Скотт Рейнольдс Нельсон

Океаны зерна. Как пшеница изменила мир

Глава I. Черные тропы. 10 000–800 гг. до н. э

С. Р. Нельсон

Москва

Берлин

2023

Scott Reynolds Nelson

Oceans of Grain: How American Wheat Remade the World

Перевод с английского Т. Ю. Адаменко

* * *

Океаны зерна. Как пшеница изменила мир

Посвящается моей бабушке Милдред («Мими») Лофквист Браун (1912–2009), чьи дедушка и бабушка Мормор и Морфар покинули Швецию в 1887 г., пережив то, что она называла настоящей Великой депрессией. Она научила меня штопать носки, пришивать оторванные карманы и всегда хранить банку варенья на случай очередного кризиса.

Океаны зерна: слева регион, который иногда называют Европой, справа его черноморская житница и стратегически важный пролив Босфор, ок. 1912 г.2

Кейт Блэкмер

Введение

Весной 2011 г. я впервые прилетел в Одессу, чтобы заняться изучением международного финансового кризиса, но не того, о котором вы, вероятно, подумали. За два с половиной года до этого, в свой статье от 1 октября 2008 г., опубликованной в газетеChronicle of Higher Education[1], я предположил, что сложности на ипотечном рынке — это проявления более глубинной проблемы в международной торговле, которая может помешать банковскому кредитованию и привести к мировому кризису. Я знал это, потому что видел сходство между современными проблемами ипотечного кредитования и досконально изученным мною явлением — паникой 1873 г. Мой редактор попросил меня завершить статью несколькими абзацами о том, что может произойти, если 2008 г. будет похож на 1873 г. Я спрогнозировал резкий спад в торговле, массовую безработицу, накопление большого объема наличных средств финансовыми компаниями, изменение валюты, используемой в международной торговле, притеснения иммигрантов и, наконец, разгул национализма и резкий рост тарифов. Газеты по всему миру перевели и перепечатали мою статью на фоне падения фондового рынка[2]. С 1 октября 2008 г. по 9 марта 2009 г. индекс Standard & Poor’s упал более чем на 50 %. К 2011 г. произошло все то, что я предсказал[3].

В 2011 г. я закончил книгу об американских истоках финансовых паник, которые, как я утверждал, во многом обусловлены резкими колебаниями цен на сырьевые товары[4]. В Одессу меня привели зачастую невидимые связи между подъемами и спадами в истории одного товара — пшеницы. Весной 2011 г. уже стали очевидными некоторые из долгосрочных последствий спада 2008 г. К примеру, резкий рост цен на зерно заставил арабские государства, импортирующие большую часть своего продовольствия, прекратить субсидирование цен на хлеб в городах. За хлебными бунтами последовала «арабская весна»[5], которая вскоре привела к свержению правительств в Ливии, Египте, Тунисе и Сирии[6]. Газетные репортеры со всего мира слетелись в арабские страны из-за происходивших там беспорядков, но я как историк направлялся в Одессу. В 2011 г. демонстранты в Египте требовали «хлеба, свободы и социальной справедливости». Я же вспоминал об аналогичных требованиях времен Французской революции 1789 г., свержения султана Селима III в 1807 г., европейских революций 1848 г., Младотурецкой революции 1910 г.[7] и Русской революции 1917 г. Войны и революции как в прошлом, так и в наши дни зачастую так или иначе связаны с пшеницей. Этой теме и посвящена моя книга.

Отбыв из Будапешта на старинном пригородном самолете, мы с дюжиной венгерских туристов полетели на юг над евразийскими степями. Глядя в иллюминатор, я видел бесконечные прямоугольные и квадратные пшеничные поля, напоминающие блоки из игры«Тетрис»,пересеченные магистралями. Вспарывающие черную землю железные и автомобильные дороги тянулись по прямой на юг к Черному морю. Ни революция 1917 г. в России, ни Вторая мировая война, ни «оранжевая революция» 2000-х гг. не смогли стереть эти четкие линии, проложенные еще в XIX в.

Украинский чернозем, пожалуй, можно назвать самой плодородной почвой в мире. Это темный, превосходно аэрируемый суглинок, где обитает множество червей и полезных бактерий. В 1768 г. императрица Екатерина II направила более ста тысяч русских солдат к берегам Черного моря с целью захвата этого региона. Ее дерзкий план укрепления Российской империи состоял в том, чтобы засеять захваченную степь пшеницей, а затем накормить ею всю Европу. В пяти тысячах миль за океаном у американских колонистов был похожий план, и оба они казались совершенно утопичными. Однако Французская революция, вспыхнувшая из-за цен на хлеб, возвышение Наполеона и сожжение тысяч пшеничных полей в Европе все изменили. Одесса стала крупным экспортером зерна, обогатив императоров, правивших после Екатерины, и их дворян-помещиков. Пшеница, выращенная на этих черных прямоугольниках, доставлялась на телегах в Одессу, где рабочие грузили мешки на принадлежавшие грекам корабли, направлявшиеся в Ливорно, Лондон и Ливерпуль, чтобы накормить воюющие европейские города. Богатство хлынуло в только что построенный российский порт. Несколько десятилетий спустя французские архитекторы-эмигранты, сбежавшие от революции, спроектировали Воронцовский дворец, Александровскую площадь, Одесский оперный театр и великолепные летние дачи богатых помещиков и торговцев зерном на юге России. Самые красивые загородные имения окружали императорский ботанический сад.

После поражения Наполеона эти бескрайние поля русской пшеницы стали костью в горле для европейских землевладельцев, которые столкнулись с так называемым парадоксом Рикардо[8]: получаемая ими рента снизилась из-за падения цен на продовольствие. На протяжении сорока лет налоги на иностранное зерно практически не повышались из-за дешевизны русской озимой пшеницы и гирки[9]. Затем случайно завезенная из Америки водяная плесень погубила урожай картофеля и привела к дефициту продовольствия, что в 1846 г. вынудило европейские государства начать закупать пшеницу за границей. Началась столетняя конкурентная борьба между Россией и Америкой за право накормить рабочий класс Европы.

В 1860-х гг., когда обеим империям пришлось отказаться от рабства и крепостного права, мощная Россия и слабые Соединенные Штаты поменялись местами. Бум спроса на российскую пшеницу внезапно сменился спадом, когда после Гражданской войны в США европейские рынки заполонило дешевое американское зерно. Группа американских капиталистов, которых я называю бульварными баронами, сначала помогла лишить власти работорговцев с Юга, а затем незаметно перехватила инициативу по торговле пшеницей у Российской империи. Бульварные бароны, продававшие зерно по всему миру, при поддержке армии Союза[10] создали новый финансовый инструмент — фьючерсный контракт, позволявший лондонскому торговцу приобрести десять тысяч бушелей[11] пшеницы в Чикаго и в тот же день продать ее для

Городским рабочим Европы, ранее страдавшим от низкой массы тела при рождении, высокой детской смертности, рахита и недоедания, удешевление зерна, несомненно, пошло на пользу, тогда как Одесса столкнулась с тем, что Комитет торговли и мануфактур[12] в 1873 г. назвал разорительной конкуренцией. Комитет предсказал, что проблема дешевого американского зерна, впервые замеченная в 1868 г., приведет Одессу к «периоду абсолютного упадка»[13]. К середине 1873 г. парадокс Рикардо сделал свое дело, причем не только в России, но и по всей Европе. Банк Англии, опасаясь, что банки прибегнут к межбанковскому кредитованию для скупки недвижимости, несколько раз резко поднимал процентные ставки. Пузырь недвижимости лопнул почти одновременно в Одессе, Вене и Берлине. Этот так называемый аграрный кризис породил финансовую панику, а затем и экономический спад в сельскохозяйственной Европе, который был настолько сильным, что до 1930-х гг. его называли Великой депрессией. Другими словами, когда океаны зерна хлынули в Европу, время расцвета Одессы и большей части Центральной Европы подошло к концу, а последствия ощущались по всему миру.

Государства, прежде являвшиеся крупнейшими сельскохозяйственными империями Европы, включая Османскую и Австро-Венгерскую империи, столкнулись с четырьмя десятилетиями упадка. И наоборот, возросло значение европейских государств, которые потребляли больше всего американского и российского зерна — Великобритании, Германии, Франции и Италии. Политические лидеры трех великих держав, потреблявших зерно — Германии, Франции и Италии, отреагировали на аграрный кризис введением выгодных налогов на импорт пшеницы. По выражению критиков того времени, они обчистили карманы рабочих, чтобы купить канонерки. Затем эти подпитываемые зерном великие державы построили военно-морские и торговые флоты, превратившие Азию, Африку и Ближний Восток в форпосты разрозненных, жестоких лоскутных империй.

В ответ на это Российская империя в 1884 г. приступила к прокладке субсидируемых государством железных дорог и начала выдавать дешевые кредиты крестьянам, подражая системе зернового кредитования в Америке, благодаря чему к 1890-м гг. страна смогла полноценно конкурировать с Соединенными Штатами. Дерзкий план по выращиванию пшеницы в Сибири и Центральной Азии привлек французских инвесторов, которые финансировали прокладку железнодорожных коридоров вплоть до нового зернового порта в Маньчжурии. В 1905 г. Японская империя вынудила Россию сдать Порт-Артур и вернуться к своему старому источнику богатства — Одессе.

Позорное поражение России в Азии, включая унижение ее армии, потерю большей части флота и восстание солдат и матросов, привело к первой российской революции 1905 г. и заставило одну из величайших мировых держав переориентироваться на экспорт зерна через Одессу. К 1914 г. обеспокоенность России по поводу того, что Турция может воспрепятствовать поставкам российского зерна по Черному морю, стало одним из основных факторов, способствовавших началу Первой мировой войны, которая была не чем иным, как войной за иностранный хлеб. Если в Русско-японской войне Российская империя потеряла сто тысяч человек, то жертвами войны за океаны зерна вскоре станут миллионы. Потеря огромного количества крестьян, которые никогда больше не будут жать пшеницу, вновь поставила страну на грань революции.

Американскую сторону вопроса я хорошо понимал, поскольку более тридцати лет писал о производстве продовольствия, технологиях и железных дорогах в Соединенных Штатах. В этой книге я попытался объяснить, что связывало Россию и Соединенные Штаты на международном рынке и какие зачастую катастрофические последствия это влекло за собой. Будучи специалистом по истории Америки, я более десяти лет пытался разобраться в крайне напряженных отношениях между США и Российской империей. Все эти годы я изучал материалы на различных языках, чтобы найти взаимосвязь между экономическими изменениями, произошедшими после Гражданской войны в Америке (тема, в которой я хорошо разбираюсь), и экономическими и политическими событиями в Европе, приведшими к Первой мировой войне и революции 1917 г. в России (предмет, изучением которого я занимаюсь с тех пор).

Чем глубже я вникал в тему, тем большим подспорьем были для меня блестящие умозаключения русского торговца зерном и революционера, писавшего под псевдонимом Парвус, который детство и юность провел в Одессе, был свидетелем кризиса 1873 г. и ввел в обиход термин «аграрный кризис» в далеком 1895 г.[14] В своих многочисленных книгах и авторских статьях он заявлял, что именно маршруты зерновой торговли создают и разрушают империи, и приводил доказательства того, что это утверждение верно как для его собственного времени, так и для античности[15]. Эти торговые пути прокладывались не империями, а скорее купцами — империи же просто ими пользовались[16]. Парвус называл торговлю активной силой, которая «принимала различные формы и наделялась разным смыслом» в древних, средневековых и современных обществах. Торговля, по его мнению, настолько глубоко вплетена в структуру общества, что ее значение невозможно понять до конца. Империи строились на торговых путях, утверждал Парвус, однако именно эти логистические линии, соединяющие внутренние и внешние рубежи империй, являлись их самыми уязвимыми местами, из-за чего они были подвержены тому, что он называлZusammenbruch— крушению, распаду или коллапсу[17]. Парвус посвятил свою жизнь изучению того, как пересекались торговые пути и империи, что становилось причиной их краха и какие радикальные изменения в социальной структуре за этим следовали.

Парвус был знаменитым революционером, о котором вы, вероятно, никогда не слышали. Израиль Лазаревич Гельфанд[18] родился в Беларуси в семье портового рабочего и вырос крупным и широкоплечим. Однако всю свою взрослую жизнь Парвус одевался как денди: накрахмаленный воротничок, жилет, галстук и начищенные до блеска черные кожаные туфли. Поговаривали, что, одеваясь по последней моде, он пытался отвлечь внимание окружающих от своей стремительно растущей талии.Гельфанд —это русское произношение слова «слон» на идише, поэтому друзья часто за глаза называли его «слоном» или

Парвус был не только ученым и писателем, но и ключевым участником перемен, приведших к краху Российской империи. Он контрабандой поставлял оружие и зерно в Стамбул во время Балканских войн, помогал Османской империи укреплять оборону Галлиполи[19] и стал мультимиллионером. В разгар Первой мировой войны Гельфанд убедил правительство Германии отправить более 50 млн немецких марок и пломбированный вагон с революционерами в Санкт-Петербург, чтобы разжечь пламя русской революции. Гельфанд был женат и имел по меньшей мере одного внебрачного сына. В 1920-х гг. он жил в роскошном особняке в берлинском районе Ванзее. Радикалы называли его революционным салоном, а критики — частным борделем[20]. Однако никто из тех, кого я встретил в Одессе в 2011 г., никогда не слышал о человеке, который лично видел, как зерно, проходящее через этот порт, вершит судьбы мира.

В 2020 г. имя Парвуса вернулось из забвения, по крайней мере, в России, Турции и на большей части Ближнего Востока. В 2017 г. он стал звездой «Демона революции» — роскошной двухсерийной костюмированной драмы об истории русской революции, премьера которой состоялась на телеканале «Россия-1». Поскольку правительство президента Владимира Путина с ностальгией относится ко временам Российской империи, рухнувшей в 1917 г., российские СМИ представили Парвуса хитрым еврейским спекулянтом, который во время Первой мировой войны обманом заставил немецких военных финансировать захват власти Владимиром Лениным в ходе революции 1917 г. В фильме Парвус не толстяк, а матерый криминальный авторитет с личными шоферами, «роллс-ройсами» и юными любовницами. Его широкая сеть тайных агентов готова ликвидировать любого верноподданного русского царя, вздумавшего перейти Парвусу дорогу. Иными словами, роль Парвуса в революции явно преувеличена, но отчасти правдива.

Между тем в Турции Парвус на протяжении ста лет считался одним из основателей турецкого национального государства. На самом деле не исключено, что Парвус действительно помог спасти Турцию от исчезновения с лица земли во время Первой мировой войны. Однако после того, как Реджеп Тайип Эрдоган[21] сумел удержать власть в ходе военного переворота 2015 г., турецкие национальные СМИ резко обратились к исламской картине мира, прославляющей последние дни Османской империи. Сериал Турецкого национального телевидения«Последний император» (2017–2020)[22] превратил Парвуса в стройного великого визиря глобального еврейского заговора. Во втором сезоне интриган Парвус при помощи новомодного радиатора заполняет покои османского правителя ядовитым газом, убивая почти всех, кроме самого императора. Здесь мы видим совсем другого Парвуса — тайного союзника Британии, католической церкви и масонов. Он стремится развязать Первую мировую войну, чтобы разрушить Османскую империю и создать еврейское государство в Палестине. Если российскую версию исторического ревизионизма посредством телешоу можно хотя бы отчасти назвать достоверной, то турецкий сериал — чистой воды параноидальная антисемитская фантазия.

Когда мой самолет приземлился под Одессой, я в очередной раз убедился в ограниченности своих знаний. Моего поверхностного владения разговорным русским явно было недостаточно для того, чтобы торговаться с частными таксистами, чей русский с украинским акцентом мне с трудом удавалось разобрать. Наконец мне удалось найти водителя, который немного говорил по-немецки и знал пару слов по-английски. Когда я показал ему адрес своего отеля, он дважды оглядел меня с ног до головы, затем пожал плечами и жестом предложил мне сесть в машину. Когда мы прибыли к месту назначения, я понял, почему его так удивил адрес, который я ему показал. «Русская мафия», — сказал он, кивнув в сторону вооруженных автоматами Калашникова людей в камуфляжных куртках, которые охраняли ворота. Прицелы снайперов, стоявших на двух вышках, сошлись на нашем такси. По всей видимости, я забронировал номер в гостинице, находившейся в квартале русской мафии. Как бы то ни было, благодаря ломаному русскому и распечатанному подтверждению бронирования мне удалось пройти мимо охранников.

За пределами гостиницы я видел разбитые дороги, огромные блошиные рынки и общественный транспорт старше моей бабушки. Интерьер же поражал ослепительной роскошью, напомнившей мне о богатстве старой Одессы: огромные «хаммеры» и «бенцы» последних моделей, стоящие миллионы долларов летние виллы олигархов. Окна моего отеля в этом закрытом поселке выходили на бассейн, а за ним простиралось Черное море. Юные красавицы в бикини плавали в бассейне, а их пожилые бойфренды в темных солнцезащитных очках и спортивных штанах наблюдали за ними, лежа в шезлонгах. Такой была новая Украина. Ее богатство как экономической колонии и житницы России складывалось уже более века.

Спуститься к бассейну я не рискнул и, удобно расположившись в своем шикарном номере из плитки и стекла, приступил к планированию исследовательского маршрута. Мне предстояло проследовать от портов по зерновым путям, посетить музеи, городские архивы и прогуляться по еврейскому кварталу. Там были склады, которые я хотел осмотреть, и дороги, по которым можно было побродить. Я надеялся, что, увидев город с воды, смогу разглядеть торговые пути, позволившие Одессе стать местом, откуда украинская пшеница отправлялась в путешествие по морю. Моей следующей остановкой должен был стать Стамбул, откуда черноморское зерно издавна переправлялось в другие страны. Я задавался вопросом: как дешевизна американской пшеницы сподвигла российского императора и десятки тысяч французских граждан вложить деньги в железную дорогу до Риги в 1880-х гг., а затем в невероятно длинную транссибирскую магистраль до Маньчжурии? Еще в 1895 г. Парвус утверждал, что долги, накопленные Российской империей при строительстве этих путей, приведут к голоду, мировой войне и революции. Следуя по стопам Парвуса, я узнал гораздо больше.

Следующим утром я покинул мафиозную гостиницу и, помахав на прощание охранникам, отправился осматривать Одессу. Моей целью было добраться до крупнейших черноморских портов по ведущим через украинские равнины древним воловьим тропам, которые украинцы называют черными тропами (черными шляхами)[23].

Пока я искал тропы, мне в глаза то и дело попадались признаки имперского прошлого. К

Квас — это символ империи, а его кисловатый вкус и шипучая текстура являются результатом жизнедеятельности дрожжей, живущих в ржаных сухарях. Терпкий вкус напитка дает нам представление о некоторых интересных свойствах хлеба. Дрожжи и вода, само собой, в изобилии присутствуют на нашей планете, но если смешать их с измельченным зерном, происходит сложный химический процесс. Недавние археологические исследования, проведенные в Плодородном полумесяце[25] (регион, расположенный к северо-западу от современной Иордании), свидетельствуют о том, что запеченному дрожжевому хлебу по меньшей мере 14 400 лет[26]. Иными словами, хлеб старше письменности, городов и большинства одомашненных животных. Во многих обществах между Британскими островами и восточными окраинами Китая тайна получения пищи из смеси пшеницы, бактерий и дрожжей передавалась из поколения в поколение на протяжении тысячелетий. Секреты изготовления хлеба хранят некоторые из самых ранних средиземноморских народных сказок.

В античном гимне к Деметре, воспроизведенном в «Гомеровских гимнах»[27] 700–800 гг. до н. э., рассказывается о том, как хранить семена таких цветущих растений, как полба, пшеница и рожь. Некоторые исследователи античности полагают, что эту историю рассказывали детям в качестве урока выживания на случай голода, необходимости спасаться бегством или ранней разлуки с близкими. Треть урожая семян полагалось помещать в подземное хранилище. По аналогии «тонколодыжную» дочь Деметры Персефону похитили с полей и бросили в «сумрак туманный под землю» во время цветения нарциссов (конец зимы). Оказавшись в царстве Аида, Персефона тоскует по своей семье и месяцами ждет спасения: «Все же, покамест земля и богатое звездами небо, и многорыбное, сильно текущее море, и солнце с глаз не исчезли у девы, — надежды она не теряла добрую матерь увидеть и племя богов вековечных. В горькой печали надежда ей все еще тешила душу»[28]. Пшеница может храниться в зернохранилищах на протяжении многих месяцевin vitro, не портясь, то есть не прорастая и не подвергаясь воздействию бактерий и дрожжей. Если зерна пшеницы в их подростковом, «персефоноподобном» виде поместить в герметичную среду, защитив таким образом от дрожжей, их можно будет перевозить и высаживать следующей весной или осенью[29]. Сохранение зерна до следующего сезона не менее важно для долгосрочного выживания, чем жатва, помол и выпечка хлеба.

Как же оставшееся сырое зерно превращается в пищу? Из гимна к Деметре мы узнаем, что зерно следует сушить над огнем в течение девяти дней (Деметра девять дней ищет дочь с факелом в каждой руке, ни разу не омыв своей кожи водой). Тепло позволяет удалить внешнюю оболочку (Деметра сбросила с плеч сине-черный плащ). Зерна ставят у семейного очага (в доме Метаниры). Затем их смешивают с водой, ячменем и болотной мятой (Деметра просит семью угостить ее таким напитком). Этого достаточно для начала процесса брожения, в ходе которого грибки и бактерии выполняют невидимую глазу и кажущуюся магической работу по осахариванию. На микроскопическом уровне эти два вида организмов переваривают крахмал и целлюлозу пшеницы, преобразуя их в простые сахара. По мере того как грибы выделяют углекислый газ, продукт сбраживается. После завершения процесса получившуюся кашицу можно нагреть и скормить детям, чтобы они росли крепкими и здоровыми. По сюжету гимна к Деметре Метанира слишком стара, чтобы выкормить своего сына, поэтому Деметра докармливает мальчика этим чудодейственным продуктом. Поскольку дрожжи в хлебе остаются живыми, из остатков, хранящихся в закрытом сосуде в течение нескольких дней, получается пиво или квас — важный источник калорий для крестьян и фермеров.

Способность «Персефоны» храниться в кувшине или мешке сделала возможной перевозку зерна на большие расстояния с целью продажи. Торговцы передвигались караванами из сотни связанных между собой телег, каждая из которых была нагружена тонной товаров: рыбой и солью при путешествии на север, кожей и зерном при путешествии на юг. Одна из черных троп вела на северо-запад в Шварцвальд (что в переводе с немецкого означает «черный лес»), расположенный на территории современной земли Баден-Вюртемберг. Иногда торговцы передвигались по судоходным участкам Днестра, чтобы сэкономить силы и время. Вдоль этих путей возвышаются древние курганы, в которых обрели покой многие отважные путешественники.

Согласно одной украинской легенде, черные тропы проложиличумаки(что по-турецки означает «палка» или «копье»), купцы-воины, предшественники казаков. Каждую телегу тянули два вола, ачумакишли рядом. При нападении всадников из кочевых племен — аваров, хазар, гайдамаков[30] или татарчумакисобирались в круг, выставив копья наружу. Учумаковбыли собственные легенды, песни скорби, сигнальные рожки и погребальные ритуалы. Украинское название Млечного Пути (длинной полосы звезд, пересекающей ночное небо) — Чумацкий Путь.Чумакиз народных сказаний пел, когда путешествовал и когда возвращался домой:

Шел вдоль берега чумак со своим кнутом,

Хэй-хэй!

Домой с Дона.

Мешок за спиной

И заплатанный кафтан.

Хэй-хэй!

Опостылело мне быть чумаком.

…

«Коль призванья своего не найду,

Отправлюсь в трактир,

Хэй-хэй, да забуду свою беду!»[31]

Исследователи украинского фольклора с давних пор утверждают, чточумакистарше древнего мира. По мнению фольклориста Ивана Рудченко, беседовавшего с ними в 1860-х гг.,чумакипоявились раньше классового общества, цивилизации и даже понятия «родина». Ему рассказали, что с незапамятных временчумакибрали волов и отправлялись на поиски своего предназначения, перевозя пшеницу из деревень на украинских равнинах в каменные крепости, усеивавшие северное побережье Черного моря. Империи возникали и исчезали — Персидская, Афинская, Римская, Византийская, Монгольская, Венецианская, Генуэзская, Османская, пытаясь заполучить зерночумаков, поставлявших в черноморские крепости не только пшеницу, но также кожу, свинец и рабов[32]. Тропы то появлялись, то пропадали, поскольку поселения людей не раз исчезали с лица равнин.

Географы, к слову, любили тропы, но игнорировали торговцев. По их мнению, сначала возникли не тропы, а империи, взявшие под контроль торговые пути, обычно пролегающие по рекам или океанам. Примерно между 2270 и 1600 гг. до н. э. потамические (речные) государства, контролировавшие одну или несколько рек, собирали зерно в качестве натурального

Историки, как и географы, долгое время считали зерновые порты, например, черноморские, детищами талассовых империй, а чумаков — рабочими пчелами. Само слово «империя» произошло от древнегреческого понятияemporion, обозначающего порт, предназначенный для снабжения продовольствием. Портовые торговцы в таких империях специализировались на сборе, сушке и хранении продовольствия для его дальнейшего экспорта на продажу. Зерно поступало в продовольственные порты в качестве товара, оброка или налога, чтобы кормить главное оружие империи — ее войска. В воображении историков именно Римская империя наладила торговлю в Западной Европе при помощи своей армии, прокладки дорог и установки мильных столбов. Есть мнение, что Китая не существовало, пока каналы империи Хань не объединили регион в единое торговое пространство. Новые археологические данные свидетельствуют о том, что фольклористы были правы, утверждая, что черные тропы являются доисторическими, почти такими же древними, как сам хлеб. И доказательством тому служит крошечная бацилла, путешествовавшая внутри телчумаков, — чумная палочка (лат.Yersinia pestis).Именно эта бактерия вызывает болезнь, которую мы называем черной смертью[35], а славяне —чумой.Чума пересекала эти равнины по торговым путям множество раз, уничтожая человеческие популяции в городах, где собирали и хранили зерно.Чумапутешествовала вместе счумаками.

Первая вспышка чумы произошла примерно в 2800 г. до н. э., за много веков до возникновения потамических империй. В 2019 г. археологи нашли самый древний сохранившийся экземпляр возбудителя чумыY. pestisв молярах человека из города медного века Триполье, расположенного примерно в трехстах милях к северу от Одессы. Из Триполья чума, должно быть, распространилась по черным тропам на запад, юг и восток. В течение пятисот лет она безжалостно убивала людей от Китая до Швеции. Нам известно об этих торговых путях медного века лишь потому, что бацилла эволюционировала по мере своего распространения и преодолевала слишком большие расстояния, чтобы их можно было объяснить миграцией или войной. Благодаря методике геномного секвенирования нового поколения генетики теперь могут проследить перемещение миллионов людей на протяжении тысячелетий, используя лишь несколько сотен образцов ДНК[36]. Любое массовое перемещение людей на большие расстояния проявляется в виде генетического дрейфа, анализ которого за этот период показывает, что ни один человек не преодолел даже малую часть расстояния между Китаем и Швецией между 2800 и 2300 гг. до н. э. Однако взаимодействие тысяч торговцев, наподобиечумаков, которые непреднамеренно переносили заразу из города в город, вероятно, и стало причиной того, что миллионы семей по всему миру стали жертвамиY. pestis.

На самом деле не исключено, что именно торговая деятельность таких людей, какчумаки, и положила начало сельскому хозяйству. Антропологи, датирующие возникновение земледелия примерно X тыс. до н. э., предположили, что зерновые культуры начали выращивать во влажных областях (возле источников пресной воды или озер), которые путешественники обнаруживали между районами с дефицитными и ценными ресурсами, такими как обсидиан или морские раковины. Доисторические путешественники сажали там семена, а в следующем сезоне возвращались, жали пшеницу и перемалывали ее в муку, прежде чем двигаться дальше. Первые земледельцы, выращивавшие пшеницу, вполне могли быть путешественниками или торговцами, которые после десятилетий миграции решили поселиться в этих перевалочных пунктах, где со временем, по всей видимости, образовались целые оседлые общины.

Легко воспринимать торговцев как пиявок, наживающихся на чужом труде. Именно так русские монархи относились к одесским евреям, которые организовывали доставку зерна на корабли. Однако не исключено, что все как раз наоборот: торговля и посев семян — древнейшие в мире профессии, а фермы, города, государства, империи и армии — бенефициары тех даров, которые купцы приносили к их ногам[37].

Хотя мы можем лишь догадываться о показателях смертности от древнего штаммаY. pestis, покинувшего Триполье в 2800 г. до н. э. и начавшего свое путешествие по черным тропам примерно в то же время, когда, согласно исследованиям ДНК, человеческая популяция по всему миру резко сократилась в период так называемого неолитического упадка, после которого вдоль торговых путей начали возникать империи. Несколько столетий спустя город-государство Урук пал под натиском аккадцев, создавших одну из первых в мире империй на территории современного Ирака.

Как именно империи возникали на торговых путях? У нас нет письменных тому свидетельств. Возможно, местный военачальник начинал требовать плату за проход на пересечении торговых путей. Или группа купцов не пропускала конкурентов, а затем образовывала военное объединение. Или же банда вооруженных торговцев, воспользовавшись ослаблением городов-государств, взяла торговые пути под свой контроль. Очевидно, что сначала образовались торговые сети, затем распространиласьY. pestis, после чего в период упадка солдаты установили контроль над точками пересечения торговых путей и прилегающими к ним сельскохозяйственными поселениями, чтобы заниматься вымогательством под предлогом защиты на путях следованиячумаков, и через несколько поколений им, возможно, удалось основать империи[38].

Если посмотреть на ситуацию с точки зрениячумаков— трудового народа, чьи волы связали разные части мира воедино, то империи не создавали торговлю, а, напротив, замедляли ее, вводя ограничения и пошлины. Однако сами империи претендовали на контроль над торговыми путями якобы с целью их защиты. Действительно, в историях о происхождении империй часто подчеркивается их способность изгонять конкурирующих налоговых агентов (обычно называемых грабителями, разбойниками или пиратами). Так, Томас Карлайл, восхваляя растущую империю Фридриха Великого, утверждал, что его величие обусловлено победой над разбойниками, которые требовали плату за ведение торговли на реке Рейн и разоряли Германию. «Каждый из таких князей, как более, так и менее влиятельных, пытался отобрать то, что плохо лежит, находя грабеж увлекательной игрой, в которой нет ничего зазорного»[39]. Героический Фридрих Великий придумал куда более захватывающую игру, чем локальный

Ради собственной выгоды императоры могли удешевить торговлю, заставляя своих подданных улучшать дороги, устанавливать мильные столбы, возводить маяки и углублять порты. Улучшая доисторические торговые пути между городами, империя могла снизить размер того, что я буду называть устаревшим средневековым термином «талья» — стоимость проезда, измеряемая в центах за провоз тонны груза на расстояние одной мили[40]. Это была мера стоимости, веса и расстояния одновременно. Абсолютистские государства превращали реки в каналы и прокладывали через них дороги. Снижение налогового гнета привело к централизации имперской власти и ускорило торговлю.

Эффективность черных троп — кровеносных сосудов, по которым транспортировалось продовольствие — немаловажный вопрос. Организация Объединенных Наций и Всемирный банк измеряют плотность транспортного потока в каждой стране в тонно-километрах (т·км). Например, в 2020-х гг. показатель т·км страны, умноженный на 650, дает вам приблизительное представление об объеме валового внутреннего продукта (ВВП) этого государства в долларах США. Связь между ВВП и т·км работает в обоих направлениях. Рост ВВП, несомненно, стимулирует спрос на совершенствование черных троп, которые становятся дорогами, а улучшение черных троп увеличивает ВВП. Когда речь заходит об экономическом благосостоянии общества, черные тропы играют ключевую роль. И Всемирный банк, и Организация Объединенных Наций подчеркивают, что удешевлениефункционированияэтих торговых путей (в центах за т·км) может стимулировать производство. Чем эффективнее работают черные тропы, тем больше продукции страна, деревня, империя или город аккумулирует для дальнейшей переработки и продажи[41].

Империи извлекали выгоду из черных троп, как и болезни. Бациллы, подобныеY. pestis, неоднократно захватывали черные тропы после 2800 г. до н. э. Принося опустошение, они в некотором смысле были естественным налогом на торговлю. В Библии видение сосланного на остров Патмос Иоанна Богослова из книги Откровение (написанной ок. 95 г. н. э.) весьма метафорично описывает то, как мор путешествовал по тропам. По словам пророка Иоанна, приход Апокалипсиса ознаменует появление четырех всадников. Всадник на белом коне «вышел как победоносный и чтобы победить»; сидящему на рыжем коне «дано взять мир с земли»; тот, что на вороном коне, затребовал непомерно высокую цену за «хиникс[42] пшеницы»; что касается всадника на бледном коне, то имя ему — «смерть».Y. pestis, размножаясь в телах своих носителей-чумаков, развозивших зараженные товары по разным поселениям, несомненно, вела за собой всех четырех всадников. После неолита люди на несколько веков покинули эти равнины, а затем постепенно снова стали их заселять, деревни и города вновь соединили черные тропы, и империи начали процветать благодаря торговле. Зерновые пути существовали всегда, питая империи и в то же время тая в себе угрозу их существованию. Память о прошлом начала угасать, и люди вернулись на равнины, влекомые перспективой выращивания зерна на продажу.

По мере того как империи разрастались на торговых путях, они впитывали и адаптировали под себя мистерии зерна и дрожжей. Женщины и мужчины Римской империи позаимствовали греческие мифы о Деметре и Персефоне и превратили их в Элевсинские мистерии — ритуалы посвящения в культ Деметры и Персефоны, основанные на знании тайн зерна и дрожжей, жизни и пищи. Актеры разыгрывали театрализованные представления в подземных театрах для тех, кто поклялся не раскрывать секреты культа. К тому времени римские матроны и жрецы превратили греческую богиню Деметру в римскую богиню Цереру. Ее культ тоже имел практический уклон и представлял собой нечто вроде академического курса по хранению, выращиванию, ферментации зерна и выпечке хлеба, облеченного в форму имперского ритуала. В Египте культ Непри также являлся комбинацией легенды, руководства по выращиванию растений, кулинарной книги и обоснования необходимости контроля со стороны имперской элиты. В России и на Украине при проведении ритуала, посвященного славянскому богу весеннего плодородия Ярило, его чучело (по аналогии с Персефоной, заключенной в подземном царстве) какое-то время носили в гробу, а затем закапывали в землю. Согласно некоторым преданиям, людям надлежало совокупляться на полях, чтобы заключить сделку с богами и тем самым обеспечить богатый урожай пшеницы[43].

Выращивание и хранение зерна, а затем и выпечка дрожжевого хлеба — дело не только невероятно древнее, но и чудовищно ресурсоемкое. Весь процесс можно разделить на три этапа. Первый — это посев семян и сбор урожая на открытой равнине. Второй — хранение и отправка зерна потребителям, то есть в империю. Третий — отделение от колосковой оболочки, провеивание зерна, просеивание муки, смешивание с дрожжами и водой, а затем выпечка хлеба после подъема теста. Последнюю часть работы зачастую выполняли в городах. Но и армии в походе, конечно же, тоже могли жать пшеницу, перемалывать ее в муку и выпекать хлеб. Римские солдаты всегда имели при себе не только мечи, но и серпы для импровизированного сбора натурального налога[44]. На протяжении по крайней мере пятидесяти веков самой трудоемкой частью процесса был второй этап — перевозка зерна с сухих равнин, где пшеница росла лучше всего, в места, где были камень, кожа, глина или соль, то есть туда, где легче всего изготовить хлеб. Империи возникли, чтобы взять под централизованный контроль этот второй этап, извлекая прибыль из торговых сетей, связывавших между собой фермерские города, и внедряя обоснования своего суверенитета в мифы более древние, чем сами империи[45].

Империи приходят и уходят, однако технологии посева, сбора, хранения и переработки зерна в пищу всегда остаются их краеугольным камнем. Связывающие людей зерновые пути старше письменности, они лежат настолько глубоко, что стали практически неразличимыми. Однако для тех, кто привык наблюдать за движением зерна, в первую очередь для зерноторговцев, они являются древней искусственной кровеносной системой, без которой существование цивилизации невозможно. Стоит попытаться перенаправить или блокировать проторенные пути, изернохранилищебыстро опустеет, а законы, армии, короли и поддерживающие их мраморные колонны рухнут. Мы можем лишь оплакивать потерянное зерно, как Деметра горюет о своей похищенной Персефоне.

Глядя на свои карты, я видел черные тропы, но не то, как они помогли построить или разрушить империи. Чтобы это понять, мне предстояло зайти по ним в глубокие воды. Я понял, что Одесса не смогла бы существовать без ослабления имперского города в проливе Босфор. Сначала его называли Византием, затем Константинополем и наконец Стамбулом. В 1896 г. Парвус сказал, что именно ослабление этого города, на протяжении тысячелетий являвшегося центром мировой торговли, сделала Одессу великой. «Разве такое возможно?» — задавался вопросом я.[46]

Глава II. Врата Константинополя. 800 г. до н. э. — 1758 г. н. э

В VIII в. до н. э. ионийские торговцы установили каменные торговые посты, тянувшиеся до северного побережья Черного моря.

В ответ на критикуаристоиплатили поэтам, певцам и сказителям за сочинение историй об их деловой смекалке, выгодных сделках, одиночестве и авантюризме. Наследием их зерновых экспедиций стали приключенческие рассказы, в том числе«Илиада»и«Одиссея».Легенды об их захватывающих схватках с гидрами и сиренами на Черном море запоминались надолго, тогда как тяготы торговцев зерном были куда более прозаичными. Самым тяжелым бременем торговли на Черном море были непомерно высокие налоги. Чтобы прокормить греческие города,аристоикаждый год должны были проводить свои корабли через пролив Босфор шириной в милю и близлежащие Дарданеллы. «Тираны Босфора» (так назвал правителей Византия один из учеников Аристотеля) контролировали проход к живительному черноморскому зерну. На протяжении всей истории тираны использовали заброшенные корабли, железные цепи и греческий огонь, чтобы не пропускать торговцев зерном через пролив. «Кошелек или жизнь» — такие требования предъявляли не только разбойники с большой дороги, но и правители Византия[48].

Аристоевиздавна возмущал монопольный контроль Византия над этим удобным морским коридором, отделявшим Грецию от ее зерна. Тактика захвата узких мест на пути торговли зерном старше письменной истории человечества, как хлеб ичумаки.Согласно одной из легенд, оракул велел Визасу — сыну бога воды Посейдона поселиться в узком проливе Босфор, соединяющем Черное море со Средиземным. Визас построил Византий на холме, с которого открывался вид на Босфор, чтобы иметь возможность доминировать в водной торговле между Востоком и Западом. На протяжении веков персы, спартанцы, афиняне и римляне захватывали город, на рынках и базарах которого были представлены товары со всех концов древнего мира от Франции до Китая. Да, Византий взимал налоги, но также был центром торговли, куда купцы отовсюду свозили кожу, специи, шелк, вино и зерно. В древности второй этап преобразования зерна в пищу (сбор и транспортировка) мог растянуться на сотни миль и требовал больших энергозатрат.

К V в. до н. э. корабли-десятитысячникиаристоевмогли перевозить около десяти тысяч мешков зерна (примерно четыреста тонн) из Средиземного моря в Черное. Эти суда с квадратными парусами, приводимые в движение рабами-галерниками (по двое-трое на каждое весло), перевозили зерно из каменных портов на Черном море в отчаянно нуждающиеся в нем древние города на греческом полуострове и его многочисленных островах. В последующие века персы, македонцы и римляне строили похожие корабли, но гораздо меньшего размера. Последний десятитысячник, принадлежавший одному изаристоев, должно быть, проплыл через Босфор не позднее 300 г. н. э. Корабли таких размеров не совершали регулярных путешествий ни по одному океану мира вплоть до появления испанских галеонов в XVI в.[49]

Дляаристоевразрозненной Афинской империи зерно являлось воплощением богатства. Этот высококалорийный концентрат мог насытить целые города и армии. Зерно, собранное на Родосе, послужило платой за создание одного из древних чудес света — знаменитой статуи Колосса Родосского. Мы можем заключить, что возведение оригинальной статуи оплачивали богатые греческие торговцы зерном на основании того факта, что именно к ним город обратился с просьбой восстановить ее после обрушения во время землетрясения[50].

Спустя двести лет после того, как первый десятитысячник прошел через врата Византия, в III в. до н. э. римляне разгромили эллинистические царства, захватив греческие острова и полуостров, а к 129 г. н. э. обложили данью «город тиранов». Однако греки, перефразируя Горация, тоже в некотором роде покорили своих нецивилизованных завоевателей, передав им свои знания[51]. Когда римляне захватили Византий, они сначала разграбили каменные черноморские порты, а затем отстроили их заново, переняв при этом загадочные греческие технологии сбора, сушки и хранения зерна[52].

Римляне называли Византий глазом Вселенной. Оценив уникальность его расположения, они протянули к городу акведуки и дороги, включаяVia AppiaиVia Egnatia[53]. Эти дороги существенно расширили сферу влияния Византия, открыв ему доступ к Эгейскому, Ионическому и Адриатическому морю. Примерно в то же время из исторических записей исчезли упоминания о массивных судахаристоевдля перевозки зерна. Причин тому может быть несколько: либо римские дороги снизили значимость водных путей, либо на более коротком маршруте из Черного моря в Византий оказались востребованными суда меньшего размера.

В 324 г. н. э., после того как римский кесарь Константин победил своих соперников и провозгласил себя императором, он перенес столицу Римской империи на холм Визаса — безопасную и защищенную точку, откуда можно пожинать плоды торговли с Европой, Азией и Африкой. В 330 г. н. э. Константин установил колонну Чемберлиташ на форуме в Византии, нарек город Новым Римом и предложил поселиться в нем богатым семьям со всей старой Римской империи. Однако официальное название не прижилось и через некоторое время город стали именовать Константинополем в честь Константина. Торговцы с Черного и Эгейского моря доставляли зерно в громадные зернохранилищахорреа(лат. horrea), настолько большие, что содержавшегося в них зерна хватило бы, чтобы прокормить граждан во время длительных осад недружественных империй[54].

