948. После занятия Иерусалима силами Израиля в 1967 году возникло несколько проектов восстановления синагоги. Новая синагога была открыта 15 марта 2010 года.

232

Иегуда Хасид ха-Леви (1660, Дубно, Волынское воеводство, Малопольская провинция, Корона Королевства Польского, Речь Посполитая — 1700, Иерусалим, Османская империя) — еврейский проповедник, организатор первого массового переселения ашкеназских евреев из Европы в Палестину.

233

Гробница царя Давида — сооружение, находящееся на горе Сион в Иерусалиме, традиционно рассматриваемое как место захоронения библейского царя Давида. Одно из священных мест иудаизма в Иерусалиме. Почитается также христианами и мусульманами.

234

Елео́нская или Масли́чная гора — возвышенность, тянущаяся с севера на юг напротив восточной стены Старого города Иерусалима, по восточную сторону Кедронской долины. Издревле была засажена маслинами, откуда и произошло название. На Масличной горе расположено древнее еврейское кладбище, быть похороненным на котором считается большой честью. Святость кладбища определяется его непосредственной близостью к долине Кедрон. В настоящее время на горе насчитывается не менее 150000 могил, некоторые из которых приписываются ветхозаветным персонажам (например, Авессалому). В ходе арабо-израильской войны 1948-1949 годов Иордания установила контроль над Масличной горой. Еврейское кладбище было осквернено, многие надгробия разрушены, а могильные плиты использовались для мощения дорог. После Шестидневной войны 1967 года, когда Масличная гора полностью перешла под контроль Израиля, еврейское кладбище было реставрировано и стало доступным для захоронения.

235

Шимон Бар-Кохба (сын звезды) — предводитель иудеев в восстании против римлян при императоре Адриане, в 131–135 годах. В 132 году основал независимое от

236

Ира́клий I (575 — 11 февраля 641) — византийский император (5 октября 610 — 11 февраля 641), основатель династии Ираклия, пришедший к власти в результате переворота и свержения императора Фоки. Правление Ираклия сопровождалось серьёзными военными угрозами империи — приход к власти сопровождался гражданской войной, на востоке шла затяжная Ирано-византийская война (602–628), арабы завоевали Египет, Сирию и Палестину, на севере племена аваров и славян захватили Балканы и даже осаждали Константинополь. К концу правления Ираклия Византия потеряла большую часть своей прежней территории, сохранив в своём составе преимущественно грекоязычные земли.

237

Разрушил Иерусалим — после победы над Персией в 629 году византийский император Ираклий I торжественно вступил в Иерусалим — Палестина снова стала провинцией Византии. В 629-630 годах, в результате массовых убийств и гонений на евреев, вызванных Ираклием, еврейское присутствие в регионе достигло своего минимума за всю трёхтысячелетнюю историю, но полностью не исчезло. Но уже в 638 году после битвы при Ярмуке патриарх Софроний передал ключи от Иерусалима халифу Омару.

238

Салах ад-Дин аль-Айюби (Аль-Ма́лик ан-На́сир Сала́х ад-Дунья ва-д-Дин Абу́-ль-Муза́ффар Ю́суф ибн Айю́б ибн Ша́зи аль-Курди́; 1137, Тикрит, Ирак — 4 марта 1193, Дамаск, Султанат Айюбидов) — мусульманский полководец и лидер XII века. Основатель династии Айюбидов, которая в период своего расцвета правила Египтом, Сирией, Ираком, Хиджазом и Йеменом. Курд по происхождению. В Европе известен как Саладин, хотя это даже не имя: Салах ад-Дин — почётное прозвище, означающее «благочестие веры».

239

Вероятно, имеется в виду завоевание Иерусалима хорезмскими тюрками в 1244 году. Хорезмийцы безжалостно перебили христианское население города и изгнали евреев, оставив в живых лишь 2000 человек, христиан и мусульман, во всём городе.

240

Рамбам (акроним от Рабби Моше бен Маймон или Маймун) — Моше́ бен Маймо́н, Моисе́й Маймони́д, Абу Имран Муса ибн Маймун ибн Абд-Алла аль-Куртуби аль-Яхуди, Муса бин Маймун, Моисе́й Еги́петский; 30 марта 1135 или 1138, Кордова, Государство Альморавидов — 12 (13) декабря 1204, Фустат или Каир, Египет, по иным сведениям Тверия) — выдающийся еврейский философ и богослов-талмудист, раввин, врач и разносторонний учёный своей эпохи, кодификатор законов Торы. Духовный руководитель религиозного еврейства как своего поколения, так и последующих веков.

241

Поездка Рамбама в Иерусалим датируется 1165 годом.

242

Моше Монтефиоре (сэр Мозес Хаим Монтефиоре; 24 октября 1784, Ливорно, Италия — 28 июля 1885, Рамсгит, Великобритания) — один из известнейших британских евреев XIX века из сефардской семьи, финансист, общественный деятель и филантроп. В 1837 году он был избран шерифом лондонского Сити и графства Мидлсекс (где он фактически отменил смертную казнь), став первым евреем, удостоенным членства в Лондонском королевском обществе, и был возведён королевой Викторией в рыцарское звание. В 1846 году ему был пожалован титул баронета, а в 1847 году он был избран шерифом графства Кент. По его инициативе и при его содействии в Иерусалиме были открыты аптека и поликлиника, в которую он в 1843 году направил доктора Ш. Френкеля, первого дипломированного врача в стране; возведён первый еврейский квартал вне стен Старого города — Мишкенот-Шаананим (1860; позднее на средства основанного Монтефиоре фонда был построен квартал Иемин-Моше и ряд других носящих его имя); организована типография, куда он прислал из Лондона печатный станок; создана и оснащена оборудованием ткацкая фабрика; построена ветряная мельница («мельница Монтефиоре»); открыта первая в стране ремесленная школа для девушек и многое другое. Благодаря ему укреплена Западная стена в Иерусалиме. Ему также удалось добиться от султана фирмана о защите прав евреев в стране, в частности, их национально-религиозной автономии.