Эти зернохранилища Греческой, Римской и Византийской империй были прототипами современных банков[55]. Богатые горожане тачками привозили туда зерно на хранение или забирали его в случае необходимости. В специально отведенных помещенияххорреахранились ценности, как сегодня в депозитных ячейках многих городских банков. Зерно, хранившееся вхорреа, можно было купить или продать, использовать в качестве гарантийного обеспечения по контрактам или конфисковать за долги. Зерновые расписки по существу являлись тем, что мы сегодня называем деньгами[56]. Расположенный на стыке двух морей, ненасытный, поглощающий невероятные объемы пшеницы порт Константинополя был точкой пересечения основных торговых путей Европы и Азии. Как позже написала византийская принцесса Анна Комнина, империя контролировала «два столпа на границах востока и запада». Геркулесовы столпы на юге Испании сейчас называются Гибралтарским проливом. А под Дионисовыми столпами в западной Индии, вероятно, подразумевается Ормузский пролив[57]. Римская империя охватывала весь этот маршрут, однако доисторическая торговля, сделавшая его возможным, зародилась задолго до появленияаристоев, Греции, Персии, Македонии или Рима.

Когда после 330 г. н. э. Константинополь стал столицей Римской империи, греческие купцы, знакомые с торговыми путями,

Во время этого многовекового царствованияY. pestisнанесла новый удар. Дважды она изменяла маршрут торговли зерном, а вместе с тем и ход истории. Один штамм появился в 541 г., другой — в 1347 г. И оба они достигли Константинополя, после чего распространились за его пределы. Торговые пути запутывались и обрывались, внося фундаментальные изменения в практику посева, сбора урожая и рацион питания на территории протяженностью в десятки тысяч миль во всех направлениях. В Европе империи сократились до баронств, а на Ближнем Востоке на первый план вышли новые империи. Город на Босфоре пережил их все.

В 541 г. Юстинианова чума положила конец Древнему миру. Четыре всадника вернулись, принеся с собой эволюционировавшуюY. pestisи возвестив о начале Средневековья в Европе и на Ближнем Востоке. Согласно первому полному литературному свидетельству, созданному в Константинополе, чума впервые заявила о себе в Александрии к югу и западу от Черного моря[61]. Для Византийской империи апокалипсис, положивший конец Древнему миру, прибыл не на телеге или лошади — его принесли крысы, капитаны и гребцы галер, прибывшие на кораблях в бухту Золотой рог.

Зерновые порты, из которых продовольствие развозили по всей империи, стали лимфоузлами, где стремительно размножались иерсинии. Впервые проявившись в доках, чума быстро охватила весь город. Спасавшиеся бегством люди разносили ее по усовершенствованным дорогам и водным путям, которые тянулись от морских портов империи к фермерским городам во всех направлениях. Мы можем лишь догадываться об уровне смертности. В Константинополе, согласно данным первоисточников, в 542 г. поначалу умирало по пять тысяч человек в день, а затем смертность достигла десяти тысяч, хотя многие историки оспаривают эти цифры. Согласно одному из свидетельств, хоронить умерших было практически некому, и тогдареферендарийимператора Юстиниана приказал снять крышу с одной из оборонительных башен города, заполнить ее телами доверху, а затем установить новую крышу, чтобы предотвратить дальнейшее распространение инфекции. За два года чума переместилась из экономического центра Древнего мира на его окраины, распространившись от Ирландии до Маньчжурии. Торговля по воде между Востоком и Западом вновь практически сошла на нет, зерновые суда и сельскохозяйственные поселения были заброшены. В конце античной эпохи степь вновь поросла ковылем, и лишь пастухи приводили туда свои стада один или два раза в год. На равнинах властвовали всадники кочевых империй — гунны и авары, а позже хазары и монголы[62].

Чума Юстиниана обезлюдила торговые города на побережье Средиземного и Черного морей, на непродолжительный период вынудила европейцев вернуться к бартерной экономике и способствовала увеличению числа островных монастырей. По всей видимости, чума сыграла на руку новым средневековым династиям, захватившим древние сухопутные пути. Среди этих постюстинианских собирателей зерна были Капетинги на Западе, а также персы и Аббасиды на Востоке[63]. В течение следующих 450 лет исламские империи Омейядов, Аббасидов и Альмохадов заняли большую часть раскинувшейся с востока на запад территории, которую прежде занимала Византия, переименовав Геркулесовы столпы в Джебель-аль-Тарик (Гибралтар)[64]. А то, что в Римской империи называли столпами Диониса, вероятно, стало торговым городом Ормуз[65]. Однако теперь большая часть торговли осуществлялась по суше на спинах верблюдов, устойчивых к чуме. Переносившие чуму крысы могли практически незаметно преодолевать большие расстояния на деревянных кораблях и телегах. Однако путешествие по пустыне в мешках и возможность обнаружения вредителей в караван-сараях, где торговцы останавливались на привал каждые двадцать пять миль, должны были замедлить распространение чумы.

В то же время в северной и западной части Черного моря после 541 г. возник новый тип поселения, занимающегося производством зерна и хлеба. Крестьяне строили практически примыкающие друг к другу, рассчитанные на одну семью полуземлянки с каменными очагами в углу. Их организацию можно назвать средневековой: около дюжины построек окружали более крупное строение с общими печами и глиняными сковородами. Сбор и хранение зерна, а также приготовление хлеба осуществлялись метасемейными группами из тридцати или более человек, которые, согласитесь, гораздо меньше доисторических городов-государств и канувших в лету талассовых империй времен императора Константина. Существенная часть знаний о тайнах сушки и доставки зерна была утеряна вместе с депопуляцией, вызванной чумой. Когда еды стало меньше, посев и сбор урожая приобрели особую значимость. Инновации, такие как цеп, плуг и трехпольный севооборот[66], сделали эти небольшие сельскохозяйственные общины более самодостаточными. Возможно, такие средневековые вотчины возникли как альтернатива водным торговым путям, которые оставались зараженными чумой на протяжении нескольких десятилетий[67].

Средневековые производители зерна с Черного моря приобрели еще большую значимость для Константинополя, когда в 600-х гг. из-за чумы он лишился своих колоний в восточном Средиземноморье и Египте. Соответственно, Константинополь усилил контроль над славянами, которые одновременно восхищались Византийской империей и ненавидели ее. С одной стороны, она зачастую игнорировала людей, живущих к северу от Черного моря, а с другой — могла в любой момент перекрыть им проход к западному океану. Городу на Босфоре также доводилось сталкиваться с Болгарским царством, которое покушалось на византийские зерновые пути в западной части Черного моря. Угроза Константинополю со стороны производителей зерна то усиливалась, то ослабевала. В 907 г. киевский князь Олег осадил Константинополь. Он якобы подошел к воротам настолько близко, что прибил к ним свой щит. По городу ходила легенда, что византийский император использовал части одеяния Девы Марии, чтобы отразить нападение захватчиков. Вскоре после победы над русами византийцы устроили праздник и украсили мозаикой крупнейший в западном мире храм Святой Софии, вверив его и город защите Пресвятой Девы Марии[68].

Византийская империя, почти разрушенная на западе и едва устоявшая на севере и востоке, распространила свое влияние на славянские общины севера, отправив туда таких миссионеров, как Кирилл и Мефодий, на кораблях, которые доставляли в Константинополь живительное зерно. Распространяя христианские евангелия, наставления, жития византийских святых и кириллическую письменность, византийцы внедряли в отдаленных регионах своей империи привычные им модели религии, культуры и управления. Зерно текло по торговым путям, а

Средневековая Западная Европа, зачастую не имевшая возможности вести регулярную торговлю с Востоком после 542 г., кардинально изменилась. Подобно тому, как хлеб создавал доисторические легенды и кормил древние империи, он все больше определял средневековое крепостное право в качестве инструмента управления небольшими общинами производителей хлеба. Формально рабство пришло в упадок на территории Евразии после Юстиниановой чумы, хотя историки горячо спорят о том, было ли это результатом эпидемии. Аристократы-землевладельцы добились власти отчасти за счет монополизации процесса помола и распределения зерна, как это делали короли древних империй, но в гораздо меньшем масштабе. В средневековой Англии, например, слово «лорд» происходит отhlāford, что означает «человек, охраняющий хлеб», производимый средневековыми мельницами и пекарнями. Слово «леди» происходит отhlǣfdīge, что означает «месительница хлеба», изготовительница буханок. Поскольку общинная пекарня превращала пшеницу или рожь в хлеб, контроль над ним означал контроль над людьми.

Внешняя граница семейного поместья, где располагалась пекарня, мельница и пшеничные поля, называлась на староанглийском языкеsoke —место, где лорд мог «искать» (seek) подданных для рассмотрения жалоб ради собственного «блага» (sake). Люди, юридически связанные с этим местом, были его арендаторами (sokemen). Те, кому удалось уйти от правосудия лорда, были вне его законов (outlaws), а значит «отвергнутыми» (forsaken). Контроль над мельницей и пекарней подразумевал власть не только над зерном и дрожжами, но и над людьми, их трудом, установленными лордом законами и домами, окружавшими печь, где выпекался хлеб. Лорд, его земля и люди — все было подчинено ритуалу выпечки, доставки и потребления хлеба.

Западноевропейский и славянский феодализм отличались друг от друга множеством мелких деталей, но оба они позаимствовали свои ритуалы из общей христианской практики, в которой мужчины, женщины и дети, сидя за общим столом, получали хлеб (тело Спасителя) от человека, который называл себя их господином. Мучения Христа, его смерть, положение во гроб и воскресение тоже были тесно связанными с ритуалами помола, расстойки теста и магического поднятия хлеба после осахаривания[70]. Другими словами, феодальная практика хлебопреломления воспроизводила Евангелие, закрепляла власть лорда и при этом казалась такой же естественной, как прием пищи. При этом привычной для вассалов повседневной формой хлеба была не буханка или облатка, а похлебка или рагу, состоящее по большей части из квашенного зерна, приправленного небольшим количеством репы, капусты, рыбы и соли[71]. Сохранилось мало исторических документов об укладе жизни раннесредневековых славянских общин, однако в написанном сотни лет спустя«Домострое» —русском семейном уставе для дворян 1550-х гг. — подробно изложено, как управлять поместной общиной хлеборобов и пекарей: кто из слуг, когда и в каком количестве получает пищу, как хранить продукты и как боярин (крупный славянский землевладелец из высшего сословия) должен учить своего управляющего подавать хлеб.

В Европе период между 541 и 1100 гг. были эпохой так называемых баронов-разбойников. Константинополь использовал свое выгодное расположение у входа в пролив Босфор, чтобы взимать налог с проходивших через него судов. Так же и западноевропейские бароны строили заграждения и укрепленные замки в местах сужения оживленных торговых коридоров, например, на реках Рейн, Дунай и Темза. Из этих крепостей они облагали налогом зерно и другие товары, которые речные торговцы возили между городами.

После 1100 г. на берегах Балтийского и Северного морей возник Ганзейский союз. Эта военизированная торговая компания, состоявшая из молодых неженатых мужчин, прогнала баронов-разбойников, а также совершавших набеги викингов и грабителей с большой дороги, которые мешали им вести торговлю вдоль рек и между портами. Под их присмотром рожь и пшеница курсировали между Польшей и портами Северной Европы. Тайные, связанные клятвой агенты лиги сколачивали колоссальные состояния, покупая и продавая рожь и зерно в голодные времена, при том что общее количество перевозимого зерна по меркамаристоевбыло скромным. Товары ганзейских купцов хранились в закрытых портовых районах на окраинах прусских, английских, шведских и голландских городов. К XVI в. союз распался, и ему на смену пришли владевшие русским языком и поместьями в Санкт-Петербурге английские купцы, которые продавали рожь и пшеницу на Балтийской бирже в Лондоне.

Со временем абсолютистские государства Европы расцвели за счет ослабления власти баронов-разбойников. Они улучшали торговые пути, расширяя реки, вооружая торговцев и беря крепости измором. К югу от Константинополя халифы, избранные пророком Мухаммедом, расширяли на восток и запад территорию, ранее контролируемую Константином. К 1300 г. халифы выстроили длинный, эффективный и относительно безопасный маршрут на юг, пролегающий между восточными и западными вратами Византия. Неотъемлемой частью экспансии этих новых исламских империй было производство сахара и плантационное рабство.

Затем в 1347 г. четыре всадника явились вновь, возвестив о возвращенииY. pestis.Бацилла, вероятно, была занесена из восточной степи по Шелковому пути, который тянулся через Монгольскую империю в Золотую Орду. Первая документально подтвержденная вспышка чумы на этом маршруте была зафиксирована в черноморском порту Кафы. Согласно легенде, монголы, осаждавшие этот город, заразились чумой. Затем они якобы использовали катапульты для перебрасывания зараженных трупов через городские стены[72]. Хотя есть основания сомневаться в этой истории, новые генетические данные свидетельствуют о том, что распространение чумы из Центральной Азии по степи уже в 1200-х гг. могло способствовать расширению Монгольской империи на восток и запад с территории нынешней Монголии[73]. Чума начала распространяться по суше, но к 1340 г. добралась до воды. К этому времени генуэзские и венецианские торговцы на зафрахтованных Константинополем судах проложили дальние морские маршруты из Черного моря в Средиземное. Вместе с зерном и рабами торговцы вновь провезли чуму через врата Константинополя в Западную Европу.

Историки называют этих генуэзских и венецианских торговцев первыми капиталистами[74]. Будучи уполномоченными агентами Византии, осуществляющими взаимодействие между восточными и западными портами, а также конкурентами исламских империй на юге, они объединили технологии обоих торговых коридоров. В начале XIV в. они смешали древнеримские и более поздние исламские традиции, включая арабские цифры и юридические соглашения, для составления именных векселей. Взяв на вооружение достижения исламской алгебры, эти торговцы-капиталисты изобрели двойную бухгалтерию. Первый европейский центральный банкCamera del Frumentoв Венеции закупал зерно в портах Черного моря, а затем перепродавал его в города Средиземноморья. Купцы брали взаймы у местных жителей, составляя в банках векселя с обещанием расплатиться через девяносто или более дней, когда прибудут корабли. Эти векселя были частными кредитными инструментами, гарантированными именем торговца, которые мог приобрести любой гражданин. Вексель рос

Вексель стал физическим символом еще не заключенной сделки, прокладывая невидимый путь между портами. Богатые землевладельцы и купцы покупали векселя, потому что они занимали мало места, не требовали особых условий хранения, росли в цене и могли быть быстро проданы кому-то другому, если требовалась твердая валюта. В векселе, заменяющем собой зерно и другие транзитные товары, указывался порт, из которого прибыл груз, и порт, в который он направлялся, а также имена торговцев и банка, который должен произвести окончательный платеж[75].

Y. pestisколонизировала эти растянувшиеся на сотни миль генуэзские и венецианские торговые пути, размножаясь в телах черных крыс, обитающих под палубами перевозивших зерно кораблей, которые курсировали из порта в порт. Инфицированные корабли, капитаны и гребцы которых были больны или мертвы, прибывали в европейские порты. Зерновые суда стали «чумными кораблями». Люди, крысы, блохи и обитающая в нихY. pestisпродвигались все дальше на север и достигли берегов Ирландии. И сновачумаопустошила Евразию, унеся жизни около 25 млн человек в одной только Европе (то есть трети ее населения). Она оставалась там на протяжении двухсот лет, напоминая о себе более мелкими вспышками, пока сочетание суровых зим и новых правил торговли не ограничило ее распространение. В конце концов в портах был введен карантин, разрешавший производить разгрузку кораблей лишь по истечении сорока дней (Quarantena —это искажение латинского слова, обозначающего «сорок»). Теперь мы знаем, что сорока дней было достаточно для того, чтобы зараженные крысы умерли вместе со своими блохами, а в их засохших фекалиях погибли последние иерсинии. Решение было найдено случайно, когда методом проб и ошибок удалось установить, что карантин предотвращает перенос чумы с корабля в город. После введения карантина для борьбы с чумой Византийская империя удерживала Константинополь — врата Черного моря в течение почти ста лет, хотя временами ей было очень непросто прокормить своих солдат и граждан.

Другой претендент на контроль над вратами Константинополя ждал своего часа. В 1299 г. турки-османы создали в Анатолии исламский эмират, состоявший из крестьян, торговцев и всадников. Сделав столицей Бурсу, расположенную к юго-востоку от Константинополя, османы расширили свое государство отчасти благодаря участию в качестве наемников в войне между двумя конкурирующими регентствами в столице в 1340-х, а затем в 1350-х гг. С каждой военной победой эмират приобретал все новые территории. В течение следующих ста лет турки-османы захватывали один византийский порт за другим на Черном и Средиземном морях как на азиатской, так и на европейской стороне. Затем в 1451 г. османский султан Мехмед II обнаружил в проливе Босфор узкое место, которое позволило бы до основания разрушить Византийскую империю, существовавшую за счет монополии на торговлю зерном: этой точкой стала расположенная в нескольких милях к северу от Города (Константинополя) на противоположной стороне пролива заброшенная римская крепость. В рекордные сроки армия Мехмеда II воздвигла там новую крепость (Румелихисар), которую султан нарек Богазкесен, что в переводе с турецкого означает «перерезающая пролив», или «перерезающая горло». Используя эту крепость и еще одну на азиатской стороне, он заблокировал всем перевозящим зерно по Черному морю судам проход в Константинополь.

В 1453 г. Византийская империя, одну за другой утратившая свои экспортировавшие зерно крепости, рухнула в титанической битве с турками-османами. Захватчики переправили корабли по суше в залив Золотой Рог при помощи смазанных жиром бревен, а затем обстреляли стены Константинополя из пушек. Османы построили на месте павшего города новую империю, переименовав Константинополь в Стамбул[76] (вероятно, от арабского «в Город»). Как греки и римляне до них, турки сохранили огромные городские амбары и построили новые крепости на Черном море для сбора зерна, чтобы обеспечивать продовольствием солдат и граждан новой империи.

Если смотреть на мир из врат Константинополя, становится ясно, что сначала появились торговые пути, а успешные империи просто взяли их под свой контроль. Афинская, Персидская и Римская империи не прокладывали зерновые пути, а лишь попытались их расширить и обложить налогами. Османская и Российская империи поступали аналогичным образом, захватывая или кооптируя средневековые поместья, вотчины, подчиняя кланы и благородные дома.

Бесперебойные поставки зерна были жизненно необходимыми. Между 541 и 1347 гг. контроль над хлебом стал неотъемлемой частью законов средневековых европейских, североафриканских и арабских империй, окружавших Босфорский пролив. Короли, королевы, аристократы, султаны и цари строили свою власть на зерне, регулируя размер буханок и тщательно контролируя как территории, где выращивалось зерно, так и процесс производства хлеба. Еще в 1835 г. все пекари Британии являлись государственными служащими, которым государство платило за каждую произведенную буханку. Точно так же все было устроено и в Стамбуле, гденан-и’азиз, или стандартная буханка, должна была весить ровно 110дирхемов(чуть больше тринадцати унций)[77]. Если буханка весила меньше, рыночный инспектор мог поручить местной полиции с позором провести булочника по улицам. А злостному нарушителю и вовсе могли отрезать ухо и прибить его к двери лавки[78].

Зерно контролировали не только монархи. Городские рабочие как в Ирландии, так и в портах Желтого моря имели собственные представления о том, какая цена на хлеб из имперских пекарен является справедливой. Повышение цен было чревато городскими погромами, насилием и даже революциями. Чтобы удержать власть, империи должны были контролировать урожай, мельницы и пекарей. Высокие цены на хлеб в городах могли привести к мятежу: хлебные бунты предшествовали краху империй в Константинополе в 1453 г., в Париже в 1789 г., а также в Стамбуле после свержения османского султана Селима III в 1807 г.

Современные империи поднимались словно тесто на дрожжах за счет торговли хлебом. По мере роста британских городов после 1600 г. Британская империя распространила свой хлебный режим через море на Ирландию, выделяя протестантским землевладельцам (называемымundertakers[79]) средства на создание плантаций для выращивания, сушки и транспортировки зерна, а субсидируемый империей флот затем забирал зерно из английских портов в Дублине и Корке. Ютящиеся в лачугах ирландские земледельцы питались в основном картофелем со своих огородов, в то время как все лучшее с ирландских плантаций (мука, говядина и масло) отправлялось жителям Бристоля, Ливерпуля и Лондона. Британия, как и многие государства до нее, построила империю, зависевшую от зерна, поступавшего из того, что историки называют внутренним кольцом империи[80].

В основе соперничества между империями также лежало производство хлеба. После того как в 1453 г. османы захватили житницы и пекарни Константинополя, переименовав его в Стамбул, правитель Московской Руси Иван Великий (1440–1505) разработал многовековой план по отвоеванию у турков города на Босфоре.

В этой области, расположенной в ста милях к северо-западу от Одессы, сухие степи встречаются с лесом. Эти влажные черноземные равнины — одно из лучших на нашей планете мест для выращивания зерновых. Западная часть региона, называемая Подольем, была, по словам турецкого придворного летописца начала XIX в. Мехмеда Эсада Эфенди, «плодородной землей, орошаемой бесчисленным множеством рек»[83]. В Подолье и прилегающих к нему окрестностях Киева пшеница и рожь прекрасно росли на сформировавшейся на суглинке богатой гумусом темной почве, называемой черноземом. Близость Подолья к лесу означала, что дома, лодки и повозки можно было строить в непосредственной близости от поля. Если представить черноземный пояс в виде распростертого орла, то его западное крыло начинается в Подолье, голова достигает Рязани на севере, а восточное крыло тянется до Оренбурга. Тело простирается до северного побережья Черного моря, левая нога находится в Крыму, а правая касается реки Терек между Черным и Каспийским морями. Начиная с V в. до н. э. в этом обширном регионе выращивались различные местные сорта пшеницы, адаптированные к определенному сочетанию климата, почвы и уровня влажности. Рожь, которая изначально была сорняком и росла рядом с пшеницей, также разделилась на подвиды. Более приспособленная к холодному климату, она охотнее росла к северу от «орла».

Когда в 1453 г. турки захватили Константинополь, под их номинальный контроль попало и Подолье[84], но они вскоре уступили его польским и русским князьям, воевавшим за плодородные земли по берегам рек. Пока князья вписывали свои имена в летописи, крестьяне к северу от Черного моря на протяжении веков выполняли гораздо более важную работу — выискивали и скрещивали различные сорта пшеницы, чтобы создать наиболее подходящие для местных погодных условий. Наследие князей не представляет для нас особой ценности, тогда как тысячи неизвестных земледельцев оставили человечеству нечто куда более ценное для выживания в долгосрочной перспективе: десятки сортов пшеницы, подобранных под определенный сезон и десяток микроклиматов. Дальнейшее заселение западной Канады, севера США, Аргентины и Австралии было бы невозможно без множества сортов пшеницы, которые веками культивировались в этом регионе[85].

С 1455 по 1560-е гг., зачастую используя займы голландских купцов, Королевство Польское непродолжительное время доминировало на пшеничных и ржаных полях Подолья, расположенных на западном крыле распростертого орла, то есть западном, правом берегу Днестра[86]. Взяв на вооружение капиталистическую тактику венецианцев, голландские купцы одалживали польским шляхтичам необходимые ресурсы. Часть ржи и пшеницы с полей Подолья по-прежнему отправлялась на юг с караванамичумаковк черноморским портам, снабжавшим продовольствием Стамбул. Однако большую часть зерна после захвата турками Константинополя стали переправлять на север к реке Висле и порту Данциг на Балтийском море, откуда голландские купцы развозили его по рынкам Европы. Чтобы закрепить свои права на землю и людей, польские и литовские дворяне в 1496 г. добились от государства введения нового вида подневольного труда в отношении преимущественно украиноязычных крестьян: их обязали сеять и жать пшеницу и рожь на всей территории Восточной Европы и России.

Хлебные земли недолго оставались во власти поляков. В 1570-х гг. русские князья начали создавать системузасечных черт[87], или пограничных оборонительных сооружений, к югу и западу от Москвы, все ближе подбираясь к земле бесчисленного множества рек. Серия войн между русскими и польскими князьями, а также крестьянские восстания 1650-х гг.[88] вылились в затяжной кровопролитный конфликт, в результате которого погибла приблизительно треть населения Польши[89]. Затем воссоединившаяся с Левобережной Украиной Россия заставила украинцев (крестьян,чумакови бродячие банды украинских казаков) присягнуть московскому царю на вечные времена. Россия постепенно начала осваивать этот хлебный край, прокладывая примитивные торговые пути к ядру империи, заполучив к 1689 г. территории к востоку от Днепра и планируя завладеть землями, расположенными западнее и южнее[90]. Однако решающее значение для осуществления всех этих планов имел выход России к Черному морю.

Существует множество различных определений понятия «империя». Некоторые подчеркивают важность общего закона, единственного императора и этнического разнообразия; для других империя — это ядро правящей элиты, окруженное военными округами; третьи отдают приоритет благородным семействам, получающим доходы от владений на периферии[91]. И все же на самом глубинном уровне империя — монополист в сфере распределения продовольствия, транспортируемого по древним зерновым путям, важность которых она никогда в полной мере не осознавала. Империи существуют лишь до тех пор, пока контролируют источники продовольствия, позволяющие накормить солдат и граждан, и пополняют свою казну за счет налогов, взимаемых с тех, кто его продает. До появления империй предкичумаковпреодолевали огромные расстояния, чтобы торговать зерном, солью и кожей. Международная торговля сокращалась в периоды, когда зараженные чумой крысы пробирались в телеги, следующие по этим торговым путям. Крошечная бактерия расчистила путь для куда более опасного паразита, чем она сама. Мне представляется, что древние талассовые империи двигались по дорогам, протореннымY. pestis, превращая зерновые порты, дающие возможность кормить армии на границах империи, в ступеньки для дальнейших завоеваний.

Примерно в 542 г., в самом начале так называемого Средневековья,Y. pestisразорвала пути, соединявшие Западную Европу с Китаем, заставив небольшие государства сосредоточиться на повышении урожайности сельскохозяйственных культур, чтобы компенсировать потерю международной торговли. Это способствовало возникновению средневековых поместий, вотчин и дворянских домов по всей Евразии. После чумы 1347 г. послесредневековые империи расширились за счет присоединения и подчинения сотен таких общин.

Затем в 1760-х гг. в России образовалась новая военно-фискально-банковская структура, которая ослабила и почти разрушила империю у врат Босфора. Когда Наполеон на короткое время завладел большинством портов Европы, Россия превратила Одессу в нечто совершенно новое — порт, который снабжал продовольствием не свою империю, а Европу. Отныне Россия, Средиземноморье и Западная Европа уже никогда не будут прежними.

Глава III. Физиократическая экспансия. 1760–1844 гг.

Между 300 и 1762 г.,

В 1760-х гг. во времена правления императрицы Екатерины II, которая начала проводить беспрецедентную политику продажи непереработанного зерна для увеличения размеров Российской империи, отношения между империей и зерном вновь изменились. До Екатерины империи захватывали сельскохозяйственные земли, расширяли порты, а затем везли зерно в центр, чтобы кормить города, или к внешним границам для снабжения провиантом армии и флота. Однако Екатерина находилась под влиянием физиократов — группы французских экономистов и имперских советников. Представляя экономику как обмен товарами между фермерами, помещиками, ремесленниками и купцами, физиократы считали, что купцы, экспортирующие зерно, приносят пользу империи, обменивая излишки пшеницы на дефицитные иностранные товары. Тогда как их предшественники считали международную торговлю вредной или опасной, эти господа, напротив, выступали за государственную поддержку выращивания зерна, устранение внутренних барьеров при торговле им, просвещение населения и тщательный контроль за импортом и экспортом. Они не были свободными торговцами в современном понимании этого слова, но верили, что экспорт зерна при правильном управлении может стать залогом благосостояния империи.

Екатерина воспринимала физиократов сквозь призму зависти к польской знати, которая разбогатела, перевозя зерно по реке Висле до Гданьска, а оттуда — на рынки Балтийского и Северного морей. Она хотела захватить этот торговый путь, восстановив древний коридор экспорта зерна вниз по Днепру к Черному морю. Но как этого добиться оставалось насущным вопросом. Внимательно изучив труды физиократов Франсуа Кенэ, Анна Робера Жака Тюрго и Пьера Самюэля Дюпона де Немура, она основала Императорское Вольное экономическое общество — организацию для продвижения передовых методов посева, обработки почвы, севооборота и использования продовольственных культур Нового Света, таких как картофель. Екатерина внедрила систему народного образования, построила типографии и библиотеки, чтобы распространить физиократические принципы среди крупных землевладельцев. Два года спустя императрица адаптировала эти физиократические принципы к российским реалиям в стостраничном документе, который был напечатан и распространен по всей России. Она назвала его«Наказ»,или мандат. «Основой торговли, — провозгласила она, — является экспорт и импорт товаров в интересах государства». «Таможня, — продолжала она, — черпает средства из этого колодца торговли; это „рутинный сбор с экспорта и импорта в пользу государства“»[92].

Чтобы интенсифицировать производство зерна, Екатерина создала в России систему частной собственности, которая окажет существенное влияние на будущее империи. Она стремилась сделать крепостное право более похожим на рабство в Новом Свете. Екатерина II даровала помещикам право частной собственности на землю, в том числе на сельскохозяйственные угодья. По новому закону даже в случае измены монарх не мог претендовать на эти земли, они переходили в распоряжение родственников предателя. Помещики имели право продавать не только свою землю другим землевладельцам, но и своих крепостных третьим лицам или государству в качестве солдат. Крепостным, напротив, запрещалось коллективное владение землей, что низводило их до положения рабов. Екатерина II называла их именнорабами[93], а некрепостными.Новый закон лишил их каких бы то ни было прав. Уповать оставалось лишь на неисполнимое обещание императрицы оберегать их от побоев, пыток и казней. Крепостных можно было продавать и принуждать к браку против их воли; юридически им запрещалось владеть имуществом. Передавая помещикам землю и людей в личную собственность, Екатерина намеренно уподобляла русских крепостных колониальным рабам. Она планировала превратить поместное дворянство в класс рабовладельцев, и все это ради повышения урожайности пшеницы[94].

Краеугольным камнем ее плана имперских войн тоже было зерно. Екатерина II заимствовала зерно за пределами своей империи, чтобы кормить армии, которые захватывали плоские и засушливые равнины. Затем предоставляла субсидии иммигрантам, вкладывала средства в порты и продавала пшеницу другим странам за иностранную валюту. Сделав паузу, чтобы собраться с силами, она продолжила свою политику пшеничной экспансии, которой на протяжении еще как минимум ста лет придерживались другие российские монархи и имперские чиновники. Эта физиократическая экспансия выворачивала империи наизнанку. По мере увеличения площади пшеничных полей крупные кланы накапливали капитал центробежно на окраинах империи. В результате значительная часть богатств России осела на внешней границе, тогда как в древних и средневековых империях, они, напротив, аккумулировались в центре.

Физиократическая экспансия Екатерины II позволила ей включить Польшу в состав своей империи и приблизила к заветной цели превращения Стамбула в Царьград. С 1762 г. императрица начала проводить военные реформы, которые существенно укрепили российскую армию и флот. Военное преимущество русских перед османами и поляками было отчасти обусловлено возможностью производить железо. Легкие русские артиллерийские орудия, заряженные цилиндрическими снарядами (называемыми «картечь»), начиненными свинцовыми пулями, наносили большой урон турецкой и польской пехоте.

Но самое главное — Екатерина дала русским офицерам новую возможность снабжать армии провиантом на марше. Начиная с 1762 г. офицерам было велено использовать векселя на турецких и польских территориях для закупки зерна в портах и на фермах. В 1768 г. Екатерина ввела новую ценную бумагу для обмена на пшеницу для своей армии — ассигнат[95]. Ассигнат, как и британский фунт стерлингов, стал имперской валютой и представлял собой обещание императрицы заплатить за провиант вбудущем.В тот же период Екатерина изъяла земли, ранее принадлежавшие Русской православной церкви на территории Российской империи. Помещики могли выкупить эти земли за ассигнаты, что делало их особенно ценной формой валюты[96]. В то время как венецианские векселя олицетворяли собой транспортируемое зерно, ассигнаты Екатерины были воплощением недавно захваченных земель и тех, которые империя отберет силой в ближайшее время.

Введение ассигнатов было смелым шагом, на который вскоре решилась и Франция, когда французские революционеры отобрали земли у Римско-католической церкви[97]. Екатерина создала национальный долг в рамках стратегии, которая будет взята на вооружение зародившейся практически в то же время новой империей — Соединенными Штатами. Действительно, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин погрузились в те же физиократические воды, что и Екатерина. Физиократические идеалы сформировали их видение аграрной колонизации Запада, стремление инвестировать в образование и экспортировать зерно. Эти идеалы пробудили в них мечту о независимости[98]. В то время как французские реформаторы сподвигли американцев и русских на экспансию посредством торговли пшеницей, идея превращения национального

В то время как голландская и английская империи использовали свои банки преимущественно для создания военного и торгового флотов, физиократическая модель Екатерины была направлена на захват земель, на которых можно было выращивать пшеницу. На Балтийском и Черном морях русская армия и флот использовали векселя, выпущенные голландскими и английскими банками. Русская армия расплачивалась за провиант ассигнатами и векселями, поскольку многие делали ставку на то, что ей удастся захватить Стамбул[101]. Особенно интересным это явление делает то, что векселя позволяли русской армии обеспечивать себя продовольствием на подконтрольных Польше и Османской империи землях, не прибегая к древней стратегии захвата территории и последующего изъятия силой зерна, что могло привести к восстанию. Эта стратегия обернула монополию Османской империи на зерно против нее самой. Поскольку Стамбул контролировал пролив, он установил на пшеницу фиксированную цену (miri). Однако искусственное занижение цен на зерно, как подтвердит вам любой физиократ, неизбежно побудит крестьян продавать зерно конкурирующей империи по рыночным ценам[102].

В то время как Екатерина II закупала зерно, раздавая обещания, офицеры Османской империи для сравнения собирали хлеб с помощью прямого налогообложения, следуя по торговым и налоговым путям, проложенным византийцами столетиями ранее. Турецкие офицеры приказывали делать муку и печь хлеб из зерна, хранившегося в их каменных крепостях, и возили с собой серебро и золото для закупки дополнительных припасов по фиксированной османской цене. Однако вес золота, серебра и зерна делал армию султана громоздкой и неповоротливой на Черном море и особенно на реках Дунай и Прут, которые впадали в море с северо-запада.

Стратегия Екатерины по обмену зерна на облигации по рыночным ценам сделала ее армию более мобильной. Использование векселей и ассигнаций Российской империи было очень удобным для русских офицеров. По словам османского летописца Мехмеда Эсада, «у них всегда были при себе все имеющиеся деньги в переводных или простых векселях, погашаемых за счет казны. Когда им требовались деньги, они обменивали одну из таких ценных бумаг на наличные; если же в случае поражения или иных обстоятельств эти бумаги попадали в руки мусульман, те не могли ими воспользоваться»[103]. Хотя турецкие купеческие гильдии веками использовали векселя, сама Османская империя пользовалась средневековым инструментом —хавалой[104], которую можно было передавать только от одного брокерахавалыдругому.Хавалане представляла собой обязательство расплатиться в будущем и не могла быть продана или перепродана. Лишь несколько десятилетий спустя в Османской империи появился инструмент долгосрочного заимствования[105].

Основной причиной провала османов стала вера владельцев зерна в способность России захватить плодородные земли. В 1768 г., когда началась третья Русско-турецкая война, старая система обложения налогом зерна, которую османы успешно применяли на протяжении веков, по словам Эсада, рухнула, вызвав в стране голод. Османская империя, которая в течение трехсот лет успешно собирала зерно и была самой эффективной в финансовом отношении империей в мире столетием ранее, не могла прокормить своих янычаров, кавалерию и ополченцев. На протяжении трех веков янычары были самыми свирепыми воинами в Европе. Однако в 1768 г. подрядчики не смогли построить печи достаточно быстро, чтобы накормить войска; они попытались заменить пшеницу просом, а некоторые, чтобы отбелить несъедобный черный хлеб, даже добавляли в тесто известь, что убило несколько съевших его солдат. Не имея нормального хлеба, в 1768 г. десятки тысяч османских солдат либо устроили мятеж, либо умерли от голода или пищевого отравления в окопах у османских крепостей вдоль Дуная и Прута[106].

Потеря зерна предрешила исход войны для османской армии. В кульминационном Кагульском сражении в долине реки Прут (территория современной Молдавии) армия русского генерала Петра Румянцева численностью менее 40 000 человек разгромила основную часть османского войска численностью 150 000 человек. К 1774 г., через восемь веков после князя Олега и три столетия после Ивана Великого, русские войска, казалось, наконец были готовы захватить священный город на Босфоре и превратить его в Царьград.Yersiniaтоже сыграла свою роль в сражениях, поскольку бациллы, долгое время жившие в желудках грызунов, вновь попали в организм человека, ослабленного хаосом войны[107].

Модель зерновых займов Екатерины II сработала, но захватить пролив Босфор ей так не удалось. Австрийские Габсбурги, чьи войска помогли Екатерине взять крепость на реке Кагул, были встревожены молниеносными успехами России на Черном море. Однако одно дело, когда русские захватывали зерновые районы вдоль Черного моря, и совсем другое — когда они вознамерились взять под свой контроль стратегический пункт, через который проходило все зерно, в том числе и то, которое вывозилось с земель Габсбургов по Дунаю через Черное море и Босфор для продажи в других странах. Чтобы не дать России захватить Стамбул, австрийцы и пруссаки пригрозили заключить мир с османами и вместе выступитьпротивЕкатерины. Столкнувшись с угрозой противостояния православной России военному альянсу католиков-протестантов и мусульман, Екатерина II в 1771 г. согласилась заключить мир. Хотя она и получила контроль над Крымом и выход к Черному морю для ведения торговли, немецкоязычные короли помогли сохранить то, что осталось от Османской империи, не позволив России захватить проливы Босфор и Дарданеллы. Ультимативное требование европейских держав обеспечить беспрепятственный выход из Черного моря через проливы зерновых судов Российской и других империй, гарантировало, что европейские государства будут конкурировать за сохранение Османской империи даже при том, что она практически утратила контроль над пшеничными полями. Ни одна из европейских империй не хотела, чтобы Россия стала столь же могущественной, как империи Константина или Юстиниана, завладев неприступной крепостью между двумя океанами[108], благодаря которой она, подобно Константину, могла бы создать империю протяженностью от Испании до Индии.

Чтобы утолить голод ненасытной Екатерины, европейские князья разделили на части производившую зерно Польшу. В качестве откупных за уход с Дуная и Прута императрица получила 40 000 акров польской территории. У османов она забрала все степные земли между реками Днепр и Южный Буг, потребовала

Утопическое сочетание военной, фискальной и зерновой экспансии Екатерины увенчалось успехом.Чумакивновь зашагали по древним черным тропам. Если в 1760-х гг. по ним двигались тысячи повозок, то в 1830-х их были уже десятки тысяч. Однако восстановление черных степных троп, возродившее юг России, имело и негативные последствия: по ним в Москву и Санкт-Петербург была занесена чума, унесшая жизни десятков тысяч человек. Тем не менее в долгосрочной перспективе стратегия Екатерины II вернула зерно на древние степные земли. Императрица начала давать русские и греческие названия рекам и городам на Крымском полуострове[109]. Как и в ходе захвата Соединенными Штатами территории Великих озер, тысячи представителей коренных народов переходили на сторону физиократического завоевателя, но были и те, кто не мог на это пойти. В то время как аннексия Крыма Екатериной заставила некоторых татар пересечь море и присоединиться к Османской империи, готовность русской императрицы принять на службу мусульманских офицеров привела к появлению в русской армии шести татарских дивизий, которые приняли участие во вторжении в Польшу в 1792 г.[110]

Завоевав степь, Екатерина II вознамерилась построить свободный порт, освобожденный от налогов на импорт и экспорт. В 1791 г. кабинет министров императрицы решил построить новый город для сбора золотого зерна с тропчумаков, которые тянулись до исторической Польши. Поставив себе цель окультурить степь и сделать ее столь же процветающей, как и при древних греках, царица назвала новый порт в честь разрушенного греческого полиса и черноморского порта Одессос, руины которого, предположительно, находились неподалеку. По легенде, именно Екатерина II дала городу название женского рода, изменив окончание — ос на — а — Одесса.

Для наполнения зернового порта пшеницей требовались тысячи новых крестьян. Об этом Екатерина II позаботилась заранее. Спустя год после захвата власти, в 1763 г., она издала декрет, илиуказ, разрешавший иностранцам селиться на российских землях, предоставлявший им семьдесят пять акров земли, освобождавший их от военной службы и даровавший свободу вероисповедания. Еще до завершения строительства доков в Одессе ее политика в отношении переселенцев привлекла на равнину множество представителей нетюркских народов — украинских[111] крестьян, греческих капитанов, еврейских торговцев, польских землевладельцев, болгарских беженцев, вольных казаков[112] и перемещенные немецких протестантов. Получив контроль над восточной Польшей, Екатерина II захватила польские города, которые стали убежищем для миллионов евреев. Эта новая подконтрольная России территория стала «чертой оседлости» для евреев. Екатерина и ее преемники заставили многих российских евреев переселиться в эту область, в том числе на равнины к северу от Черного моря. Когда империя пообещала освободить от уплаты налогов еврейские общины, переселившиеся в Одессу, миллионы польских евреев отправились по тропамчумаковна юг в поисках новых возможностей в новом зерновом форпосте России[113].