243

«Хадасса» — медицинский центр «Хадасса» — сейчас одна из крупнейших больниц в Израиле, расположенная в Иерусалиме. Больница состоит из двух кампусов: один на горе Скопус (Хадасса Хар ха-Цофим), второй — в предместье Иерусалима (Хадасса Эйн Карем). Медицинский центр с момента своего основания используется как клиническая база медицинского факультета Еврейского Университета.

244

Торквемада (Тома́с де Торквема́да; 14 октября 1420, Торкемада (или Вальядолид), Королевство Кастилия и Леон — 16 сентября 1498, Авила, Королевство Кастилия, Королевство Кастилия и Леон) — основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании. Был инициатором преследования мавров и евреев в Испании. Приходился племянником кардиналу Хуану де Торквемаде, который был потомком крещёных евреев.

245

Лойола (Игна́тий (Игнасио, Иньиго) де Лойо́ла; не ранее 24 сентября 1491 и не позднее 1 ноября 1491, Королевство Кастилия и Леон — 31 июля 1556, Папская область или Рим) — римско-католический святой, основатель ордена иезуитов, видный деятель контрреформации.

246

Гора́ Ско́пус — северная вершина Елеонской горы на северо-востоке Иерусалима. Высота над уровнем моря — 826 метров. В результате арабо-израильской войны 1948 года гора Скопус стала охраняемым объектом ООН на иорданской территории, оккупированной до Шестидневной войны (1967). Сегодня гора Скопус находится в пределах муниципальных границ Иерусалима.

247

Еврейский университет в Иерусалиме — крупнейший научный и учебный центр Израиля. Еврейский университет в Иерусалиме славится профессорами и учёными с мировым именем, а также лауреатами Нобелевской премии. Первый камень будущего здания университета был заложен 24 июля 1918 года на горе Скопус. Были заложены 13 камней. Альберт Эйнштейн посетил Эрец-Исраэль в 1923 году с целью помочь Хаиму Вейцману продвинуть создание Еврейского университета. В одной из комнат единственного дома, доступного тогда университету, на горе Скопус, Эйнштейн прочитал лекцию о Теории относительности по-французски, вступительная часть его лекции прозвучала на иврите. До официального открытия университета у него было два факультета: химии и изучения иудаизма, кафедра микробиологии и библиотека, где работали семь профессоров и 30 преподавателей. Перед официальной церемонией открытия университета местные арабы объявили всеобщую забастовку, а единственное здание университета было окружено чёрными флагами. Строительство кампусов было закончено в 1925 году, а преподавание началось в 1928 году.

248

Мордехай Зисель Шапиро (1849, Дво́рец, Слонимский уезд, Минская губерния, Российская империя — после 1921, Израиль) — муж Сары Элки — старшей сестры Рафаэля (деда автора).

249

Сара Элка Шапиро (Мышковская) (1853, Лашевичи, Минская губерния, Российская империя — после 1921) — старшая сестра Рафаэля (деда автора).

250

Самаритя́не (самаря́не) — малочисленная этно-религиозная группа, представители которой компактно проживают в квартале Неве-Пинхас израильского города Холон и в деревне Кирьят-Луза (Неве-Кедем) у горы Гризим неподалёку от города Наблус (Шхем) на Западном берегу реки Иордан. Языки: иврит (самаритянская письменность на основе древнееврейского алфавита, близкого к финикийскому), самаритяне Шхема владеют также арабским. Религия — своеобразная версия допророческого иудаизма. Священным Писанием считается только Самаритянское Пятикнижие. Численность — около 850 человек на 2021 год.

251

Неве-Шолом — второй еврейский район города Яффа, построенный в конце XIX века. В 1913 году район присоединился к быстро развивающемуся Тель-Авиву, условием этого было соблюдение строгих санитарных норм. В 1916 году в Неве-Шоломе проживало 2234 человека.

252

Сукко́т (Праздник кущей, Праздник собирания плодов) — один из основных танахических праздников еврейского народа и один из трёх паломнических праздников, начинается 15-го числа месяца тишрей (осенью) и продолжается на протяжении семи дней. В это время по традиции совершают трапезы (а в хорошую погоду и ночуют) вне дома, в сукке, в память о блуждании евреев по Синайской пустыне.

253

Сихем (Сихар, («Плечо»)) — город, упоминаемый в Торе, один из городов-убежищ. Ныне Сихем ассоциируется со Шхемом (археологические раскопки Телл-Балата). При раскопках в Сихеме (1913-1914, 1926–1933 и с 1957 года) обнаружены остатки оборонительных укреплений, акрополь и развалины храма.

254

Айбаль, (Эйваль, Хар-Эваль или Эбал) — гора в Самарии вблизи города Шхем. Высота горы составляет 940 метров над уровнем моря, что на 59 метров выше соседствующей с ней горы Гризим. Обе упоминаются в Ветхом Завете (Гевал и Гаризим). Здесь на горе Эйваль, согласно Библии и археологическим исследованиям, древние евреи соорудили Жертвенник на горе Эйваль (Втор. 27:4). С горы Эйваль провозглашались проклятия, тогда как с противоположной горы Гризим по предписанию Моисея должны были провозглашаться благословения народа.

255

Гризи́м или Гаризи́м или Гаризи́н — гора в центре Самарии на южной окраине города Наблус. Упоминается в Библии (Втор. 11:29, Нав. 8:33, Суд. 9:7, 2 Мак. 6:2). Гора Гризим является священным местом для самаритян. После Вавилонского плена самаритяне выстроили на горе Гризим храм, разрушенный около 110 года до н. э. Иоанном Гирканом, но и после этого гора Гризим оставалась для самаритян преимущественным местом молитвы, о чём упоминала самаритянка в беседе с Иисусом Христом (Ин. 4:20).

256

Мориа — гора, на которой, согласно еврейской традиции, должно было быть совершено жертвоприношение Исаака. Согласно Книге Бытия, эта гора находилась в «земле Мориа». В Вульгате место, указанное Богом для жертвоприношения, определяется как «terra Visionis» («земля Видения»). В иудаизме и христианстве, на основании текста библейской Второй книги Паралипоменон (2 Пар. 3:1), горой Мориа считается Храмовая гора.

257

Саргон II («Царь истинный») — царь Ассирии (Новоассирийское царство) приблизительно в 722–705 годах до н. э. По свидетельству «Анналов Саргона II», в 721 году до н. э. взятием Самарии было завершено завоевание Северного Израильского царства. 27 290 наиболее видных израильтян было переселено в Мидию и Месопотамию, а на их место были пригнаны арамеи и колонисты из Вавилона и других городов. Страна обращена в провинцию, а в Самарии посажен ассирийский наместник.

258

Скиния («шатёр, палатка) — в основном употребляется в значении походного храма евреев, скинии собрания, использовавшегося, согласно Библии, как место принесения жертвоприношений и хранения ковчега завета до постройки Храма, созданного строго по образу скинии. В русской традиции также употребляется синоним «куща».

259

Проверяют на кошерность — овца должна быть не только правильно («с уважением и состраданием») убита, но и не иметь дефектов и следов заболевания. Так что в обязанности резника входит также проверка внутренних органов.

260

Секстий Цереал — предводитель пятого легиона во время Первой Иудейской войны. Иосиф Флавий пишет, что с отрядом из 600 всадников и 3000 пехоты он окружил самаритян на горе Гризим. Узнав, что осаждённые обессилили от голода и жажды, 27 сивана 3827 года (26 июня 67 года нашей эры) напал на них и уничтожил 11600 человек. (Иосиф Флавий. «Иудейская война», книга 3, глава 7).

261

Эфе́нди (господин, повелитель) — титул и офицерское звание в Османской империи и в некоторых других государствах Востока в XV–XX столетиях. В военной иерархии Османской империи воинское звание эфенди примерно соответствовало европейскому званию лейтенант.

262

Аппиа́н Александри́йский (около 95 года, Александрия, Египет, Римская империя — умер после 170 года, Рим, Римская империя) — древнеримский историк. Аппиан написал по-гречески произведение «Римская история» (законченное до 162 года), которое хронологически охватывает период от древних времён до современной ему эпохи.

263

Собеский — Ян III Собе́ский (17 августа 1629, Олесский замок, Русское воеводство — 17 июня 1696, Вилянувский дворец, Варшава) — польский полководец, король польский и великий князь литовский с 1674 года. В его правление, ознаменовавшееся затяжными войнами с Османской империей, Речь Посполитая в последний раз пережила взлёт как европейская держава.

264

Променад — в современном значении — место для пеших прогулок, часто вдоль берега водоёма, моря (особенно в больших городах). Сегодня в русском языке вместо «променада» всё чаще используется выражение «пешеходная зона», но не каждая такая зона является променадом. «Променад» сохраняет французский колорит.

265

Извержение — в 79 году н. э. произошло одно из самых катастрофических извержений вулкана Везувий близ Неаполя. В результате этого катаклизма погибли несколько тысяч жителей римских городов Помпеи, Геркуланума, Оплонтиса и Стабии и нескольких небольших селений и вилл. Систематические раскопки в Помпеях начались в 1860 году. В процессе раскопок погибших городов выяснилось, что в городах всё сохранилось в первозданном виде. Под многометровой толщей пепла были найдены улицы, дома с полной обстановкой, останки людей и животных, которые не успели спастись.

266

Арка́да — мотив архитектурной композиции, ряд

267

Марраны (мараны) — термин, которым христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков, независимо от степени добровольности обращения (конец XIV–XV веков). Указ испанской правящей королевской четы Фердинанда II Арагонского и Изабеллы Кастильской, принятый в 1492 году, предписывал всем евреям Испании в трёхмесячный срок либо креститься, либо покинуть пределы страны.

268

Ладино — язык сефардов, разделяющийся на группу диалектов, происходящих из разных мест Пиренейского полуострова. Сефардский язык является фактически продолжением ранне-еврейско-кастильского диалекта, включившего в себя носителей и черты остальных еврейских иберо-романских диалектов. Начало образования этой разновидности испанского языка связано с изгнанием из Испании в 1492 году евреев, расселившихся главным образом на территории Османской империи, в Северной Африке, затем в Португалии, Италии, Греции, Болгарии, Румынии, Палестине и т.д. Пребывая в условиях иноязычного окружения и не имея статуса официального языка, он до сих пор сохраняет черты (главным образом в фонетике) испанского языка конца XV века. Функционирует как бытовой язык, проявляющий признаки вымирания. Распространён в Израиле, отдельных районах Турции, Греции, Сербии, Румынии, Болгарии, Марокко. Число говорящих составляет около 100 тысяч человек.

269

Квота — здесь подразумевается закон об иммиграции 1924 года, или Закон Джонсона-Рида, включающий Закон об исключении выходцев из Азии и Закон о национальном происхождении (вступил в силу 26 мая 1924 года), был федеральным законом США, который предотвращал иммиграцию из Азии и устанавливал квоты на число иммигрантов из Восточной и Южной Европы. Он также санкционировал создание первой в стране официальной службы пограничного контроля, пограничного патруля США, и установил «систему консульского контроля», которая разрешала въезд только тем, кто предварительно получил визу в консульстве США за рубежом. Закон сократил годовую квоту любой национальности с 3% от населения до 2%. Для Европы ежегодная квота составила 164 000 человек.

270

Кестель гарденс (Castle Gardens) — иммиграционный центр в штате Нью-Йорк на окраине Манхэттена, куда автор прибыл в свой первый приезд в Америку.

271

«Голос пролетариата» («Пролетарский голос», «Ди пролетарише штиме») — официальный орган левых сионистов. Издавался в Чикаго (Иллинойс) в 1924–1930 годы.

272

Илья (Эли) Семёнович Ватенберг (Ваттенберг; 1887, Станислав (Ивано-Франковск), Австрийская империя — 12 августа 1952, СССР) — юрист, член компартии США с 1923 года. В 1933 вместе с женой приехал в СССР, чтобы остаться навсегда. В 1941 — референт ответственного секретаря Еврейского Антифашистского комитета. Расстрелян в 1952, реабилитирован в 1955.