Одесса была шедевром физиократической социальной инженерии. До Одессы Афинская, Византийская и Османская империи находили общины, выращивающие зерно, подчиняли их себе, облагали налогами, а также взимали дань в виде зерна, которое доставлялось кцентруимперии, где оно хранилось в огромных зернохранилищах, а такжек ее внешним границамв ходе экспансионистских войн. Османская империя сделала это в 1453 г., когда захватила морские и сухопутные зерновые пути Византийской империи на Черном море. Империя Цин прибегла к той же тактике после 1636 г., когда захватывала территории от Пекина до вассальных государств в Юго-Восточной Азии. Имперские агенты проторили тропу для торговцев зерном, одна часть которых отправлялась на север за зерном и соевыми лепешками, а другая — на юг за рисом. За счет пошлин и торговли зерновые порты питали имперские центры[114]. Однако Одесса — новейший зерновой порт на Черном море — продавала зерно за границу, чтобы накормить города Европы. Впервые со времен античныхаристоевЧерное море заполнили огромные корабли с зерном, направлявшиеся в дальние порты. К 1860 г. семьсот тысяч повозокчумаковежегодно доставляли зерно к побережью Черного моря, обеспечивая продовольствием промышленную революцию в Европе.

Основанный в 1794 г., плоский и пыльный зерновой порт Одессы не имеет изгибов и поворотов средневекового города. Он выстроен со скучной математической точностью, чтобы загружать на корабли сырое зерно: две площади, обращенные к воде, одна сторона для зерна, другая — для армии и чумного карантина. Природный изгиб залива требовал, чтобы площади пересекались под углом сорок семь градусов[115]. Жителями Одессы, которая до сих пор выглядит как французский приморский городок, становились люди со всех концов света. Когда Александр Пушкин описывал «пыльную Одессу», она уже напоминала Европу:

Там все Европой дышит, веет,

Все блещет югом и пестреет

Разнообразностью живой.

Язык Италии златой

Звучит по улице веселой,

Где ходит гордый славянин,

Француз, испанец, армянин,

И грек, и молдаван тяжелый,

И сын египетской земли,

Корсар в отставке, Морали[116].

Находящиеся в восьми тысячах миль от Одессы североамериканские города Нью-Йорк, Филадельфия, Бостон и Балтимор стали зерновыми портами задолго до того, как Екатерина II начала политику экспансии на Черном море, однако до Гражданской войны они не составляли Одессе серьезной конкуренции в экспорте зерна. Помимо табака, основными статьями экспорта прибрежных колоний Северной Америки были полуфабрикаты, поставляемые для снабжения карибских рабовладельческих режимов или королевского флота, который их защищал. Американские портовые города, будучи частью обширных колоний Британской империи, не являлись ни стратегически важными, ни физиократическими, а скорее представляли собой придаток плантационных рабовладельческих режимов. В период между 1660 и 1770 г. это были регионы, выращивавшие продовольствие для приносивших прибыль за счет труда рабов тропических островных колоний, расположенных между десятью и двадцатью градусами к северу от экватора. Тропические колонии имели мощное лобби в Лондоне. Так называемая Вест-Индская группировка[117] была почти столь же влиятельной, как и Индийская группировка, которая доминировала в Южной Азии и выкачивала из нее ресурсы. Для владельцев земли на британских Карибских островах, проживавших за их пределами, североамериканские портовые города были ценными источниками продовольственных ресурсов, ежегодно поставлявшими более 1 млн баррелей[118] муки и около 700 тысяч баррелей говядины, свинины, риса и кукурузной муки рабовладельческим режимам, которые в свою очередь экспортировали вызывающие зависимость экваториальные товары — кофе, сахар и какао, средства от продажи которых оседали в карманах британской элиты. Хотя рабы и выращивали еду в небольших садах на плантациях, Карибские острова все равно оставались полностью зависимыми от провизии, поставляемой из Северной Америки[119].

Собирая

После Американской революции зарождающиеся города на побережье стали придерживаться стратегии, несколько отличающейся от физиократической политики Екатерины II, расширив торговлю провизией для обслуживания еще большего количества тропических колоний в испанской, французской, датской, голландской и шведской Вест-Индии[122]. Рабовладельческие режимы и система обеспечения продовольствием дополняли друг друга: Вирджиния и Мэриленд производили большую часть экспортируемой Америкой пшеницы, а прибрежная Южная Каролина поставляла рис. Однако северные окраины рабовладельческого режима — Делавэр, Пенсильвания, Нью-Джерси и Нью-Йорк — тоже нашли способы прокормить Карибы. После Американской революции в долинах рек Делавэр, Гудзон и Огайо рабы требовали отмены подневольного труда, поскольку он противоречил одной из основных идей, лежащих в основе революции. Отчасти благодаря судебным искам, поданным рабами против этого института, рабство было юридически упразднено в Северо-Американских штатах, хотя в Нью-Йорке и Нью-Джерси процесс эмансипации растянулся на целых тридцать лет.

Бочки с мукой из Северной Америки порой пересекали Атлантический океан, особенно во время европейских войн. Однако риск понести серьезные убытки всегда был велик, поскольку цена на муку и состояние бочек, в которых она хранилась, могли резко измениться за время двухмесячного путешествия по бурным водам Атлантического океана. И все же любовь бывших колоний к зерну никогда не ослабевала. С 1793 по 1815 г. продолжающиеся войны между республиканской Францией и Европой предоставили американцам возможность снабжать провизией корабли, а также тропические острова Великобритании, Франции и Испании. В те годы страна экспортировала в среднем 1 млн баррелей муки в год по средней цене около 10 долларов за баррель. «Наша задача — кормить, а их — воевать», — подметил первый государственный секретарь США Томас Джефферсон в 1793 г. после того, как появились новости о расширении войны Франции с европейскими державами. «Нам остается лишь молиться о том, чтобы их солдаты много ели». Революционные войны во Франции привели к такому росту цен на пшеницу в Европе, что американские корабли периодически доставляли ее в порты Испании, Италии и Великобритании.

Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин за время, проведенное во Франции, впитали идеалы физиократов, однако сделали из них несколько иные выводы. При Джефферсоне и Екатерине II экспансия в пространстве при заселении западных земель помешает экспансии государства сквозь время, то есть быстрому экономическому росту по английскому образцу, и создаст страну, одолеваемую общественными беспорядками и полную зловещих, сатанинских мельниц, эксплуатирующих детский труд. Что касается тактики, избранной Екатериной II, то для Джефферсона смысл свободной торговли заключался не в упразднении налогов на иностранные товары, а скорее в свободном и беспрепятственном экспорте сельскохозяйственной продукции. Еще одним спорным принципом физиократов был единый налог на землевладельцев. Поскольку физиократы считали фермеров основным источником богатства, землевладельцы, с их точки зрения, истощали национальный баланс. Поэтому физиократы утверждали, что налоги должны взиматься с землевладельцев. Как в США, так и в России влиятельные землевладельцы (рабовладельцы и помещики, владеющие крепостными) категорически возражали против этого[123], зато решительно поддерживали субсидии на развитие сельского хозяйства. В результате обе империи, обладающие обширными земельными угодьями, ввели незначительные налоги на импортную продукцию, поскольку облагать налогом товары в нескольких портах было проще, чем собирать подоходный или земельный налог. Физиократические принципы подчеркивали важность строительства дорог и каналов, углубления рек и поддержки государственного образования. И Россия, и Америка стремились максимально содействовать реализации сельскохозяйственной продукции на международном рынке. Французская революция и наполеоновские войны, в результате которых в Европе начала ощущаться острая нехватка продовольствия, принесли пользу обеим империям, граничащим с Европой, — американской и российской[124].

Поставки муки воюющим городам были для Соединенных Штатов не менее рискованными, чем для России. Американским грузоотправителям пришлось проявить немалую изобретательность, чтобы обойти британскую и французскую блокаду. Они ввели понятие ломаного рейса, когда, привезя сахар из французской колонии, грузоотправитель останавливался на день в Балтиморе, чтобы забрать зерно, а затем снова отправлялся во Францию с новым судовым манифестом, в котором все товары значились как американские. Независимо от того, придерживались ли купцы физиократических принципов намеренно или нет, продажа зерна в обход имперских блокад способствовала обогащению купцов и выходу на международный рынок американской муки, средства от продажи которой поступали в Казначейство США еще до того, как оно обзавелось собственным зданием. После войны подвиги американских торговцев зерном, подобно историям из«Илиады»и«Одиссеи»,превратились в приключенческие романы, наподобие«Молодого купца»Джона Фроста и«Астории»Вашингтона Ирвинга. Тоскливые истории о каперстве и мошенничестве стали гимном американской коммерческой честности[125].

После Американской революции, когда рабство в Новой Англии было отменено, стратегия расширения фермерских хозяйств, выращивающих зерно, и плантаций хлопчатника создала характерные ландшафты, тянущиеся вдоль различных торговых маршрутов. Современники винили в этом «коттон-джин»[126]. На Юге значение рабства резко возросло после изобретения эффективной и недорогой хлопкоочистительной машины «коттон-джин»[127], которая легко отделяла от тяжелых семян волокна хлопчатника, а затем упаковывала его в тюки для доставки на английские хлопковые фабрики. Эта машина снизила стоимость послеуборочной сепарации более чем на 800 %. Поскольку выращивание хлопка требовало того, что Алексис де Токвиль[128] назвал неустанным вниманием, то есть круглогодичного ухода со стороны мужчин, женщин и даже детей, рабовладельцы сочли выгодным обращать в рабство целые семьи для выращивания хлопка на больших плантациях. Если хлопок нуждается в уходе, то пшенице после посадки, о чем знает каждый фермер, он практически не

Но первоначальным планам Америки по расширению своего влияния за счет экспорта пшеницы не суждено было осуществиться. В 1784 г. Великобритания ввела хлебный закон Фостера, чтобы увеличить импорт ирландского зерна и ограничить ввоз российского и американского. Опасность, по мнению английской короны и парламента, заключалась в том, что трата иностранной валюты на пшеницу приведет к выводу золота и серебра из Великобритании. Субсидирование зерновых полей, расположенных за границей, было классическим имперским шагом, который одобрил бы Юлий Цезарь, но не понравился бы физиократам. Британия расширила действие хлебных законов в 1815 г. после поражения Наполеона. Ответом Соединенных Штатов стали Американские навигационные акты 1817 и 1818 г., запрещавшие ввоз товаров отдельных британских производителей. Британия в свою очередь ответила Актом о свободных портах 1818 г. — одним из самых важных и малоизученных актов в американской истории. Вступив в силу 13 августа 1818 г., он запретил американским судам входить в британские порты, за исключением отдаленных канадских портов Галифакс, Новая Шотландия, Сент-Джон и Нью-Брансуик. Как только канадский покупатель получал американское зерно и другую провизию, он мог использовать только британские суда для их перевозки в Карибский бассейн[130].

В результате цены на муку в Америке упали на 50 %, что привело к панике 1819 г. — пожалуй, крупнейшему финансовому кризису в истории Америки XIX в. Цены на землю упали на 40 %, особенно в долине реки Миссисипи. Земельное управление США и Второй банк Соединенных Штатов конфисковали тысячи акров земли по просроченным займам. За шестнадцать лет, с 1803 по 1819 гг., общая стоимость экспорта американской пшеницы и муки составляла в среднем 10 млн долларов, что сопоставимо с продажами хлопка. К 1820 г. экспорт американской пшеницы и муки уже не превышал одной пятой стоимости экспорта хлопка. К 1830-м гг. этот показатель снизился до одной десятой. Хлопок стал самой выгодной статьей американского экспорта вместо пшеницы. Стратегия расширения за счет экспорта зерна в стиле Екатерины II уступила место хлопковой экспансии[131].

Однако американское зерно все равно попадало в Карибский бассейн, хотя и по более высоким ценам. Пшеницу из Нью-Йорка, Пенсильвании и Огайо перевозили через Великие озера и активно продавали в Торонто и Монреале, поскольку канадские законодательные органы не облагали налогом зерно, прибывавшее на речных судах и плоскодонках. Местные мукомольные заводы превращали преимущественно американскую пшеницу в канадскую муку, которую затем можно было переправить по реке Святого Лаврентия на британские плантации в Карибском бассейне[132]. Этот дорогостоящий витиеватый путь от американских пшеничных полей через канадские мельницы к карибским плантациям привел к удвоению цен на продовольствие в Карибском бассейне. Уже в 1822 г. многие богатые лондонские инвесторы начали избавляться от своих карибских плантаций. Высокая стоимость провизии вкупе с восстаниями рабов и активизировавшимся аболиционистским движением[133] привели к тому, что рабочие карибских колоний тоже стали требовать освобождения.

Особое льготы, предусмотренные для американских торговцев, ввозивших пшеницу в Карибский бассейн через отдаленные канадские порты, переместило производство пшеницы на север, и с 1820 г. пшеница стала больше ассоциироваться с северными штатами и свободой. Поскольку пшеница как сорняк может расти практически везде, в то время как хлопку для плодоношения требуется двести безморозных дней, американцы сажали хлопок в поясе с плодородной почвой и долгим летом, который простирался от Ричмонда, штат Вирджиния, до Мейкона, штат Джорджия. После приобретения Луизианы в 1804 г. и отказа Америки от работорговли в 1808 г., рабовладельцы стали перекупать мужчин, женщин и детей с приходящих в упадок пшеничных ферм в Мэриленде и Вирджинии и терпящих убытки рисовых плантаций в Чарльстоне, штат Южная Каролина. Их «отправляли вниз по реке» в предгорья Джорджии и еще более плодородную долину Миссисипи. В 1830-х и 1840-х гг. тесно интегрированные экономики рабства и свободы разошлись. Пшеница и мука по-прежнему поступали с рабовладельческих плантаций в штатах Миссури, Кентукки и Вирджиния, но самые новые фермы для выращивания пшеницы появились к северу от реки Огайо, тогда как хлопок едва ли можно было выращивать севернее Шарлотты, штат Северная Каролина, или Нэшвилла, штат Теннесси.

Иными словами, на протяжении сорока лет с 1820 по 1860 гг. Америка экспортировала больше хлопка, чем пшеницы. В 1857 г. с характерным для рабовладельца высокомерием сенатор Джеймс Генри Хаммонд из Южной Каролины описал, каким станет мир, если Юг на протяжении трех лет не будет выращивать хлопок: «Англия рухнет и увлечет за собой весь цивилизованный мир, кроме Юга. Нет, вы не посмеете объявить войну хлопку. Ни одна держава на свете не осмелится воевать против него. Хлопок — король». Однако его власть не была неоспоримой. Открытие заново древних секретов хранения зерна в сочетании с новыми технологиями кораблестроения давали основания полагать, что Соединенные Штаты могут потеснить Россию в качестве основного поставщика продовольствия для Европы и всего мира и однажды даже положить конец царствованию хлопка.

Важнейшая инновация в области транспортировки зерна появилась благодаря открытиям французских археологических экспедиций времен правления Наполеона, который стремился раскрыть утерянный секрет того, как древние римляне хранили зерно под землей. Секрет Персефоны, которая оставалась неуязвимой для дрожжей и других грибков, был одной из самых тщательно охраняемых тайн Элевсинских мистерий. Хотя мы, вероятно, никогда уже не узнаем полный ритуал, который, должно быть, включал в себя легкое нагревание и сушку пшеничных зерен, чтобы сохранить их, но недостаточно сильное для того, чтобы они не проросли при следующей посадке. Эти тайные знания были утрачены где-то между 300 и 1400 гг. н. э. Французским агрономам хорошо известно, что европейские крестьяне в Средние века вернулись к примитивной сушке зерна под открытым небом, которая сохраняла его в течение сезона, но не позволяла долго хранить или перевозить на большие расстояния. Эти агрономы также узнали из рассказов Александра Македонского о том, что зерно можно хранить более трех месяцев, что позволяло соперникам Александра выдерживать осады, длящиеся несколько лет. Если бы секрет Персефоны был открыт заново, зерно можно было бы отправлять на гораздо большие расстояния для долгосрочного снабжения армий. Вторжение французских войск в Италию позволило химикам Наполеона исследовать то, что французы называли хранилищами (подземельями) Цезаря, чтобы разгадать эту тайну[134].

Около 1810 г. химик Жан-Антуан Клод Шапталь раскрыл секрет Персефоны. Посетив множество руин в Италии, он смог реконструировать древний процесс. При раскопках у стен античных зернохранилищ был обнаружен песок и высушенная трава. Шапталь воссоздал процесс, включавший в себя сушку зерна и хранение его в герметичном непористом резервуаре. Это открытие стало государственной тайной Франции,

Однако раскрыть весь потенциал вновь открытого способа хранения зерна не удавалось без дешевого способа доставки на большие расстояния. Американская пшеница становилась американской мукой в Балтиморе и Ричмонде и служила пищей для рабов из располагавшихся поблизости Кубы, Бразилии и даже Юга США. На самом деле дешевая мука из Средне-Атлантических штатов[137] и со Среднего Запада, по всей видимости, на протяжении сорока лет оказывала ощутимую поддержку «королю хлопку», причем не только в Бразилии и на Кубе, но и в южных приграничных районах Миссисипи, Луизианы и Техаса[138]. Однако доставка американского зерна в Европу оставалась сложной задачей. Как только во Франции стали вновь использовать герметичные зернохранилища, судоходная промышленность Новой Англии посвятила годы улучшению мореходных качеств судов, которые смогли бы переправлять очищенное и высушенное зерно через Атлантический океан. Знаменитый американский клипер[139] к 1850 г. сократил срок переправы до двух недель. Хотя острые обводы корпуса корабля означали, что места в трюме было мало, форма, масса и плотность американского зерна гарантировали, что его можно было смело экспортировать вместе с выращенным рабами хлопком. Мешки с пшеницей тяжелые, плотные (сорок кубических футов на длинную тонну[140]) и пластичные, благодаря чему ими можно было стабилизировать днище и борта судна. Нижняя часть грузового трюма заполнялась зерном, а сверху укладывался более легкий, менее плотный и более ценный хлопок. Судовладельцы стремились к тому, чтобы корабль опустился в воду по грузовую ватерлинию, и груз при этом занимал все доступное пространство. Сочетание хлопка и пшеницы позволяло выполнить это требование: хлопок заполнял все свободное пространство, а зерно опускало корпус под воду на необходимую глубину[141]. Французские наблюдатели отметили, что к 1850 г. совместная перевозка мешков с зерном и тюков с хлопком привела к значительному увеличению доли Америки в трансатлантической торговле с использованием судов вместимостью более тысячи тонн[142]. И все же хотя Соединенные Штаты по-прежнему снабжали провизией колонии Карибского бассейна, а в периоды войн еще и европейские города, до Гражданской войны они все еще были малозначительным игроком на атлантическом рынке пшеницы.

После смерти Екатерины II в 1796 г. Одесса стала играть ключевую роль для Наполеона по мере расширения его власти над Францией, а затем и Европой. Молодой артиллерист, ставший генералом, а затем первым консулом Французской Республики, прекрасно осознавал, что кризис во Франции начался из-за хлеба. Когда физиократы взяли под контроль французскую торговлю зерном, отменили внутренние налоги и сделали цены на пшеницу плавающими, возникли заговоры. Ремесленники Франции убедили себя в том, что попытка физиократов отменить фиксированные цены на пшеницу была «голодным пактом», цель которого — поднять цены на продовольствие[143]. Стремительный рост цен на хлеб привел к беспорядкам в Париже в 1789 г., а провал французской версии российского ассигната помог упразднить монархию и создать Директорию. Затем, когда ополченцы захватили контроль над Парижем и свергли Директорию, Наполеон создал армию и собственную империю. Будучи молодым артиллеристом, он одновременно боялся физиократической империи, которую Екатерина II создала в России, и восхищался ею, заявляя, что при столь стремительных темпах экспансии через пятьдесят лет вся Европа будет либо республиканской, либо казацкой[144]. Однако Наполеон понимал, что его главным врагом всегда будет оставаться Англия с ее мощной армией и поглощающей огромные объемы пшеницы столицей Лондоном.

Екатерина II уже скончалась к тому времени, когда армии Наполеона двинулись на восток по Европе, одерживая одну победу за другой ценой множества жизней, сокрушая баронства и королевства. Понимая физиократический принцип, что пища — это власть, он приложил максимум усилий для того, чтобы закрыть все европейские зерновые порты для английских торговцев, захватив с этой целью города вдоль балтийского, североатлантического и средиземноморского побережий и создав около дюжины контролирующих их республик, каждая из которых поклялась не вести торговлю с англичанами. В ответ на это в Британской империи были приняты правительственные декреты, блокировавшие все порты Наполеона. Согласно этим декретам, ни одно нейтральное государство не могло использовать порты, которые отказывались вести торговлю с Британской империей. Это была настоящая война, в которой оружием служил в том числе и хлеб: Британия не могла покупать зерно в европейских портах, а Франция — беспрепятственно перевозить хлеб по воде, чтобы кормить свои армии. Такие хлебные конфронтации повторятся в ходе Первой и Второй мировых войн. К 1807 г. британцы и французы сделали все возможное, чтобы усложнить друг для друга процесс получения хлеба. Британия не могла покупать муку за границей, а наполеоновской армии приходилось везти продовольствие по суше по огромным армейским коридорам, обрамленным деревьями, которые и сегодня можно увидеть в Европе[145].

Кровавая экспансия Франции в Европе доказала долгосрочную ценность физиократической системы Екатерины II спустя десятилетие после ее смерти. Лишь одно место не подверглось влиянию противоборства двух империй (Британии и Франции) — это Черное море. Османская империя контролировала врата Стамбула с 1453 г., и турки никогда не позволяли военным судам туда входить. В результате как только русские построили Одессу, ни одна конкурирующая империя не могла блокировать проход зерновых судов, не вступив в конфликт сначала с турками, а затем с русскими.

Хотя физиократические действия Франции раздули огонь революции, губернаторы, которых Екатерина назначила перед своей кончиной в 1796 г., превратили ее физиократическую утопию в реальность. Суда всех нейтральных держав, включая революционную Францию и монархическую Великобританию, могли проходить через пролив Босфор и свободно покупать зерно в безопасной зоне Одессы. В 1800 г. в Одессе было всего несколько домов, однако уже к 1807 г. город стал центром международной торговли европейским зерном, в то время как Европа находилась в состоянии войны. Что касается торговых путей, то они уже были проложенычумакамиза несколько столетий до этого. Сотни тысяч воловьих повозок вскоре заполнили черные тропы, все они везли зерно и направлялись в неизвестные места, но в основном в Европу. Хозяйства, выращивавшие зерно, быстро распространились по засушливым степям, зарабатывая состояние для одесситов и Российской империи. Греческие судовладельцы в Османской империи обладали

До Одессы Российская империя расширялась медленно и оборонительно, выстраивая по одной линии крепостей за раз. После появления Одессы Россия, как и Соединенные Штаты, получила в свое распоряжение иностранную валюту, что дало ей возможность стремительно расширяться. Экспорт пшеницы позволил Российской империи финансировать зарубежные войны, и она двинулась в Польшу, через Каспийское море и по направлению к Китаю. Казалось, ничто не могло остановить дрожжевую и квасную экспансию Российской империи. Однако куда больше процессу становления Одессы в качестве европейского центра торговли пшеницей способствовало распространение другого невидимого невооруженным глазом микроорганизма — водяной плесени.

В XVIII в. Российская империя, созданная отчасти по образцу средневековой Византийской империи, начала использовать новые технологии, включая национальные банки, для неоднократного вторжения в земли, контролируемые османами, затем для их колонизации и, наконец, для создания в степи производящих зерно колоний. Она вновь и вновь пыталась достичь Босфора, но так и не преуспела в этом. Что особенно важно, богатство империи было сконцентрировано не в центре, а на периферии. Анализ налогооблагаемых имений показал, что к 1905 г. за пределами Москвы большая часть богатства России была сосредоточена на западной окраине — в зерновом поясе, протянувшемся от Балтийского до Черного моря, и на южной окраине на побережье Черного моря[147]. В этом отношении Южная Россия (ныне Украина) напоминала североамериканские колонии, богатство которых тоже аккумулировалось в морских портах: Бостон, Филадельфия, Балтимор и Ричмонд приносили доход стране, снабжая провизией британские Карибы. Имперские стратеги в прежние века рассматривали эти две империи с их богатствами, сконцентрированными по краям, как особенно уязвимые для нападения.

Благодаря своей власти над зерном царская Россия вскоре стала самой большой аграрной империей в мире. Соединенные Штаты, которые после 1820 г. экспортировали в основном хлопок, с трудом выдерживали конкуренцию. После поражения Наполеона европейские империи стали покупать дешевую, выращенную в степях русскую пшеницу. Землевладельцы ввели хлебные законы в 1784 и 1815 гг., чтобы ослабить влияние дешевого российского зерна на отечественных производителей. Дешевое продовольствие представляло угрозу для помещиков, чьи арендаторы выращивали зерно, а закупки недорогой иностранной пшеницы могли привести к оттоку серебра и золота из страны. Но затем в Европе появилась водяная плесень, и это все изменило.

Глава IV. P. INFESTANS И РОЖДЕНИЕ СВОБОДНОЙ ТОРГОВЛИ. 1845–1852 гг.

Y. pestisпреследовала империи, определяя курс их развития, захватывая торговые коридоры Евразии, пожирая крыс и людей изнутри. В 1845 г. другой паразит, заражающий пищу, проложил свои собственные пути, позволявшие ему, в отличие отY. pestis, легко преодолевать бастионы, редуты и границы. Если чумная палочка заставляла империи сжиматься, перемещаться вглубь суши или расширяться за счет введения карантина, то новый микроорганизм вынуждал их консолидироваться, чтобы не столкнуться с голодом и восстаниями. Поскольку водяная плесень росла изнутри и уничтожала основной продукт питания — картофель, она помогла интернационализировать пшеницу. Ее стали отправлять на большие расстояния, чтобы противостоять этому грибку. Пытаясь подавить революции в сельской местности, империи способствовали формированию нового международного классааристоев: владеющие несколькими языками торговцы стали бороздить окраины Черного, Эгейского, Средиземного, Северного и Балтийского морей, а также Атлантического океана. Одесса тоже приложила усилия для того, чтобы компенсировать ущерб, нанесенный этим новым микроорганизмом, щедро отправляя пшеницу через Стамбульский пролив. После 1845 г. эта пшеница стала накапливаться в городах, названных Парвусом городами потребления-накопления, которые быстро разрастались, накапливали капитал и создавали новый вид банков, выискивавших по всему миру объекты для инвестиций. И снова, как во времена древних Афинских царств, мир затопили океаны зерна.

Но сначала мы должны понять, как картофель, наряду с зерном, стал основной сельскохозяйственной культурой Европы, какой бы ненадежной она ни была. Примерно в 7000 г. до н. э. южноамериканские охотники-собиратели начали селекционировать пасленовые растения из-за их мясистых корней. Они создали то, что мы сегодня называем картофелем, хотя в регионе, который стал Империей инков, существовали сотни различных сортов этого растения с десятками разных названий.Phytophthora infestans(фитофтороз) эволюционировала параллельно с картофелем, эта инвазивная водяная плесень поселяется и размножается внутри картофеля, пожирая своего живого хозяина изнутри[148]. После того как европейцы побывали в Америке, они рассадили клубни американского картофеля по всей Западной Европе примерно между 1700 и 1840 гг. Транспортировка картофеля в сухих трюмах через холодную Атлантику, по-видимому, временно защитила растение от воздействия его извечного невидимого спутника-паразита.

Хотя европейским земледельцам потребовалось много десятилетий, чтобы приспособиться к этому продукту, мясистый белый картофель вскоре стал одной из основных сельскохозяйственных культур среди фермеров, крестьян и их соседей. Его активно выращивали в Ирландии, но также по всей континентальной Европе. Картофель, произрастающий под землей и требующий усилий для извлечения оттуда, был в относительной безопасности от посягательств другого вида паразитов — имперских солдат. В отличие от пшеницы, у картофеля нет стадии Персефоны, когда его нужно хранить в сухом помещении. Отправить картофель на дальнее расстояние в имперскую столицу весьма проблематично, поэтому крестьяне, выращивавшие пшеницу, стали сажать картофель для себя и своих соседей. Поскольку фермеры перевозили эти овощи на короткие расстояния на своих телегах, американцы назвали их тележными культурами (англ. truck crops). За несколько поколений в Европе возникла социальная иерархия, напоминающая иерархию инков. В Империи инков картофелем питались сельскохозяйственные рабочие, а сухие транспортабельные крахмалы — киноа и другие злаки — хранились под замком и поставлялись элите[149]. В Европе ирландские, немецкие и венгерские фермеры сажали и собирали урожай транспортабельной пшеницы для Лондона, Гамбурга и Вены, а сами ели картофель[150]. Точно так же основу рациона польских и украинских крестьян составляли картофель и рожь, а ценная пшеница отправлялась в Москву и Санкт-Петербург или по Балтийскому морю в северную Германию, Финляндию и Швецию. Болгарские и румынские крестьяне ели картофель, а пшеница вывозилась в Стамбул для уплаты существовавшего с давних пор имперского налога на зерно.

К счастью дляP. infestans, но к несчастью для европейцев большинство фермеров выращивали мясистый, белый картофель сорта «Лампер», размножая его клубнями, а не семенами, что делало каждый Лампер генетически идентичным. Между 1700 и 1845 гг. 100 млн почти одинаковых клубней картофеля распространились по европейской, британской и ирландской сельской местности, создав идеальную монокультуру для быстрого распространенияфитофторозапо Европе. Затем, в конце лета 1845 г., контейнер с картофелем переправили из Америки в Бельгию на

Как и водяная плесень,фитофторознуждается в постоянно влажном климате. Ему не требуется животное-переносчик, как чумной палочке. Более того, он может даже переноситься по воздуху на небольшие расстояния. Поэтому когда в 1845 г.P. infestansпопала в Бельгию, она заразила миллионы клубней европейского картофеля без посредничества волов, всадников или чумных кораблей. Теплая и влажная осень 1845 г. позволила птицам, насекомым и ветру быстро разнести фитофтороз по европейским фермам. Сначала он проявился в виде бурых пятен на листьях картофеля (свидетельство размножения болезнетворных спор), а затем проник во влажную почву и начал пожирать картофель под землей. Хранившийся во влажных условиях картофель мог стать питательной средой для фитофтороза, даже если всего несколько спор прикрепились к единственной картофелине в погребе или контейнере. К середине сентября 1845 г.P. infestans, молниеносно распространившаяся по проторенным ей самой путям, вызвала то, что мы называем ирландским картофельным голодом, унесшим жизни около 1 млн человек.

Ирландские фермеры пострадали особенно сильно, однако неурожай картофеля и гибель людей от голода и связанных с ним болезней охватили всю Европу в период с 1845 по начало 1850-х гг. Это время в Европе называют голодными сороковыми. По словам фитопатолога Яна Карела Задокса, следствием нашествияP. infestansна Европу стали вспышки «кишечных инфекций, дизентерии, тифа, сыпного тифа и туберкулеза»[151]. Лондонские газеты сообщали, что в польской Галиции и русской Польше активизировались «повстанческие движения», а «группы голодающих крестьян» перешли из польских провинций в Пруссию[152].

Хуже того,фитофторозгрозил дестабилизировать обстановку в Британской империи в целом. Ирландские помещики продолжали экспортировать зерно и скот в Англию, в то время как их крестьяне, лишенные основного источника пропитания, голодали. Премьер-министр Великобритании Роберт Пиль мог бы организовать поставки зерна ирландским фермерам, которые в конце концов были британскими подданными, но это было слишком накладно. Ища альтернативный источник продовольствия, Пиль договорился о поставках в Ирландию кукурузы из США. Однако хотя американцы регулярно ели кукурузу, ирландцам она показалась настолько непривычной пищей, что безземельные фермеры прозвали ее серой Пиля, видимо, выражая надежду на то, что премьер-министра будут пичкать ею в аду[153]. Кукуруза не особенно помогла в борьбе с голодом, поэтому в 1846 г. Пиль обратился к парламенту с просьбой о содействии. В итоге единственным ответом на усугубляющийся гуманитарный кризис в Ирландии стало приостановление, а затем и полная отмена английских зерновых законов (англ. corn laws), которые облагали налогом иностранную пшеницу (в Англии ее называли зерном — англ.corn). Свободная торговля привела бы к снижению цен на иностранную пшеницу, благодаря чему ирландцы смогли бы обеспечить себя продовольствием и спастись от голода. Пиль призывал разрешить свободную торговлю исключительно из оборонительных соображений: «Давайте проведем реформы, — сказал он, обращаясь к парламенту, — чтобы избежать революций»[154].

Из-за противоречий между членами кабинета Пиля частичная отмена зерновых законов произошла лишь шесть месяцев спустя. Члены его консервативного правительства, в основном землевладельцы, выступали против того, чтобы дешевая российская пшеница, поставляемая в Ливорно и Марсель со времен Наполеона, поступила на английский рынок и составила им конкуренцию. Что еще хуже для правительства, отмена Пилем зерновых законов имела обратный эффект: зерно сталивывозитьиз Ирландии, поскольку новости о картофельной болезни спровоцировали рост мировых цен на зерно в 1846 г. Ирландские землевладельцы воспользовались этим обстоятельством в своих интересах, отправляя корабли с пшеницей в те страны, которые могли заплатить за нее больше. Наблюдатели сообщали, что на каждый прибывающий корабль с продовольствием для голодающих приходилось девять судов с пшеницей, покидающих ирландские порты[155]. Как показал экономист Амартия Сен, более свободные рынки могут усугубить голод в сельской местности, как это было в Ирландии, где сельскохозяйственные рабочие не имели права на долю урожая, который они выращивали и собирали[156].

ОднакоP. infestansповлияла не только на цены и размер заработков; она проторила собственные пути к картофелю, из-за чего прокормить население стало невозможно. Причем именно имперские торговые пути, наподобие тех, что проложиличумаки, сделали это возможным. В случае с Ирландией проблема заключалась в том, что инфраструктура поставок сухого зерна в Британской империи была устроена как колесо. Зерно собирали с периферии и доставляли в город, как и во времена всех ранее существовавших империй. Это означало, что в сельской местности отсутствовали кредитные инструменты и сети мукомольных и хлебопекарных предприятий, которыми располагали имперские города. Не менее важно и то, что ирландские фермеры не владели на законных основаниях землей, на которой выращивалась собираемая ими пшеница; они могли взять в аренду или приобрести лишь крошечные участки болотистой земли, чтобы сажать там картофель. Направить поток продовольствия в обратную сторону в Британской империи оказалось почти невозможно[157].

После Ирландии наиболее пострадавшей от фитофтороза частью света стала центральная и восточная Европа, особенно западная Германия, подконтрольная Пруссии Польша, доминионы Австрии и польские земли, контролируемые Россией. После 1846 г. в этих регионах стала остро ощущаться нехватка продовольствия, спровоцировавшая народные бунты. Дефицит продуктов и беспорядки наблюдались даже во Франции[158]. Хотя осенью 1847 г. был собран неплохой урожай пшеницы, следствием голода и продовольственных бунтов стали так называемые революции 1848 г., возглавляемые европейскими либералами, выступавшими за свободную торговлю, например, в Германии и Польше. В других странах, в частности во Франции, либералы объединились с выступавшими против свободной торговли консерваторами, чтобы подавить революции силой оружия: Июльская монархия (1830–1848) стала Второй республикой, которую вскоре сменила новая монархия. Когда Австрийская империя столкнулась с восстанием венгров и поляков, русский царь в 1849 г. отправил десятки тысяч солдат через Карпатские горы, чтобы подавить его[159].

Помимо того что европейские континентальные империи направили свою кавалерию и артиллерию против гражданского населения, их ответом на нашествиеP. infestansв долгосрочной перспективе стало снижение тарифных барьеров между империями, закрепленное рядом взаимосвязанных договоров о свободной торговле. Как заметил Пиль, стимулом для этого был скорее страх перед беспорядками, чем мечты об экономическом росте[160]. Взаимосвязанные европейские договоры гарантировали, что каждый первоначально подписавший их участник получит преимущества в качестве «наиболее благоприятствуемой нации» при заключении будущих сделок с другими торговыми партнерами. Таким образом, договор 1869 г. с Австро-Венгрией, а отнюдь не приверженность Британии принципу свободной торговли, в конце концов заставил островную империю приостановить обложение пшеницы налогами. Путь Британии к свободной торговле зерном был бы невозможен без подстегивания со стороны других европейских монархов[161].

Хотя фитофтороз и недостаточно оперативная реакция Британии на его распространение привели к гибели 1 млн ирландцев из-за голода и связанных с ним болезней,

Однако голод и революция 1840-х гг. уничтожили новые зерновые пути из России в Европу. После того какфитофторозвырвался на свободу, хлеб все чаще стал заменять картофель в качестве основной пищи бедных слоев населения, особенно в европейских городах, размеры которых всегда были ограничены наличием продовольствия. К 1850 г. около 400 судов ежегодно перевозили зерно с побережья Черного моря в европейские порты, обеспечивая продовольствием городских рабочих Европы[165]. Эта дешевая черноморская пшеница изменила качество хлеба, который ели европейцы, а вместе с тем и их представление о социальной иерархии.

Веками цвет хлеба, который ела семья, так же как и одежда, которую она носила, указывал на уровень ее благосостояния и статус. До 1848 г. темным хлебом или кашей питались простые рабочие за пределами портовых городов Британии. Квалифицированные рабочие, городские торговцы и государственные служащие покупали светло-коричневые буханки и булочки. И только аристократам, юристам и дворянам слуги подавали белый хлеб, торты и пирожные, хотя даже среди них мало кто мог позволить себя такую роскошь ежедневно[166].

Благодаря свободной торговле зерном белый хлеб прочно вошел в ежедневный рацион рабочих от Ливерпуля до Гамбурга и Неаполя, в городах по обе стороны Рейна и на побережье Балтийского и Северного морей. Новым хлебом городских рабочих стали пышные мягкие булочки, которые в Ирландии называли «бэп». Между портами и мельницами появились пекарни, которые продавали хлеб для завтрака с 8:00, свежевыпеченные буханки — с 13:00, а горячие булочки к чаю — с 17:00. Пекарни превратились в фабрики, где постоянно работало до четырех печей, а пекари трудились днем и ночью в несколько смен. Лавочники предлагали к хлебу полоску бекона, капельку жира из бочек с говядиной и свининой или посыпали его сахаром. Half a bap with sugar on the tap (половина булочки с сахарной посыпкой) — нараспев зазывали покупателей продавцы на рассвете. Это блюдо стало традиционным завтраком мукомолов Белфаста, а песня полюбилась городским детям[167].

Дешевое зерно также изменило европейскую кухню. В Гамбурге рожь не исчезла — ржаная буханка по-прежнему стоила вдвое дешевле белого хлеба, — но все меньше городских рабочих и клерков ели ее на завтрак. Белый хлеб теперь ели утром, а ржаной со сметаной и соленьями — только на ужин[168]. Согласно лондонской поговорке рабочего класса, простые рабочие по всей стране к 1850-м гг. лишились зубов из-за коричневого хлеба. Но его все равно продавали, поскольку на каждой мельнице скапливался побочный продукт производства муки — отруби, которые пекари смешивали с мукой для приготовления коричневого хлеба. Врачи рекомендовали темный хлеб при несварении желудка, а дантисты — в качестве средства для лечения больных десен и даже альтернативы чистке зубов. Поскольку темный хлеб дольше хранился, не черствея, пастухи брали его с собой, чтобы кормить лошадей и подкрепиться самим во время долгих путешествий. Но в основном отруби все же становились пищей для коров, лошадей и свиней, а не людей. Использование побочных продуктов производства пшеницы в качестве корма для скота позволило большему количеству животных и их мяса попасть в города[169].

Одесские рабочие и члены их семей в 1850-х гг. могли позволить себе покупать белый хлеб, который предпочитало большинство людей, не понимая, что отруби и эндосперм[170], содержащиеся в темном хлебе, делали его более полезным продуктом, богатым белком и клетчаткой (грубым неперевариваемым волокном), очищающей стенки кишечника. К середине XIX в. средний рост представителей городского рабочего класса уменьшился, что отчасти может быть следствием введения в их рацион белого хлеба из пшеницы, поставляемой с побережья Черного моря[171]. Хотя сам по себе дешевый хлеб, возможно, и не был полезен для здоровья, его растущая после 1850 г. доступность впервые дала рабочим возможность покупать и другие продукты питания. Бутерброды с рыбой стали обычным блюдом для британских рабочих примерно в 1870 г., после появления американской пшеницы; десятилетие спустя они уступили место рыбе с картошкой. Вяленую говядину, законсервированную в Гамбурге, можно было сделать более аппетитной, заложив внутрь булочки, что привело к появлению гамбургера[172].

Так возникло то, что Парвус назвал европейским городом потребления-накопления. Труд и капитал аккумулировались там, где продовольствие было дешевле всего. Недорогие продукты питания доставлялись по воде, а значит, процветание города напрямую зависело от размера его доков. Когда эмигранты и дети-сироты из близлежащих сельских районов прибывали в эти города-доки, потенциальные фабриканты быстро находили им применение. Реформаторы и капиталисты сгоняли бедняков из сельской местности в работные дома, где они собирали товары из иностранных и отечественных компонентов: спички, карандаши, леденцы, свинцовые игрушки, деревянные шкатулки, расчески и многое другое. Инфраструктура для хранения и дальнейшей обработки продуктов питания активно развивалась рядом с доками, а вдали от них переработка зерна, напротив, все больше сокращалась. Десятки тысяч удаленных от побережья ветряных и водяных мельниц за одно поколение превратились в исторические реликвии. Десятки внутренних поселений конкурировали за доступ к прибрежным городам потребления-накопления по рекам, каналам и железным дорогам. Преуспевшие в этом становились городами, получая дешевое продовольствие из прибрежных портов и специализируясь на производстве. Капитал все больше накапливался в портах в руках семей из среднего и высшего класса, у которых было слишком мало земли, чтобы вкладывать его туда[173].

В период с 1845 по 1860 г. европейские города потребления-накопления (Париж, Лондон, Ливерпуль, Антверпен и Амстердам) увеличились в размерах более чем в два раза. Это был самый бурный период роста за всю их историю. Европейская индустриализация и урбанизация практически не имела европейских корней, ее подпитывала иностранная пища. До 1845 г. промышленное развитие Европы происходило за счет жизненных сил рабочих.