273

Чарльз Бецалель Шерман (1896, Киев, Российская империя — 1971, США) — еврейский социолог, публицист. Эмигрировал в США в 1911 году. Жил в Чикаго, потом в Нью-Йорке. Сотрудничал с идишскими и английскими периодическими изданиями, включая «Yidisher kemfer», «Zukunft». Соредактор «Proletarisher gedank». Член совета директоров YIVO.

274

Еврейская коммунистическая партия Поалей Цион — партия, образованная на конференции в Гомеле в 1919 году из левой фракции «Поалей Циона» (центральный печатный орган — журнал «Накануне», 1919–1921). В августе 1920 ЕКП Поалей Цион вместе с родственными ей партиями ряда стран (Австрии, Италии, Латвии, Литвы, Польши и других) создала Всемирный еврейский коммунистический союз Поалей Цион (Коммунистический Вельтфарбанд), активно пропагандировала сионизм и идею проникновения (через структуры Коминтерна) на Ближний Восток. В 1919–1922 после ожесточённой идеологической и политической борьбы с РКП(б) ЕКП Поалей Цион отказалась от сионистской идеологии и заявила о разрыве с Коммунистическим Вельтфарбандом. В декабре 1922 ЕКП Поалей Цион в советских республиках самораспустилась. Часть членов партии, перешедших на большевистские позиции, была принята в ряды РКП(б), другие отошли от политики, а представители правого крыла оформились в Еврейскую рабочую коммунистическую партию (печатный орган — «Пролетаришер геданк»). Последние группы Поалей Цион в России прекратили своё существование летом 1928 года.

275

Андре́й Андре́евич Громы́ко (5 (18) июля 1909, деревня Старые Громыки, Речковская волость, Гомельский уезд, Могилёвская губерния, Российская империя — 2 июля 1989, Москва, СССР) — советский политический, партийный и государственный деятель, дипломат, министр иностранных дел СССР (1957–1985), председатель Президиума Верховного Совета СССР (1985–1988). Член Политбюро ЦК КПСС (1973–1988). Дважды Герой Социалистического Труда (1969, 1979). Доктор экономических наук (1956). Первый заместитель председателя Совета министров СССР (1983–1985), представитель СССР при ООН (1946–1948), посол СССР в США (1943–1946). В 1947 году при решении в ООН вопроса о судьбе Палестины Громыко в качестве представителя СССР в Совете безопасности сыграл важную роль в принятии резолюции, поддерживающей создание независимых еврейского и арабского государств.

276

ИКОР — вероятно имеется в виду — ИКОР (Организация еврейской колонизации в России) — американская организация помощи еврейскому землеустройству в СССР. Учредительное собрание было проведено в Нью-Йорке в декабре 1924 года, и первоначальной миссией организации было собрать деньги для финансирования еврейских колхозов в Крыму и предоставить гуманитарную альтернативу евреям, столкнувшимся с антисемитизмом в Европе.

277

Ассоциация рабочих кружков («Арбетер ринг», «Круг рабочих», «Рабочий круг») — в настоящее время американская еврейская некоммерческая организация. Она управляет школами и программами обучения на идише, а также круглогодичными программами концертов, лекций и светских празднований. Была основана в Нью-Йорке 4 сентября 1900 года как национальная организация. Она провела свой первый съезд в 1901 году. Ассоциация немедленно предоставила своим членам страхование жизни, некоторую помощь по безработице, здравоохранению, социальному общению, такому как танцы, и финансовую помощь в получении места на кладбище. Ассоциация пропагандировала еврейское искусство и музыку, школьные программы на идише для детей и летние лагеря на идише. В 1920-х годах организация достигла своего пика в 84000 членов, имела 125 школ и многочисленные отделения по всей стране. Она также стала сотрудничать с идишской газетой «The Forward» и управляла домами престарелых, медицинскими клиниками и другими службами.

278

Литвак — вероятно, А. Литвак, урождённый Хаим-Янкель Шимонович Гельфанд (1877, Слуцк Минской губернии — 20 сентября 1932, Нью-Йорк, США) — писатель, литературовед, публицист, историк, политический деятель. Член

279

Михаил Ольгин (псевдоним, также Иосиф Нейман; настоящее имя и фамилия — Моше Иосиф Новомисский; 24 марта 1878, Буки, Уманский уезд, Киевская губерния, Российская империя — 22 ноября 1939, Нью-Йорк США) — американский еврейский писатель, редактор, драматург и переводчик, политик, общественный деятель еврейского рабочего движения России и коммунистического движения США. В январе 1901 года за участие в студенческих беспорядках был сдан в солдаты (в августе того же года — амнистирован). С 1903 состоял в Бунде. В 1903 году был арестован за попытку создать отряд еврейской самообороны. В конце 1906 покинул Российскую империю, с 1907 обучался в университете в Гейдельберге. С 1913 жил в Вене, участвовал там в редактировании петербургского бундовского еженедельника «Ди цайт», работал над диссертацией «Начало марксизма в России». В 1914 после начала Первой мировой войны уехал в Америку. С 1918 — доктор философии Колумбийского университета, с 1919 преподавал русскую историю в Новой школе социальных исследований. В 1920 в качестве корреспондента газеты «Forwerts» посетил РСФСР, о которой писал затем сочувственные статьи в еврейской и английской прессе. С сентября 1921 — член Рабочей партии (коммунистической) Америки, постоянный сотрудник американской коммунистической прессы, редактор коммунистического ежемесячника «Der hamer» (с 1926). С 1922 вместе с Ш. Эпштейном (1868–1945) редактировал еврейскую коммунистическую газету «Freiheit» («Фрайхайт») — орган еврейского отделения партии, был корреспондентом «Правды» (с 1932).

280

Роза Раиза (урождённая Ривка Гершовна Бурштейн 30 мая 1893, Белосток, Гродненская губерния, Российская империя — 28 сентября 1963, Санта-Моника, Лос-Анджелес, Калифорния, США) — итальянская оперная певица (сопрано) из семьи польских евреев. Они бежали из Польши, когда ей было 14 лет из-за еврейских погромов в Белостоке. Осели на острове Капри в Италии. 25 апреля 1926 году Роза Раиза исполнила заглавную партию в мировой премьере оперы "Турандот" (дирижёр Артуро Тосканини), что вероятно было пиком её карьеры. В 1920 году Роза вышла замуж за итальянского баритона Джакомо Римини. Вместе они выступили в сотнях концертов, а в 1938 году организовали собственную певческую школу (оперную студию) в Чикаго. Там за свою певческую карьеру она выступила почти пятьсот раз.

281

Джакомо Римини (22 марта 1887, Верона, Италия — 6 марта 1952, Чикаго, штат Иллинойс, США) — американский оперный баритон итальянского происхождения. Его отец, Риккардо Римини, был сефардским евреем, а мать, Джулия Соттопера, — католичкой. Первой большой ролью 22-летнего баритона стал Эскамильо в «Кармен» Жоржа Бизе. В 1910 году исполнил партию Альберта в опере «Вертер» Жюля Массне в театре Desenzano. Пел со сцен многих известных итальянских оперных театров в течение следующих нескольких лет, включая Teatro Regio в Турине, Teatro Massimo в Палермо и Teatro del Verme в Милане. Он и его жена Роза Раиза стали натурализованными гражданами Соединенных Штатов в 1923 году. В 1937 или 1938 году пара покинула сцену и открыла вокальную оперную школу в Чикаго.

282

Чолнт — блюдо из мяса, картофеля, крупы и бобовых. Сефарды также обычно кладут поверх чолнта цельные яйца в скорлупе, называемые хаминадос. Чтобы не нарушать субботу готовится в пятницу до заката. Сохраняется горячим.

283

Маунт-Синай — медицинский комплекс в Нью-Йорке. Один из старейших и крупнейших в США. Учреждение основано в 1852 году американским филантропом, ортодоксальным евреем Сэмпсоном Симсоном. Госпиталь был основан как лечебное учреждение, призванное удовлетворить медицинские нужды растущего еврейского населения, испытывавшего в то время дискриминацию в Нью-Йорке. Для первых пациентов больница была открыта 5 июня 1855 года в здании на 28-й улице на Манхэттене. После начала боевых действий туда поступали раненые с фронтов Гражданской войны. В 1866 году учреждение изменило своё название, а в 1872 году переехало в здание на Лексингтон-авеню, между 66-й и 67-й улицей.

284

Бела Шик (16 июля 1877, Балатонбоглар, Шомодь, Венгрия — 6 декабря 1967, Нью-Йорк, Нью-Йорк) — педиатр, иммунолог, профессор (1918), член Нью-йоркской академии медицины (1934), создатель теста Шика. В 1913 году разработал способ оценки иммунитета к дифтерии, который стал известен как реакция Шика. В период с 1918 по 1923 годы был экстраординарным профессором в клинике детских болезней Венского университета. В 1923 году переехал в США и работал заведующим педиатрическим отделением больницы Маунт-Синай в Нью-Йорке. В период с 1923 по 1942 годы руководил отделом педиатрии Синайского госпиталя в Нью-Йорке. В 1925 году был избран членом Нью-Йоркской медицинской академии.

285

«Тог» («Дер тог», «День») — американская ежедневная газета на идише, выходившая в Нью-Йорке с 1914 по 1971 год. Была основана группой нью-йоркских бизнесменов и интеллектуалов во главе с И. Магнесом и М. Вейнбергом. К 1916 газета «Тог» достигла наибольшего тиража — 81 тысяча экземпляров. В 1919 году «Тог» слилась с газетой «Ди вархайт» (редактор Л. Миллер, 1886–1927). В 1953 году «Тог» слилась с ортодоксально-религиозной газетой «Морген журнал», выходившей в 1901–1971 годах. В 1970 тираж объединённой «Дер тог — морген журнал» достигал 50 тысяч экземпляров.

286

«Мо́рген журна́л» («Утренняя газета») — ежедневная газета на идише, выходившая в США в 1901–1971 годах. На протяжении многих лет — единственная утренняя газета на идише в Нью-Йорке. Наибольшего тиража достигла в 1916 году — 111 тысяч экземпляров. Обычно поддерживала политический курс Республиканской партии. В 1928 году слилась с «Идише тагеблат» («Еврейская ежедневная газета»), а в 1953 — с «Дер тог» и стала называться «Дер тог — морген журнал».

287

Хаим Шмуэл Таубер (Тойбер; 14 июня 1901, Могилёв-Подольский — 26 февраля 1972, Нью-Йорк) — американский и канадский актёр театра и кино. Наиболее известен как автор текста песни на идише «Я так тебя люблю».

288

И. М. Штейн — автор имеет в виду владельца чикагского издательства «Л.М. Штейн Фарлаг». Настоящее имя: Ицхак Лейб Фрадкин. Родился в Бериславе Херсонской губернии и эмигрировал в Чикаго в 1917 году.

289

Моше Цешинский — чикагский издатель того времени.

290

Панамо-Тихоокеанская международная выставка — международная выставка, проходившая в Сан-Франциско в 1915 году в честь завершения строительства Панамского канала. Выставка площадью 635 акров (2,6 квадратных км) размещалась в современном городском районе Марина между Пресидио и Форт-Мэйсоном. Автор подробно рассказывает о ней в первом томе своей книги.

291

Эйда Мазе (при рождении Ида Шимоновна Жуковская; 9 июля 1893, Углы, Минская губерния — 13 июня 1962, Монреаль) — канадская поэтесса на идише, редактор и эссеист. В 1905 году семья Жуковских эмигрировала в Нью-Йорк, через год — в Монреаль. Эйда начала писать стихи в 1926 году, печаталась в еврейских периодических изданиях США, Канады, Польши, Аргентины, Мексики. В частности, «Канадер Адлер», «Ди идише журнал», «Цукунфт» и «Киндер-журнал». В 1935–1937 годах была соредактором журнала «Хефтн» (Монреаль). Во время второй мировой войны работала в организациях помощи беженцам в Европе. Её произведения были переведены на иврит, русский, французский и английский языки.