Обеспечив себя дешевым хлебом, европейские империи решили и дальше следовать заветам голландской финансовой революции, которая помогла сначала Британии, а затем России и Соединенным Штатам. Империи будут брать займы, чтобы заложить фундамент настоящих метрополий — современных моделей имперских городов Древнего мира. Луи Наполеон — племянник Наполеона Бонапарта — был избран президентом Второй французской республики в 1848 г. Затем, воспользовавшись революционными потрясениями, он захватил власть в результате переворота 1851 г. Ввиду отсутствия предшествующего монарха и того факта, что никто не захотел присутствовать на церемонии, он сам короновал себя Наполеоном III, императором Франции. Самопровозглашенный социалист во фраке совершенно сбил с толку своих многочисленных критиков, выворачивая наизнанку их требования, а порой и удовлетворяя их искаженную версию. После роспуска Национального собрания Наполеон III создал ассамблею министров, которая, как он пояснил прессе, являлась политически разнородной и потому была выше политики: «Императрица — легитимистка, принц Наполеон — республиканец, Морни — орлеанист, сам я социалист. Единственный империалист среди нас — Персиньи, но у него, признаться, не все дома»[175].

В годы, когдаY. pestisраспространялась по Европе, термины «социалист» и «империалист» трактовались несколько иначе, чем несколько десятилетий спустя. До 1870 г. империалистами называли тех, кто поддерживал монарха, устроившего переворот против республики, а не вооруженную экспансию через океаны. Противоположностью империалиста был республиканец. В 1840-х гг. социалист поддерживал социальные институты, но не обязательно равенство или демократию. В рамках терминологии того времени Луи Наполеон вполне мог назвать себя социалистом, а свой захват власти — империалистическим актом[176]. Став императором, он мог посвятить свои дни тому, чтобы задним числом узаконить свой переворот. Он приступил к написанию четырехтомной биографии Юлия Цезаря — человека, который был очень похож на него самого. Хотя мало кому вообще пришло бы в голову обновлять классическую автобиографию Юлия Цезаря, творение Луи Наполеона оказалось настолько неудачным, что он так и не завершил третий и четвертый тома. Затем Наполеон III нанял археологов и кораблестроителей, чтобы те раскопали римские руины и построили ему копии катапульты и военной галеры[177].

Однако тщеславный и самовлюбленный император высоко оценил социалистический принцип, позволявший банкам извлекать выгоду из коллективной собственности сотен мелких кредиторов. Общественные сбережения многих собственников, собранные банком и инвестированные в дело, могли обеспечить капитал, необходимый для того, чтобы сделать Париж не менее величественным, чем Рим. Министры Наполеона III — все без исключения бонапартисты — были одержимы повышением эффективности и инженерией; подобно своему монарху, они провозглашали себя экспертами во всем. Имперский социализм опирался на публичную рекламу, фальшивые демократические лозунги и продажу облигаций, выпущенных для финансирования государственных проектов. Причем огромного количества облигаций. Для продажи облигаций населению требовались демократические банки — Crédit Mobilier, Crédit Lyonnais, Crédit Foncier. В Германии их называлиGründerbanken, или учредительными банками[178].

Литературные предшественники Луи Наполеона, представители утопического социализма Шарль Фурье и Анри де Сен-Симон, сыграли важную роль в создании учредительных банков в Европе после вторжения туда фитофтороза. Фурье, как и другие экономисты до него, утверждал, что консолидация людей и средств повышает производительность. Для достижения этой цели он предложил создать демократические банки, объединявшие людей в кооперативы, которые он называл фалангами. Каждая фаланга должна была состоять приблизительно из 1600 человек, которых надлежало расселить в четырехэтажные многоквартирные дома в строгом соответствии с 405 различными темпераментами, определенными для каждого пола. В этом обществе каждый мужчина и каждая женщина должны были исполнять предписанные им обязанности. Приготовлением пищи и воспитанием детей надлежало заниматься сообща, а в обязанности детей входил сбор мусора, потому что им нравится пачкаться. Таким образом, по мнению автора, удалось бы ликвидировать нищету. Сегодня мы воспринимаем как должное огромные многоквартирные дома, общественные парки и кафетерии. В 1850-х гг. подобное редко встречалось за пределами обтянутых кожей фолиантов, хранящих идеи утопического социализма[179]. Они станут долгосрочным результатом изобилия дешевой российской, а затем и американской пшеницы.

Анри де Сен-Симон придумал формулу для финансирования плана Фурье. Эксперты-футурологи разрабатывали планы, а дальновидные банкиры спонсировали их, используя капитал тысяч мелких инвесторов. Архаичному Банку Франции, который предоставлял лишь краткосрочные кредиты, пришлось отойти на второй план. Тогда как новые банки Crédit Mobilier, Crédit Foncier и Crédit Lyonnais процветали при поддержке французской короны. Предприимчивые банкиры-социалисты привлекали клиентов красочной рекламой, расклеенной в метро и трамваях[180], на стенах домов и в тавернах. Известные промышленники, инженеры и прихлебатели короля выражали поддержку этим новым учреждениям. Так зародилось коммерческое и инвестиционное банковское обслуживание[181].

В некотором смысле это работало. На протяжении тысячелетий, когда фермерские семьи кормили себя, духовенство и местное дворянство,обработанная землябыла самым ценным вложением для будущих поколений, какие бы налоги ни взимались с городов, графств, штатов и империй. Но после 1848 г., когда благодаря свободной торговле из России хлынули океаны дешевого зерна, хлеб в городах подешевел и стал светлее, а цены на сельскохозяйственные земли начали снижаться. У семей из рабочего класса не было земли, а значит, и возможности вкладывать туда средства, чтобы обеспечить себе достойную старость и лучшее будущее детям.

И вот через поколение после Фурье общественные сбережения превратили Францию из страны мелких землевладельцев в страну держателей облигаций. Это было особенно актуально для Парижа. В последующие десятилетия хранение семейных активов на банковских счетах, в акциях и облигациях могло привести и привело к росту неравенства. Однако коллективные инвестиции французских граждан позволили финансировать строительство железных дорог, метро, жилых домов, театров и проведение международных выставок. Эти квазиобщественные институты процветали, а французские банкиры старались не упустить крупные промышленные проекты, которые могли бы принести им более 5 % прибыли. В то время как британские инвесторы, как правило, вкладывали средства в собственные империи, французская модель инвестирования за пределами империи вскоре была взята на вооружение Германией (банком Darmstädter Bank) и

Дешевый хлеб привлек рабочих в города потребления-накопления; горожане накапливали капитал и вкладывали свои сбережения в банки, что способствовало быстрому развитию имперских центров. Владение государственными облигациями позволило Парижу избавиться от своих средневековых городских стен и начать масштабную реконструкцию после 1860 г. Банкиры из Пруссии и Австро-Венгрии последовали этому примеру, сначала создав в 1850-х гг. инвестиционные банки (Effektenbanken), а затем в 1870-х — учредительные (Gründerbanken). Немцы позже назвали этот периодGründerzeit, или период учредителей. Реклама, масштабное строительство, казалось, способствовали стабилизации и легитимизации власти таких автократов, как Луи Наполеон и прусский монарх Фридрих Вильгельм IV. Луи Наполеон, рассуждая о годах своего правления, любил упоминать о том, насколько увеличился капитал Crédit Lyonnais благодаря его внутренней политике и военным победам[183]. Вслед за поставками дешевого зерна в городах потребления-накопления пробудилось и расцвело национальное самосознание, побуждавшее население применять свой капитал для удовлетворения потребностей нации. А это, как известно, может быть как величайшей силой национального государства, так и его величайшей слабостью.

Глава V. Капитализм и рабство. 1853–1863 гг.

С 1700-х по 1860-е гг. иностранная пшеница, будь то из России или Америки, ассоциировалась у европейцев с крепостным правом и рабством. Действительно, изначально основным оправданием для недопущения на рынок дешевой российской пшеницы после поражения Наполеона служило то, что в противном случае семейным фермерским хозяйствам в Европе пришлось бы конкурировать с тысячами подневольных земледельцев из этих стран. «На этой огромной территории, простирающейся от устья Волги до устья Дуная, — громогласно заявил представитель Адольф Тьер в Палате депутатов Франции в 1851 г., — вы можете нанять рабочего за десять или двенадцать центов в день». Снижение торговых барьеров во Франции создавало конкуренцию между местными фермерами, крепостными к востоку от Вислы и рабами к западу от Атлантического океана. «Все знают, как русские помещики обращаются с крепостными, — продолжал он. — Отработав четыре дня в неделю, крепостные получают взамен меньше пищи, чем негры в наших колониях». В условиях свободной торговли одесские крепостные «низвергли бы разрушительные потоки зерна на беззащитное сельское хозяйство Англии, Франции и Бельгии»[184]. Но затем новые либеральные империи Европы, которые за несколько поколений до этого насаждали рабство на американском континенте, оказались вынуждены открыть свои рынки из-за водяной плесени. Они считали отвратительной свою зависимость от продуктов питания, производимых порабощенными и закабаленными людьми на задворках их мира.

А затем почти одновременно, за период с 1860 по 1863 гг., принудительный труд был запрещен как в России, так и в США. Конечно, эти две империи очень сильно отличались друг от друга. Земледельцы, выращивавшие зерно в Америке в 1850-х гг., зачастую были высокообразованными, владели фермами (или плантациями) с урожайностью двенадцать бушелей[185] с акра и производили гораздо большее количество пшеницы из вдвое меньшего числа семян[186]. Урожайность в Америке в 1850-х гг. выросла отчасти благодаря использованию техники, которой не было в распоряжении российских крестьян еще целое поколение[187]. Как бы то ни было, крепостное право в России и рабовладельческий строй в США были связаны между собой. Реформы Екатерины Великой 1785 г.[188] сделали положение русских крепостных практически неотличимым от положения рабов в США. Американские производители пшеницы, как с Севера, так и с Юга, не смогли бы засеять равнины своей страны без использования семян, привезенных с пшеничных полей на северном побережье Черного моря. Американские фермеры получали более высокие урожаи, импортируя черноморское зерно с уникальными свойствами, такими как устойчивость к засухе, холоду и грибкам. Эти уникальные сорта пшеницы позволили американским рабовладельцам выращивать пшеницу в долине Шенандоа-Вэлли и на полях штата Теннесси. Сорт пшеницы, адаптированный к засушливым условиям черноморских полей, прекрасно чувствовал себя в прохладном и сухом климате верхней части Среднего Запада. Без сортов Red Queen и Turkey Red пшеница, возможно, никогда не появилась бы в Канзасе или Небраске[189].

Словно сестры от разных матерей, Российская империя и Америка почти в одно и то же время стали развивать семейное производство зерна. Свободные штаты Иллинойс, Индиана, Висконсин и Огайо, каждый из которых производил более 10 млн бушелей пшеницы в год, к 1860 г. обогнали по производству Вирджинию. Точно так же частные поместья на Украине, которая тогда называлась Новороссией[190], производили большую часть экспортируемой из России пшеницы. Отмена крепостного права и рабства открыла семейным фермерским хозяйствам доступ к новым землям для выращивания пшеницы на Украине, а также в Техасе, Западной Вирджинии и Миссури[191].

Как Соединенные Штаты, так и Российская империя запретили принудительный труд без налаживания всестороннего сотрудничества с прежними владельцами невольников. Обе империи отреклись от помещиков и рабовладельцев, резко положив конец рабству и крепостному праву, последствия чего до сих пор ощущаются в России, Польше, на Украине и Юге США. Историки склонны превозносить имперских и националистических героев за ликвидацию рабства и крепостного права: Екатерина Великая, которой не нравилось суровое наказание крепостных; «освободитель» Александр II, требовавший от своего Совета министров покончить с рабством, крича: «Я хочу, я требую, я повелеваю»; и Авраам Линкольн, который в 1860 г. писал, что готов пойти на компромисс с рабовладельцами по другим вопросам, но будет «несгибаем» при противостоянии рабству «как стальная цепь». Слова, призывающие покончить с рабством и крепостным правом, слетали с их уст, словно благовонная мирра[192].

Как мы увидим далее, отмена крепостного права и рабства имела мало общего со смелыми заявлениями императоров и президентов. Пшеница и крепостное право, рабство и капитализм — пожинание их плодов было сложным и кровавым делом. Все зависело от того, как росла пшеница, кто ее собирал и как фермеры расселялись по равнинам. Экономика железнодорожных грузовых перевозок, влияние иностранных инвесторов и последствия войны в большей степени способствовали резкой отмене крепостного права и рабства, чем либеральные порывы и янтарные волны зерна.

В середине 1850-х гг. неудачная российская кампания по расширению на юг дестабилизировала казавшуюся неуязвимой аграрную империю. Благодаря щедрости одесского порта Российская империя стала поставщиком провизии и полицейским самодержавной Европы. Но затем Россия перегнула палку. Чем больше твердой валюты император Николай I получал за чужое зерно, тем сильнее его одолевало желание захватить плодородные земли вокруг Черного моря и у его врат на берегах Босфора и Дарданеллы. Жажда заполучить новые земли усугублялась его высокомерием. В 1833 г., защитив турков от вторжения из Египта, он был уверен в себе; в 1849 г., оказав помощь

В начале февраля 1853 г. Николай I вызвал к себе в Санкт-Петербург британского посла и заявил, что пришло время разделить Османскую империю, которую он метко назвал «больным человеком Европы». Причем, согласно плану императора, Великобритании при разделе территории доставались сущие крохи. Она могла забрать Крит (в то время османскую провинцию) и Египет. «Говоря как друг и джентльмен, — продолжал он, — если Англия и я сможем прийти к взаимопониманию в этом деле, меня не волнует, что могут подумать или сделать другие»[193].

В 1853 г., имея в своем распоряжении полумиллионную армию крепостных крестьян[194] и тысячу пушек, Российская империя начала девятую войну с турками, находясь в зените своего могущества. Поставив все на быструю победу, Николай I намеренно спровоцировал султана Абдул-Меджида I. Согласно общепринятой версии, русские и католические священники с 1846 г. спорили из-за того, у кого должны находиться ключи от храма Гроба Господня в Иерусалиме, что побудило российского императора выступить в защиту чести православного духовенства на территории Османской империи. Однако дело было не только в ключах. В последний день февраля 1853 г. Николай I потребовал, чтобы турки сделали его покровителем всех греческих православных христиан на османских землях — невыполнимое требование, нарушающее суверенитет Османской империи[195]. Британский шпион и дипломат Лоренс Олифант назвал эту войну очередным «из ряда мелких грабежей России, ни один из которых не был достаточно серьезным, чтобы пробудить в Европе чувство незащищенности»[196]. Однако этот мелкий грабеж все же пробудил Европу. Девятое вторжение России в Турцию закончилось совсем не так, как предыдущие восемь. Оно положило начало первой глобальной войне за хлеб со времен Наполеона, а его итоги, как ни один другой фактор, способствовали отмене крепостного права в России.

В предыдущих восьми войнах между Россией и Турцией британская и французская монархии время от времени защищали Османскую империю от российской и австрийской агрессии, но по большому счету российская физиократическая экспансия была им выгодна, поскольку обеспечивала их дешевым зерном. Отчасти потому, что Франция и Британия поощряли движения за независимость на османских территориях, ставших Грецией и Египтом, они, как правило, закрывали глаза на то, что Россия и Австрия попеременно присваивали себе ранее контролируемые Османской империей регионы вдоль Черного моря. Однако дешевый хлеб и зависимость от него западноевропейских империй после 1845 г. привлекли внимание Великобритании и Франции к этому региону. Оба государства беспокоило то, что Россия может получить монополию на торговлю зерном. По утверждению европейских наблюдателей за экспортом зерна, Россия намеренно ущемляла своих конкурентов на внутренних водных путях. Самым ярким примером было то, что, хотя русским поручили обеспечить свободный выход к Черному морю по Дунаю, они десятилетиями позволяли реке заиливаться, ослабляя тем самым экспортные перспективы независимых государств Валахии[197] и Молдавии[198].

Для Франции и Великобритании монополия России на европейскую житницу на Черном море была экзистенциальной проблемой, угрожавшей как мощи Европы, так и ее хлебу. После того как в ноябре 1853 г. флот Николая I разгромил турецкую эскадру в Синопском сражении, следящие за происходящим государственные деятели забеспокоились, что финальный штурм Стамбула может сделать Российскую империю обладательницей монополии на черноморское зерно и самого мощного порта, связывающего Европу со Средней Азией, Африкой и Ближним Востоком. «Если Россия однажды станет хозяйкой Дарданелл, — предупреждал дипломат Олифант, — это позволит ей взять под контроль все Средиземноморье и вершить судьбы Европы»[199]. Возможно, не менее важным для Британии было и то, что торговый путь на Восток пролегал через пролив Босфор и Черное море. Английские купцы, поколениями черпавшие богатства из Индии, беспокоились, что захват Россией узкого прохода между Европой и Азией подорвет авторитет Великобритании на субконтиненте. Современники называли борьбу европейских стран за контроль над путями, ведущими в Азию, Большой игрой[200].

Однако хаос, воцарившийся в Европе, сподвиг Великобританию и Францию на принятие контрмер. Россия совершила ошибку, поспешно запретив экспорт зерна в день объявления войны Турции, вероятно, в надежде обеспечить дешевым продовольствием русскую армию и флот. Всего за неделю цена на пшеницу в Великобритании и большей части Западной Европы взлетела с чуть более пятидесяти трех шиллингов за квартер[201] до более чем семидесяти двух шиллингов[202]. В результате на юго-западе Англии вспыхнули хлебные бунты, первые подобные мятежам времен Наполеона. Поскольку зерно по-прежнему составляло половину дневного рациона городских рабочих, тридцатипятипроцентное повышение цен на хлеб напомнило людям о голодных сороковых. Угрозу продовольственной безопасности Европы представляла не невидимая водяная плесень, а русский император со своей армией крепостных крестьян, решивший прибрать к рукам зерно, кормившее европейских рабочих. В марте 1854 г. Великобритания и Франция вступили в союз с Османской империей, чтобы поставить на место воинственного русского царя[203]. Британское адмиралтейство намеревалось нанести удар по штабу военно-морского флота в Севастополе на Крымском полуострове, уничтожить русский флот, а весной начать наступление на Балтике. Однако все пошло не по плану.

Доставка галет, крекеров и говядины солдатам на Крымском полуострове оказалась сущим кошмаром. Как Франция, так и Великобритания продемонстрировали свою некомпетентность в вопросах снабжения. Паровые суда редко прибывали вовремя, а бюрократические проволочки еще более усугубляли ситуацию. Стороны увязли в окопной войне на долгие месяцы. Солдаты с обеих сторон умирали тысячами, зачастую от дизентерии и гангрены — болезней, которые были хорошо изучены, но трудно поддавались лечению. Британские и французские офицеры редко отправляли в бой своих союзников из Османской империи и Египта, считая их недостаточно храбрыми. Из-за недоукомплектованности европейских войск осада Севастополя продлилась целых одиннадцать месяцев[204]. Неоднократные неудачи и высокие затраты заставили обе империи субсидировать строительство торговых судоверфей: во Франции — вдоль Сены, в Великобритании — вдоль Темзы и Мерси. К концу Крымской войны британские и французские пароходные компании, затратив немалые средства, создали широкодонные суда с паровым двигателем, которые можно было быстро переоборудовать для снабжения, переброски войск или ведения обстрела. Они могли маневрировать в водах глубиной менее фута. Усовершенствование этих высокомобильных пароходов позволило снабжать флот всем необходимым для ведения войны на большом расстоянии от дома.

Крымская война стала испытательным полигоном для новых орудий Великобритании и Франции, которые в последующие десятилетия окажутся жизненно важными для имперской экспансии. Британский флот продемонстрировал, что корабельные пушки, установленные на небольших и маневренных винтовых пароходах (способных приближаться к полевым укреплениям на расстояние выстрела) могут пробивать даже самые толстые и хорошо укрепленные стены. Британский и французский флот разрушил русские форты в

Война против России укрепила потенциал атлантических империй и обострила их алчность. Британский военный и торговый флот использовал разработанные в Крыму маневренные пароходы на реке Байхэ в Китае в ходе Второй опиумной войны (1856–1860), а также при эвакуации британцев и подавлении восстания сипаев (1857–1859). Они настолько эффективно разрушали крепости в Китае, что китайский император был вынужден разрешить ввоз опиума из Британской империи во внутренние районы страны. Такие пароходы позволили французам завоевать Тунис в 1881 г., а британцам — оккупировать Египет в 1882 г. Британские и французские исследователи использовали вооруженные пароходы для передвижения по рекам Конго, Замбези, Нигер и Оранжевая в ходе так называемой гонки за Африку в те же годы. Однако британские и французские военно-морские силы по иронии судьбы, как и прежде, были одержимы деревянными фрегатами и линейными кораблями, большинство из которых были окончательно списаны к 1870 г. Европейский торговый флот, существовавший в основном за счет почтовых субсидий, сделал возможным европейский империализм даже при том, что к 1910 г. военно-морской флот утратил свою былую значимость. Затем, в 1910 г., совершенные после 1853 г. технологические открытия, субсидируемым европейским торговым флотом, наконец воплотились на практике в дредноутах[206].

Если противникам России требовалось время, чтобы создать мобильное вооружение для иностранного вторжения, то российская армия крепостных крестьян была априори обречена на провал. В марте 1855 г., вскоре после того, как русским войскам не удалось захватить базу снабжения союзников в Евпатории, император Николай I умер. Современники предполагали, что это было самоубийство; российские историки пришли к выводу, что его убило осознание неминуемости грядущего поражения. «Я надеялся передать тебе империю, где царит порядок, — сказал он сыну на смертном одре, — но Господу было угодно распорядиться иначе. Мне остается только молиться за тебя и Россию»[207]. Николай I оставил своему наследнику Александру II империю на грани финансового краха, а рублю грозила девальвация. Капитуляция[208] в 1856 г. стала позором для России. После трех лет войны дефицит государственного бюджета увеличился почти в шесть раз и составил 307 млн руб. Государство удвоило объем денежной массы до 800 млн руб., а затем приостановило платежи золотом, поставив под угрозу национальный рынок импорта и экспорта. В предварительном заявлении перед заключением Парижского мира Александр II намекнул, что отменит крепостное право, чтобы «дать возможность каждому… спокойно наслаждаться плодами своего честного труда», но никаких конкретных планов по ликвидации этого института он не озвучил. Хотя Крымская война, возможно, и спасла Османскую империю, ей пришлось дорого заплатить за свою победу над русскими. Для ведения войны султан взял кредиты под огромные проценты у Великобритании и Франции. Эти займы обанкротили его империю всего за два десятилетия[209].

Александр, как почти все монархи после Екатерины, не хотел отменять крепостное право, но поражение России в Крымской войне ускорило перемены. Главный финансовый советник[210] императора Юлий Гагемейстер столкнулся с тремя тесно взаимосвязанными проблемами после провальной войны Николая I за контроль над Босфором. В долгосрочной перспективе, по мнению Гагемейстера, крепостное право всегда мешало бы полноценной эксплуатации равнин над Черным морем. Посетив в 1830-х гг. многочисленные фермы и помещичьи усадьбы в этом регионе, он пришел к выводу, что семейное землевладение приносит больше урожая с каждого акра и производит самую чистую, идеально подходящую для продажи пшеницу. Тогда как крепостные хозяйства, по словам торговцев зерном, напротив, поставляли самую грязную пшеницу с камнями и песком. Чем дальше от моря выращивалась пшеница, тем меньше рвения крестьяне проявляли в уходе за зерном, зачастую оставляя его непокрытым, вследствие чего оно портилось по пути на рынок и продавалось с большой скидкой. В России, по мнению Гагемейстера, на качество пшеницы всегда негативно влияло крепостное право[211].

Среднесрочная проблема для Гагемейстера заключалась в том, что крупнейшие землевладельцы имели огромные долги перед Русским земельным банком[212]. Банк выдавал кредиты исключительно владельцам крепостных крестьян с большими имениями и только под залог имущества. К 1860 г. 60 % крепостных были коллективно заложены на срок от двадцати восьми до тридцати трех лет. И, наконец, краткосрочную проблему для Гагемейстера представляли расходы на Крымскую войну. Русский земельный банк стремился взять на себя дорогостоящие краткосрочные кредиты России. Чтобы нарастить капитал, он снизил фиксированные процентные выплаты вкладчикам. Тысячи людей забрали свои сбережения, что усугубило проблемы банка. Лишение права выкупа по долгосрочным кредитам для владельцев крепостных казалось неизбежным[213].

Таким образом, долгосрочной проблемой империи были крепостные, среднесрочной — опять же крепостные, краткосрочной — покрытие расходов на проигранную войну с Турцией, Францией и Великобританией, и, конечно же, крепостные. Гагемейстер нашел гениальное решение. Империя покончит с крепостным правом, передав часть земли крестьянам, которые будут платить государственному банку по сорокадевятилетним закладным. А помещикам банк выдавал долгосрочные облигации в обмен на переданную бывшим крепостным землю. Важно отметить, что империяосвобождалаот выплат всех землевладельцев, имевших непогашенные кредиты. Это было мгновенное лишение права собственности. Освобожденные крепостные по этой схеме должны были выплатить кредиты, залогом по которым сами же и являлись. Гагемейстер структурировал выплаты таким образом, что крестьянам приходилось выплатить больше, чем расчетная стоимость земли. Так что наибольшую выгоду от «освобождения» крепостных получил имперский банк[214].

Это гениальное решение, казалось бы, отделяло пшеницу от крепостного права, а российское государство при этом ничего не платило и получало наибольшую выгоду[215]. Крепостные были свободны, но их земля была выкуплена, а нужда в деньгах заставляла сотни тысяч бывших крепостных отправляться в степь в поисках работы на чужих фермах. Оказывается, большая часть мирового зерна поставляли не мелкие крестьянские хозяйства, а те, которые американские историки называют пограничными поместьями, а экономист Николай Кондратьев —владельческимиземлями. В США это были фермы площадью от пятисот до тысячи акров. В России большинство подобных хозяйств были примерно того же размера и управлялись крестьянами, многие из которых прежде были крепостными, а затем с помощью кредитов, наемного труда и машин расчистили миллионы акров лугов, чтобы выращивать пшеницу для европейских городов[216].

В 1861 г., вскоре после того, как Гагемейстер осуществил свой необычный план по ликвидации крепостного права, Александр II уволил его со службы. Причина, по словам императора, заключалась в том, что он говорил за границей о «неминуемом банкротстве России»[217]. В итоге «освобождение» крепостных Александром II больше походило на игру в наперстки, направленную на сокрытие долгов империи ради защиты ее репутации. Выкуп крепостных финансировал физиократическую стратегию, в

Центр производства пшеницы перемещался по черным тропам по мере отмены крепостного права. Крестьяне все чаще сажали пшеницу на левой стороне Днепра — к северо-востоку от Одессы. В результате расширения поселений с запада на восток у Одессы появились конкуренты — черноморские зерновые порты в Николаеве, Мариуполе и Ростове-на-Дону.

В отличие от вольноотпущенников в Соединенных Штатах, бывшие крепостные из России все-таки получили землю, хотя расплатиться за нее малоземельные крестьяне смогли лишь через несколько поколений. На американском Юге после отмены рабства такого перераспределения земли не произошло, в результате чего благосостояние бывших рабов до сих пор оставляет желать лучшего. Как и в России, производство пшеницы в США переместилось на новые территории в результате отмены рабства. После Гражданской войны зерно все чаще стали поставлять из районов вокруг Великих озер, а не из Вирджинии, Мэриленда, Миссури и Кентукки, как раньше[219]. Заброшенные зерновые районы Юга стали напоминать бывшие российские вотчины разорявшегося дворянства, владевшего огромными участками одной из самых ценных почв в мире[220]. Тогда как поражение России в Крымской войне стало основанием и оправданием для решения проблемы крепостного права, сохраняющаяся зависимость американского Юга от кредитов и неспособность перераспределить земельные участки помешали развитию южных продовольственных культур и усилили зависимость региона от производства хлопка[221].

После отмены крепостного права в России возникли новые политические структуры, контролировавшие производство зерна. Чтобы освободить крестьян в сельской местности, император создал новую уездную структуру, неофициально называемую«мир». Земство(орган управления, состоящий из несколькихмиров), медленно и неохотно приобретало черты органа местного самоуправления. Выращивание зерна силами отдельных семей и в рамкахмирадавало крестьянам определенную власть. Императорская власть сохранялось, однакоземствостало тем местом, где крестьяне могли выбирать местных лидеров, высказывать недовольство и требовать помощи. Это способствовало формированию сельской общественной жизни, которая сложилась лишь в относительно небольшом количестве мест в Европе. Хотя император и рассматривал возможность предоставления крепостным индивидуальной собственности на землю, окончательный вариант его плана предусматривал, чтомирбудет коллективно управлять землей и время от времени перераспределять ее[222].

Крестьянские хозяйства не были столь успешны в производстве зерна, как приграничные поместья. Со временем, когда Соединенные Штаты, Индия, Австралия и Канада вышли на международный рынок, в этих странах тоже появились приграничные поместья: огромные частные фермы площадью от пятисот до тысячи акров, на которых сбором урожая занималось множество рабочих. Это были не маленькие фермы площадью двадцать тысяч акров, созданные в ходе строительства железных дорог в 1870-х гг., а затем быстро заброшенные, а крупные хозяйства под управлением состоятельных семей, которые жили на территории своих владений, строили заборы и нанимали рабочих-мигрантов. Приграничные поместья на территории нынешней Украины сильно зависели от сезонных рабочих, освобожденных крепостных, насильно включенных в денежную экономику системой выкупа[223].

Мечта Николая захватить Стамбул с помощью армии крепостных крестьян обернулась для империи позором и практически полным банкротством, в отчаянной попытке спастись от которого его сын отменил крепостное право. Парижский мир 1856 г. поумерил экспансионистские амбиции России. В соответствии с договором был создан независимый международный орган, взявший под свой контроль зерновой путь, ведущий по Дунаю к Черному морю. Через несколько лет европейские державы найдут способ расчистить устье Дуная, что приведет к возникновению нового зернопроизводящего государства — Румынии, которая станет миниатюрной соперницей России[224]. Наконец, союзники России запретили российским военным кораблям проходить через Босфор и Дарданеллы. После отмены крепостного права и значительного сокращения темпов российской имперской экспансии, Британия и Франция почувствовали, что наконец укротили Россию.

«Имперское перенапряжение» пробудило спящего гиганта по ту сторону Атлантического океана — группу торговых магнатов, так называемых принцев торговли, которых все больше беспокоила проблема принудительного труда. Когда в результате Крымской войны цены на зерно в Лондоне и Ливерпуле выросли почти вдвое, североамериканские принцы торговли, такие как Джон Мюррей Форбс, сразу же обратили на это внимание. Эти аристократы представляли себе будущее степных земель несколько иначе, чем русский император и его министры, но они тоже считали, что рабство и экспорт зерна несовместимы, независимо от того, сколько муки экспортировала Вирджиния в 1850-х гг. По мнению Форбса и других, самой большой угрозой экспорту зерна в Европу был не султан или император, а растущая политическая пропасть между фермерами, выращивающими пшеницу на Среднем Западе, и хлопкоробами Юга. Политически это проявлялось тем, что они называли рабовладельческой кликой на Юге[225].

Они были правы: в Конгрессе действительно существовала рабовладельческая клика. Будучи в большинстве, конгрессмены из южных штатов контролировали большую часть основных комитетов Палаты представителей и Сената, а значит, и государственную казну. Принцы торговли из Нью-Йорка и Новой Англии практически не взаимодействовали между собой до голодных сороковых в Европе, однако к 1850-м гг. внесли существенный вклад в формирование Республиканской партии, которая в Западном полушарии стала олицетворением утопической физиократической экспансии Екатерины Великой. Принцы торговли все чаще требовали стимулов, которые позволили бы семьям рабочих трудиться на пшеничных фермах в американских степях. Они добились выделения под сельское хозяйство свободных участков земли на Западе, прокладывания между штатами железных дорог за счет федерального бюджета, введения должности министра сельского хозяйства, а также создания высших учебных заведений, предоставлявших гранты на развитие прогрессивного сельского хозяйства, увеличивая таким образом урожайность с акра. Их оппоненты с Юга к 1854 г. пришли к выводу, что экспансия на запад в северных прериях идет слишком быстро, и ее необходимо остановить[226].

Эти железнодорожные бароны и торговцы зерном впоследствии будут обладать огромной политической властью в Республиканской партии. От Калифорнии до Чикаго, от Нью-Йорка до Пенсильвании многие из самых богатых сторонников партии были не промышленной буржуазией, а торговцами и железнодорожными магнатами, заинтересованными в торговле зерном, а также юристами, обслуживающими и тех и других[227]. Всех их объединял общий интерес — зерновые пути, соединяющие Восток и Запад по каналам и железным дорогам.

Хотя в то время этих людей называли баронами-разбойниками, они больше походили на тех, кого я бы назвал бульварными баронами. Тогда как средневековые бароны-разбойники облагали налогом зерно, которое провозили мимо их крепостей, бульварные бароны стремилисьснизитьпошлины, ускорив и удешевив при этом доставку западного зерна в европейские

Дэвид Доус, как и многие другие лидеры Республиканской партии военного времени, начал свою карьеру с должности галантерейщика в Олбани, где он переправлял поступавшее по каналу Эри зерно на реку Гудзон, по которой оно доставлялось в Нью-Йорк. В возрасте девятнадцати лет он стал секретарем своего старшего брата — экспедитора и комиссионного торговца на Манхэттене. На этой должности Дэвид освоил тонкости кредитования. После смерти брата в 1844 г. Дэвид Доус, которому в то время было тридцать лет, занял его место. Благодаря сети корреспондентов на Великих озерах он сумел удержаться на плаву во время спада в торговле зерном в 1846 г., а затем снова в 1857 г.[229]

Каждый спад и бум в американской торговле зерном до этого момента происходил из-за переменчивого спроса на пшеницу в Европе в сочетании с проблемой несвоевременного информирования. Новости об ирландском голоде 1845 г. вызвали резкий рост цен на зерно, сохранявшийся на протяжении года, однако частичная отмена Робертом Пилем зерновых законов привела к падению цен. Крымская война, перекрывшая европейцам доступ к зерновым портам России, спровоцировала стремительный рост цен, что распалило аппетиты крупных зерноторговцев из Республиканской партии. «Наши западные дороги приносят огромную прибыль, — писал Джон Мюррей Форбс в 1854 г. своему брату Полу, — и я думаю, что плодородие иллинойской почвы и свободный ввоз зерна в Англию сделают прибыльными всеприличныезападные дороги»[230]. Однако окончание войны в марте 1856 г. привело к тому, что цены на зерно в Ливерпуле снова упали в апреле, что спровоцировало американскую панику 1857 г. Тем не менее объем торговли был потенциально огромным.

Доус, как и семья Форбс, сумел сохранить семейное состояние в период бумов и спадов на рынке американской пшеницы, распространив свою деятельность с исключительно экспедиторской на все вспомогательные отрасли зерновой промышленности, включая железные дороги, склады, суда на Великих озерах и морское страхование. Усовершенствовав доставку, Доус стал взимать за нее дополнительную плату. Еще в 1840-х гг. Доус назвал железнодорожные зерновые коридоры ключом к успешной экспансии. Железные дороги должны были не заменять каналы и речные суда, а служить первой милей доставки и продолжением зернохранилищ на недоступных для морского транспорта территориях, таких как Айова[231]. Отчасти благодаря предоставлению кредитов фермерам, выращивающим пшеницу вдоль железных дорог, протянувшихся в сельскую местность, Доус к 1861 г. стал одним из крупнейших зерноторговцев в Нью-Йорке, директором Нью-Йоркской продуктовой биржи и одним из богатейших людей мира[232].

Через политику и торговлю Доус сблизился с другими торговым аристократам Нью-Йорка, которые стали бульварными баронами, удешевившими транспортировку через равнины. Джеймс А. Рузвельт из Chemical Bank, например, импортировал европейское листовое стекло, а также предоставлял кредиты продавцам скобяных изделий из американской глубинки. Он одним из первых начал инвестировать в каналы. Уильям Э. Додж, еще один нью-йоркский принц торговли, торговал скобяными изделиями и импортно-экспортными товарами, а также был членом правления республиканских организаций, таких как Лига лояльных публикаций. После Гражданской войны он тоже сколотил состояние на железных дорогах. Джексон С. Шульц, один из крупнейших экспортеров кожи, забирал шкуры со скотобоен в глубинке для дубления в «Нью-Йоркском болоте» — территории, которая сейчас находится на манхэттенской стороне Бруклинского моста. Сбор, дубление и экспорт шкур стали для него источником благосостояния[233].

Джон Мюррей Форбс изначально сколотил состояние на торговле опиумом в Китае, но к 1840-м гг. уже основательно занялся зерном, взяв под свой контроль Мичиганскую центральную железную дорогу в 1840-х гг. К 1855 г. он сначала кредитовал, а затем взял под контроль множество железных дорог, ведущих на запад из Чикаго. Когда в 1854 г. в Канзасе начались конфликты между сторонниками рабовладения и его противниками, Форбс стал главным спонсором Общества помощи эмигрантам Новой Англии, которое отправило хорошо вооруженных жителей Новой Англии в Канзас для борьбы с выступавшими за сохранение рабства южанами, стремившимися превратить Канзас в рабовладельческий штат[234]. К 1860 г. он уже был членом «Секретной шестерки», которая оказывала помощь Джону Брауну в его попытке разжечь восстание рабов в Вирджинии.

Эти бульварные бароны-республиканцы из Нью-Йорка и Бостона разделяли многие взгляды и интересы друг друга: их возмущали банки из-за их чрезмерного влияния на кредитование; они мало интересовались хлопком, торговля которым, по их мнению, находилась в руках банков, а также стремились наладить железнодорожное сообщение с территориями и городами на западе, где они могли предоставлять кредиты местным магазинам, собирать зерно и кожу для городских центров и расширять свой контроль над западными железными дорогами, приносящими стабильную прибыль. Железные дороги взимали плату за грузоперевозки и налаживание торговых отношений между крупными городами и периферией. Грузоперевозки позволили быстро выплатить кредиты, взятые на строительство дорог. Облигации, погашаемые за счет прибыли от железных дорог, обеспечивали стабильный источник дохода — арендную плату за транспортировку пшеницы. К 1880 г. зерно составляло почти три четверти всех товаров, отправляемых на восток по основным железнодорожным магистралям[235].

Протянувшиеся на сотни миль узкоколейные железные дороги были суверенными субъектами. Законодательные органы как местного, так и федерального уровня предоставляли им право отчуждать частную собственность, то есть захватывать землю вдоль железнодорожных маршрутов, которые инженеры считали наиболее энергоэффективными. Их суверенные полномочия вскоре распространились и на собственную полицию[236]. Владельцы железных дорог часто прибегали к услугам адвокатов, таких как Эдвин М. Стэнтон, Питер Х. Уотсон и молодой Авраам Линкольн, чтобы взыскивать долги, судиться с городами, пытавшимися перекрыть железнодорожные мосты, решать земельные споры с владельцами собственности или задобрить руководителей муниципалитетов в городах, обойденных железными дорогами, проложенными севернее или южнее от них[237].

Частная железная дорога была не только техническим чудом эпохи, но и хитроумным юридическим инструментом, позволявшим аккумулировать богатство. Она обладала монополией на самый удобный транспортный коридор, хотя черные тропы, так же как и индийские торговые пути и тропы, появились задолго до нее[238]. Железная дорога была создана для сбора налога на расстояние, казалось бы, нематериального блага.

Особенностью железных дорог было

Во многих странах ответом правительства на трудности, создаваемые такого рода монополией, стала национализация железнодорожных компаний. Как мы увидим, через десять лет после того, как Гражданская война в США принесла в Европу дешевое зерно, Пруссия и Россия взяли под контроль большинство железнодорожных компаний, что породило интересные, но весьма порочные стимулы. Регулирование железнодорожных тарифов могло усилить или ослабить их эффект, стимулировать фискальный произвол и сделать более привлекательным захват власти политическими элитами.

Сохранение частной собственности в Соединенных Штатах до Гражданской войны породило иной набор стимулов. Из-за тесного переплетения экономики и политики магистральные железнодорожные линии оставались в руках принцев торговли, что позволяло им преумножать и диверсифицировать свои активы. С самого начала пристальное внимание железнодорожных магнатов к потребностям своих клиентов превратило их в социальных инженеров, поскольку железные дороги могли тщательно калибровать цены на все виды товаров, перевозившихся в обоих направлениях. Незначительное изменение железнодорожных тарифов могло усиливать или ослаблять стимулы — урожай за урожаем — для фермеров, ремесленников и производителей. К примеру, зерно всегда перевозилось тарифом четвертого класса (самым дешевым) по железной дороге, ведущей через равнины Среднего Запада, что делало его выращивание очевидным выбором для фермеров этого региона. Так что фермеры, выращивавшие зерно, не стремились диверсифицировать свою деятельность и заняться выращиванием культур, за транспортировку которых придется платить по тарифам второго и первого классов. Монопольные коридоры, предоставлявшие низкие тарифы на перевозку одного конкретного товара, способствовали укреплению монокультур — пшеницы на Среднем Западе и хлопка на Юге. Железнодорожные компании также управляли угольными и медными шахтами вдоль своих коридоров и часто устанавливали более высокие тарифы для конкурирующих шахт, чтобы сократить их доходы[240]. Высокие тарифы на доставку промышленных товаров на Запад побуждали сельских жителей производить собственные аналоги, и наоборот, резко снизив тарифы на импортные товары, железнодорожная компания могла разорить отечественных производителей. Американские фермеры, жившие вблизи этих монокультурных железнодорожных линий, презирали не капитализм, а пользовавшиеся государственной поддержкой частные железнодорожные компании, которые сразу же стали взимать плату за каждое их взаимодействие с внешним миром[241].