292

Юдика (Юдита Цик; 7 июля 1898, Горжды (Гаргждай), Тельшевский уезд, Ковенская губерния, Российская империя — 1987, Нью-Йорк, США) — канадская поэтесса, писавшая на идише. Начала писать стихи на идише в 1917 году и под влиянием Мойше Тайча (Тайтша) — еврейского писателя, присоединилась к Екатеринославской группе поэтов, в которую входили Перец Маркиш, Хане Левин и Шмуэль Розин. Первый сборник её стихов «Нае югнт» («Новая молодёжь») был опубликован в Каунасе в 1923 году, а драматическая эпическая поэма «Ментш ун цайт» («Люди и время») была опубликована в 1926 году. В 1929 году Юдита Цик вместе с сыном эмигрировала в Канаду. Была постоянным автором журнала «Канадер Адлер».

293

Нотр Дам (Собор Нотр-Дам-де-Квебек, Собор Пресвятой Девы Марии Квебека) — католическая церковь, находящаяся в Квебеке. Нотр-Дам-де-Квебек является кафедральным собором архиепархии Квебека. Собор является одним из старейших католических храмов Канады.

294

Виктори (Нотр-Дам-де-Виктуар, или Церковь Богоматери Победоносной, Église Notre-Dame-des-Victoires) — небольшая каменная католическая церковь в историческом центре Квебека, в Нижнем городе на Пляс Рояль. Это древнейшее здание церкви в Северной Америке к северу от Мексики, действующий приход Квебекской архиепархии Римско-католической церкви в Канаде.

295

Монастырь Святой Анны (Basilica of Sainte-Anne-de-Beaupré, Базилика Сент-Анн-де-Бопре) — базилика, расположенная вдоль реки Святого Лаврентия в 30 километрах к востоку от Квебека и одна из шести национальных святынь Канады, которую посещает около полумиллиона паломников в год. Католическая церковь приписывает ему множество чудес в исцелении больных и инвалидов.

296

Больница Монтефиоре (Медицинский центр Монтефиоре) — академический медицинский центр, который является основной учебной больницей Медицинского колледжа Альберта Эйнштейна в Бронксе, Нью-Йорк. Больница Монтефиоре появилась в результате серии встреч, проведённых в начале 1884 года представителями синагог Нью-Йорка, созванных доктором Генри Перейрой Мендесом в честь сэра Мозеса Монтефиоре в связи с его приближающимся столетним юбилеем. В результате этих встреч появился Дом хронических инвалидов Монтефиоре, ныне больница Монтефиоре, которая приняла первых шестерых пациентов 24 октября 1884 года, в день рождения Мозеса Монтефиоре. В первые годы своего существования она принимала в основном пациентов с туберкулёзом и другими хроническими заболеваниями. В 1888 году она переехала в верхнюю часть города на Бродвей и 138-ю Западную улицу. В 1901 году Дом хронических инвалидов Монтефиоре был переименован в Больницу хронических заболеваний Монтефиоре. Он переехал на своё нынешнее место в Бронксе и был переименован в дом Монтефиоре и больницу для лечения хронических заболеваний в 1913 году. Он был снова переименован в госпиталь Монтефиоре для лечения хронических заболеваний в 1920 году. Здесь и лежала Ребекка.

297

Натан (Найт, Note) Козловский (20 апреля 1906, Порозов (сейчас Порозово), Волковысский уезд, Гродненская губерния — 25 марта 1972, США) — польский и американский художник и иллюстратор еврейского происхождения. Вырос в Крынках. Окончил учительскую семинарию ремёсел и искусств в Варшаве, затем учился в Школе изящных искусств. Позже поселился в Белостоке, где работал учителем рисования в еврейской гимназии; его работы этого периода неизвестны. Известно, что он интересовался театром, писал пейзажи и портреты. В 1926 году эмигрировал США. Был одним из основателей Мемориального фонда Крынки, созданного в память об убитых евреях Крынки. Был членом Ассоциации искусств Рокпорта и Американской профессиональной лиги художников.

298

Бен Мандер — в главе 60 он назван Беном Манделем.

299

Циля Драпкина (Целия Дропкин, урожденная Ципора Левин, 5 декабря 1887, Бобруйск, Минская губерния, Российская империя — 1956) — еврейская поэтесса. В 1906 году Циля уехала учиться в Киев, затем недолго жила в Варшаве. В 1908 году возвратилась в Бобруйск и вышла замуж за Шмарью Драбкина (Самуэля Дробкина), активиста Бунда. В 1910 году муж Цили уехал в Нью-Йорк, спасаясь от политических преследований. В 1912-м она, вместе с маленьким сыном, присоединилась к нему. С первых дней стала активисткой еврейской культуры в Нью-Йорке. В 1920-е годы Дропкин уже известная поэтесса. Откровенный эротизм её стихов привлекает внимание читателей и критиков. В 1940-х она увлеклась живописью и оставила небольшое собрание акварелей и картин маслом. После 1953 года полностью переключилась на художественное творчество.

300

З. Либин (псевдоним Израиля-Залмана Гурвича; 1872, Горки Могилёвская губерния,

301

Берта Клинг (1884 или 1886, Новогрудок, Минская губерния, Российская империя — 17 августа 1978, Нью-Йорк, США) — поэтесса и популярная певица еврейских народных песен. Сочиняла и пела на идише. Воспитывалась без родителей. В 1898 уехала в Берлин, а оттуда в 1899 эмигрировала в США. В 1916 дебютировала как поэт в «Ди Вархайт». После этого неоднократно печаталась в различных изданиях. Вместе со своим мужем доктором Йехиэлем Клингом держала в своём доме в Бронксе литературный салон для поэтов, писателей и художников.

302

Сара Калмановна Рейзен (1885, Койданово, Минской губернии, Российская империя — 25 октября 1975, Нью-Йорк, США) — детская писательница (идиш) и переводчица, сестра Аврома Рейзена. В 14 лет уехала в Минск. Впервые опубликовалась в 17 лет. В 1933 эмигрировала в Америку. Писала для идишского театра и играла в нём. Перевела на идиш произведения Толстого, Тургенева, Пушкина, Леонида Андреева.

303

Мириам Раскина (1889, Слоним, Гродненская губерния, Российская империя — 18 октября 1973, Нью-Йорк) — американская писательница, писала на идише. С юных лет примкнула к Бунду, принимала участие в революции 1905 года, год находилась в петербургской тюрьме. В 1920 прибыла в Нью-Йорк.

304

«Ди цайт» («Время») — ежедневная газета «Ди цайт» выходила в Лондоне с 1913 по 1950 год.

305

Вероятно, Реувен Ру́бин (настоящая фамилия Зеликович; 1893, Галац, Румыния — 1974, Тель-Авив, Израиль) — израильский живописец, график, театральный художник, скульптор, поэт, дипломат. В 1912 году отправился в Иерусалим и поступил в Школу искусств и ремёсел Бецалель. В 1913-1914 годах обучался в Париже в Национальной высшей школе изящных искусств и в Академии Колларосси. В 1916 возвратился в Румынию, в 1918 поселился в Черновцах, где началась его интенсивная творческая деятельность. Первая персональная выставка Рубина в Нью-Йорке (1921) положила начало тесным связям художника с США. В 1922 Рубин поселился в Иерусалиме, затем жил в Тель-Авиве. В 1923 году Рубин был одним из основателей Ассоциации живописцев и скульпторов Эрец-Исраэль. В 1939 году отправился с персональной выставкой в США, где его застала Вторая мировая война. В Эрец-Исраэль он вернулся лишь в 1946 году. В 1948–1950 годах был первым полномочным посланником Израиля в Румынии.

306

Мукдони (Александр Капель; 1878, Лашевичи, Минская губерния, Российская империя — 8 сентября 1858, Нью-Йорк, США) — публицист, театральный режиссёр и критик, писал на идише. Получил традиционное образование, учился в хедере и иешиве. В 1903 году изучал философию в Берне, некоторое время также учился в Лозанне, Женеве и Париже. В 1907–1909 учился в Бернском университете, где получил звание доктора. В 1909 году обосновался в Варшаве в качестве главного сотрудника газеты Спектора «Di naya velt», и здесь же под псевдонимом «доктор А. Мукдони» начал систематическую деятельность театрального критика, которую он впоследствии продолжил в «Der fraynd». В 1920 году организовал и редактировал в Ковно ежедневную газету «Neys». В 1922 году недолгое время жил в Германии, а затем обосновался в Америке в качестве постоянного сотрудника нью-йоркского «Morning Journal», где он являлся официальным театральным критиком. В 1932 посетил Европу и Эрец-Исраэль, а затем опубликовал статьи о еврейском театре.

307

Мендель Ошерович (14 января 1888, Тростянец, Брацлавский уезд, Подольская губерния — 16 апреля 1965, Нью-Йорк, США) — американский журналист на идише, романист, историк и переводчик. Получил традиционное еврейское религиозное образование. В 16 лет опубликовал рассказ на иврите. С 1910 — в США. С 1914 по 1965 печатался в газете «Форвертс». Первый сборник рассказов «Умруике нешомес» («Беспокойные души») вышел в Нью-Йорке в 1919. Автор книг: «Ви менчн лебн ин Совет Русланд» («Как люди живут в Советской России», 1933); «Мари Антуаннет» (1937); «Штет ун штетлех фун Украине» («Города и местечки Украины», 1948) и других. Перевел на идиш ряд публицистических (мемуары В. Фигнер, статьи В. И. Ленина, М. Ольгина, Дж. О’Нила) и художественных произведений (А. Вербицкая «Дух времени», 1919; А. А. Аверченко «Смех сквозь слезы», 1922) с русского, английского и других языков. Его двухтомник "Идиш на Украине" был напечатан посмертно, но так и не поступил в книжные магазины.

308

Яньцзинский университет — университет, существовавший в Пекине в первой половине XX века. В 1919 году американские Методистская епископальная церковь и Конгрегационалистская церковь, а также Пресвитерианская церковь США и Лондонское миссионерское общество приняли решение об учреждении университета в Бэйпине (Пекине). Главой нового вуза был назначен Джон Лейтон Стюарт — преподаватель греческого языка Нанкинской теологической семинарии. В 1920 году новый университет был открыт на базе существовавших с конца XIX века Хуэйвэньского университета, Северокитайского женского университета «Гармония» и Тунчжоуского университета, в качестве названия нового вуза было выбрано «Яньцзиньский университет» («Яньцзинь» — это одно из старых названий Пекина, в переводе означающее «столица Янь»). Получив поддержку от основанной Чарльзом Мартином Холлом компании Alcoa, он в 1921 году приобрёл в западной части города сады, принадлежавшие до революции императорской фамилии, и к 1926 году там был возведён кампус нового университета. В Яньцзинском университете имелись семинария, факультет правоведения, медицинский факультет, а также гуманитарно-естественнонаучный факультет. Преподавателями были как китайцы, так и иностранцы. К 1930 году Яньцзинский университет стал одним из ведущих вузов Китая.

309

Залман Вендров (настоящее имя Давид Ефимович Вендровский; 17 января 1877, Слуцк, Минская губерния, Российская империя — 1 октября 1971, Москва, СССР) — советский еврейский писатель, писал на идише. Работал в Лодзи на ткацкой фабрике, о деятельности которой в 1899 году опубликовал материал в краковской газете «Дер Юд». После выхода материала был уволен. Вскоре перебрался в Англию и Шотландию, где подрабатывал грузчиком на овощном рынке, а вечерами посещал колледж. Опубликовал несколько произведений на идише в

310

Уо́лт Уи́тмен (31 мая 1819, Уэст-Хиллс, Хантингтон, Нью-Йорк, США — 26 марта 1892, Камден, Нью-Джерси, США) — американский поэт и публицист. Новатор свободного стиха. К концу жизни Уитмен обрёл славу первого общенационального поэта США. Занимал ряд должностей на государственной службе, в том числе в департаменте генерального прокурора.

311

Ро́берт Лью́ис Бэ́лфур Сти́венсон (13 ноября 1850, Эдинбург — 3 декабря 1894, Уполу, Самоа) — шотландский писатель и поэт, автор приключенческих романов и повестей, крупнейший представитель неоромантизма.