И в то же время железные дороги были феноменально дорогим и рискованным предприятием для коммерсантов, у которых было множество других возможностей для вложения своего капитала. Начиная с 1850 г. американские железнодорожные промоутеры взяли на вооружение гениальную модель расширения, которая благодаря субсидиям федерального правительства позволяла резко сократить первоначальный капитал, необходимый для строительства железных дорог во внутренние районы страны, — железнодорожный земельный грант. Подобно векселю и ассигнату, железнодорожный земельный грант в корне изменил перевозку зерна на большие расстояния. Положение Конституции США о собственности предоставило Конгрессу один из крупнейших источников капитала в мире — все незарегистрированные земли на Западе, на которые претендовали коренные американцы во внутренних районах страны. Согласно первому закону о земельных грантах 1850 г., Конгресс выделял железнодорожным компаниям земельные участки вдоль маршрута в шахматном порядке. Представьте себе змею с шахматным узором на коже. Железные дороги оставляли себе белые участки, а Конгресс получал черные. Поскольку наличие поблизости железной дороги примерно вдвое увеличивало стоимость земли, Конгресс ничего не терял, отдавая половину железнодорожным компаниям[242].

Главным преимуществом железной дороги, субсидируемой земельным грантом, было то, что для ее строительства требовался совсем небольшой первоначальный капитал. Стоило проложить несколько миль железнодорожных путей, как министр внутренних дел санкционировал выделение федеральной земли вдоль завершенного участка. Затем железнодорожная компания отдавала эту землю эмигрантам из других штатов и особенно из Европы в ипотеку на четыре года. Продавцы земли под железную дорогу засыпали европейскую глубинку листовками, газетными объявлениями и брошюрами, сулящими переселенцам золотые горы. Ипотечные кредиты представляли собой будущий поток платежей. После совершения сделки эти кредиты можно было объединить и продать в Европе в виде железнодорожных облигаций. Иными словами, иностранные кредиторы покупали железнодорожные облигации, которые затем погашались задолжавшими фермерами, многие из которых тоже были иностранцами. Этот иностранный капитал позволил Центральной железной дороге Иллинойса протянуться на север от южной оконечности Иллинойса до Великих озер без высоких первоначальных затрат на прокладку путей по травянистым равнинами[243]. План сработал блестяще, способствуя массовому притоку европейских поселенцев в пригодные для выращивания пшеницы степные районы штата.

Однако в ноябре 1852 г. рабство вновь заявило о себе, и группа конгрессменов-южан, известная какF Street Mess, заблокировала все предложения о строительстве железных дорог на западных равнинах. Они опасались, что массовый приток эмигрантов на Север ослабит влияние рабовладельческих штатов. Кроме того, у одного из членов этой группы были личные и финансовые мотивы для блокирования земельных грантов. В июне 1852 г. сенатор Дэвид Райс Атчисон спонсировал выделение западных земель для строительства проходящей через рабовладельческий штат Миссури железной дорогиГаннибал и Сент-Джозеф(англ. Hannibal and St. Joseph Railroad), однако уже в октябре того же года контроль над ней захватил бульварный барон Джон Мюррей Форбс[244].

Железные дороги в прериях представляли для рабовладельцев одновременно экономическую и политическую проблему. Такие железнодорожные линии, какИллинойская центральная(англ. Illinois Central), привлекали поселенцев и быстро развивались, в то время как о железных дорогах на территории рабовладельческих штатов, например,Мобил и Огайо(англ. Mobile and Ohio), такого сказать было нельзя. Альберт Пайк, рабовладелец и адвокат из Арканзаса, предвидел, что железнодорожные земельные гранты создадут «кордон свободных штатов последовательно отрезанных от [свободных] территорий, который за счет неустанно растущего населения протянется через весь континент и наделит северян такой властью в Конгрессе, о которой до сих пор можно было только мечтать, а также обеспечит их железной дороге — Нилу этого нового Египта — финансирование из национальной казны и поддержку со стороны правительства»[245]. К ноябрю 1852 г. группа конгрессменовF Street Mess, пользуясь своим большинством в Палате представителей и Сенате, заблокировала все законопроекты Конгресса о предоставлении земли на равнинах, эффективно препятствуя деятельности бульварных

В январе 1853 г.F Street Messпошли еще дальше, требуя, чтобы свободная территория Небраска была разделена на две части — Канзас и Небраску с последующей передачей Канзаса рабовладельцам. Когда Абелард Гатри, представитель выступавших против рабства индейцев виандотов, владевших землями на реке Канзас, попытался заручиться федеральной поддержкой, чтобы сохранить целостность Небраски, один из конгрессменовF Street Messоткровенно заявил ему, что «он скорее увидит, как ад поглотит Небраску, чем проголосует за предоставление ей статуса свободной территории»[247]. В период между 1854 и 1859 г. в Канзасе между рабовладельцами и аболиционистами начались столкновения, которые привели к Гражданской войне[248].

Республиканские принцы торговли из Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии прекрасно понимали, почему железная дорога, проходившая через рабовладельческий штат Миссури, потерпит крах. Как мы увидим, рабство способствовало формированию общества с незначительным средним классом перекупщиков и потребителей товаров с востока. Нищие порабощенные люди не могли покупать ткани, бритвы, листовое стекло или леденцы. Без крепкого среднего класса потребителей никто не стал бы строить магазины для продажи товаров с востока в удаленных от побережья регионах. Хотя кажется ироничным, что нью-йоркских миллионеров возмущало непомерное богатство рабовладельцев, именно в этом и заключалась основная проблема рабства для бульварных баронов. С момента основания Партии свободной земли, а затем и Республиканской партии эти крупные торговцы возненавидели рабовладение в силу экономических, а не нравственных причин. Они утверждали, что рабство обесценивает труд, как подневольный, так и свободный, порождая общество вопиющего социального неравенства[249]. По словам республиканского оратора и жителя Айовы Джеймса Граймса, у нерабовладельческих общин были «густонаселенные, процветающие деревни и города, но если конгрессмены-южане навяжут рабство таким продуктивным территориям, как Небраска, то возможности дальнейшего развития Запада будут утрачены». «Должен ли неоплачиваемый, подневольный труд, не вдохновленный надеждой и не окрыленный любовью, волочить свои усталые, вялые конечности по этому штату, ускоряя деградацию почвы и оставляя пустошь бесплодной?»[250] Нет, если республиканцы этому воспрепятствуют.

Республиканцы рассматривали рабство так же, как Юлиус Гагемейстер — как препятствие для выращивания пшеницы. По мнению республиканцев, к середине XIX в. рабство создало на Юге феодальную олигархию, которая доставляла не меньше проблем, чем крепостническая олигархия в России. Рабовладельцы ограничивали экономические возможности как белых, так и чернокожих, препятствуя развитию государственных школ, ограничивая свободу слова и концентрируя политическую власть в подконтрольных им регионах. Действительно, компромисс трех пятых, учитывавший при выделении мест в Палате представителей три пятых взрослого мужского населения из числа рабов, обеспечил плантаторам с Юга дополнительное политическое влияние во многих южных штатах. В рабовладельческих округах было много рабов и незначительное число белых избирателей с чрезмерным представительством[251].

Экономические аргументы республиканцев против неравенства на Юге были вполне убедительными[252]. Железные дороги, построенные в рабовладельческих штатах — будь то при помощи земельных грантов или государственных субсидий, с трудом выплачивали положенное даже своим первоначальным учредителям. Чарльз Ф. М. Гарнетт, главный инженер железной дорогиМемфис и Чарльстон(англ. Memphis and Charleston), заметил в 1851 г., что количество пассажиров, проезжавших через Массачусетс за год, более чем в пять раз превышает население региона. «Почему, — спросил он, — то, что произошло в Массачусетсе, не может произойти и здесь?» Похвалив несколько городов Джорджии, которые немного разрослись с появлением железных дорог, он признал, что «возможно, в институтах Юга есть что-то менее благоприятствующее быстрому росту городов», хотя улучшения могут произойти «если не количественные, то качественные»[253].

Конфликт между рабством и железными дорогами, между рабством и капитализмом был не только политическим. Большинство южных железных дорог столкнулось с серьезной проблемой обратного транзита: поезда вагонами везли на восток основные товары, производимые рабами — хлопок и табак, однако спрос на скобяные изделия, галантерейные, промышленные и импортные товары в рабовладельческих штатах был мизерным. Вагоны возвращались с востока на запад в основном пустыми, что фактически удваивало цену товаров, отправляемых с запада на восток. Из-за того, что директора южных железных дорог называли проблемой обратного транзита, южные города, такие как Ричмонд, Чарльстон и Саванна, так и не смогли наладить столь же оживленное транспортное сообщение, как Бостон, Олбани или Нью-Йорк[254].

Исследование землевладений, основанное на переписи 1860 г., наглядно демонстрирует масштаб проблемы неравенства на рабовладельческом Юге. Разница между средней и медианной стоимостью земельных владений среди свободных домохозяйств на севере и юге поразительна. Например, в Миннесоте земельный участок в 1860 г. в среднем стоил 871 доллар. Получается, что вся земля в Миннесоте, разделенная поровну между всеми домохозяйствами, дала бы каждому надел земли стоимостью 871 доллар. Медианная стоимость землевладения составляла 500 долларов, что говорит о том, что средний размер землевладения в Миннесоте был близок к среднему показателю по штату. Там существовал средний класс. Если мы посмотрим на все штаты, остававшиеся в Союзе в 1861 г., включая штаты с сотнями тысяч безземельных домохозяйств, такие как Нью-Джерси и Нью-Йорк, мы обнаружим, что соотношение средней и медианной стоимости землевладения составляет 5,2: 1. Эти показатели в штатах верхнего Среднего Запада варьировали от высокого значения — 3,9: 1 (Иллинойс) до низкого — 1,7: 1 (Миннесота). В штатах Конфедерации соотношение было поразительным — 10: 1. Другими словами, землевладение в Конфедерации было настолько неравным, что средняя группа белых домохозяйств владела 10 % от средней стоимости земли. В Луизиане средняя стоимость недвижимости составляла впечатляющие 5258 долларов, а медиана была равна нулю[255].

В 1850-х гг. вопиющее неравенство при распределении землевладений среди свободных белых жителей было очевидным для республиканцев, хотя рабовладельцы-южане в Конгрессе и пытались в то время оспорить эти цифры. Историки склонны не уделять должного внимания критике экономики Юга республиканцами, считая ее надуманной[256]. Для республиканской торговой элиты Нью-Йорка, которая следила за землей, транспортом, производительностью и ценами на акции железных дорог более пристально, чем мы, проблема формулировалась просто. Каких-то девяносто тысяч рабовладельцев владели большей частью рабов и ценных земель Юга[257]. Поскольку столь значительные богатства сконцентрировались в руках всего 1 % южан, за пределами Нового Орлеана, Чарльстона и Ричмонда среднего класса потребителей просто не существовало. Поборники рабства с Юга неоднократно указывали на то, что на Севере было больше безземельных людей, чем на Юге. И это вполне логично, потому что после 1770 г. население Юга было меньше, чем население Севера. Однако суть проблемы заключалась отнюдь не в этом, а в количестве бедных белых на акр на Юге по сравнению с Севером. Большинство белых фермеров либо не имели земли вовсе, либо ее было так мало, что они не могли стать хорошими потребителями,

Таким образом, хотя Гражданская война и была конфликтом, разгоревшимся из-за проблемы рабства, ее также можно рассматривать как борьбу за капитализм и против неравенства.

На Юге, несомненно, происходило накопление капитала. Однако неравенство при рабовладельческих режимах было настолько экстремальным, что распространение рабства на свободные территории представляло собой экзистенциальную угрозу для прибыльного заселения прерий Среднего Запада, которое происходило благодаря строительству железных дорог.

Систематическое использование каналов и железных дорог на верхнем Среднем Западе позволило их создателям заработать целое состояние, однако успех железных дорог зависел от стабильной сбалансированной двусторонней торговли, которая предоставляла доступ не только к сырью, но и к большому устойчивому классу потребителей продукции, которую они продавали. Торговцы зерном, такие как Дэвид Доус, обнаружили, что регулярные инвестиции в инфраструктуру могут компенсировать резкие колебания цен на сырьевые товары. Иными словами, современный торговый капиталист должен был не только продавать товары первой необходимости, но также заниматься снабжением, страхованием и развитием инфраструктуры. В 1850-х и 1860-х гг. работающая модель требовала, чтобы свободные поселенцы Севера производили и потребляли больше, чем латифундистская организация плантаторского Юга. На короткий период в 1850-х гг. принцы торговли увидели свою выгоду в домашней системе свободного труда. Они хотели, чтобы босоногие, не носящие шляп фермеры могли не только продавать, но и покупать[258].

Чем была обусловлена разница в доходах домохозяйств на Севере и Юге? В определенной степени она была отражением различий в режимах производства основных продуктов питания. В основе расширения сети каналов на Западе и железных дорог на Севере лежало выращивание зерна и его отправка в портовые города в обмен на промышленные и импортные товары. Благодаря этому в портовых городах, где располагались мукомольные заводы и пекарни, снижались цены на продукты питания. Зародыши пшеницы, смешанные с сеном, могли служить кормом для лошадей, свиней и даже коров, что удешевляло мясо[259]. Безземельные рабочие, пытавшиеся заработать себе на хлеб, охотнее селились в городах, расположенных в непосредственной близости от маршрутов транспортировки продовольствия, особенно если арендная плата была относительно низкой[260]. Таким образом, железные дороги Среднего Запада, как правило, способствовали стремительному росту населения в восточных портовых городах — Нью-Йорке, Филадельфии и Бостоне[261].

Можно утверждать, что экспансия на Запад, основанная на семейном производстве пшеницы, овса и кукурузы, привела к формированию более равноправного общества в западных штатах, где зерно выращивалось, и, напротив, менее равноправного — в восточных штатах, где зерно потреблялось[262]. В Нью-Йорке и Нью-Джерси стоимость среднего землевладения составляла чуть больше 2 тысяч долларов, а медианная — ноль. В штатах, где доминировали порты, жили в основном пролетарии, привлеченные, отчасти, дешевыми продуктами питания, которые однажды пересекут Атлантический океан.

К 1850-м гг. голодные жители европейских городов все чаще ели хлеб из семян, собранных в русской степи. Портовые города Европы быстро росли, превращаясь в центры накопления. Одесса была главным портом, а Стамбульский пролив — потенциальным клапаном сброса давления. Столкнувшись с угрозой захвата Россией монополии на пшеничные поля, окружавшие Черное море, Британия и Франция всеми силами стремились не позволить ей взять под контроль зерновой клапан, кормивший европейские города. В желудках миллионов европейских слуг, солдат, проституток и серебряных дел мастеров лежали тысячи переваренных зерен российской пшеницы, которые сначала привезли в Одессу, переправили через Босфор, перемололи на европейских ветряных и водяных мельницах, а затем испекли из них хлеб в сотне тысяч городских печей в двух десятках крупнейших городов Европы. Эти города — накопители зерна также стали накопителями капитала, включая средства мелких инвесторов. В городах аккумулировалось больше капитала, чем можно было выгодно вложить поблизости, что привело к активизации международной финансовой и инвестиционной деятельности в штатах, производящих продовольствие. К концу 1850-х гг. европейские банки в европейских городах уже искали объекты для инвестиций по всему миру.

Когда русский император попытался взять под свой контроль все зерно, транспортируемое через Черное море, Британская и Французская империи выразили решительный протест. Испугавшись, что Россия добьется монополии, они, пусть и с опозданием, но все же пришли на защиту Османской империи от «грабителя и негодяя» Николая I[263]. Когда после долгой борьбы Россия потерпела унизительное поражение, сын императора Александр II столкнулся с самым тяжелым финансовым кризисом со времен Петра I. Совет министров хитроумно превратил устаревший финансовый механизм — Российский земельный банк — в агентство по оказанию срочной финансовой помощи владельцам крепостных и постепенной раздаче земли сельскохозяйственным рабочим. При помощи пароходов и пушек объединенные силы Великобритании и Франции совершенно случайно положили конец рабству в Российской империи, преследуя совершенно иную цель — помешать ей захватить Стамбул. Это была не героическая попытка капитализма покончить с устаревшей формой угнетения, а скорее дорогостоящая, поддерживаемая государством имперская борьба за черные тропы к пшенице, искушение заполучить которую было настолько велико, что Российская империя истощила все свои силы в войне, а затем была вынуждена отменить крепостное право в дерзкой попытке удержать власть в своих руках.

В Соединенных Штатах война между капитализмом и рабством была более острой, хотя на переднем крае и не стоял героический капиталистический класс, которому суждено было оставить свой след в истории. Вместо этого новый класс бульварных баронов-рантье счел аристократов-плантаторов с Юга препятствием для осуществления своих планов по извлечению прибыли из монополии на железные дороги. Они мечтали о железной дороге, соединяющей зерновые поля с океаном и пшеницу со всем миром. И все же они были своего рода революционерами. Их идеология свободного труда открыто осуждала рабовладение и социальное превосходство землевладельцев, что приводило в ужас не проработавших ни дня в своей жизни аристократов из Палаты лордов, шарлатанов-бонапартистов во Франции и беспомощную династию Бурбонов.

Российская империя распрощалась не только с мечтами о монополии на живительное зерно, но и с крепостным правом. Конфликт из-за социального неравенства и принудительного труда в Западном полушарии навсегда изменил мировые зерновые пути. Как только Юг отделился, заблокировав Конфедерации доступ к хлопку, кабинет министров и Конгресс поняли, что для борьбы с сецессией им нужна новая сельскохозяйственная культура для обмена на иностранную валюту. Члены военного министерства понимали, что если американцам удастся перевозить пшеницу по своим дорогам с большей эффективностью, чем украинскиечумаки, то они смогут превратить озеро Мичиган в еще одно Черное море, а Чикаго — в Одессу. Маршруты транспортировки мирового зерна снова могли измениться. В декабре 1863 г. Питер Х. Уотсон и Дэвид Доус создали новую технологию, перенаправившую поток зерна — фьючерсный рынок, позволивший доставлять овес и зерно солдатам, расквартированным за

Глава VI. Американская Церера. 1861–1865 гг.

В 1863 г. мощный и грузный Питер Х. Уотсон с рыжей амишской[264] бородой был мгновенно узнаваемой фигурой в Военном министерстве США в Вашингтоне, округ Колумбия. Прежде чем стать помощником военного министра, Уотсон работал корпоративным юристом, который в 1855 г. на короткое время нанял Авраама Линкольна для разрешения патентного спора. Уотсон был известен своей беспринципностью: он искусственно состарил дерево на жатвенной машине, чтобы создать впечатление, что конструкция его клиента старше, чем она была на самом деле. Он также отличался высокомерием и, как говорят, дал молодому Линкольну уничижительное прозвище «лесоруб с Дикого Запада». Однако когда началась Гражданская война, он все силы бросил на борьбу с Конфедерацией. Уотсон знал, что в продуваемых насквозь офисах его недавно расширенного военного министерства было полным-полно шпионов, работавших на два типа людей — конфедератов и подрядчиков. И те, и другие хотели знать численность, диспозицию и направление движения войск Союза: конфедераты — чтобы остановить их; подрядчики — чтобы завысить цены, когда армия окажется в затруднительном положении. Из соображений безопасности Уотсон часто жил и работал в железнодорожном вагоне, переезжая с места на место по своей собственной и чужим железным дорогам. Большая часть распоряжений Уотсона передавалась посредством телеграмм, которые доставлялись лично в руки его лейтенантам или были зашифрованы. Из-за своей одержимости секретностью самый высокопоставленный чиновник, проложивший для Америки зерновые коридоры в мир, до сих пор практически неизвестен историкам[265].

Крекерная дорога Гранта, по которой зерно со Среднего Запада везли в Чаттанугу, марш Шермана к морю и четыре магистральные линии, по которым зерно со Среднего Запада везли к побережью Атлантического океана, ок. 1863 г.

Кейт Блэкмер

В конце 1863 г. самой насущной проблемой Уотсона была доставка фуража голодным лошадям. Военному министерству принадлежало более двухсот тысяч лошадей. Они были разбросаны по всей стране от Техаса до Нью-Йорка и Флориды, однако большинство находилось в Александрии, штат Вирджиния, на кавалерийском аванпосте в Геттисберге, штат Пенсильвания, а также на переднем крае наступающей армии Союза в осажденном городе Чаттануга, штат Теннесси[266]. Длинные линии снабжения тянулись от главного восточного склада в Александрии и главного западного склада в Джефферсонвилле, штат Индиана, через территорию Конфедерации к сотням зимних военных лагерей по всей стране.

Контроль Союза над укреплениями Чаттануги, от которых во многом зависел успех в войне, казался зыбким. В сентябре армия Союза потерпела поражение при Чикамоге к югу от города, и теперь восстанавливала силы на этом стратегически важном перекрестке. Угнетенный своими промахами на поле боя, генерал Уильям Роузкранс был вынужден передать полномочия командиру одного из своих корпусов Джорджу Томасу. Силы Союза, осажденные в Чаттануге, сократились до нескольких офицеров. Конфедераты перекрыли все подступы к городу, вынудив командиров бросить десятки лошадей и мулов умирать там от голода из-за отсутствия фуража. Один рядовой писал, что город был почти пустой, там не осталось ничего, кроме «упряжей, мечущихся по городу на отощавших лошадях»[267]. Арестовав двух коррумпированных офицеров Квартимейстерского корпуса армии США (капитанов Колина Фергюсона и Уильяма Стоддарда) вместе с их сообщниками, Уотсон опасался, что у него не хватит провианта для освобождения Чаттануги, что союзным войскам придется оставить город и тогда война будет проиграна[268].

Преступление Фергюсона и Стоддарда было весьма хитроумным. Будучи помощником генерал-квартирмейстера армии, Стоддард придумал следующую аферу: получив сено, доставленное по контракту на склад Александрии, он признавал груз непригодным для использования. Его солдаты свозили забракованное сено на ближайшую пристань до тех пор, пока грузчики, присланные подрядчиками, не отправлялись в обратный путь. С одобрения Стоддарда Фергюсон привозил сено обратно, пропускал его через веялку, взвешивал, а затем принимал партию, заплатив за доставку местному подрядчику Фрэнсису Роуленду, который на самом деле был его дядей. В других случаях Фергюсон фальсифицировал поставленный товар, который позже он или Стоддард объявляли соответствующим заявленному качеству. Поскольку цены на сено были низкими, а на овес — высокими, Фергюсон покупал немного овса, смешивал его с большим количеством сена, а Роуленду платил так, будто в этой смеси сена и овса было примерно поровну, как того требовала армия. Лошадям, питавшимся в основном сеном, не хватало энергии, и они могли упасть, если их подгонять[269].

Узнав о мошенничестве, 7 декабря Уотсон отправил свою недавно созданную тайную полицию под названием «Национальные детективы» в офисы Фергюсона и Стоддарда. Там у обоих офицеров были обнаружены тайные сейфы, где хранились подписанные шаблоны договоров, валюта и облигации США на общую сумму более 86 000 долларов[270]. На сбор показаний и арест причастных лиц ушло больше недели, в результате чего удалось вернуть более 175 000 долларов, однако после завершения расследования у Военного министерства Уотсона остались невыполненные контракты на поставку 2,5 млн бушелей овса, которые ежемесячно требовались для обеспечения фуражом лошадей армии Союза[271]. Видя бедственное положение армии, способные доставить необходимый объем овса подрядчики стали требовать за него в два раза больше денег, чем годом ранее. Действующий генерал-комиссар оказался в тупике.

Проблема Уотсона была стара как сама война: как прокормить солдат и животных на вражеской территории. Длинные, хрупкие цепи поставок фуража для лошадей, продовольствия и других товаров, реквизированные его коррумпированными офицерами, были разработаны дляреформированиясуществующей контрактной системы. Прежде в этой области царил полный хаос. Между началом Гражданской войны в апреле 1861 и январем 1862 г. при прежнем военном министре Саймоне Камероне дублирующие и конкурирующие системы снабжения штатов позволили миллионам долларов бесследно исчезнуть, пройдя через руки местных губернаторов и их друзей[272]. Уотсон как раз занимался реформированием военного министерства, но в дело вмешался республиканский Конгресс, пытавшийся законодательно навязать собственное решение. В июне 1863 г. Конгресс создал новую централизованную национальную систему дистанционных закупок. Склад в Александрии должен был обслуживать восточные армии; а Луисвилл и соседний Джефферсонвилл — западные войска. Торги теперь должны были проводиться под присягой, а договоры подписывались в пяти экземплярах. В случае невыполнения обязательств гражданским подрядчикам грозил военный трибунал. Уотсон воспользовался этими законами 1863 г. для преследования Фергюсона, Стоддарда и их подрядчиков, однако обратной стороной жесткой централизованной системы, созданной Конгрессом, было то, что после того, как прежние подрядчики оказались в тюрьме, участников торгов, способных поставлять провизию, осталось совсем мало[273]. Подобно армии султана в битве при реке Кагул в 1768 г., войска Союза в крепости Чаттануга зависели от длинных ненадежных линий

Если ассигнаты Екатерины Великой позволяли ей финансировать свою войну против Османской империи, то бумажные деньги, выпущенные Союзом, не принесли Уотсону ничего, кроме головной боли. После февраля 1862 г. военное министерство оплачивало поставки казначейскими билетами США — так называемыми гринбеками. В отличие от долларов, выпущенных довоенными банками, они не были обеспечены золотом или серебром, в результате чего их курс упал всего до 35 центов золотом за один гринбек. Поэтому во время войны на товары часто назначались две цены: более низкая в золотых долларах и более высокая — в гринбеках. Другой проблемой для потенциальных подрядчиков было время: подписание контракта с правительством могло быть рискованным, поскольку оно оплачивало свои долги в гринбеках, а их курс мог упасть к тому моменту, когда правительственные аудиторы одобрят покупку. Хуже того, с середины января 1863 г. канцелярия генерал-комиссара стала платить подрядчикам не чеками, а сертификатами задолженности, которые подлежали оплате в более поздний неопределенный срок[274]. С другой стороны, если Союз выигрывал важную битву или две в промежутке между выставлением счета и оплатой, стоимость гринбеков возрастала, резко увеличивая прибыль подрядчика[275]. Это делало разведданные, добытые шпионами из Военного министерства, очень ценными. Резкие колебания цены на овес и курса валюты, которой за него расплачивались, делали заключение контрактов с правительством рискованным, в результате чего количество подрядчиков, готовых идти на риск, существенно сократилось за 1863 г., а цены на провиант выросли[276].

Уотсон понимал, что централизованное распределение, жесткие требования к подрядчикам и двусмысленность в вопросах оплаты не исключат возможность заговоров даже после ареста Фергюсона и Стоддарда. Лишь около дюжины торговцев в стране могли заключить договор на поставку десяти тысяч бушелей овса — стандартный размер правительственного контракта[277]. «Большая группа людей с деньгами» (англ. combination of men and money), как выразился помощник генерал-квартирмейстера капитан Сэмюэл Л. Браун, контролировала поставки овса и пшеницы, приемлемого для снабжения армии объема. Затем эта дюжина торговцев «повысила (и продолжала это делать постоянно) цены на зерно»[278]. Поэтому в декабре 1863 г., когда Фергюсон, Стоддард и их подрядчики были арестованы и помещены в тюрьму Олд-Кэпитол, цена на овес выросла как минимум в три раза — с менее чем тридцати центов до более доллара за бушель, а армейским лошадям по-прежнему требовалось 2,5 млн бушелей овса в месяц[279].

Длинные линии снабжения Уотсона как для лошадей, так и для солдат — ведь питание требовалось и тем и другим — снижали эффективность его армии. Пайки солдат Союза были большими и громоздкими, почти вдвое объемнее пайков французских солдат. И конфедераты прекрасно осознавали уязвимость цепей снабжения Союза. Мобильные диверсионные группы под командованием генералов Конфедерации Эрла Ван Дорна, Натаниэля Бедфорда Форреста, Джозефа Уилера и Джона Ханта Моргана регулярно уничтожали склады Союза, замедляя продвижение его войск в первые два года войны. Проблемы со снабжением на несколько месяцев отсрочили запланированную генералом У. С. Грантом осаду Виксбурга. Те же перебои с поставками помешали генералу Уильяму Роузкрансу быстрее захватить Чаттанугу. Войска западных армий чаще прибегали к фуражировке, силой забирая необходимые припасы у местного населения. Однако тактика фуражировки вынуждала войска Союза оставаться в более богатых, продуктивных частях Юга или вблизи портов с хорошо защищенными линиями снабжения. Согласованное продвижение по бедным регионам восточного Теннесси и северной Джорджии требовало более стабильного дистанционного снабжения продовольствием[280].

Чтобы сломить власть дюжины торговцев и прокормить армию и ее лошадей за разумные деньги, Уотсон предложил решение, изменившее историю международной торговли зерном. Тогда как Екатерина II для обеспечения поставок на дальние расстояния использовала ассигнаты и векселя, а Николай I выпускал все больше бумажных рублей, Уотсон разбил векселя на сотни крошечных, подлежащих исполнению контрактов на тысячу бушелей каждый.

20 декабря 1863 г. Уотсон приказал капитану Сэмюэлю Л. Брауну отправиться в административное здание, расположенное по адресу Бродвей, 113, Нью-Йорк, в нескольких кварталах от Нью-Йоркской товарной биржи. Как только Браун добрался до нью-йоркской телеграфной станции, зерноторговец Дэвид Доус помог ему отправить серию закодированных телеграмм в Чикагскую торговую палату[281]. В результате было согласовано более сотни контрактов на поставку овса, приемлемого для правительства США качества, с фиксированным месяцем поставки. Неделю спустя Военное министерство прислало Брауну чек на сумму 500 000 долларов, чтобы расплатиться по всем этим контрактам. Затем Доус поручил своему агенту в Чикаго — вероятно, чикагскому торговцу Натаниэлю Фэйрбэнку — погрузить овес на корабли на чикагских пристанях, переправить его через Великие озера, а затем по воде доставить до главного склада снабжения армии в Александрии и передового склада в форте Монро, штат Вирджиния. Другие грузы доставлялись в Джефферсонвилл, штат Индиана, где генерал-комиссар мог заключать столько специальных контрактов, сколько ему было необходимо для обеспечения продовольствием лошадей и мулов в Чаттануге и на всем западном театре военных действий[282].

Это решение вписывалось в рамки установленных Конгрессом правил, если толковать их широко. В 1862 г. Конгресс санкционировал заключение детальных правительственных контрактов, но разрешил временно отступать от правил для «совершения открытых закупок или заключения контрактов, когда того требует общественная необходимость»[283]. Иными словами, помощник военного министра и исполняющий обязанности генерал-комиссара признали общественной необходимостью решение проблемы полуголодных лошадей и монопольной власти дюжины торговцев. Браун же, со своей стороны, осознал очевидную подлость совершенной им сделки. В своем отчете он заявил, что Уотсон приказал ему «упредить» попадание овса на рынок[284]. Средневековый термин «упреждение» (англ. forestalling) означает покупку товаров для их перепродажи по завышенным ценам. Еще сто лет назад таких скупщиков пригвождали к позорному столбу наряду с карманниками, фальшивомонетчиками и проститутками[285]. Однако скупая овес для армии в тот день, Браун заключил более сотни первых в мире фьючерсных контрактов. Ни Уотсон в своем железнодорожном вагоне под Вашингтоном, ни капитан Браун в нью-йоркском телеграфном отделении не могли предположить, что всего несколько десятилетий спустя бумажки, переходящие из рук в руки в Чикаго, разрушат империи по всему миру.

Фьючерсный контракт не был беспрецедентным явлением. К середине XIX в. форвардный контракт на товары, в котором стороны договаривались о будущей поставке, фиксированной цене и конкретном количестве, был хорошо отработанной за десятки лет финансовой моделью. Отдельные части этого процесса имели многовековую историю. В 1859 г. комиссионный торговец из Балтимора по фамилии Сакетт, имевший хорошие рекомендации, мог заключить контракт с мистером Тиллером — владельцем фермы в Индиане на поставку 253 бушелей пшеницы после сбора урожая на основании данных о прежних сделках. За это Сакетт предлагал Тиллеру денежный аванс, который можно было

Однако у армейского фьючерсного контракта были новые особенности: заранее оговоренный месяц поставки; фиксированный процент, выплачиваемый каждой стороной в качестве гарантии исполнения контракта (маржа); стандартизированноекачество, основанное на проверке третьей стороной; стандартизированное (и меньшее)количество(сто или тысяча бушелей), которое называлось «контракт»; маржу собирала третья сторона —арбитр(Чикагская торговая палата); арбитр был наделенюридическими полномочияминаказывать покупателя или продавца за непоставку. Устав штата Иллинойс наделял арбитражный комитет торговой палаты полномочиями в отношении этих контрактов. Самым суровым наказанием было исключение из Чикагской торговой палаты[286].

Хотя форвардный контракт Тиллера и Сакетта обладал некоторыми из этих особенностей, полный комплект изменений, который Чикагская торговая палата в 1864 г. назвала срочными контрактами (англ. time contracts), потребовал принятия новых правил в 1864–1865 гг.[287] Сразу после Гражданской войны коммерсанты в Монреале, Ливерпуле, Нью-Йорке и Лондоне обратили внимание на чикагский фьючерсный контракт как загадочный феномен, причудливую и уникальную американскую форму банковского дела, сделавшую привлекательными для капиталистов инвестиции в дистанционную торговлю продовольствием[288]. Потребовалось более десяти лет, чтобы торговцы в других городах отказались от старых форвардных контрактов, по которым крупные партии покупались и продавались после ознакомления с образцом товара, и признали достоинства жесткого чикагского метода фьючерсных контрактов[289]. В конечном счете Нью-Йоркская товарная биржа (1874) и Ливерпульская зерновая биржа (1883) переняли чикагские правила торговли зерном[290]. В 1884 г. Британская империя разработала фьючерсные контракты для Бенгалии, Мадраса и Бомбея, которые были копиями чикагских контрактов[291].

Для Уотсона ключевым преимуществом фьючерсного рынка было то, что покупатель и продавец могли быть анонимными, а секретность позволяла скрыть плачевное положение армии. Чикагская торговая палата получала маржу от покупателя и продавца и оценивала качество по собственным стандартам. В форвардном контракте Тиллера — Сакетта, напротив, покупатель должен был самостоятельно определить, что Сакетт является законным дилером, представляющим надежного фермера, и исполнение контракта зависело от них обоих[292]. Фьючерсный контракт был самоподдерживающимся, что устраняло необходимость оценки благонадежности отдельных торговых партнеров. Во фьючерсном контракте единственными переменными были дата и цена.

Экономисты справедливо отмечают, что фьючерсный рынок работает как своего рода банк зерна и любых других товаров. Фьючерсный контракт обеспечивал торговцам зерном удобную доходность, сравнимую с балансом банковского счета, поскольку в отличие от договора Тиллера — Сакетта этот контракт можно было мгновенно продать на ликвидном рынке. Фьючерсный рынок также обеспечивал защиту от колебаний цен на сырьевые товары: Мистер Тиллер мог продать два или три фьючерсных контракта на сто бушелей каждый, чтобы обезопасить себя от падения цен; а мукомолы приобретали фьючерсные контракты, чтобы защититься от роста цен. Относительно небольшие контракты на сто бушелей позволяли спекулянтам со скромными активами делать ставки на рост и падение цен, опираясь на личную интерпретацию новостей, которые могли повлиять на будущие цены. Увеличение числа покупателей и продавцов повысило ликвидность рынка, что, согласно неоклассической экономической теории, предотвращало резкие колебания цен, улучшая жизнь каждого[293].

Через нескольких лет многие стали приобретать зерно таким образом, хотя из истории Чикагской торговой палаты видно, что в декабре 1863 г. так поступал лишь один институт — Армия США[294]. В конечном счете то, что начиналось как серия специальных секретных телеграмм, которые должны были помочь обеспечить продовольствием отчаявшуюся армию Союза, чьи линии поставок растянулись на тысячи миль, сделало возможной спекуляцию на будущем спросе и предложении при торговле зерном. Благодаря отличительным особенностям фьючерсного контракта появились новые методы торговли, включая то, что сегодня называется пилларинг, стрэнглинг и колларинг (англ.pillaring, strangling, collaring— досл. подпорка, удушение, оковывание)[295]. Они позволяли преумножать прибыль при росте цен и делать ставки на волатильность или умеренный рост при попытке защититься от их падения.

Наиболее радикальной особенностью фьючерсного рынка, о которой свидетельствует то, что его прародителем стал телеграф, является резкое снижение стоимости доставки. До 1850-х гг. информация и товары доставлялись примерно с одинаковой скоростью. С появлением телеграфа — такого, каким воспользовался Браун, покупатели и продавцы получили возможность договориться о цене еще до прибытия груза. Временной разрыв между переговорами и доставкой товара причинял убытки комиссионным торговцам, которые хранили купленные товары на складе для будущей продажи, что влекло за собой значительные расходы, которые перекладывались на покупателя. Не менее важно и то, что в конечную цену любого товара, отправляемого на дальние расстояния, например, зерна, всегда включалась проверка образцов, аренда склада, погрузка, разгрузка, усушка, страховка, а также маржа торговца в размере от 10 до 40 %. Однако когда цену согласовывали до поставки, корабль, а позднее и железнодорожный вагон могли служить временным складом, позволяя покупателю вступить во владение товаром в день его прибытия[296].

Казалось бы, планы десятка торговцев, взвинчивавших цены на овес для армии, были сорваны, однако на зерновых путях существовали и другие возможности для влияния на рынок. Немалое значение имел, например, контроль над большим зернохранилищем. Опытный владелец зернового склада мог продать больше расписок, чем имелось зерна на складе, когда цены были высокими, и спокойно выкупить их обратно, когда цены падали[297]. Благодаря большой группе людей с деньгами Уотсону удалось убедить Чикагскую торговую палату разработать множество одинаковых, стандартизированных контрактов. Теперь любой лавочник или мелкий покупатель с достаточным количеством складских расписок имел в кармане целый склад зерна, которое он мог продать, как только цена на него возрастет. Оказалось, что сломить власть дюжины торговцев над рынком не так уж сложно, куда больше хлопот мог доставить один крупный покупатель или продавец, остававшийся невидимым

Этот фьючерсный рынок, который окажет долгосрочное влияние на международную торговлю, не смог бы существовать без обусловленных войной серьезных изменений в маршрутах поставок зерна. Первым таким изменением стало перекрытие Конфедерацией реки Миссисипи в период с 1861 по 1863 гг., что коренным образом изменило направление американской торговли. Укрепления Конфедерации в Новом Орлеане, Виксбурге и Мемфисе отрезало зернопроизводящие штаты Иллинойс, Индиана и Огайо от южных рынков сбыта, а также путей, ведущих на международные рынки через Новый Орлеан. Первоначально блокада перенаправила большую часть зерна к Великим озерам, так что между 1859 и 1862 гг. количество зерна, поставляемого в Буффало, утроилось[298].

В первые дни войны главным бенефициаром перекрытия Миссисипи стала монополия — единственная железная дорога, связанная обязательствами с Военным министерством. Незадолго до войны сенатор от штата Пенсильвания Саймон Кэмерон приобрел Северную центральную железную дорогу (англ. Northern Central Railroad), соединявшую Мэриленд с Пенсильванией. Когда президент Линкольн назначил его военным министром, Кэмерон передал Северную центральную железную дорогу под контроль Пенсильванской железной дороги (англ. Pennsylvania Railroad), которая к тому времени протянулась от Вашингтона до самого озера Мичиган. А своим первым помощником Кэмерон назначил вице-президента Пенсильванской железной дороги Томаса А. Скотта — предшественника Уотсона. Будучи помощником военного министра, Скотт устанавливал тарифы на перевозку войск и припасов и сам же их взимал как вице-президент Пенсильванской железной дороги. Под управлением недавно реорганизованной Пенсильванской железной дороги единая железнодорожная магистраль вскоре раскинулась от Александрии до пшеничных полей Огайо, Индианы и Иллинойса.

В дальнейшем коррупция только усугублялась. Расследование, проведенное Конгрессом, выявило множество случаев откровенного мошенничества со стороны Томаса Скотта, включая исчезновение миллионов долларов, на основании чего Конгресс и законодательное собрание Пенсильвании выдвинули против него обвинения[299]. Когда скандал утих, Линкольн решил назначить новым военным министром Питера Х. Уотсона, однако тот отказался от низкооплачиваемой государственной должности, предложив вместо себя кандидатуру своего ближайшего помощника — адвоката и политика Эдвина М. Стэнтона. Уотсон убедил Стэнтона в том, что стать военным министром — его патриотический долг. Через несколько месяцев после вступления в должность Стэнтон сказал Уотсону то же самое, потребовав, чтобы тот стал его помощником вместо коррумпированного Томаса Скотта. Уотсон нехотя согласился[300].

Первой задачей Уотсона стала ликвидация монополии Томаса Скотта на железнодорожные перевозки к побережью[301]. Стэнтон убедил Конгресс предоставить президенту право реквизировать железные дороги для военных целей, если в этом возникнет необходимость. На встрече с руководителями конкурирующих железнодорожных линий в конце февраля 1862 г. военный министр изложил план укрепления и консолидации конкурирующих железных дорог между Средним Западом и Востоком при условии предоставления скидки на военные перевозки.

Полномочия президента в военное время предусматривали как поощрения, так и наказания. Железные дороги должны были предоставить правительству пятидесятипроцентную скидку на перевозки от установленных тарифов, в противном случае их могли конфисковать по указу президента. Взамен Военное министерство разрешало им консолидировать управление, регулировать ширину колеи и совместно использовать вагоны. Создатели системы могли игнорировать как федеральные, так и местные законы, что на протяжении двадцати пяти лет препятствовало консолидации штатов на территории между Средним Западом и океаном. К 1863 г. под консолидированным управлением существенно расширились четыре железнодорожные линии: Эри (англ. Erie), Пенсильванская (также известная как Пенси, англ. the Penn), Нью-Йоркская центральная (англ. New York Central), а также «Балтимор и Огайо» (англ. Baltimore and Ohio (B&O)). Все они вскоре соединили зерновые штаты Среднего Запада с восточными портами, хотя до 1873 г. большинство перевозок в Нью-Йорк по-прежнему осуществлялось по озерам и каналам[302].

Заслуга соединения штатов сетью железных дорог после Гражданской войны принадлежит Корнелиусу Вандербильту (Нью-Йоркская центральная железная дорога), Эдгару Томсону (Пенсильванская железная дорога) и Джону Гарретту (из железнодорожной компании «Балтимор и Огайо»). Однако главная движущая сила этого процесса появилась во время войны. Этой силой стали Питер Уотсон, Стэнтон и Доус — представители делового контингента бульварных баронов, которые пришли к власти после избрания Линкольна и последующего отделения Юга. Уотсон был отчасти архитектором и отчасти революционером. В 1837 г., еще будучи ребенком, он вместе со своим отцом Леонардом участвовал в восстании в Верхней Канаде против лоялистов-тори — союзников короны. Представители короны посадили в тюрьму, а затем угрожали повесить его отца. Когда подосланные тори бандиты совершили налет на семейное поместье, соседи помогли юному Питеру незаметно бежать в северную часть штата Нью-Йорк.

Получив образование патентного поверенного в Вашингтоне, в 1854 г. Уотсон стал главным юристом компании J. H. Manny, производившей оборудование для уборки пшеницы. Вскоре компания столкнулась с судебным иском от конкурирующей фирмы, обладавшей патентом. В следующем году Уотсон заручился поддержкой Эдвина М. Стэнтона и Авраама Линкольна в судебном разбирательстве о нарушении патентных прав с присуждением крупной суммы в качестве компенсации ущерба. К тому времени ему было уже за тридцать, он был тщеславен до неприличия и c пренебрежением относился к Линкольну с самой первой их встречи. Лишь после многомесячной совместной работы над делом Уотсон изменил свое мнение о нем и посоветовал Стэнтону держать молодого адвоката-республиканца при себе. Отчасти благодаря влиянию Уотсона и его покровительству Линкольн вскоре стал успешным адвокатом по железнодорожным делам. Питер Уотсон, сам того не зная, проложил Линкольну путь к президентству[303].

Тесно взаимодействующие железнодорожные бароны, торговцы зерном и амбициозные юристы, представлявшие их интересы, вступили в ряды Республиканской партии. После объединения их власть стала неоспоримой. От Калифорнии до Чикаго, от Нью-Йорка до Пенсильвании многие из самых богатых сторонников партии были торговцами, железнодорожниками и их адвокатами. Именно благодаря Уотсону президентские полномочия стали использоваться для консолидации штатов посредством железных дорог, а Сэмюэль Л. Браун отправился на нью-йоркскую телеграфную станцию, что коренным образом изменило историю международной торговли.

Портативный сухой паек союзных войск появился в военных лагерях в 1863 г. не случайно. Предыдущие два года Гражданской войны выявили серьезные проблемы с мобильностью армии. В ходе Кампании на полуострове[304] под командованием Джорджа Макклеллана более ста тысяч солдат прибыли на полуостров Вирджиния, что стало крупнейшей высадкой морского десанта в истории Америки[305]. В армейском обозе был печатный станок для публикации приказов, почти пятнадцать тысяч лошадей и более тысячи двухсот повозок для перевозки мебели, продовольствия и снаряжения[306]. Однако продвижение массивной армии было настолько медленным, что ей потребовалось более трех месяцев на преодоление сорока миль вглубь полуострова. Как любят повторять военные историки, кампания Макклеллана провалилась во многом из-за неповоротливости федеральных войск. Мобильность армии Конфедерации и ее умение оперативно проводить разведку неоднократно срывали попытки Союза осадить Ричмонд. Одной из главных проблем были громоздкие поезда снабжения армии Союза.

Джефферсонвилл — Луисвилл и Александрия имели еще одно важное преимущество для ускорения доставки пайков. Они полагались на дешевый труд темнокожих вольноотпущенников. Во время войны эти города росли как на дрожжах за счет бывших рабов, которые освобождали себя, переходя на территорию Союза. На западном театре военных действий, которым командовал генерал У. С. Грант, федеральное правительство сначала конфисковало заброшенные земли, а затем сдало их в аренду бывшим рабам в попытке восстановить мирную жизнь на территориях, прилегавших к линиям снабжения[309]. Кроме того, десятки тысяч вольноотпущенников были наняты в качестве извозчиков, путевых обходчиков и поденных рабочих[310]. Они строили и восстанавливали укрепленные железнодорожные коридоры, тянувшиеся из Луисвилла на юг, в самое сердце территории Конфедерации.

Поскольку вольноотпущенники были доступны в качестве рабочих в огромном количестве, Грант после объединения западных армий в Чаттануге в октябре 1863 г. мог сосредоточиться на строительстве так называемой крекерной дороги, которая должна была раз и навсегда решить проблему снабжения провиантом и фуражом солдат и лошадей. В своей работе, включавшей укрепление и оборону каждой мили речных и железнодорожных путей от центрального склада под Нэшвиллом до базы на передовой в Чаттануге, Грант опирался на широкие полномочия, предоставленные Линкольну, чтобы захватить, модернизировать и реорганизовать все южные железные дороги, встречавшиеся на пути армии Союза. Для этого Военная железная дорога США (англ. US Military Railroad) в середине 1863 г. привлекла восемь тысяч вольноотпущенников для ремонта железной дороги «Луисвилл и Лексингтон» (англ. Louisville and Lexington Railroad)[311], обеспечивая непрерывные поставки со складов в Александрии и Луисвилле вглубь Конфедерации[312].

Но это было только начало. К 14 сентября 1863 г. Дэниел МакКаллум — управляющий и инженер, назначенный суперинтендантом железнодорожных линий Союза, — получил контроль над всеми железными дорогами, находящимися в распоряжении федерального правительства, а также над всем железнодорожным строительством и реконструкцией на территории Конфедерации[313]. К началу 1864 г. в Министерстве транспорта армии США работало в общей сложности двенадцать тысяч штатных сотрудников, которые обеспечивали нормальное функционирование и техническое обслуживание железных дорог. Еще шесть тысяч служили в Министерстве строительства, в ведении которого было обследование, строительство и восстановление путей, разрушенных войсками Конфедерации. Эти ведомства восстановили все южные железные дороги со стандартной шириной колеи в четыре фута восемь с четвертью дюймов[314], а также соединили железнодорожными линиями города, в которых прежде наблюдались перебои с транспортом[315]. К концу войны общая протяженность путей составила 2105 миль[316].

В октябре 1863 г. нью-йоркский газетчик Л. А. Хендрикс назвал фактическую аннексию армией железнодорожного коридора ненаписанной главой Гражданской войны. «Железная дорога, — писал он, — это внутренности армии; железная дорога — это канал, который питает армию и поддерживает в ней жизнь; благодаря железной дороге армия живет, движется и существует. Стоит перекрыть железную дорогу, и армия умрет»[317]. Александрийский cклад, по словам Хендрикса, занимал территорию в две сотни акров. Склады в Нэшвилле и Джефферсонвилле были сопоставимы по размерам. К 1863 г. склад в Нэшвилле вмещал 5 млн пайков и выдавал их по 300 тысяч штук в день солдатам Союза, беженцам и освобожденным рабам, работавшим на его территории и в его коридорах. По словам генерал-комиссара Запада Генри Клея Саймондса, он управлял из Нэшвилла «пекарней по производству крекеров, перерабатывающей 400 баррелей муки в день; хлебопекарней, использующей 150 баррелей муки в день; солдатской столовой, обеспечивающей питанием от одной до пяти тысяч человек в день (однажды [она] выдала целых 15 000 обедов за сутки); тремя свинарниками, каждый из которых предоставлял армии около тысячи свиней в день; консервным заводом, производившим шесть тысяч галлонов[318] солений в день и принимавшим на переработку около тысячи голов скота в день», а также «двадцать одним госпиталем с 20 000 пациентов»[319].

К декабрю 1863 г. Саймондс располагал защищенным коридором поставки продовольствия, который тянулся от склада снабжения в Луисвилле — Джефферсонвилле до передового склада в Чаттануге, а оттуда — к войскам Союза на западном театре военных действий. Аналогичная линия поставок была проложена от склада снабжения в Александрии до передовой в Северной Вирджинии. Лишь после завершения строительства этих железнодорожных линий стал возможен знаменитый марш к морю генерала Уильяма Текумсе Шермана в ноябре-декабре 1864 г.[320] Хотя многие военные историки (и учебники) пытаются создать впечатление, что Шерман отрезал своих солдат от линии снабжения, вынудив их питаться подножным кормом, на самом деле его люди получали двойной паек на протяжении всего марша к морю и Каролинской кампании[321].

В начале этой главы показан маршрут от главного склада в Джефферсонвилле — Луисвилле до Чаттануги. Железнодорожный маршрут от Бриджпорта до Чаттануги, перерезанный войсками Конфедерации в середине 1863 г., был восстановлен с помощью пароходов и понтонных мостов в октябре того же года. Грант называл эту короткую железнодорожную линию крекерной дорогой, а я обозначаю этим термином всю цепь снабжения Союза.

Чтобы накормить полуголодных лошадей армии Союза, потребовалось стечение целого ряда обстоятельств: перекрытие Миссисипи, организованная группа бульварных баронов, враг в лице 1 % южан и новая схема военной логистики. Совокупность вышеупомянутых факторов позволила Уотсону доставить тонны овса лошадям, а затем и океан зерна солдатам в Чаттануге. Это, как ничто иное, сделало победу Союза возможной. Фьючерсный рынок с централизованной системой складов обеспечил единое командование на восточном и западном театрах военных действий Союза, что позволило Шерману на западе и Гранту на востоке окружить, отрезать и, наконец, уничтожить армию Конфедерации. Водный путь с востока на запад на американском Севере, фьючерсный рынок для снабжения и железнодорожные коридоры, протянувшиеся во внутренние районы Юга, позволили армии Союза наконец-то досыта накормить и солдат, и лошадей, тем самым значительно повысив мобильность военных подразделений.

После окончания войны создание гражданской логистической цепи для доставки товаров по всему миру стало политическим приоритетом для коммерсантов и директоров железных дорог, которым предстояло унаследовать инфраструктуру армии Союза

Выступая в 1873 г. перед Монреальским торговым советом, сенатор от штата Нью-Йорк Роскоу Конклинг, косвенно упомянув об успехах Союза в Гражданской войне, обратил внимание на самую большую будущую проблему Соединенных Штатов. Будучи братом нью-йоркского торговца галантерейными товарами, он знал, о чем говорит.

Между водоразделами нашего континента находится житница, хранящая пищу всего мира… У нас есть бассейн длиной 2000 миль и шириной 1400 миль. Растущего там зерна и пасущегося скота, в дополнение к тем, которые может производить Британская Америка, достаточно, чтобы накормить весь христианский мир… Сегодня у нас вызывает беспокойство колеблющийся торговый баланс с Россией и ее поставки зерна в Великобританию. Почему? Потому что доставка бушеля пшеницы из Чикаго на побережье Атлантического океана обходится нам в тридцать центов. Россия может поставлять пшеницу по столь же низкой цене, причем уже с учетом стоимости производства. Как вы и мы можем это изменить? Необходимо проложить маршрут по реке Святого Лаврентия или по любому другому каналу, который снизит стоимость доставки зерна к побережью до пятнадцати центов за бушель. Сделайте это, и Россия больше не сможет конкурировать с нами на мировых рынках… Беспощадная война навлекла на нас огромный долг, тяжелым бременем легший на наш народ, который стойко и храбро его выплачивает. Покажите нам, как дешево перевозить продукцию с Запада в порт Нью-Йорка, и наш долг растает, как тень уходящего часа. Дешевый транзит — это поистине самый насущный вопрос нашего времени[323].

Другими словами, Америка могла бы побороться с Россией за звание главного мирового поставщика пшеницы, если бы ей удалось снизить стоимость транспортировки зерна.

Когда Конклинг говорил это, он еще до конца не осознавал, что его мечта начала сбываться. В 1873 г. уже существовал дешевый маршрут для доставки пищи мира по железной дороге со Среднего Запада через Нью-Йорк во внутренние порты Европы. Фактически Америка бросила вызов хрупкому торговому балансу с Россией, и тут разверзся ад.

Глава VII. Взрыв. 1866 г.

Несколько европейских городов вскоре начнут активно использовать взрывчатку и превратятся в машины по поглощению и переработке американской пшеницы, чтобы накормить европейских рабочих. Начиная с 1866 г. прусская логистическая цепь — копия транспортного коридора армии Союза — быстро и в некотором смысле непреднамеренно вклинилась в поток пшеницы из Антверпена. Четыре года спустя это позволило Пруссии победить Францию и укрепить Германскую империю, аннексировав Эльзас-Лотарингию. После 1866 г. четыре зерноторговые компании стали доминировать на рынке пшеницы, перевозимой десятью тысячами парусных судов, курсировавших между Соединенными Штатами и Европой. Предлагаю начать отслеживать эту трансформацию из доков панамского порта в Центральной Америке, где мы увидим первые признаки хаоса, который учинит дешевая еда.

В 7 часов утра 2 апреля 1866 г. пароходEuropeanнаправлялся на юг в оживленный деревянный портовый город Колон в Новой Гранаде на Панамском перешейке. Пароход, следовавший из Гамбурга и Ливерпуля, подошел к 400-футовому пирсу, принадлежащему Панамской железнодорожной компании (англ.Panama Railway Company). Первым делом с парохода сняли местный груз, а следующим утром клерки, стивидоры и работники железной дороги в ожидании прибытия поезда с западного побережья собрались в одном из самых красивых зданий города — каменном складе Панамской железнодорожной компании с крышей из кровельного сланца. Поезд задерживался. Ожидая его прибытия, стивидоры начали разгружать иностранный груз. Они переносили сотни деревянных ящиков с парохода на склад. После загрузки поезд должен был отправиться со склада на юг, пересечь перешеек и разгрузиться на тихоокеанской верфи, где были пришвартованы пароходы, направлявшиеся в Сан-Франциско и другие тихоокеанские порты. Однако в тот день все пошло не по плану.

Примерно в 7 часов утра один из ящиков, по всей видимости, упал. Через несколько секунд клерки и портовые служащие в южной части города содрогнулись от мощного взрыва, а затем стали уворачиваться от летящих железных обломков разнесенного в щепки корабляEuropean.Металлические скобы судна разлетелись на все четыре стороны, проделав двухсотфутовую круглую дыру в причале и снеся колонны железнодорожного склада. Шрапнель разлетелась на сотни футов во всех направлениях от эпицентра взрыва. Мгновение спустя сланцевая крыша склада рухнула, погребя под собой более двадцати рабочих. Два конторских служащих чудом спаслись, быстро пробежав под дверной коробкой, которая прогнулась, но не сломалась. Взрыв был настолько сильным, что в церкви, расположенной почти в миле от порта, выбило стекла. Один из очевидцев сравнил этот взрыв с раскатами грома в Синае — отсылка к библейской истории, в которой Господь дал Моисею и сынам Израиля десять заповедей[324].

Несколько минут спустя, когда пароходRoyal Mail Tamarпытался оттащить дымящиеся руиныEuropeanот разрушенной пристани, искореженный корпус взорвался во второй раз, в результате чего погрузился в Лимон-Бэй[325] по самую дымовую трубу. Один из репортеров сокрушался, что «растерзанные и изувеченные тела или их части разбросало на огромное расстояние во всех направлениях». Опознать жертв не представлялось возможным, поскольку большинство тел выбросило в воду, где их быстро, по словам одного ливерпульского репортера, «растащили акулы». Аналогичные инциденты на той неделе произошли в Сан-Франциско и Нью-Йорке, а также на Центральной Тихоокеанской железной дороге (англ.Central Pacific Railroad). Загадочные взрывы были настолько неожиданными и мощными, что очевидцев, находившихся на расстоянии сотен футов от их эпицентра, пронзили осколки костей погибших[326].

Виной всему был нитроглицерин, залитый в цинковые трубки, запечатанные воском, упакованные в опилки и аккуратно уложенные в деревянные ящики. Эти ящики отправляли в горы Сьерра-Невада неподалеку от Сан-Франциско, где нитроглицериновые трубки использовались для произведения контролируемых взрывов. Одна такая трубка, если ее достаточно сильно встряхнуть, могла за несколько микросекунд спровоцировать выброс азота под давлением 275 000 атмосфер. Самый качественный порох, для сравнения, в пять раз уступал нитроглицерину в мощности и расширялся в тысячу раз медленнее[327]. Однако в 1866 г. свойства этого вещества были еще плохо изучены. Когда получивший образование в России инженер Альфред Нобель и его помощники в марте того года тщательно запечатывали ящики под Гамбургом, они не учли постепенную утечку. Стоит нитроглицерину образовать крошечную лужицу объемом с чайную ложку, как повышение температуры или внезапный удар могут спровоцировать небольшой взрыв. Если такой взрыв происходил в непосредственной близости от других ящиков с цинковыми трубками, весь груз мог сдетонировать одновременно[328]. В апреле

Этим деревянным ящикам с завернутым в них нитроглицерином было предначертано коренным образом изменить отношение людей к литосфере — внешней оболочке нашей каменистой планеты. Нитроглицерин, стабилизированный путем смешивания с грязью, был назван динамитом и запатентован в 1867 г., положив начало тому, что химик и историк Вацлав Смил назвал эволюционным скачком в отношениях человечества с миром природы. Слияние воедино человеческого понимания биологического, физического и химического миров между 1867 и 1914 гг. породило «эпоху синергии» в терминологии Смила. Это привело к судьбоносным открытиям, начиная с понимания дыхания растений и заканчивая созданием таблицы Менделеева, и появлению технологий, которые даже в XXI в. лежат в основе современной жизни: от механики антисептической медицины до долгосрочного хранения пищевых продуктов и производства синтетических удобрений, которые позволили человечеству извлекать больше пищи из биосферы. Это новое понимание положило конец физическим ограничениям, которые порождали голод, а в наше время привело к появлению обществ, столкнувшихся с проблемой ожирения[330]. И все же лишь немногие из изменений, обусловленных более глубоким пониманием химии, были столь же значимыми, как усовершенствование портативных взрывчатых веществ, и ни одно из них не произвело большего взрыва в сознании и возможностях человека.

Используя нитроглицерин, таящий в себе мощь 275 000 атмосфер, люди смогли разрушать молекулярные связи в сланце и известняке, связи, созданные планетарными и межпланетными силами, прочность которых измеряется миллионами фунтов на квадратный дюйм. Инженеры-строители думали об этом более примитивно: новая взрывчатка позволяла пробить дыры в горах и проделать проходы в скалах, чтобы проложить через них железнодорожные туннели и превратить внутренние речные города в океанские порты. В результате такие небольшие городки, как Антверпен, Роттердам и Амстердам стали крупнейшими шлюзами планеты. За пять лет с момента аварии в Колоне подрядчики взорвали под водой тысячи контейнеров с нитроглицерином. Они оказали колоссальное воздействие на международную торговлю, углубив порты, сократив расстояние между ними и позволив коренным образом перестроить зерновые пути.

Крупнейшие в мире города — импортеры зерна быстро стали получателями и накопителями дешевой американской пшеницы. Антверпен, расположенный по другую сторону Ла-Манша от Лондона, пережил период расцвета много веков назад. На протяжении большей части XVI в. этот портовый город был центром западноевропейской торговли. Пристани реки Шельда стали местом встречи английских шерстяных изделий, испанского серебра, индийского перца и карибского сахара, а также стыковочным портом и станцией снабжения провизией галеонов испанской империи Карла V. Антверпен, в котором проживало более ста тысяч человек, был одним из богатейших городов Европы, спонсором искусства Рубенса и Брейгеля[331].

К несчастью, религиозные войны и имперское соперничество между Испанией, Францией и Голландией превратили Антверпен в поле боя на целых три столетия. Осады XVI и XVIII в. сократили его население вдвое, и город пришел в упадок. Во время войн 1792–1815 Наполеон Бонапарт использовал Антверпен в качестве базы для строительства флота, целью которого было уничтожение Британской империи. Поскольку Антверпен находился по другую сторону канала от Лондона, Бонапарт называл его «пистолетом, приставленным к голове Англии»[332]. После поражения Наполеона европейские союзники на Венском конгрессе решили, что этот «пистолет» слишком важен, чтобы принадлежать какой-то одной сухопутной империи. Антверпен и прилегающие к нему внутренние районы (его источник продовольствия и рынок сбыта промышленных товаров) станут Бельгией — независимым государством, отторгнутым от Голландии. Затем Голландия отгородила глубоководные порты Антверпена физическими барьерами и высокими тарифами, чтобы предотвратить проникновение любых других армад, будь то испанских, французских или немецких. Однако в 1846 г. фитофтороз уничтожил все тарифные барьеры, и Антверпен надеялся возродиться в третий раз. В 1860-х гг. именно оттуда начнется вторжение дешевой американской пшеницы[333].

Купцы из Антверпена лучше других понимали, как дешевое зерно может изменить Европу. После Гражданской войны в США Торговая палата Антверпена использовала новые взрывчатые вещества Нобеля для расширения и канализирования русла реки Шельда, а затем снесла древние городские стены, чтобы построить непрерывную пристань длиной около трех миль. Антверпен стал океанским портом, достаточно крупным, чтобы принимать глубоководные океанские суда из любой точки мира. «Большой город, — по словам Парвуса, — сбрасывает скорлупу национальности и становится центром мирового рынка»[334]. Антверпен стал городом потребления-накопления. Столетиями сельскохозяйственные товары из внутренних районов, такие как мука, молоко, яйца и сыр, свозились в город для обмена на тропические товары из Америки. Однако до появленияP. infestansцены на продовольствие в Антверпене все равно были выше, чем в сельской местности. Высокие дорожные сборы, или «кучерская пошлина», как ее называли законодатели Род-Айленда, гарантировали, что цена на пшеницу будет возрастать с каждой милей по мере удаления от города, поскольку фермеру с повозкой, запряженной лошадьми, придется доставлять ее по труднопроходимым дорогам. Высокая цена на продовольствие естественным образом ограничивала рост городов, уравновешивая возможности, открывавшиеся городским рабочим, и отпугивая потенциальных мигрантов.

Но к 1860-м гг., когда рабство и крепостное право были отменены, а Соединенные Штаты начали экспортировать самое дешевое в мире товарное зерно, баланс нарушился. Чтобы справиться с наплывом дешевой пшеницы, антверпенские торговцы начали фрахтовать небольшие суда с широким дном, называемые лихтерами, для хранения излишков зерна, которое нельзя было перемолоть. Эти лихтеры оставались пришвартованными на Шельде месяцами и даже годами к большому неудовольствию множества торговцев, отдававших предпочтение традиционным методам торговли зерном. Обходившиеся дешевле, чем склады, антверпенские лихтеры позволяли крупным паровым или парусным судам быстро выгружать сотни тонн пшеницы и муки, а затем мгновенно находить новый груз, прежде чем снова отправиться в путь. Лихтеры резко сокращали время стоянки судов, делая Антверпен предпочтительным пунктом назначения для кораблей с зерном, особенно когда цены были низкими. Реки и извилистые каналы обеспечивали Антверпену доступ к сердцу Франции и Германии[335].

Конкуренция со стороны Антверпена побудила голландское правительство создать его аналог. Оно потратило более 3 млн голландских гульденов на строительство канала между городком Хук-ван-Холланд и Роттердамом, чтобы превратить последний в морской порт для пароходов. Как только в 1871 г. по маршруту было открыто пароходное сообщение, Роттердам (откуда можно было легко добраться до нуждающихся в продовольствии немецких городов вдоль Рейна) стал конкурировать с Антверпеном за статус крупнейшего зернового порта континентальной Европы[336].

Нитроглицерин, несомненно, способствовал тому, что города начали поглощать все больше зерна. Поскольку доставка по воде была по меньшей мере в тридцать раз дешевле, чем доставка по суше с помощью лошадей, глубоководный порт

Для портов, принимавших зерно, относительная дешевизна так называемой последней мили[339] еще больше преумножала выгоду от дешевого продовольствия. В Средние века термин «последняя миля» означал конец пути или смерть. Начиная с 1970-х гг. военные поставщики и инженеры Bell Laboratories дали ему новое определение. В своем стремлении минимизировать затраты на доставку они определили последнюю милю как самую долгую и дорогостоящую часть любой доставки. Независимо от того, доставляется ли электричество, вода или хлеб, на последнюю милю уходит до 80 % от общей стоимости доставки продукта потребителю. Она включает аренду витрины, ручную доставку, физическое подключение и выставление счетов, причем все это имеет свои особенности и специфику. Требуются люди, переговоры и оплата счетов. Именно стоимость последней мили стала причиной, по которой сельские районы США последними получили телефонную связь в XIX в., электричество в XX в. и широкополосный интернет в XXI в.[340]

Если включить помол и выпечку в последнюю милю доставки зерна, то получится, что буханка хлеба в ваших руках стоит в сто раз дороже зерна, которое пошло на ее изготовление. Поскольку последняя миля составляла столь существенную часть цены, удешевление конечного этапа цепочки поставок имело огромное значение: чем дешевле было зерно, тем меньше стоил хлеб, особенно в глубоководных портах. Так четырехфунтовая буханка хлеба в Лондоне в 1850-х гг. стоила в среднем 8,5 пенса, а к 1905 г. — чуть более 5 пенсов[341]. В новых городах потребления-накопления, таких как Лондон, Ливерпуль, Антверпен и Роттердам, потребители, находившиеся на последней миле, получали самые низкие цены. Для наемных рабочих, которые веками тратили половину своей зарплаты на питание, дешевая еда в портовых городах стала мощным магнитом после 1868 г. Ирландские и шотландские семьи переехали в Ливерпуль и Лондон; Антверпен привлекал докеров из сельских районов Бельгии, Нидерландов, Франции и Германии. Подобно тому, как американские железные дороги с 1830-х по 1850-е гг. способствовали резкому увеличению размеров американских портовых городов (Нью-Йорка, Филадельфии и Балтимора) по сравнению со средними американскими городами, так и эти европейские порты, благоприятствовавшие свободной торговле и построенные с помощью контролируемых взрывов, стали расти стремительнее, чем другие европейские города. В 1846 г. население Антверпена составляло чуть более 88 000 человек, а к 1900 г. — уже 273 000[342]. Американские зерновые суда открыли Антверпену доступ к мировому рынку.

Эти новые города переваривали зерно по мере совершенствования прямых связей при поставке зерна. Мукомольные заводы, построенные в Лёвене, неподалеку от пристаней Антверпена могли производить муку дешевле, чем ветряные и водяные мельницы вдоль Рейна[343]. Европейские города быстро внедряли инновации, чтобы справиться с потоком дешевого зерна, отчасти потому, что пекари физически не успевали его обрабатывать. В 1873 г. чтобы ускорить доставку хлеба на этапе последней мили, инженер из Штутгарта, расположенного на одном из притоков Рейна, запатентовал тестомесильную машину. Это упростило самый трудоемкий процесс в хлебопечении (вмешивание дрожжевых культур в увлажненную муку, чтобы дрожжи могли ее переварить) и позволило городским пекарям и их подмастерьям производить больше хлеба за день[344].

Еще одной статьей расходов последней мили была печь, позволявшая выпекать хлеб большими партиями. Механическая печь с паровыми трубами, узким нагревательным элементом и вращающимся поддоном позволяла небольшой группе рабочих выпекать около ста буханок в час. Эта так называемая печь Борбека, впервые приобретенная в 1883 г. Социалистической партией Бельгии, была центральным элементом потребительского кооператива под названиемVooruit(голл. «вперед»). Она также сокращала расходы на этапе доставки товара до обеденного стола: кооператив мог обеспечивать дешевой едой рабочих, кормить бастующих и даже использовать излишки для финансирования социалистических газет. Осознав силу совместного преломления хлеба, бельгийское движение за кооперативный хлеб помогло объединить цеховые профсоюзы, которые прежде относились друг к другу с недоверием[345].

В период с 1864 по 1884 г. благодаря дешевой американской пшенице объем торговли в Антверпене вырос в шесть раз[346]. В итоге из малозначительного городка в 1860 г. Антверпен к 1880 г. превратился в самый оживленный порт континентальной Европы[347].

Зерно со всего мира превратило Антверпен в город-глотку, который мог принять, а затем реэкспортировать пшеницу в большую часть европейских стран. Антверпенские мельники строили мукомольные заводы рядом с портами, чтобы покупать дешевую иностранную пшеницу, а побочный продукт переработки в белую муку зерна, называемый отрубями или высевкой, шел на корм свиньям и коровам. Земледельцы в Антверпене, а также на берегах Рейна и его притоков променяли свои плуги на свинарники, поля — на пастбища, а растения — на животных, став скотоводами. Бельгийские свиньи и коровы стали мобильными переработчиками недорогих американских кормов. Всего за десять лет Бельгия завоевала в Европе репутацию производителя дешевых товаров с длительным сроком хранения, чье частично американское происхождение было скрыто в плоти бельгийских травоядных. Рабочие из Европы начали потреблять продукты, которые прежде могли позволить себе только богачи, включая масло, бекон, сыр и шоколад. Сельские жители в пригородах Лондона, Ливерпуля, Роттердама и Гамбурга делали то же самое. Совершенно того не осознавая, миллионы европейских рабочих поглощали животную плоть, образовавшуюся из биологически переработанного американского зерна.

Эти города-глотки, по мнению Парвуса, реорганизовали европейскую классовую систему. В портовом городе, специализирующемся на торговле зерном, сформировался значительный класс торговцев и обслуживающего персонала; за его пределами, в соседних фабричных городах вдоль Рейна, разросся подпитываемый зерном рабочий класс. Экономисты называют это индустриализацией, как будто фабрики каким-то образом воспроизводили сами себя, однако люди, имевшие отношение к торговле зерном, понимали, что механизация является результатом прилива дешевых калорий, циркулирующих по коридорам и торговым путям, доставляющим дешевые продукты питания в океанский порт Антверпена. По каналам и железным дорогам зерно и продукты животноводства доставлялись в такие густонаселенные регионы, как Эльзас-Лотарингия, Вестфалия и Рейнская область. Промышленность возникала там, где сырья было много, продовольствие стоило дешево, а промышленные товары можно было отправить туда, откуда привезли пищу, на тех же поездах и кораблях. Больше всего немецких и французских землевладельцев беспокоило

Фитофтороз, а затем и динамит приблизили источники продовольствия к населенным пунктам Европы. Стремительные технологические изменения — например, появление доступного транспорта и дешевой еды — могли принести изобилие, но для многих европейских торговцев зерном правила изменились слишком быстро. На протяжении веков купцы хранили зерно в портовых городах, берегли его на случай роста цен в будущем. Владельцы парусных судов, имевшие связи в Одессе, покупали зерно, будучи уверенными в том, что заработают на нем около 20 % сверх закупочной цены. Частные капиталисты и коммерческие банки позволяли покупателям выписывать шестимесячные векселя для закупки зерна в Одессе с окончательным расчетом по прибытии груза[349]. С конца Средневековья частный вексель был основой капиталистических торговых сетей в западном мире, однако его будущее уже висело на волоске к моменту, когда нитроглицерин стал применяться для расширения портов по всему миру.

Шестимесячный вексель, обеспечивавший океанские путешествия со времен генуэзцев, уничтожило сочетание двух инноваций: первая — подводный телеграф, а вторая — Суэцкий канал. Долгосрочное финансирование доставки таких основных товаров, как кофе, хлопок и сахар, на протяжении двух столетий зависело от клуба известных торговцев, которые фрахтовали целые корабли или их части и могли купить и продать десять тысяч фунтов сахара на основании устной договоренности. Они заключали свои сделки на частных товарных биржах, таких как лондонская Балтийская биржа. Эти люди были близко знакомы друг с другом, знали, кто на каких товарах специализируется, их корабли бороздили все океаны и моря мира, а промышленных шпионов отсеивала биржа. Допуск на Балтийскую биржу, к примеру, мог стоить 10 000 фунтов стерлингов и более. На европейском континенте аналогичные биржи располагались в Марселе, Амстердаме, Гамбурге и Одессе. Скрепив договоренность рукопожатием, торговец, совершавший покупку, посылал гонца в ближайший банк, чтобы занять 10 000 фунтов стерлингов или более по векселю, подлежащему оплате в любом городе, который требовался торговому агенту. Вексель был обеспечен реальными товарами (кофе, сахаром или пшеницей), которые транспортировались из одного порта в другой, его надежность зависела от репутации торговца в банке. В случае разорения коммерсанта страховкой служил базовый товар, принадлежавший тому, кто последним принес вексель в банк. Конечный держатель векселя, конечно, нес определенные убытки, но не терял все. Эти шести- и девятимесячные векселя поглощали большую часть оборотного капитала Лондона с 1600 г., а возможно, даже за несколько столетий до этого[350].

Во время Гражданской войны в Америке объем кредитов на лондонском денежном рынке удвоился, отчасти потому, что производители текстиля в Ланкашире столкнулись с проблемой переизбытка мертвого капитала после блокады хлопка Конфедерации. В результате лондонские банки проголосовали в Банке Англии за снижение стандартной процентной ставки. Банкиры понимали, что высокие процентные ставки в столь непростые времена отпугивали заемщиков и направляли золото в банки, где оно не приносило прибыли. Но затем, чтобы воспользоваться преимуществами низких процентных ставок на денежном рынке, лондонский банк Overend, Gurney & Company придумал, как повернуть возникшую на рынке ситуацию в свою пользу при помощи векселей, прозванных «свинья в обмен на бекон».

«Свинья в обмен на бекон» — это фальшивый вексель, часто используемый для сомнительных инвестиций. Компания Overend, Gurney & Co. выдавала шестимесячные векселя другим филиалам своей же фирмы, а затем продавала их с небольшой скидкой другим банкам. Векселя, внешне не отличавшиеся от обычных, не были обеспечены реальным товаром, находившимся в процессе доставки, то есть банк брал взаймы у самого себя — свинья обменивалась на бекон. Когда наступал срок погашения старых векселей, фирма обменивала их на новые. Этот процесс напоминал накопление долга на кредитной карте с низким процентом, а затем перевод баланса на новую карту каждые несколько месяцев. Компания Overend, Gurney & Co. опиралась на доверительное отношение к рынку дистанционной торговли, который существовал уже несколько столетий. Занимая миллионы фунтов стерлингов посредством дешевых краткосрочных кредитов, Overend, Gurney & Co. приобретала акции подставных компаний, которые, по сути, никогда не работали: в качестве примера можно привестиMetropolitan RailwayиAtlantic Royal Mail Packet Company.Реально существовавшие железнодорожные и почтовые компании, зачастую владевшие монополией на определенные торговые коридоры, опасались подобных фирм, какими бы подозрительными ни казались их учредительные документы, и выкупали их, чтобы те никогда не смогли составить им конкуренцию. Цены на акции подставной компании за несколько дней, пока они не были куплены и аннулированы, успевали вырасти с пенни до фунта. Компания Overend, Gurney & Co. получала огромные прибыли от продаж собственных ценных бумаг, а затем искала новые возможности для создания подставных компаний. Через год после окончания Гражданской войны в Америке завершилось строительство трансатлантического телеграфа. Трейдеры сократили свои счета, старые векселя становились ненужными, а процентные ставки ненадолго выросли. Компания Overend, Gurney & Co., у которой в обращении находились векселя на миллионы долларов, не смогла покрыть свой громадный долг и разорилась[351].

В течение десяти недель после этого процентные ставки по векселям выросли более чем в два раза — с 4 до 10 %. Это привело к краху по меньшей мере шести других крупных банков, многие из которых проворачивали ту же аферу. В 1866 г. банкротство Overend, Gurney & Co. повлекло за собой разорение двадцати двух транснациональных банков, которые дисконтировали векселя для международной торговли. По оценкам экономиста Сю Чэньцзы, крах Overend, Gurney & Co. означал невыплату около 12 % британских товарных кредитов за рубежом, что на десятилетия испортило импортно-экспортные отношения страны с иностранными партнерами[352].

Нитроглицерин ускорил вывод из обращения шестимесячных векселей, которые когда-то обеспечивали циркуляцию товаров по всему миру. Самым значительным изменением, вызванным появлением нитроглицерина, стало создание Суэцкого канала, который проложил путь между Индийским океаном и Средиземным морем в обход мыса Доброй Надежды на южной оконечности Африки[353]. После завершения его строительства в 1869 г. время в пути для кораблей, следовавших из Лондона в Калькутту, сократилось с шести месяцев до одного[354]. Транзит через канал мог заменить и сухопутный Шелковый путь, и состоящий из двух частей пассажирский рейс, требовавший смены судов в Египте.

Иными словами, Суэцкий канал разорвал традиционные торговые пути, кардинально изменив международные маршруты и сократив время в пути. В 1869 г., после официального открытия канала, Африканский Рог заменил Южную Африку в качестве океанского коридора для ведения мировой торговли между Европой

Узкий Суэцкий канал неожиданным образом повлиял на американскую торговлю зерном. В нем нет ветра, и потому парусные суда не могли через него пройти. Самые большие парусные судаEast Indiamen, фрегатыBlackwallи винджаммеры[355] были основным транспортом для транспортировки чая и пряностей. По словам британского коммерсанта Чарльза Магниака, создание Суэцкого канала «фактически уничтожило» эти корабли вместе с их потенциальным грузом стоимостью 2 млн фунтов стерлингов[356].

Однако Магниак поторопился с выводами. Суэцкий канал не уничтожил четырех- и пятимачтовые парусные суда. В 1869 г. для перевозки чая и пряностей стали использоваться пароходы, способные проходить через канал, однако в трансатлантической торговле они доминировать не смогли. Вплоть до конца века парусным судам не было равных в перевозке грузов на дальние расстояния. В 1860-х гг. пароход потреблял не менее ста тонн угля в день при цене 15 долларов за тонну. К тому же уголь занимал половину свободного пространства на любом пароходе, предназначенном для трансатлантической торговли, а двигатель — половину общего объема судна[357]. По мере того как уголь исчезал в котле, пароходам приходилось набирать воду, чтобы поддерживать скорость и устойчивость. Парусное судно, для сравнения, обходилось гораздо дешевле и могло преодолевать бо́льшие расстояния. До 1920-х гг. парусные суда все еще использовались для доставки угля на островные угольные станции.

Зерно подходило для транспортировки через Атлантический океан на парусных судах, поскольку его высокая плотность стабилизировала корабль. Ввиду того что Суэцкий канал устранил потребность в миллионах фунтов грузоподъемности при торговле между Европой и Азией, парусные суда стали перевозить зерно через Атлантический и Тихий океан, где скорость была менее важна. Хотя зерноможно былоперевозить и силой пара, попытки американских железных дорог создать пароходные линии вновь и вновь терпели неудачу из-за низкой эффективности пароходов при путешествии на значительные расстояния и конкуренции со стороны маловостребованных и, как следствие, дешевых парусных судов. В период с 1850 по 1874 г. тоннаж британских пароходов увеличился в десять раз — со 190 000 до 2 млн т, но и грузоподъемность парусников за тот же период возросла с 4 до почти 5,5 млн т[358].

Почему скорость не имела значения для зерновых судов? Завершенный в 1866 г. и прекрасно функционировавший подводный телеграф стал идеальным дополнением к фьючерсному контракту и в корне изменил способ заказа и оплаты товаров. Как отметил Уолтер Баджот, «телеграф позволяет дилерам и потребителям найти оптимальный баланс между количеством товаров и постоянно меняющимся спросом». Торговец мог заказать зерно в Нью-Йорке и либо продать его до прибытия, либо попросить шкипера подождать, пока судно пришвартуется в порту острова Мэн, чтобы определить, куда оно направится дальше — в Халл, Ливерпуль, Лондон, Антверпен или Роттердам.

Куда большей проблемой для лондонских коммерсантов оказалось то, что зернохранилища в дорогих городах спроса стали не нужны. Если цены на зерно снижались, груз мог ждать своего часа в таких городах предложения, как Чикаго, Миннеаполис и Милуоки. Тысячи бушелей пшеницы, доставляемой по воде в Европу, можно было заказать прямо в процессе транспортировки. Так же как в военное время торговцев зерном и овсом из Цинциннати обвела вокруг пальца армия Союза, используя фьючерсные рынки и заказы по телеграфу, так и английские торговцы были обставлены крупным зернотрейдером, который при помощи телеграфа мог заказать сто тысяч бушелей пшеницы на Чикагской бирже и в тот же день продать их для будущей поставки в Лондон или Ливерпуль. Покупка и продажа в один день фактически устраняла риск убытков из-за колебаний цен. С 1866 по 1873 г. маржа (разница между ценой покупки и ценой продажи) зерноторговцев сократилась с 20 до 1–2 % для гораздо больших объемов зерна. Для трейдера это означало, что заем на шести- или девятимесячное путешествие был не нужен. Состоявшиеся трейдеры, уже продавшие купленное ими зерно, меньше нуждались в кредитах[359].

Огромное количество пшеницы на кораблях не только превратило города в зерновые насосы, но и изменило правила ведения войны. Молодые и амбициозные военные в Пруссии тоже осознавали важность пшеницы и надеялись, что железные дороги позволят армиям передвигаться быстрее. Они были глубоко впечатлены тем, как зерно и овес доставлялись на склады у передовой пароходами и поездами. Союз разместил внутренние склады в речных портах, таких как Джефферсонвилл, штат Индиана, для снабжения всем необходимым быстрых сухопутных кампаний, таких как марш к морю Уильяма Текумсе Шермана. Прусские военные эксперты отправили в Америку офицеров для сбора информации. Как только был опубликован заключительный доклад генерала Дэниела МакКаллума об уроках, которые армия Союза извлекла из использования железных дорог на американском Юге, прусская армия мгновенно его перевела, после чего в Пруссии появились десятки технических документов, многие из которых были совершенно секретными. В 1866 г. прусские военные создали Полевую железнодорожную часть — аналог Военного железнодорожно-строительного корпуса армии Союза. В то время как в американском корпусе служили по большей части афроамериканские первопроходцы с топорами, основной контингент прусской железнодорожной части составляли немецкие юноши с винтовками. Во время короткой войны с Австрией в 1866 г. эти первопроходцы были быстро переброшены на вражескую территорию и захватили ее железнодорожные станции, а также все локомотивы и вагоны, которые смогли найти, лишив страну возможности оперативно реагировать на немецкое вторжение.