312

Э́дгар А́ллан По (19 января 1809 года, Бостон, США — 7 октября 1849 года, Балтимор, США) — американский писатель, поэт, эссеист, литературный критик и редактор, представитель американского романтизма. Создатель формы классического детектива и жанра психологической прозы.

313

Долина плача (юдоль) — выражение из 83 псалма Библии.

314

Эммануэль Рингельблюм (2 ноября 1900, Бучач, Австро-Венгрия — 10 марта 1944, Варшава, Польша) — польский историк, педагог, общественный деятель еврейского происхождения. Создатель архива Варшавского гетто. Весной 1940 года организовал подпольную группу из еврейских историков, писателей и общественных деятелей из нескольких десятков человек, которая стала называться «Ойнег Шабат». Осенью 1940 года вместе с родными был переселён немецкими властями в Варшавское гетто. В 1942 году стал членом Антифашистского блока и участвовал в создании Еврейской боевой организации. В конце февраля 1943 года Эммануэлю Рингельблюму вместе с женой и сыном удалось выбраться из Варшавского гетто и укрыться в схроне на арийской стороне в так называемом бункере Крыся в подвале дома № 81 по улице Груецкой. 7 марта 1944 года гестапо по доносу поляка-подростка раскрыло местоположение бункера Крыся и все прятавшиеся в бункере были отправлены в тюрьму Павяк. Через три дня все арестованные были расстреляны на территории разрушенного Варшавского гетто.

315

Г. Ле́йвик (настоящие имя и фамилия Лейвик Гальперн; 25 декабря 1888, Игумен, Минская губерния — 23 декабря 1962, Нью-Йорк, США) — еврейский поэт и драматург, писавший на идише. Около 1905 стал активным членом Бунда. В 1906 был арестован за хранение нелегальной литературы. В минской тюрьме (в ожидании суда) написал на идише драматическую поэму «Ди кейтн фун Мешиах» («Цепи Мессии», 1907; опубликована в 1939) и ряд стихотворений, одно из которых появилось в 1907 в нью-йоркской газете «Цайтгайст». На суде в 1908 Лейвик отказался от защиты, объявил себя убеждённым борцом с самодержавием и был приговорён к четырём годам каторжной тюрьмы и пожизненной ссылке в Сибирь. В 1910 Лейвика перевели в Бутырскую тюрьму в Москву, а в 1912 доставили этапом в посёлок Витим на Лене, откуда весной 1913 он бежал в США. В 1921 Лейвик издал прославившую его драматическую поэму «Дер гойлем» («Голем»), которая впервые была поставлена в Москве театром «Хабима» на идише, а в 1925 году — в переводе на иврит. Ряд произведений Лейвика (особенно «Дер гойлем») переведены на многие языки мира.

316

YIVO или Исследовательский институт идиша (Еврейский научный институт) — научно-исследовательский институт идиша. Основанный в 1925 году в Вильно, в дальнейшем действовал в Польше, с 1940 года находится в Нью-Йорке, США. Институт обладает значительным собранием письменных материалов на идише, что делает его регулирующим институтом этого языка. Несмотря на то, что институт после перемещения главного отделения в Нью-Йорк стал называться Institute for Jewish Research, старая аббревиатура YIVO всё ещё широко используется, в том числе в официальных ресурсах.

317

Еврейская бригада — бригада в составе британской армии в годы Второй мировой войны, единственное еврейское национальное воинское соединение в составе войск антигитлеровской коалиции. Создание Еврейской бригады явилось завершением продолжительной борьбы ишува и сионистского движения за право еврейского народа с оружием в руках воевать против нацизма. Созданная в сентябре 1944 года, бригада состояла из евреев-добровольцев из подмандатной Палестины, имела свои войсковую эмблему и знамя — белое полотнище с двумя голубыми полосами, золотой Звездой Давида и надписью: «Еврейская бригада». Командиром бригады был назначен канадский еврей, бригадный генерал Эрнест Бенджамин (1900–1969). Всего через еврейские соединения, воюющие на стороне западных союзников, за годы войны прошло около 30000 добровольцев.

318

Первый набор добровольцев в британскую армию был проведён в Палестине в конце 1939. Еврейские солдаты в британских частях участвовали в 1940 году в боях на территории Греции. В августе 1940 британские власти разрешили евреям Палестины образовать из добровольцев особые соединения вспомогательных войск. Было создано 15 рот, которые в 1942–1943 годах вошли в состав трёх пехотных батальонов вновь сформированного Палестинского полка и были направлены в Киренаику и Египет. Бойцы полка участвовали в боях (в африканской пустыне), закладывали минные поля, строили укрепления, однако главным образом использовались для несения караульной службы. Еврейские солдаты настойчиво требовали участия в боевых действиях, права пользоваться ивритом при подаче команд и иметь свой национальный флаг. Только в сентябре 1944 британское правительство разрешило создать Еврейскую бригаду, которая прошла бы полную боевую подготовку, а затем пополнила фронтовые воинские части.

319

Э́рвин Йоханнес Ойген Ро́ммель (15 ноября 1891, Хайденхайм-на-Бренце, Королевство Вюртемберг, Германская империя — 14 октября 1944, Херрлинген, Германия) — немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал и командир войск Оси в Северной Африке. 20 июля 1944 года было совершено неудавшееся покушение на Гитлера, после которого Гитлер предоставил Роммелю выбор между Народным трибуналом и самоубийством. 14 октября 1944 года Роммель был вынужден принять цианистый калий. Официально нацистскими властями было объявлено, что генерал-фельдмаршал Роммель погиб в результате тяжёлого ранения, полученного в автомобильной аварии

320

Э́рнест Бе́вин (9 марта 1881, Уинсфорд, Сомерсет, Англия — 14 апреля 1951, Вестминстер, Лондон, Англия) — британский профсоюзный руководитель и государственный деятель, министр иностранных дел в 1947–1951 годах. Бевин был сторонником сохранения стремительно распадавшейся Британской империи и жёсткой внешней политики. Его предложение создать в Палестине федеративное государство евреев и арабов было отвергнуто и евреями, и арабами. Умер в Лондоне 14 апреля 1951.