Хотя пруссы преуспели в своей короткой войне с Австрией, армия не cмогла использовать захваченные австрийские поезда для доставки продовольствия войскам из-за неумения управлять локомотивами[360]. И тогда они вновь обратились к американскому опыту. 10 августа 1869 г. королевским указом в Пруссии были созданы отдельные корпуса железнодорожных войск —Eisenbahntruppen.Эти подразделения еще больше напоминали железнодорожно-строительный корпус армии Союза: в их состав входили инженеры-строители, первопроходцы, железнодорожники и рабочие, которые должны были как строить, так и разрушать пути, а затем управлять захваченными поездами для доставки войск и припасов[361]. Железные дороги позволяли империи расширяться стремительными темпами. Прусские офицеры создали так называемую систему Etappen (от фр.etappen— шаг, этап). На линиях системы Etappen были станции, расположенные на расстоянии от 80 до 120 миль друг от друга и тянувшиеся от места боевых действий назад кKommandanturen —штабу командования на нулевой миле в Берлине. На каждой станции

Возможность проверить, насколько эффективно Пруссия модернизировала транспортную систему Союза, появилась после знаменитой Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Рейхсканцлер Германии Отто фон Бисмарк спровоцировал конфликт, побудив французского императора объявить войну. Прусская армия, взявшая на вооружение систему Etappen, стала быстрее мобилизоваться и передвигаться. Французские армии в основном использовали государственную систему железных дорог для сбора войск, однако наладить снабжение продовольствием никак не удавалось. Во Франции образовались ужасные заторы, когда солдаты, преодолев значительные расстояния до своих частей, обнаруживали, что обмундирование, оружие и продовольствие еще не доставлены. Когда две армии встретились у границы, вооруженные и полностью укомплектованные немецкие войска столкнулись с менее чем четвертью французской армии. Застигнутая врасплох искусной тактикой противника, большая часть французской армии отступила к древнему укрепленному замку Седан[363].

Однако, как однажды заметил комендант Пруссии, все планы рушатся при первой же встрече с неприятелем. К 1866 г. мир транспорта в корне изменился, и внутренние линии снабжения не всегда работали как надо. К тому времени, когда в 1870 г. прусские войска двинулись во Францию, прусской армии пришлось пересмотреть свою систему Etappen. Хотя у Пруссии имелось продовольствие на востоке, потребности армии в провизии превышали ее потребности во всем остальном в соотношении почти 100: 1. Поскольку зерно и войска двигались в одном направлении, продовольствие и фураж задерживались на пути к станциям Etappen. Мясо и мука гнили на железнодорожных станциях на протяжении всего пути во Францию. Вторжение Германии во Францию грозило повторением тех же проблем со снабжением, с которыми столкнулись англичане и французы в ходе Крымской войны.

Однако после 1866 г. океан стал выглядеть иначе. Спустя несколько недель находчивые немецкие генералы нарушили свои же приказы. Вместо того чтобы ждать, пока немецкое зерно привезут на восток по линиям Etappen, они приказали доставить на запад сотни тысяч тонн американской пшеницы из нейтрального Антверпена. Импорт зерна из Антверпена почти удвоился в 1870 г., а затем утроился в 1871 г.[364] Импортированное зерно отправлялось из Антверпена по каналам вверх по Рейну до ближайших к Франции станций Etappen, где из него делали хлеб, который затем доставляли прусской армии по железнодорожным коридорам снабжения[365]. У прусской армии и армии генерала Шермана был один общий источник продовольствия — штат Иллинойс. Учитывая, что транспортировка по морю стоила в тридцать раз дешевле, чем по суше, доставка зерна из Иллинойса немецким солдатам под Парижем обходилась ненамного дороже, чем его отправка солдатам Союза в Чаттанугу.

Иными словами, успех прусской армии в войне стал зависеть от торговцев зерном, поставлявших им пшеницу из-за рубежа, что не могло не вызывать отвращения у пруссаков. «Поставщики из нескольких армейских дивизий рассылали своих агентов, — вспоминал барон фон Гольц. — Они массово съезжались в одно и то же место… Иными словами, государство собственноручно создавало себе опаснейших конкурентов… и потому самые фешенебельные гостиницы в больших городах были заполнены людьми, которые в иной ситуации никогда бы там не оказались… О том, какие препятствия стояли на пути заключения контрактов и контроля за их надлежащим исполнением, и говорить излишне»[366].

Потребность Пруссии в иностранной пшенице для ведения войны была всем очевидна, и это было унизительно. Люди без титулов, неизвестные по причине отсутствия в их фамилии приставки «фон», знали расстановку сил в Германии. Ни один немецкий офицер не мог приказать этим бестолковым торговцам зерном в фешенебельных отелях работать быстрее. Тысячи кораблей с пшеницей изменили лицо войны. Линии снабжения империй зачастую становились внешними, внутренние линии не всегда позволяли прокормить армию, а новости о победах или поражениях армии определяли цену, которую они платили за продовольствие. Благодаря поставляемому по морю зерну французские, британские, итальянские, немецкие и бельгийские армии все чаще могли вторгаться в другие страны, не слишком заботясь о поиске местных ресурсов или использовании дорогостоящих и неэффективных в плане расхода топлива линкоров для доставки продовольствия. После 1866 г. отчасти благодаря американскому зерну Европе стало проще вести империалистическую политику.

Иностранное зерно облегчило покорение соленых вод, сделав это делом каждого. Отделы новостей в просторных торговых залах зерноприемных портов — Балтийской биржи в Лондоне, Зерновой биржи в Ливерпуле, бирж в Гавре и Марселе — были в курсе всех текущих военных действий, став европейскими сборщиками информации. Трейдеры получали телеграммы с самыми свежими новостями задолго до того, как они попадали в газеты или генеральные штабы. Зерновые биржи аккумулировали истории о штормах, революциях, задержках в продвижении войск, неудачных кампаниях, засухах, а также повышении цен, которое было следствием этих событий.

Эти неизвестные фон Гольцу торговцы были в курсе всего. Они зарабатывали на военных победах и поражениях, покупая и продавая зерно еще до того, как оно прибывало в порт. Война вызывала приток зерна, а его нехватка, напротив, могла положить ей конец. Европейские города конкурировали с армиями на одной и той же бирже. Города полагались на свежие новости и международные рынки, чтобы обеспечить себя продовольствием, будь прокляты империи и солдаты. Это был мир, хорошо знакомый зерноторговцам и презираемый прусской армией. Лондонская, Балтийская, Берлинская и Одесская биржи получали одни и те же газеты и журналы. Они веками были многоязычными центрами мировых новостей, истинным средоточием силы, нервной системой мира. На протяжении нескольких лет прусские военные будут отчаянно нуждаться в профессиональных зернотрейдерах, хотя это и раздражало их до глубины души.

Поскольку прусские военные компании полагались на международные зерновые биржи, чтобы обеспечить себя провизией, укрепленные продовольственные коридоры стали одним из их важнейших преимуществ. Мало что имело большее значение, чем эти новые внешние линии снабжения, в данном случае ведущие из Антверпена к линии фронта. На севере Франции в 1870 г., как и в Восточном Теннесси в 1863 г., армия разместила военные роты на каждой миле пути и посадила известных местных жителей на поезда снабжения, чтобы предотвратить атаки партизан[367]. Защищенный зерновой коридор из доков Антверпена позволил Пруссии быстро отсечь восточный край Французской империи в Эльзас-Лотарингии. Когда Луи Наполеон капитулировал, Бисмарк потребовал от Франции отдать французскую часть нового коридора Etappen, тянувшегося от его недавно созданной Германской империи. Эльзас-Лотарингия, получавшая продовольствие из Антверпена, стала одним из важнейших промышленных центров Германской империи. Доступ к зерну помог вновь созданной Германской империи стать великой промышленной державой за счет Франции, дав ей возможность накормить голодных промышленных рабочих, живших вдоль Рейна.

Трансатлантический телеграф в сочетании с американским фьючерсным рынком снизил потребность в портовых складах в Ливерпуле, Лондоне, Антверпене и Амстердаме, но хотя он и сократил разрыв

Новая международная группа торговцев зерном, известная сегодня как квартет агротрейдеров ABCD, воспользовалась этими различиями в нормах при ведении торговли через Атлантический океан, чтобы получить контроль над самыми крупными и прибыльными поставками пшеницы на дальние расстояния. Они закупали зерно на американском фьючерсном рынке, а затем продавали его по образцу[369] в Лондоне или Амстердаме. Они стали крупнейшими в мире династиями зерноторговцев: Андре (André) в Лозанне, Бунге (Bunge) в Антверпене, Континентал (Continental) в Нью-Йорке, Каргилл (Cargill) в Миннеаполисе и Дрейфус (Dreyfus) в Париже[370]. За одним исключением эти фирмы (в основном частные) и по сей день остаются самыми процветающими агротрейдерами мира. Ими управляют одни из богатейших семей на планете.

Вскоре зернотрейдеры ABCD уже держали руку на пульсе мировой торговли. Bunge, Continental и Dreyfus начали свою деятельность на Рейне неподалеку от Антверпена, а также имели склады в Одессе, предоставлявшие кредит на зерно из русской степи[371]. Ввиду неграмотности крестьян и нехватки железных дорог между крестьянином и складом часто стояли два или более посредника. Этими посредниками были в основном евреи, которые после отмены крепостного права Александром II в 1861 г. были вытеснены с рынка почтовой доставки и эксплуатации почтовых отделений. Не будучи дворянами, эти местные торговцы практически не имели доступа к банкам и потому обращались за кредитом на склады Бунге и Дрейфуса, чтобы заплатить вперед за зерно, которое будет произведено на внутренних фермах. По словам еврейского юриста и редактора Ильи Оршанского, «высокомерный, кичливый и при этом ленивый и совершенно некомпетентный землевладелец презирал еврейских торговцев до глубины души, но без них не мог и шагу ступить в своих экономических делах». Торговцы зерном внутри страны (в основном евреи) напоминали линейные компании, хотя без фьючерсного рынка у них не было возможности застраховаться от резкого падения цен. Если они авансировали слишком большую сумму, а цены падали, им приходилось продлевать кредит землевладельцу или пытаться подать в суд заявление о банкротстве. Греческих купцов, которые за период с 1791 по 1861 г. сколотили состояние, контролируя цепочку поставок зерна из Одессы в Ливорно и Ливерпуль, обставили складские грузоотправители и еврейские торговцы, у которых были лучше налажены контакты с крестьянами из внутренних районов страны[372].

Таким образом, терраформирование при помощи нитроглицерина, технический прогресс в сфере коммуникаций, внезапное появление тысяч малоиспользуемых парусных судов и возможность извлечения прибыли из небольшой разницы в цене помогли вывести на первый план новую аристократию. С 1870-х по 1970-е гг. зернотрейдеры ABCD доминировали в торговле зерном, но никогда не контролировали его на Атлантическом океане. Чтобы работать эффективнее, они, по словам журналиста Дэна Моргана, создали «глобальную разведывательную сеть — частные новостные агентства, которые никогда не публиковали ни слова»[373]. Они инвестировали в то, что экономисты, занимающиеся вопросами развития, называют прямыми и обратными связями — элеваторы, зерноочистительные и зерноперерабатывающие заводы. В условиях, когда можно потерять все или сорвать большой куш при малейших изменениях цен на зерно, коммерсанты вкладывали миллионы в сбор информации. Лидеры европейских империй, для сравнения, изо всех сил старались идти в ногу со временем, но зачастую слишком остро реагировали на имеющуюся у них скудную информацию. Поскольку армии во время войны все больше полагались на пшеницу, доставляемую по воде, последние известия быстрее поступали в новостные агентства торговцев зерном в Ливерпуле, Антверпене, Нью-Йорке и Одессе, чем в имперские столицы в Уайтхолле, Санкт-Петербурге, Берлине, Вене и Париже. Это делало империи параноиками, склонными видеть повсюду заговоры.

Глава VIII. Что делать? 1866–1871 гг.

В Древнем мире высокая стоимость зерна поощряла апокалиптическое мышление. Даже когда после 1850-х гг. пшеницы стало ощутимо больше, радикалы и реакционеры по обе стороны Атлантического океана, заполненного зерном, постоянно мысленно возвращались к теме апокалипсиса, переосмысливая его. Когда черный конь (голод и высокие цены) приманит бледного коня (смерть)? После 1866 г. новые апокалиптические политические движения, некоторые совсем небольшие, стали пытаться разрушить империи при помощи пистолетов и нитроглицерина. Эти террористические движения, несомненно, представляли угрозу, побудившую имперских лидеров вкладывать средства в секретные службы для выявления мелких заговорщических организаций. Примерно в то же время новые экономические теории, включая пересмотренную версию учения Карла Маркса, возникли в результате попыток математически вычислить причины и пределы сельскохозяйственного изобилия, пришедшего в Европу после 1846 г. В 1871 г. революция в Париже отделила коммунистов от других социал-демократов и побудила секретные службы бросить все силы на ликвидацию этих радикальных групп в поисках угрозы, которая положит конец имперскому правлению. Ни социалисты, ни коммунисты не были террористами, но участившиеся попытки инфильтрации со стороны секретных служб вынудили социалистические движения реагировать укреплением своих границ, охраной порядка и разоблачением тайных агентов, которых империи внедрили в их среду.

В тот же день, когда в Колоне произошел взрыв нитроглицерина, Дмитрий Каракозов, двадцатипятилетний студент университета, вошел в Летний сад императора Александра II в Петербурге, где монарх совершал послеобеденную прогулку. Каракозов замаскировался, под простой красной рубахой крестьянина на нем было тонкое белое белье сына дворянина. Молодой человек, привлек к себе внимание окружающих тем, что потел и дрожал. Когда Александр II повернулся, чтобы сесть в свою карету, Каракозов вдруг достал кремневый пистолет и направил его на императора. Услышав крик полицейского, стоявший рядом шляпник спас императору жизнь, ударив по пистолету в момент выстрела. Когда молодого человека скрутили, Александр II якобы спросил его: «Ты поляк?» Император и его личная охрана полагали, что у Его Величества не может быть врагов среди русского народа и только польский националист,

После нескольких дней пыток Каракозов сломался, и полиция узнала, что ее худшие опасения оправдались. Молодой человек был членом тайной организации, целью которой была реорганизация российского общества в группу автономных коммун, наподобие тех, что описаны в революционном романе Николая Чернышевского«Что делать?»Роман, написанный в 1863 г. бывшим студентом семинарии, главным образом посвящен женщине по имени Вера Павловна, которая сбегает от брака по расчету, отказывается от своих привилегий и посвящает жизнь революции, самоотречению и открытым отношениям с другими членами коммуны. Там также описывается довольно незначительный персонаж, аскетичный революционер по фамилии Рахметов, который исчез, но вернется в Россию в 1866 г. В романе упоминается якобы сделанное Исааком Ньютоном предсказание о том, что 1866 г. станет годом апокалипсиса. Каракозов, прочитавший роман в университете, а затем исключенный за революционную деятельность, видимо, решил исполнить пророчество Ньютона, убив царя и проглотив стрихнин. Таким образом он рассчитывал осуществить коренную реорганизацию общества, о которой мечтал[375].

Предрекал ли Исаак Ньютон апокалипсис и революционные перемены в 1866 г. — вопрос открытый, но к тому времени эту историю рассказывали уже более века. В последние декады жизни Ньютон действительно внимательно читал библейские книги Даниила, Павла и Откровение[376]. Получения года 1866 в качестве предположительной даты апокалипсиса потребовало сомнительной герменевтики, при которой 1260 прибавляется к 606. Получить 1260 — самое простое. В книге Откровения — последней книге католической, православной и протестантской Библий — ангел описывает конец света человеку по имени Павел. В видении Бог держит свиток или книгу с семью печатями, каждая из которых ассоциируется со страданиями или судом, который должен состояться на земле. Белый конь завоевания и рыжий конь войны приведут за собой вороного коня, который затребует непомерно высокую цену за хиникс пшеницы. А пришедший следом бледный конь принесет смерть. Шестая из семи скорбей — правление Вавилонской блудницы, сидящей на коне с семью головами и держащей чашу с кровью мучеников. Во время шестой скорби два очевидца, наделенные Божественной властью, будут свидетельствовать против нее в течение 1260 «дней», однако на них, одетых в мешковину, почти никто не обратит внимания. В книге пророка Даниила в одной из строк упоминается, что день может быть приравнен к году[377].

Вывод о том, что правление Вавилонской блудницы начнется в 606 г. н. э., также требует некоторой умственной гимнастики. Задолго до 1600-х гг. протестанты решили, что католическая церковь и есть Вавилонская блудница, а себя считали свидетелями против нее. На протяжении веков радикалы, включая членов городских гильдий в Германии, мессий-отшельников, Мартина Лютера, Оливера Кромвеля, квакеров, рейнджеров, диггеров, Людей пятой монархии[378] и Исаака Ньютона, говорили о Римско-католической церкви как о Вавилонской блуднице, хотя и расходились во мнениях относительно того, как интерпретировать последовавшие за этим знамения[379]. Русские православные христиане перевели труды некоторых из этих протестантов, в частности Ньютона. Если бы Блудницей была католическая церковь, то можно было бы утверждать, что ее правление началось в 606 г., когда византийский император Фока объявил о главенстве католического Римского папы над православным Константинопольским патриархом, фактически разделив церковь на мощную западную и более слабую восточную ветви[380].

Таким образом, прибавив к 606 г. 1260 лет борьбы некоторые протестанты (а также некоторые члены Русской и Греческой православных церквей), пришли к выводу, что в 1866 г. наступит ужасная кульминация шестой скорби. Согласно книге Откровения, произойдут землетрясения, луна станет красной, звезды упадут, а «всякая гора и остров двинутся с мест своих». Богатые и могущественные люди спрячутся в своих горных «пещерах», призывая скалы сокрыть их, но все они ощутят на себе «гнев Агнца». Подобно тому, как некоторые протестанты увидели конец света в сильных взрывах в Колоне в 1866 г., для русских Каракозов явно был связан с Вавилонской блудницей (католической церковью) через иезуитов и польских националистов. Полученные под пытками признания привели к еще более пугающему открытию: Каракозов входил в тайную революционную организацию под названием «Ад»[381].

Антимонархические движения существовали со времен декабристов (1825), но щедро финансируемая тайная полиция в Российской империи загнала их в подполье. Противники монархии являли собой весьма разношерстную компанию: любопытное сочетание русских православных дворян, старообрядцев, украинских протестантов и русских евреев. Некоторые из тех, кто стоял у истоков этого течения, включая нигилистов, революционных анархистов, народовольцев, а позднее социалистов-революционеров, сформировали подпольные движения, стремившиеся уничтожить монархию путем убийства императора.

После 1871 г. радикально настроенные интеллектуалы узнали, что механик, разбирающийся в химии, следуя подробным инструкциям, может изготовить нитроглицерин не только для углубления каналов и строительства зерновых портов. Он способен создать эффективную портативную бомбу, которая, будучи правильно установленной, может убить императора. Ручные бомбы не были новинкой, но по-настоящему эффективные бомбы были. Сочетание двух элементов — нитроглицерина и революционной ячейки — нашло свое воплощение в серии взрывов в 1870-х и начале 1880-х гг., жертвами которых стали дворяне, члены британского парламента и монархи[382].

Угроза со стороны радикальной интеллигенции всех мастей заставила и империю, и радикалов изменить тактику, когда российская полиция наконец установила, что Каракозов был не поляком, а интеллектуалом с университетским образованием, мечтавшим изменить мир с помощью портативного взрывного устройства. Спецслужбы, тайные имперские трибуналы, убийцы и радикальные интеллектуалы — явления, известные по меньшей мере со времен Второго крестового похода, однако 1866 г. стал свидетелем важных изменений в апокалиптическом мышлении как критиков, так и сторонников империи.

До 1866 г. наибольшую угрозу для империй представляли не интеллектуалы, акарбонарии— тайные члены военных орденов, связанные присягой и способные организовать, спланировать и свергнуть императора[383]. Во время революций 1848 г. тайные ордены подстрекали людей к восстаниям, которые порой были успешными. Благодаря письменным планам и подготовительным мероприятиям заговорщиков было несложно обнаружить. У Джузеппе Мадзини, Юзефа Бема, Лайоша Кошута и Джузеппе Гарибальди всего мира были не только идеологические брошюры, но и военная подготовка, организованные армии и планы (всегда замысловатые и порой причудливые) по свержению императоров. При этом в распоряжении Каракозовых был лишь вдохновивший их роман, миссия и портативное устройство (пистолет или бомба), способное уничтожить одного или несколько глав государств в мгновение ока. Они жаждали немедленного результата — хотели стать свидетелями казни, которая уничтожит верховную власть и станет катализатором перемен. «Цель такой деятельности — подорвать авторитет правительства, — заявляли народовольцы в 1879 г., — и пробудить таким образом революционный дух в сердцах людей»[384]. Империи теперь боялись не князей, а студентов и диссидентских сообществ.

Чтобы справиться с угрозой террористов-одиночек вроде

После 1866 г. апокалипсис стал означать нечто иное. Существует версия, что пророчество о четырех всадниках — это история о нехватке хлеба, поскольку завоевания ведут к войне, высоким ценам на зерно и, наконец, к смерти от голода. Однако к 1850-м гг. страх перед голодом в Европе и Северной Америке уменьшился. Тем не менее апокалиптические угрозы захватили воображение как революционеров, так и империй, стремившихся предотвратить революцию. Различные радикальные группы взяли на вооружение апокалиптический язык как способ мобилизации крестьян, фермеров и рабочих для уничтожения Вавилона. А империям повсюду мерещились всадники, сломанные печати и демонические заговоры.

Между 1848 и 1870-ми годами. Карл Маркс и другие социал-демократы казались меньшей угрозой для империй, чем анархисты, националисты и сельские революционеры. Сообщество радикально настроенных студентов, профессионалов и ремесленников, формированию которого способствовал Маркс и его последователи, казалось редакторам газет и книгоиздателям респектабельным, хотя русский император и его приближенные этих людей презирали. В конце концов это была группа интеллектуалов, которые отвергали национализм, выступали за свободную торговлю и сокращение рабочего дня. Наибольшую опасность представляло их отношение к женщинам. Подобно героям романа«Что делать?»,марксисты отвергали традиционную семейную жизнь за ее порабощение женщин. Будучи разнородной и постоянно конфликтующей группой, они внедрились в сообщества рабочего класса, прежде всего в среду квалифицированных рабочих и специалистов. Маркс в своей амбициозной, охватывающих весь мир теории надеялся создать модель мировой экономики, которая решала бы целый ряд проблем: отчужденность рабочих, тиранию мужей, классовую ненависть элит, несостоятельность религии, бедность, жестокость государств и империй, несправедливость детского труда и рабства.

Понимание Марксом мира и будущего проистекало из его понимания парадокса Рикардо. Давид Рикардо, представитель классической школы экономики и член партии вигов, восхищался прогрессом в сфере производства зерна. В 1820-х гг. Рикардо попытался вывести математическую формулу для объяснения этих изменений. Некоторые усовершенствования, такие как более интенсивный севооборот и использование навоза, позволили увеличить урожайность на меньшей площади. Другие улучшения, например, более совершенные плуги и молотилки, уменьшали трудозатраты[386]. Однако Рикардо столкнулся с парадоксом. По его словам, землевладельцы использовали эти нововведения, однако повышение эффективности наносило им коллективный ущерб. Землесберегающие улучшения означали, что для выращивания продовольствия потребуется меньше земли. При прочих равных условиях это приводило к снижению ренты. Трудосберегающая модернизация тоже вредна. Рабочих требовалось меньше, а значит, хозяевам не нужно было занимать деньги, чтобы их нанять, в результате чего снижались процентные ставки (денежная рента в его терминологии). Вот тут-то и возникали проблемы. Улучшения в сельском хозяйстве могли принести краткосрочную выгоду отдельному землевладельцу, но наносили ущерб классу землевладельцев в целом, как арендаторам и кредиторам.

Хотя математические расчеты и вызывают сомнения, Рикардо сделал важное наблюдение. Технические инновации в области сельского хозяйства, хранения и доставки зерна привели к снижению ренты на сельскохозяйственные угодья в Великобритании и большей части Европы после отмены зерновых законов. Впрочем, у теории Рикардо были и свои недостатки, потому что по мере того как после 1845 г. рабочие стекались в города с дешевой пищей, рента снижалась не везде. Например, недвижимость в портах и городах, как правило, дорожала. Экономисты из Либеральной партии, выступавшие за повышение налогов на землю, считали рост арендной платы в городах доказательством того, что в модели Рикардо что-то не так[387].

В то время как другие экономисты отвергали опасения Рикардо, Маркс выстроил целую теорию на основе выявленного им парадокса. Радикальные изменения, улучшавшие жизнь людей, — а они были повсюду — могли мотивировать отдельных землевладельцев и капиталистов. Но в конечном счете, по мнению Маркса, помещики останутся помещиками. Новые технологии угрожали классу рантье, который зарабатывал на ренте. Затем Маркс пришел к весьма любопытному умозаключению: парадокс Рикардо определяет историю человечества. На каждом этапе эволюции общества доминировал определенный тип землевладельцев. В древних обществах это был рабовладелец, при крепостном праве — помещик, при капитализме — капиталист. Производительные силы, согласно Марксу, совершенствовались на каждом этапе поступательного развития общества: древнее рабство превратилось в средневековое крепостное право, которое стало современным капитализмом. Всякий раз, когда производительные силы достигали своего пика, существующие имущественные отношения приобретали деспотичный характер, а катализаторами социальных изменений становились противоречия: восстания рабов, крестьянские бунты, выступления рабочих против работодателей. Если производительные силы — это новые технологии, улучшающие жизнь каждого, то производственные отношения — это иерархия и грабеж (рента), лежащие в основе каждой социальной формы. Как бы то ни было, новое, более высокотехнологичное общество ждало своего часа на протяжении всей истории человечества. Протесты трудящихся приводили к переменам, влекущим за собой крах одного общества и зарождение другого. Последняя социальная форма окончательно устранит необходимость в капиталистах и классе рантье.

Растущее влияние дешевого американского продовольствия в Европе, казалось бы, соответствовало модели Маркса, поскольку новые формы производства и доставки продовольствия действительно обещали избавить человечество от нужды. Примерно после 1860 г. положение рабочих улучшилось во многом благодаря тому, что стоимость хлеба снизилась, и у них появились средства для приобретения большего количества товаров. До самой своей смерти в 1883 г. Маркс был убежден, что снижение ренты (падение нормы прибыли) приведет к кризису. Революционные преобразования, принесшие в Европу дешевую еду, казалось, задавали верный курс. Маркс писал как о Крымской, так и Гражданской войне в Америке, каждую из которых считал победой рационализирующей буржуазии над реакционным классом. Екатерина Великая и Томас Джефферсон, безусловно, имели утопические представления о будущем семейного производства пшеницы, как, впрочем, и Маркс и его последователи. Они рассматривали Гражданскую войну в Америке как великую революционную борьбу праведной, устремленной в будущее буржуазии против укоренившегося полуфеодального класса рабовладельцев. Многие марксисты идеализировали Соединенные Штаты как развивающееся общество семейных ферм

Маркс и многие марксисты жили в городах и потому мало что знали о сельском хозяйстве. Они понимали, что революция в производстве зерна преобразила равнины России и США, но не смогли предугадать, что тот же процесс вскоре изменит Аргентину, Австралию и Индию. Тем не менее они ощущали витающие в воздухе революционные настроения, принесенные в города дешевым зерном. Снижение цен на продукты питания привлекло семьи фермеров в городские центры и сделало возможной индустриализацию. Европейские города потребления-накопления, где проживали рабочие из разных стран, стали идеальной средой для распространения марксистской мысли. Снижение стоимости жизни после 1860 г. позволило рабочим объединиться в профсоюзы и бороться за сокращение рабочего дня. Для пролетариев Британии и индустриальной Европы период примерно с 1860 по 1890 г. действительно был золотым веком[392]. Сокращение трудового дня дало рабочим время для чтения и помогло создать в городах потребления-накопления класс автодидактов (самоучек). Нормированный рабочий день давал рабочим возможность объединяться в коллективы и видеть, как зарождается новый мир, который не был очередной кровавой империей или государством, основанным на принципе расовой исключительности. Когерентность марксистской теории как модели истории мира и его будущего привлекала демократов, социалистов, утопистов, инженеров и беженцев из разрушенных империй, причем как женщин, так и мужчин. Хотя Маркс и осуждал террор, он предполагал, что для ликвидации изживших себя институтов потребуется катаклизм, и здесь напрашивается аналогия с книгами Даниила, Павла и Откровением. Сама последовательность марксистской теории заставляла хрупкие империи видеть в марксизме экзистенциальную угрозу.

После 1871 г. некоторые из социал-демократов, называвших себя марксистами, стали представлять еще большую угрозу для империй. Капитуляция Луи Наполеона в сентябре 1870 г. в ходе Франко-прусской войны положила конец Второй империи, но не завершила войну. Франция стала республикой, правительство которой выдержало четырехмесячную осаду Парижа. Главной проблемой для Парижа было обеспечение хлебом. Отрезанные прусской армией от сельской местности, парижане столкнулись с той же проблемой, что и древние общества во время осад: где взять зерно? Оставшись без хлеба, парижане были вынуждены есть своих лошадей, животных из зоопарка и даже стремительно сокращающуюся популяцию городских крыс. Французская Третья республика была вынуждена капитулировать под натиском прусских войск в январе 1871 г.

После капитуляции республики война не закончилась, и это стало причиной серьезного раскола в рядах марксистов. Парижская национальная гвардия, радикализованная конфликтом, объединилась с рабочими (мужчинами и женщинами) Парижа и образовала Парижскую коммуну. Они заняли дворец Тюильри и большую часть центра Парижа. Однако Коммуна, контролировавшая столицу, лишенную продовольствия, продержалась недолго. Радикально настроенная национальная гвардия, попав в окружение французских и немецких войск в мае 1871 г., совершила свой последний дерзкий акт вандализма — разрушила Тюильри при помощи жидкой смолы, скипидара и пороха. Всего за неделю после капитуляции тысячи коммунаров были поставлены к стене на кладбище и расстреляны под аплодисменты либералов. Легенда о Коммуне и мученическая смерть коммунаров способствовали формированию новой группы радикальных социал-демократов — последователей Маркса, которые называли себя коммунистами.

Это наследие сохранилось до наших дней. Парвус решил перевезти колонну из сгоревшего Тюильри во двор своего дома в районе Ванзее под Берлином. Разрушенная колонна одновременно символизировала конец французской монархии, мученическую смерть революционеров Коммуны и рождение нового вида политики. Парвус верил, что высокая концентрация талантливых интеллектуалов на мировом капиталистическом рынке может привести к мировой революции и краху империй. Владимир Ленин на смертном одре тоже просил, чтобы его тело завернули в саван из флага французских коммунаров.

Опасные и разрушительные действия российской тайной полиции (которая сначала называлась Третьим отделением, а затем была переименована в Охранное отделение) способствовали развитию радикальных организации, даже тех, которые презирали террор, поскольку каждый критик империи мог быть задержан, сослан или убит. Выжившие радикалы объединились в ячейки и использовали кодовые имена, тайники, секретные сообщения и невидимые чернила. К 1880-м гг. большинство революционеров отказались от терроризма, но длинная апокалиптическая тень анархистов и российских социалистов-революционеров (эсеров) вынудила их уйти в подполье. Они разбились на отдельные ячейки, каждая из которых знала только часть большого плана и лишь некоторых соратников.

Российские империалисты считали всех социал-демократов (коммунистических или иных) угрозой, поскольку они исповедовали доктрину, отвергавшую основы самодержавия и предрекавшую его скорый крах. Из-за постоянной инфильтрации имперских агентов, которые выявляли, арестовывали и либо казнили, либо ссылали российских социал-демократов, последним пришлось выработать уникальный язык, позволявший мгновенно отличить своих от чужих. Этим тайным языком стала специализированная терминология марксизма: противоречия, диалектика, производительные силы, производственные отношения, органическое строение капитала. Регулярные чистки организации с целью выявления шпионов нагнетали тревожное ощущение угрозы, которое могло подорвать основы демократического братства социалистов и усилить тенденцию к защите автономного авангарда.

Ленин считал, что небольшая сплоченная саморазвивающаяся группа интеллигентов должна заниматься просвещением рабочих, постепенно преобразуя их профсоюзное сознание в политическое. Он изложил это в памфлете 1902 г., получившем название знаменитого революционного романа«Что делать?»Интеллектуалы, обладавшие достаточными ресурсами, могли стать «вирусом», способным разрушить империю изнутри и заменить ее рабочим движением, а затем передать бразды правления пролетариям после установления временной диктатуры. Диктатура должна была просуществовать достаточно долго, чтобы удостовериться в том, что аналогично организованное собрание монархистов, владельцев фабрик, генералов или контрреволюционеров не воспользуется нестабильностью, чтобы помешать формированию и развитию рабочего Интернационала. Лев Троцкий выдвинул несколько иную модель выживания революционной ячейки — теорию перманентной революции, утверждая, что международная пролетарская революция может быть успешной лишь при условии постоянного распространения идеологии интернационализма во всех соседних империях. Цель революции — низвержение империи, но для выживания ей необходимо постоянно расширяться.

Коммунистическая модель распространения революции отличалась от анархистской. Марксисты стремились познакомить рабочих с теорией Маркса о том, как прогрессивные производительные силы (такие как динамит, глубоководные порты и пароходы) могут дестабилизировать существующие имущественные отношения, помочь революционерам их разрушить и положить конец империям. Например, Роза

В марте 1881 г. одной из фракций российского народнического движения «Народная воля» наконец удалось убить царя Александра II, воплотив в жизнь апокалиптический сценарий Каракозова. Однако это не стало отправной точкой революции, а, напротив, имело обратный эффект. Охранное отделение, пообещавшее ликвидировать радикальные ячейки по всему миру, становилось все более и более могущественным. Примерно в 1883 г. студент-революционер Парвус присоединился к конкурирующей фракции движения «Народная воля», стремившейся свергнуть монархию путем просвещения и организации трудящихся, а не террора. Однако поскольку убийцы и империи развивались параллельно, агенты императора пытались ликвидировать Парвуса до последнего дня его жизни.

Апокалипсис 1866 г., предсказанный протестантами и православными христианами, так и не наступил. Ньютон был прав относительно гравитации, но не Откровения. Небольшой ячейке революционеров удалось убить Александра II, однако более долгосрочная угроза империи с сердцем в Санкт-Петербурге исходила не от человека с пистолетом, а от взрыва за тысячи миль от него. Мощный взрыв в Колоне показал, что ни одна скала или участок земли не защищены от радикального терраформирования. Сокращение маршрутов между мировыми портами лишит Россию власти над мировыми рынками зерна. Горы содрогнутся, острова сдвинутся со своих мест, и тогда начнутся великие испытания.

Глава IX. Великий зерновой кризис. 1873–1883 гг.

Финансовый кризис 1873 г. разразился, когда парадокс Рикардо со всей силой обрушился на Европу. По мере того как нитроглицерин, трансатлантический телеграф, Суэцкий канал и фьючерсный рынок перестраивали мировую иерархию зерновых портов, изменялись и границы земельных угодий. Пшеничные поля Канзаса стали ближе к Лондону, чем крестьянские хозяйства Кракова или Херсона. Рынок займов, который словно маятник стабильно функционировал на протяжении четырехсот лет, разбалансировался, когда во всем мире изменились модели торговли зерном. Попытки Лондона привлечь кредиты по мере пересечения торговых путей спровоцировали глобальную волну банкротств и привели к финансовому хаосу. Финансирование производства продовольствия изменилось, когда фьючерсный рынок частично заменил многовековую систему товарного кредита. Новая линейная система кредитования простиралась от фьючерсного рынка до ворот фермеров. Парвус был еще ребенком, когда Беларусь[394], Херсон и Одесса столкнулись с острой конкуренцией со стороны этой новой системы кредитования и полученного благодаря ей зерна. Понимание того, как переплетение международных торговых путей может привести к кризису, заставило Парвуса пересмотреть теорию Карла Маркса. Он дополнил ее более глубоким пониманием глобальных торговых коридоров и того, как удешевление товаров может привести к огромным излишкам и облегчить жизнь рабочих. Постоянно перемещаясь по Швейцарии и Германской империи, чтобы не попасться преследовавшей его в России и Германии тайной полиции, Парвус разъяснял свои доводы в газетах, адресованных рабочему классу. Его идеи легли в основу мировой экономической системы Розы Люксембург, теории империализма Ленина и теории комбинированного и неравномерного развития Льва Троцкого. В дальнейшем Парвус развил эту теорию, уточнив, каким именно образом радикалы могут превратить войну в революцию.

Среднегодовой импорт пшеницы и муки в Великобританию в бушелях (мука в пересчете на пшеницу)

Кейт Блэкмер

Сто девяносто две широкие каменные ступени Потемкинской лестницы в Одессе ведут вниз к морю. Сегодня к востоку от лестницы поезда XXI в. подъезжают прямо к открытым грузовым отсекам кораблей, загружаются зерном и везут его в Катар или Ливорно, а порой путь одесской пшеницы лежит в Гонконг, Южную Африку или Токио. Эффективность планировки порта в наши дни поражает воображение. Стоя восточнее Потемкинской лестницы, вы словно оказываетесь на заднем сиденье огромного космического корабля, предназначенного для экспорта миллионов тонн чего угодно. Однако с точки зрения туристов вид козловых кранов, нависающих над железной дорогой и кораблями, делает Одессу менее романтичной, чем она была когда-то. Строительство порта завершилось в 1991 г., и Одесса вновь была во всеоружии для ведения мировой торговли.

Однако в 1860-х гг. зерновой порт Одессы не был готов к тому, как портативный нитроглицерин изменит мировые зерновые пути. На протяжении более семидесяти лет парусные суда подходили к его пристаням, чтобы купить русскую, польскую и украинскую пшеницу. Помимо зерна на складах Одессы, тысячи пудов (тридцатитрехфунтовых мешков) пшеницы хранились в ожидании парусников на борту барж на реках Днепр, Днестр и Южный Буг. Однако недавно построенным большим грузовым пароходам, которые после 1866 г. регулярно совершали короткие рейсы, было неудобно швартоваться в одесском порту. Пароходам с комбинированными двигателями, гребными винтами и грузоподъемностью около 20 000 т было сложно маневрировать в неспокойных водах узкой одесской гавани[395]. Даже парусные суда сталкивались с трудностями в Одессе. Судоводители жаловались на нерасторопность портовых рабочих, бюрократические таможенные проволочки и одесские банки[396]. Британские торговые представители, отправленные в Одессу для оказания помощи судоводителям, не относились к ним с должным вниманием и уважением. «Едва ли в какой-то другой порт, кроме Одессы, приходят корабельщики более низкого класса», — жаловался британский консул Юстас Клэр Гренвилл-Мюррей в 1869 г. «Пятеро из шести — необразованные углекопы из Шилдса или Сандерленда, — продолжал он, — но больше всего хлопот доставляют полуобразованные люди, которых моряки называют критиканами[397]». Гренвилл-Мюррей был смещен со своей должности, но одесские торговцы подтвердили, что судоводители, независимо от того, знают они законы или нет, сталкивались в своей работе со множеством преград, включая невнимание генерал-губернатора и небрежность портовых чиновников[398],[399].

Еще одной проблемой судовладельцев был узкий проход в Константинополь, который Османская империя могла перекрыть в случае войны, голода или восстания. Риск дополнительных налогов или задержек при оформлении документов в проливе всегда смущал коммерсантов[400]. В силу всех этих причин к 1869 г. стоимость перевозки бушеля пшеницы из Одессы в европейский порт составляла не менее двадцати пяти центов. Такое же количество пшеницы можно было привезти из Соединенных Штатов менее чем за двадцать центов, несмотря на то, что путь из Одессы был

Когда на рынки хлынуло дешевое зерно из Соединенных Штатов, европейские помещичьи хозяйства разорились первыми, как и предсказывал Рикардо. Уже в 1870 г., по словам очевидца из Берлина, «газеты пестрели объявлениями о продаже земли, которые соседствовали с рекламой новых компаний»[402]. Цены на сельскохозяйственные земли быстрее падали в Швеции, Германии, Великобритании и Ирландии, где выращивание зерна на малоплодородных землях имело большее значение, чем во Франции, которая могла похвастаться превосходными каналами и более диверсифицированным сельским хозяйством[403].

Проблемы были обусловлены не только существовавшими кредитными отношениями с обнищавшими фермерами, но и с банками. К ноябрю 1872 г. в Берлине и Вене на грани разорения оказалось несколько банков. Они столкнулись с той же проблемой, что и британские банки в 1866 г. Финансовые компании использовали векселя для получения займов под долгосрочные долговые проекты, особенно на процветающем рынке недвижимости в столицах. Промышленные и железнодорожные промоутеры тоже активно брали кредиты на три или шесть месяцев для осуществления долгосрочных и нередко спекулятивных проектов[404]. И в Германии, и в Соединенных Штатах фирмы, потерпевшие крах первыми, по словам бухгалтеров ХХ в., «брали краткосрочные кредиты, а выдавали долгосрочные». Они действовали примерно так же, как компания Overend, Gurney & Co. в 1866 г., занимая на денежных рынках, которые использовались для торговли зерном со времен генуэзских и венецианских купцов. Если процентные ставки повышались, их кредит иссякал[405].

Банк Англии, обеспокоенный шаткостью положения банков в Вене и Берлине, удвоил эффективную процентную ставку по векселям с 3,5 до 7 % за время трех финансовых шоков: в ноябре 1872 г., июне 1873 г. и октябре-ноябре 1873 г. Первый шок сильнее всего ударил по одесским банкам, второй — по берлинским, а третий — по американским. Определить, что конкретно стало их причиной, трудно: похоже, что высокие процентные ставки были одновременно и причиной, и следствием этих паник. Банк Англии, например, объяснил повышение ставок нестабильностью венских и берлинских банков, а также рискованностью кредитования финансовых учреждений, находящихся на грани банкротства. При этом банки, бравшие кредиты на денежном рынке для участия в международной торговле, утверждали, что внезапное повышение ставок затрудняло получение кредита, необходимого для отправки товаров покупателю. Поскольку их товарные запасы томились в портах отправления, они были не в состоянии оплатить свои счета. В любом случае сначала обанкротились десятки одесских банков, а затем за период с мая по декабрь 1873 г. та же участь постигла большинство банков Вены и треть банков Берлина; к ноябрю того же года разорились два крупнейших банка Нью-Йорка. За три года объем банкротств в США достиг 650 млн долларов[406].

Прокатившаяся по всему миру волна банкротств приведет к тому, что векселя перестанут быть основой международной торговли продовольствием и межбанковского кредитования. Банкир Уолтер Баджот из журналаThe Economistза несколько дней до своей смерти в 1873 г. предложил британскому казначейству создать краткосрочные казначейские векселя для замены шестимесячных переводных векселей[407]. Уж слишком велик был соблазн выпускать фальшивые векселя «свинья в обмен на бекон», которые приводили к тому, что долгосрочные заемщики накапливали краткосрочные долги, а затем оказывались не в состоянии их выплатить при повышении процентных ставок.

Через два года после начала паники 1873 г. торговец Чарльз Магниак подытожил проблемы, с которыми столкнулись зернотрейдеры, и то, как они привели к кризису: «Суэцкий канал в сочетании с паровым двигателем и трансокеанским телеграфом» перевели в разряд устаревших «все прежние механизмы торговли: склады, парусные суда, капитал, шестимесячные векселя и британского купца, чье ремесло перестало существовать»[408]. Парусные суда сохранились, а склады зерноторговцев и краткосрочные векселя изжили себя. В 1873 г. банкротство в Британской империи в первую очередь коснулось провинциальных торговцев, а затем спекулянтов, зависящих от векселей, включая инженеров и сталелитейщиков[409]. По мере того как менялись цены на продовольствие и способы его транспортировки из города в город и из порта в порт, вся глобальная коммерческая инфраструктура, использующая векселя, была перекроена заново[410].

Внезапное падение цен на перевозки, вызванное тем, что нитроглицерин сократил время в пути, ускорило наступление периода, который историки экономики называют первой волной глобализации (1871–1914). Колониальные товары стоимостью более пятидесяти центов за фунт, такие как кофе, сахар, серебро и хлопок, перевозили через Атлантический океан с 1600-х гг. Благодаря свободной торговле, мгновенному согласованию цен по телеграфу и устранению барьеров при помощи нитроглицерина цена транспортировки существенно снизилась, вследствие чего через океан стали перевозить более громоздкие и дешевые товары стоимостью менее пятнадцати центов за фунт, такие как пшеница, говядина и керосин. К 1880-м гг. американские и украинские фермеры уже вовсю использовали нитроглицерин для выкорчевывания пней, горных работ и выравнивания почвы, чтобы в дальнейшем засеять ее пшеницей.

Трудно представить себе объем зерна, пересекавшего Атлантику. Первая волна американской пшеницы докатилась до Европы незадолго до Гражданской войны. В период с 1855 по 1859 г. средний пятилетний показатель импорта пшеницы в Антверпен составлял всего 20 000 т. За период с 1860 по 1869 г. импорт зерна (в основном из Северной Америки) вырос почти в четыре раза — до 75 000 т. С 1870 по 1874 г. средний годовой объем снова увеличился почти в четыре раза, составив в среднем 276 000 т в год. Причем почти весь прирост пришелся на Соединенные Штаты. Как сказал один историк европейского транспорта, стало ясно, что «США могут стать крупнейшим зернохранилищем Западной Европы»[411].

Американские товары заполонили и российский экспортный рынок. За период с 1871 по 1880 г. общая стоимость американского экспорта продовольствия в Европу выросла с 32 млрд долларов до 231 млрд долларов, то есть на 611 %. Основной статьей экспорта была пшеница, ежегодные поставки которой увеличились в три раза с 31 до 154 млн бушелей, или по два бушеля в год на каждого европейца, жившего к западу от Рейна[412]. По сообщениюThe Moscow Times, в 1867 г. 44 % импортируемого Великобританией зерна поступало из России и только 14 % из США, а в 1873 г., напротив, 44 % британской пшеницы экспортировалось из США и лишь 21 % из России[413]. Экономисты того времени называли основными факторами вторжения американского зерна отмену европейских пошлин после 1845 г., введение золотого стандарта по всей Европе и появление пароходов[414]. Однако они, как правило, упускали из виду экологический и политический контекст: расколовшее империи распространение фитофтороза, влияние нитроглицерина на размещение портов, снижение трансакционных издержек, обусловленное

Удешевление транспорта имело существенные вторичные последствия, помимо финансовых и коммерческих. В первую очередь за наплывом зерна последовали две массовые миграции населения. За следующие сорок лет более 30 млн европейцев пересекли Атлантический океан и поселились в Америке.

По сути, европейцы менялись местами с американской пшеницей. Они возвращались обратно на тех же судах, на которых ее привезли, как правило, в самых дешевых каютах третьего класса, прежде являвшихся грузовыми отсеками для зерна. За тот же период примерно столько же людей покинули Китай и Северную Индию, чтобы работать в Азии, Америке и на островах Тихого океана (многие в качестве наемных слуг). Перемещение европейцев из сельской местности в города было еще более масштабным, чем миграция через океаны, отчасти потому, что в городах продукты питания впервые стали дешевле, чем в сельских районах. В этот период, по словам одного историка, «из каждых семи человек, прибывших в Европу, один уезжал за границу, а четыре или пять — в город»[415].

Товарный кредит, когда-то основанный на векселях, был узурпирован тем, что после 1873 г. называлось линейной системой зернового кредита, опорой которой были комиссионные торговцы зерном, работающие на фьючерсном рынке. Чикагский фьючерсный рынок был создан для решения главной логистической проблемы армии Союза — доставки продовольствия на большие расстояния. Нестабильность гринбека в сочетании с приверженностью Военного министерства рыночному подходу побудили Чикагскую торговую палату создать фьючерсный рынок, который позволил бы покупателям и продавцам защититься от быстрого роста или падения цен на стремительно меняющемся рынке. Покупатель сельскохозяйственной продукции мог стать продавцом фьючерсов, а ее продавец — покупателем фьючерсов. Эти ставки на другую сторону нестабильного рынка, если они делались правильно, могли свести к минимуму риск внезапных колебаний цен.

Однако американский фьючерсный рынок предлагал не только ценовую безопасность — он также стал основой системы продовольственного кредитования, которая могла профинансировать снабжение питанием всей Европы. Американские железнодорожные компании уже приобрели некоторые черты банков: с 1850-х гг. они предоставляли ипотечные кредиты на землю, расположенную вдоль путей, а к 1860-м гг. стали выпускать элеваторные расписки на зерно, которые торговались как валюта. В 1870-х гг. банки в сотрудничестве с железными дорогами выдавали кредиты линейным компаниям, которые посылали комиссионных торговцев зерном на фермы, чтобы те давали фермерам кредиты в обмен на будущий урожай пшеницы.

На протяжении веков торговое кредитование осуществлялось между портами. Вторая, более неформальная система кредитования распространялась от банков через сельские магазины к фермерам. Эта система была такой же древней, как и американские колонии[416]. Начиная примерно с 1873 г. единый кредитный инструмент охватывал все этапы от порта до фермерских ворот. В некотором смысле линейные компании были похожи на филиалы центрального банка. Центральным банком, обеспечивавшим ликвидность линейных компаний, была Чикагская торговая палата. Начинающие молодые торговцы линейных компаний жили в западных городах, соблазняя местных фермеров ссудами, которые должны были погашаться зерном. В первые годы работы они выписывали фермерам чеки в обмен на подписанные контракты на будущий урожай.

Линейные компании были тесно связаны с железными дорогами. Каждая линейная компания обслуживала один железнодорожный коридор, собирая зерно для элеваторов, расположенных вдоль путей. Прямо в день подписания контракта линейная компания использовала его для продажи эквивалентного количества фьючерсов на пшеницу в Торговой палате, время от времени приобретая меньшую долю в качестве хеджирования. К началу 1870-х гг. сельское хозяйство вдоль железных дорог Среднего Запада оказалось в финансовой петле, когда десятки неизвестных кредиторов из европейских городов приобретали фьючерсы на пшеницу, чтобы заплатить тысячам неизвестных фермеров за ее выращивание[417]. Бульварные бароны, стремившиеся стимулировать экспансию на запад и расширить торговлю сельскохозяйственной продукцией на дальние расстояния, придумали, как объединить морской, банковский и магазинный кредиты, чтобы создать единый финансовый инструмент для стимулирования фермерства. Линейные компании обладали достаточным банковским капиталом, чтобы побудить фермеров выращивать зерно для все более удаленных рынков.

Мало кто из писателей понимал эту трансформацию лучше, чем Парвус. Примерно в 1871 г. его семья бежала из Беларуси, став жертвой одного из первых погромов в этом регионе. Погром (образовано от слова «гром») начинался с шествия по узким улочкам густонаселенных еврейских кварталов толпы православных христиан с хоругвями. Громом отзывался стук копыт казачьих лошадей, поскольку казаки под предлогом охраны порядка нередко возглавляли антиеврейские погромы. Четырехлетний Парвус, окруженный игрушками и семьей, тогда еще не понимал, что происходит. Позже он узнал, что красивые всполохи, которыми он любовался в свой последний вечер в Беларуси, были пожаром, устроенным православными христианами, чтобы изгнать всех евреев, включая его семью.

Родители Парвуса сначала поселились в крестьянской общине на Кубани. Однако, как позже писал Парвус, евреи «преследовались по политическим мотивам…теснились в ограниченном числе разрешенных для заселения городов, их свобода передвижения была сильно ограничена, они были лишены многих гражданских прав»[418]. Семья вскоре покинула Кубань и переехала в одно из немногих мест, доступных еврейским беженцам, — специализировавшийся на торговле зерном город Одессу, где вырос его отец. Отец и старший брат Парвуса, вероятно, при поддержке родственников, занимавшихся торговлей пшеницей, стали зерноторговцами. Поначалу они былискупщиками— мелкими торговцами, которые использовали кредит, полученный от зерновых складов, чтобы ссужать деньги фермерам в глубинке. Они напоминали зерновых комиссионеров, не имевших доступа к фьючерсному рынку, и несли серьезные убытки, если цены падали[419]. В конечном счете Гельфанды (семья Парвуса) устроились работать на одесскую биржу, откуда они в дальнейшем следили за динамикой международного финансирования и распределения зерна.

Жители еврейского района в Одессе уже пережили погром в том же году, когда в Беларуси было совершено нападение на Гельфандов. Одесский погром начался в Вербное воскресенье, 21 марта 1871 г., когда одесские греки, обнаружив пропажу креста из церкви, обвинили в его краже евреев. У этих конфликтов было множество причин, в том числе и связанных с зерном. Еврейскиескупщикии владельцы складов с 1860-х гг. вытесняли греков из торговли зерном, даже в условиях падения цен на одесское зерно. Тем не менее греческий погром в Одессе был направлен не против торговцев зерном, а против самых бедных и уязвимых евреев, которые теснились в еврейском квартале Одессы к западу и югу от центра города. В 1870-х гг. произошло еще несколько погромов, о которых Парвус мог слышать в детстве или даже видеть собственными глазами[420].

По словам современников Парвуса, Гельфанды были если не богатыми, то

Хотя Парвус, как и его отец, смотрел на мир сквозь призму международной торговли, он отождествлял себя с безземельными рабочими, на которых нападали толпы ортодоксальных христиан, возможно, из-за того, что его собственная семья подвергалась гонениям в Беларуси, или же потому, что его друзья были бедными евреями, а семья когда-то была пролетарской. Как и многие другие радикально настроенные еврейские интеллектуалы, он был выходцем из буржуазии. Парвус наслаждался хорошей жизнью и был высокообразованным человеком, но при этом, как и другие представители радикальной интеллигенции, отождествлял себя с людьми, не похожими на него, — рабочими, страдавшими от рук разъяренной толпы, русскими моряками, которыми помыкали высокомерные дворяне, и крестьянами, обедневшими из-за высоких налогов на землю, установленных империей. Будучи ярым противником монархии, Парвус вскоре стал коммунистом и одним из самых влиятельных интеллектуалов ХХ в.[421]

Когда Гельфанды приехали в Одессу, они своими глазами увидели, какой хаос на международных зерновых путях, ведущих из Одессы в мир, учинили новые американские железнодорожные коридоры и изобретение нитроглицерина. Эти глобальные перемены стали краеугольным камнем понимания Парвусом международной экономики. Адаптация к конкуренции со стороны Америки требовала тщательного анализа того, как и когда продавать зерно в другие страны мира, как перевозить его дешевле, как оперативно реагировать на малейшие колебания цен и как взять достаточно кредитов, чтобы продать такое количество зерна, которое позволит разбогатеть в условиях двухпроцентной маржи. Как Дэвид Доус и Питер Х. Уотсон в Соединенных Штатах, отец Парвуса сумел воспользоваться ситуацией, сделал удачные ставки на будущий урожай и преуспел. Однако политическая система России сильно отличалась от американской, и стремление Парвуса к радикальным переменам наткнулось на стену совершенно иных представлений о мире.

Раннее образование Парвус получил в гимназии (подготовительной школе). Но после того как «Народная воля» убила Александра II, так называемые майские законы, принятые в 1882 г., лишили почти всех евреев возможности учиться в российских школах. Родственники Парвуса все силы бросили на поиски преподавателей с университетским образованием, чтобы обучить его истории, литературе, древним языкам и математике[422]. Примерно в то же время, будучи еще подростком, Парвус присоединился к отколовшейся от народовольческого движения группе под названием «Черный передел»[423]. Слово «черный» в названии означало чернозем к северу от Одессы, а «передел» — обещание Николая I раздать землю крестьянам. «Черный передел» утверждал, что министры царя Александра II решили не выполнять обещание Николая I отменить крепостное право, отредактировав его последнюю прокламацию таким образом, чтобы сократить крестьянские земельные наделы и увеличить их выкупные платежи. Теперь мы знаем, что так оно и было[424].

После 1883 г. Парвус, которому тогда было шестнадцать лет, получал образование по классическим предметам и экономике на дому. Своих преподавателей он называл академическими наставниками[425]. Писатель, знавший его в 1880-х гг., отметил, что семья Гельфандов к тому времени уже сколотила состояние на спекуляции зерном и салом, которые экспортировались из Одессы[426]. Парвус всеми силами пытался скрыть правду о своем происхождении. Позже он признался, что был родом из буржуазной среды, однако не уточнил, чем именно занимался его отец[427]. Самым ярким его воспоминанием об Одессе, писал он в дальнейшем, был типичный одесский купец, который носил кафтан, стригся под горшок, смазывал волосы льняным маслом и пахюфтью(выделанной кожей с очень приятным специфическим запахом[428]) — этот аромат в городе считался своего рода духами. Проведя не один год среди таких купцов, как его отец, он, вероятно, получил от них первые уроки по ведению международной торговли[429].

Революционеры, к которым присоединился Парвус, стремились вовлечь рабочих в антимонархическое движение. В 1885 г. Парвусу было поручено привлечь к участию в митинге на одесской набережной квалифицированных рабочих, он выступил перед ними с революционно-анархистской речью, банальность которой резала ему слух. Репрессии в отношении революционеров в декабре 1887 г. вынудили Парвуса и многих других бежать из города. В возрасте двадцати лет он пересек границу Германии, и чтобы, по его словам, «разрешить свои политические сомнения», посвятил себя чтению и анализу окружающего его экономического мира. Отказавшись от ориентированной на сельскую местность политики «Черного передела», он стал марксистом и коммунистом. Годы, проведенные в Одессе, натолкнули его на мысль сопоставить знакомую ему по книгам абстрактную марксистскую экономику с миром одесских купцов, которые внимательно следили за новостями мира торговли и проверяли свои знания на маршрутах, ведущих к российскому зерну, а также на зерновых биржах и складах, где торговцы всегда были в курсе малейших колебаний мировых цен на зерно[430].

Парвус некоторое время жил в Цюрихе, а затем в возрасте двадцати одного года поступил в университет в Берне. Будучи аспирантом, он начал защищать диссертацию по политэкономии в Базельском университете под руководством Карла Бюхера — немецкого исследователя древней истории, публицистики, общественной жизни и политэкономии. К тому времени двадцатидвухлетний Парвус стал членом кружка Плеханова — группы революционеров-марксистов, веривших в то, что российский рабочий класс, хотя в сельской местности он был совсем малочисленным, является ключом к свержению императора. В Швейцарии Парвус прочел все революционные памфлеты и книги, которые смог найти[431], и обнаружил, что его понимание мировой экономики несколько отличается от видения Карла Маркса. В своем незаконченном многотомном«Капитале»немецкий коммунист Маркс создал математическую модель экономики с одним капиталистом, одним цехом и десятками рабочих, объединенных для производства товара. Маркс подсчитал, что за половину дня или чуть более рабочий производит достаточно ценностей, чтобы прокормить свою семью, а прибыль от оставшейся части рабочего дня присваивает себе капиталист. Власть капиталиста проистекает из владения средствами производства, в частности фабрикой. С этим Парвус по большей части был согласен[432].

И все же Парвус считал модель Маркса неполной. Докеры, которых он знал в Одессе, переносили товары — как правило, мешки с просушенным

Спустя четыре года после отъезда из Одессы в возрасте двадцати трех лет Парвус наконец представил свою докторскую диссертацию. Он с дерзкой уверенностью заявил, что мир труда пространственно организован вокруг торговых путей. По его мнению, рабочие производят сотни товаров, а предприниматели выискивают наиболее востребованные из этих разнородных предметов (membra disjecta, как он их называл), чтобы переправить их в портовые города. Объекты аккумулируются как можно ближе к кругам потребления (Consumptionkreise). Кровати из чугуна продаются у сталелитейных заводов; швейные мастерские открывают в деловых районах; пекарни торгуют булочками у ворот фабрик. Рабочие действительно собирают товары на фабрике, но создание там предметов для продажи — это зачастую лишь первый этап их дистрибуции по всему миру. По словам Парвуса, хотя Маркс и признал, что товарное производство — это глобальный процесс, он не включил в свою модель транспортную логистику, а без нее модель не работает[433].

Предприниматели, собирающие товары, по утверждению Парвуса, могут найти новые способы удешевленияорганизацииилидоставкитоваров на большие расстояния. Он самостоятельно разработал теорию о том, что я назвал тальей, а Организация Объединенных Наций и Всемирный банк измеряют в центах за тонно-километр. Чтобы обосновать свою точку зрения, он использовал в качестве примера описание порабощенных рабочих в контролируемом Османской империей Судане. Антрополог, на доводы которого сослался Парвус, привел такой пример: Мохаммед, египетский рабовладелец, был обязан платить зерновой налог, чтобы кормить османские войска в Хартуме, находящемся в сотнях миль к северу от его зернохранилища. Чтобы уплатить налог, Мохаммед отправил караван с зерном, состоящий из более чем двадцати рабов и волов. Чтобы выжить, они ели в пути пшеницу, которую везли, и рано или поздно, как отмечает Парвус, она должна была закончиться. Труд в Судане был дешевым, но доставка зерна от поля до мукомольного завода была очень дорогой из-за пошлин имперских чиновников в Хартуме. Огромные дорожные сборы на территории Османской империи вынуждали рабовладельцев отправлять в Хартум значительно больше зерна, чем производили их рабы, лишь для того, чтобы рабочие и волы смогли доставить туда товар и вернуться обратно[434].

Если удастся снизить стоимость провоза груза по путям, соединяющим промежуточные товары (с помощью более прочных телег, качественных дорог, менее дорогого корабля, более глубоководного причала или короткого пути через континент), то существенно расширится ассортимент ценных товаров, доступных обществу в целом. Это удешевление платы за проезд могло повлиять на доставку товаров на фабрики или мельницы, но не изменить трудовой процесс на них. Однако если бы международные торговые пути можно было сократить или выпрямить, то мастерские по модели Маркса могли бы расшириться, разделение труда ускорилось бы, а производительность возросла. Вопрос оставался все тем же: кому это выгодно? И Парвус, как и Маркс, считал, что рабочие не получат причитавшейся им по праву доли[435].

Вот почему Парвус полагал, что торговые пути крайне важны. Если бы пшеницу — пищу рабочих классов Европы и основную статью их расходов — можно было за меньшую стоимость доставлять с имперских границ (будь то степи Украины, болота Южного Судана или равнины Канзаса), то выиграло бы общество в целом. Дорожные сборы за доставку зерна до мельниц и пекарен можно свести к минимуму, используя элеваторы, железные дороги, глубоководные порты или пути, проложенные через горы при помощи нитроглицерина. Сокращение срока доставки товаров принесет огромную социальную выгоду, которая может спасти миллионы от трагической однофабричной модели Маркса, в которой интенсификация капиталистического производства приводит к обнищанию рабочих.

Иными словами, Парвус был марксистом нового типа, который изучал глобальную систему товарных путей. Он считал, что эта система старше капитализма, и что в сужении мира, будь то посредством снижения тарифов, совершенствования методов сушки зерна, строительства элеваторов или углубления гаваней, есть выгода для всех. Более дешевый хлеб, если бы выгода была действительно всеобщей, мог бы спасти миллионы рабочих от нескончаемого тяжелого труда. Пытаясь создать организованное движение рабочих в Одессе, он знал, что время имеет для них чуть ли не большее значение, чем деньги. Парвус утверждал, что снижение дорожных сборов при распределении зерна будет выгодно для всех как в материальном, так и во временном плане. Более короткие маршруты доставки могли сократить стандартный рабочий день с двенадцати до десяти, а затем и восьми часов. Международный размах модели Парвуса был обширным, как степь, и глубоким, как океан. При наличии четких пояснений она вполне могла бы побудить рабочих присоединиться к международному движению, которое было обязательным условием ее полноценного функционирования; в противном случае трудящиеся одной страны (в мастерских, связанных между собой торговыми путями) могли начать конкурировать с рабочими за десять тысяч миль от них.

Взгляды Парвуса на сельское хозяйство отличались от взглядов многих марксистов. Как и члены «Черного передела», он считал, что российское дворянство следует лишить земли, но сомневался в том, что коллективное владение землей крестьянами решит проблемы России. Зато он не понаслышке знал, что на Кубани, где он жил в детстве, наиболее продуктивными были земли, обрабатываемые крестьянскими семьями. То же было верно и в отношении Восточной Пруссии, где Парвус жил в юности. Фермы площадью более ста акров могли использовать механическое оборудование для удешевления процесса сбора урожая, и это революционизировало международные рынки. Будучи марксистом, Парвус верил в коллективное владение фабриками, но утверждал, что, когда речь идет о зерне, семейный труд на относительно небольшом земельном участке будет более эффективным, чем на земле, принадлежащей помещику или коллективу[436]. С одной стороны, Парвусу были не чужды идеи сторонников революционного популизма из «Черного Передела», с другой — он чувствовал, что коллективное сельское хозяйство не является эффективным способом производства зерна, а в этом он, вероятно, разбирался лучше, чем любой другой

Прибыв в Германию летом 1891 г., Парвус привез с собой кипу вырезок из швейцарских газет и журналов. Он хотел работать редактором революционной газеты. И летом 1894 г. ему это удалось. Он стал редактором популярной газеты рабочего класса в Лейпциге, взяв себе псевдоним Парвус, что в переводе с латыни означает «бедный» или «маленький». Возможно, его вдохновением стало Парвус Йохан — средневековое имя Маленького Джона, грузного ученого монаха, который присоединился к банде весельчаков-революционеров под предводительством Робина Гуда. Парвус, как и Маленький Джон, был крупным, а в преклонных годах даже тучным мужчиной и конечно же ученым, читавшим на русском, немецком, украинском, латыни, немного на греческом и даже на старославянском. Он понимал идиш и, возможно, знал иврит. По словам его друзей, он также был беден между двадцатью и тридцатью годами. Каким бы ни был источник имени, Парвус посвятил всю жизнь исполнению миссии, которая сочетала в себе понимание того, как зерно перемещается по миру, и вдохновление рабочих на уничтожение империй и капитализма. Мало кто за пределами профсоюзного движения знал, кем Парвус был на самом деле.

Подобно Маленькому Джону из легенды о Робин Гуде, Парвус большую часть жизни провел в бегах. Охранное отделение (сокр. охранка) — российская тайная полиция — узнала о его побеге из Одессы в 1887 г., но либеральная Швейцария отказалась преследовать Парвуса за то, что он покинул Россию и поступил в университет, независимо от его политических взглядов. Однако когда Парвус переехал в Германию, охранка поделилась своим и без того обширным досье на него с Департаментом V — отделением тайной полиции Берлина, занимавшимся очисткой города от радикалов. Цензоры Департамента V заклеймили Парвуса литературным хулиганом (literarischer Raufbold) и вскоре изгнали из Лейпцига, Саксонии, Дрездена, Баварии и, наконец, Берлина[437].

Примеру Парвуса последовал целый ряд публицистов. Бежав из Российской империи, где их постоянно преследовали агенты Охранного отделения, они тоже взяли себе псевдонимы. И эти псевдонимы у всех на слуху. Роза Люксембург («Юниус»), Лев Давидович Бронштейн («Троцкий») и Владимир Ильич Ульянов («Ленин») были ближайшими соратниками Парвуса с 1891 по 1917 г. Когда немецкая полиция выслала Парвуса из Лейпцига, он предложил своей близкой подруге — марксистке польского происхождения Розе Люксембург занять его должность. Она начала свою литературную карьеру в Лейпциге как интернационалист, критиковавший польский национализм. В 1890-х гг. они с Парвусом посещали собрания Социал-демократической партии Германии, первоначально как левые аутсайдеры движения. Как и Парвус, Роза Люксембург сделала себе имя как трактователь новостей. Сторонники считали их интеллектуалами, а критики называли пропагандистами. Парвус признавал, что и те и другие по-своему правы[438].

Вскоре после своего приезда в Германию Парвус прочитал работы Эдуарда Бернштейна — немецкого марксиста и близкого друга Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Парвус считал, что как только Социал-демократическая партия Германии вновь стала легальной, Бернштейн исказил труды Маркса, чтобы подтолкнуть партию к объединению с немецкими либералами и националистами в вопросе государственных реформ. Бернштейн считал, что рабочие могут получить контроль над государственным аппаратом путем голосования. Осознав, что Бернштейн придерживается националистических взглядов, которые они считали губительными для международного движения, Парвус и Роза Люксембург подвергли его критике в печати. В 1890-х гг. Парвус ввел термин «ревизионист», чтобы критиковать Бернштейна и всех тех, кто, по мнению Парвуса, отклонился от приверженности Маркса делу революции и был не в состоянии увидеть тесного переплетения международных интересов при торговле зерном, которое Парвус наблюдал в Одессе. Немецкий политик-социалист Август Бебель описал другу реакцию на их резкую критику: «Парвус для них словно кость в горле… Вы даже представить себе не можете, как члены партии ненавидят Парвуса и Ла Розу»[439].

Ленин, который был на три года моложе Парвуса, впервые узнал о его работе благодаря резким нападкам на Бернштейна. В 1899 г. Ленин подчеркнул, что социал-демократам следовало бы обратить внимание на описание Парвусом того, как дешевое зерно создает новые виды европейских портовых городов, а также на его вывод о том, что сельскохозяйственные проблемы России могут быть поняты лишь в контексте «общего развития мирового капитализма»[440]. Таким образом, Парвус, а затем Люксембург, Ленин и наконец Троцкий отошли от учения Маркса, утверждая, что наибольшую угрозу миру представляет не просто капитализм, а капитализм в сочетании с империей.

Марксисты пошли по стопам экономических либералов в использовании и трансформации слова «империализм». До 1872 г. империализмом называли военный захват власти деспотом. Так, в 1848 г. английские журналисты назвали захват власти Луи Наполеоном империалистическим актом. В 1872 г. после речи премьер-министра Великобритании Бенджамина Дизраэли в Хрустальном дворце, в которой он восхвалял далеко простирающуюся Британскую империю, английские либералы использовали слово «империализм», чтобы раскритиковать его и тори за их одержимость дорогостоящими и непродуктивными имперскими владениями за океаном. Британские колонии в Индии и Карибском бассейне, к примеру, были «империалистической» авантюрой, которая не могла окупиться[441].

Империализм, по мнению либералов, придумавших этот термин, описывал способы, которыми общества XIX в. заимствовали атрибуты древних империй, не действуя при этом как империи. Это не имело никакого фискального смысла. Зерно в конце концов больше не собирали во внутреннем кольце империи, чтобы прокормить имперскую столицу и ее армии. Свободная торговля положила этому конец. Всемирное капиталистическое разделение труда в сельском хозяйстве гарантировало, что продовольствие в мире будет общим.

Парвус и его единомышленники-неомарксисты относились к империализму еще критичнее, чем либералы, утверждая, что рабочие выигрывают от международной торговли зерном. Конкуренция между империями за зависимые колонии за океанами становилась неестественной, сливаясь со стремлением капиталистов взять под свой контроль иностранные рынки. Слияние капитализма и империи (империализма) привело к бессмысленным и дорогостоящим войнам, включая, например, войны против зулусов, а затем буров в Южной Африке. Их марксистский оппонент Бернштейн оспорил этот аргумент, осуждающий ужасы европейских имперских авантюр в Африке, заявив, что «цивилизованные народы» обязаны помогать «нецивилизованным» по всему миру[442].

Рассказ Парвуса о международной зерновой экономике также вдохновил Троцкого, который изначально был аутсайдером среди русских социал-демократов. Троцкий тоже был выходцем с Украины и, как и Парвус, начал политическую карьеру с должности парторга в динамичном зерновом порту Одессы. Будучи на десять лет моложе Ленина и на тринадцать — Парвуса, он влился в среду российских социал-демократов в 1902 г., через год после того, как они сплотились вокруг газеты, печатавшейся в квартире Парвуса. Изучив анализ сельского хозяйства Парвуса, Троцкий сделал себе имя, утверждая, что прогресс капитализма коренным образом сменил курс в ходе борьбы европейских государств за статус империи и интенсивной капитализации сельского хозяйства на Черном море. Маркс ошибался,

Какими бы ни были их разногласия по поводу того, как меняется мир, Парвус был экономистом, которым Люксембург, Ленин и Троцкий безмерно восхищались и на выводы которого опирались, разрабатывая собственные теории. Самым прозорливым его доводом было то, что европейские социал-демократы должны перестать конфликтовать между собой, поскольку в мире дешевого зерна будет легче жить всем без исключения. Агрессивные европейские государства будут вести войны за контроль над путями, ведущими к стратегическим активам, таким как зерно, нефть и другие товары. Как и Парвус, Люксембург, Ленин и Троцкий внимательно следили за односторонними имперскими войнами, которые вели Великобритания, Франция, Голландия и Бельгия в середине и конце XIX в. Европейские империи создавали зоны своего влияния в Африке, Османской империи и Китае. Будучи коммунистами, они считали это предтечей глобального катастрофического столкновения между этими империями[444].

Парвус надеялся, что его понимание революционных последствий мировой торговли зерном и паники 1873 г. будет способствовать разрушению Российской империи и формированию на ее пепелище новых революционных государств (в том числе современного турецкого и социал-демократических государств). Парвус пересмотрел учение Маркса, однако коммунисты всего мира стали считать этот пересмотр ортодоксальным марксизмом отчасти потому, что официальная идеологическая доктрина Советского Союза позже впитала ленинскую интерпретацию и дальнейшее развитие идей Парвуса. Понимание Парвусом аграрного кризиса 1873 г. легло в основу того, что стало марксистской теорией, теорией мировых систем и теорией империализма. Ему удалось добиться перемен в политической сфере, хотя и не совсем так, как он себе представлял.

Глава X. Зерновые державы Европы. 1815–1887 гг.

С 1815 по 1914 г. произошло три, казалось бы, не связанных между собой сдвига в распределении статуса великих держав среди европейских государств: разрозненные княжества Германии и Италии объединились в мощные государства; уменьшилось влияние Османской и Австрийской империй; эти реорганизованные европейские империи все чаще стали вступать в борьбу между собой за контроль над Азией, Африкой и Тихим океаном[445]. Существует множество правдоподобных объяснений этих изменений. Большинство из них касаются европейских государств, включая рост этнического национализма, слабость, присущую многонациональным империям, влияние всеобщей воинской повинности, хитрость дальновидных политиков и «отсталость» Южной и Восточной Европы. Однако подъем Германии и Италии, упадок Австрии и Турции, а также борьба европейских государств за имперский статус имеют большее отношение к вливанию дешевого иностранного зерна в Европу, чем признает большинство ученых[446]. Великие державы существовали не в вакууме. Отчасти их питало зерно. В их глубоководные порты везли продовольствие по Черному Морю и Атлантическому океану, стягивающиеся в города рабочие сделали возможной индустриализацию территорий, прилегающих к европейским рекам и каналам, расположенным ближе всего к городам и потребляющим больше всего пшеницы. Некоторые европейские государства обернули ставшее нормой изобилие в свою пользу, облагая налогом часть продовольственных излишков и обирая рабочих для строительства линкоров. Переполнившись зерном, европейские империи начали экспортировать свои товары, в том числе и продовольствие, в другие страны. Большие портовые города были одновременно необходимым условием для дальнейшего расширения европейских империй и самой большой угрозой для них. Таким стал мир после появленияP. infestans.

Школьники и ученые считают, что понимают мир, если знают названия стран, их столицы и имена правителей. В этом вас убедит практически любая карта, на которой каждая страна обозначена своим цветом. Однако разноцветные государства на карте — это упрощенная модель мира. Для торговцев зерном понимание мира означало не знание империй и столиц, а поиск крупных городов, где скапливается продовольствие, и дальнейшую работу на экспорт. «Человеческая» часть мира — это не мозаика разноцветных стран, а черные тропы (и так было всегда), служащие для обмена продовольствием.

Видеть мир как сеть линий, протянувшуюся через океаны, реки и порты, трудно, но крайне важно для тех, кто торгует зерном. Парвус признавал зависимость великих держав от потока дешевых калорий из-за океана и именно сквозь эту призму смотрел на происходившие в Европе изменения и ее отношения с остальным миром. В 1896 г. Парвус предположил, что любое рассмотрение Европы в международном контексте должно начинаться с понимания того, что торговые пути, соединяющие Европу с Атлантическим океаном, проходят через Лондон, а те, что соединяют Европу с Тихим океаном — через Балканский полуостров. Хотя Суэцкий канал сократил протяженность торгового маршрута, соединяющего Восток и Запад, Стамбул по-прежнему стоял между ними, и потому любой крупный мировой конфликт должен был начаться именно там[447]. Самонадеянные европейские дипломаты убедили себя в том, что мир вращается вокруг отношений между великими державами, и слишком многие историки следовали той же логике. Парвус же понимал, что нет большей силы, чем зерно, а власть над ним дает контроль над маршрутами его транспортировки. История Первой мировой войны, ориентированная на европейцев, рассказывает об окопах Европы, однако Парвус знал, что на самом деле исход войны будет решаться на Босфоре. Когда на Балканах началась Первая мировая война и контроль Османской империи над двумя проливами близ Галлиполи поставил под угрозу поставки продовольствия в британские и французские города, сомнений в его правоте не осталось.

Упадок Австрийской империи в ХIХ в. имеет простейшее объяснение. До появленияY. pestisАвстрия планировала развиваться за счет экспорта муки в другие европейские страны. Став в 1867 г. Австро-Венгрией, она обладала важнейшими для этого преимуществами. Пшеница хорошо росла в плодородном венгерском регионе Банат. Ее превращали в муку на многоэтажных мукомольных заводах Будапешта, а затем продавали лучшим пекарям и кондитерам из Германии, Парижа, Лондона и даже Бразилии. В 1879 г. Австро-Венгрия получала миллионы в иностранной валюте от продажи своей сельскохозяйственной продукции, в первую очередь муки[448].

Будапештские мукомольные заводы полагались на внедренный в 1820 г. многоступенчатый процесс помола зерна, секрет которого они ревностно охраняли. На протяжении двадцати веков до 1820 г. муку во всем мире мололи при помощи двух горизонтальных жерновов, вращение которых проталкивало перемолотое зерно по желобам в бункер. Желоба быстро забивались зерном и нуждались в постоянной очистке, а камни требовали регулярной заточки.

Будапештские мельники нашли способ избавиться от желобов. Зерно вручную насыпали между двумя длинными, вращающимися против часовой стрелки цилиндрами из стекла, керамики или железа. Расположенные вплотную друг к другу цилиндры деликатно перетирали

Однако сложная система австрийских налогов сильно усложняла перевозку муки по империи. По словам Парвуса, Австрия была «похожа на сшитое из лоскутов пальто нищего… Бесформенное существо без головы и рук, чье раздутое туловище перетекает в многочисленные атрофированные конечности, и которое не может ни ходить, ни стоять, ни действовать»[450]. Каждый торговец зерном в Европе понимал, что подразумевается под лоскутами и атрофированными конечностями в системе доставки продовольствия этой сельскохозяйственной империи. Торговля между провинциями облагалась высокими налогами (пшеница при ввозе, мука — при вывозе), а купцы, получавшие слишком большую прибыль, могли быть арестованы за ростовщичество. Внутренние пути торговли зерном, даже вверх по Дунаю, будто специально предназначенному для этой цели, были обременены сложной системой правил. По мнению экономиста Виктора Хеллера, на правила внутренней торговли Австрии сильно повлияло чрезмерное недоверие к еврейским зерноторговцам[451].

Австрийский кайзеровский экстракт пал раньше, чем сам кайзер. К 1877 г. мельники из Миннеаполиса, Сент-Луиса и Расина, штат Висконсин, посещали фабрики Будапешта, чтобы затем у себя на родине попытаться воспроизвести венгерский метод (задействовавший тысячи рабочих) в промышленных масштабах с использованием гидроэнергии. Сенатор от штата Висконсин Роберт Холл Бейкер подробно описал свой опыт промышленного шпионажа в Будапеште. В 1878 г. он писал: «Я встретил здесь инженера, который показал моему брату свой проект большой мельницы. Я предполагаю, — мрачно заметил он, — что ее построят в Миннеаполисе»[452]. Именно в Америке инженеры впервые попытались построить мельницы с паровым двигателем, но потерпели сокрушительное фиаско. Искрящий паровой двигатель, расположенный в непосредственной близости от мучной пыли, мог спровоцировать взрыв, способный сравнять с землей целый городской квартал, что, собственно, и произошло на мельницах Уошберна в центре Миннеаполиса в 1878 г., жертвами той трагедии стали восемнадцать рабочих[453]. В 1881 г. после ряда подобных взрывов по всей стране американцы все же смогли создать полуавтоматизированное мукомольное производство венгерского типа и стали сотнями тысяч баррелей отправлять муку в Лондон и Ливерпуль. Цены были настолько низкими, что британские и австрийские фирмы обвинили их в демпинге на британском рынке. К 1885 г. европейцы в городах потребления-накопления стали использовать трудосберегающие машины на новых прокатных станах, созданных специально для иностранного зерна. Портовые станы, работавшие по венгерскому методу, появились в Ливерпуле, Халле и Лондоне, а также в Антверпене, Лёвене и Роттердаме на континенте[454]. Венгерский секрет был раскрыт, и тщательно охраняемая австрийская экспортная промышленность пошатнулась и забуксовала. Дальнейшее вливание капитала в мукомольную промышленность превратило Австрию в «пальто нищего». Австро-Венгрия действительно превращалась в «бесформенное существо». Мукомольная промышленность окончательно развалилась в 1905 г.[455]

Османская империя была сельскохозяйственной, как и австрийская, она тоже душила собственную внутреннюю торговлю налогами, фиксированными ценами, полицейским регулированием зерна и мощными гильдиями мукомолов и пекарей. Однако были между ними и важные различия. Австрия экспортировала муку, а Османская империя, напротив, хранила свою пшеницу внутри страны, экспортируя в основном табак и финики. Новаторское использование Екатериной Великой зерновых рынков для победы над османами в 1780-х гг. заставило финансовых советников султана отказаться от фиксированных цен при закупке зерна на нужды армии. Тем не менее налог на пшеницу внутри страны оставался одним из главных источников дохода империи вплоть до 1911 г.[456] Высокие цены на продовольствие внутри империи ослабляли ее. Ввозимое контрабандой дешевое иностранное зерно продолжало оставаться проблемой для Османской империи, особенно после того, как железные дороги позволили дешевой американской муке обойти внутреннюю таможню и принести выгоду предприимчивым продавцам хлеба[457].

Более того, упадок Османской империи был связан не столько с секретами производства муки, сколько с ее неспособностью контролировать собственные налоги. Потеря автономии имела вполне определенную причину — и это Британская империя. В период с 1838 по 1911 г. Османская империя оказалась заблокирована на фискальной орбите Великобритании. Трудности начались в 1833 г., когда султан Махмуд II столкнулся с восстанием своего египетского наместника Мухаммеда Али, которое грозило положить конец империи. Лишь поспешное вмешательство России не позволило Али захватить Стамбул. Боясь потерять власть, Махмуд II обратился за поддержкой к британскому флоту. В 1838 г. он подписал неравноправный Балта-Лиманский договор, который сделал Турцию своего рода фискальным вассалом Великобритании. Британские купцы получали свободный доступ на османские рынки без соответствующего доступа турок на английские рынки. В обмен на эту огромную услугу Британия помогла османам разгромить египетскую армию, наиболее известной стала британская бомбардировка Акры в Иерусалиме в 1840 г. После этого дешевая иностранная мука и текстиль, импортируемые английскими купцами, неуклонно ослабляли внутреннюю промышленность Османской империи, которая не имела возможности замедлить импорт. Империя до последнего дня своего существования импортировала больше, чем экспортировала. Чтобы компенсировать потерю дохода от таможенных сборов, она стала взимать больше налогов с балканских государств, подливая масла в огонь освободительных движений в Сербии, Болгарии, Валахии и Молдавии. Этот способ уклонения от уплаты имперских налогов впоследствии стал образцом для выжимания ресурсов из Азии, Африки и Тихого океана[458].

Дешевое зерно из-за рубежа, высокие внутренние налоги на пшеницу и преференции в отношении импортных товаров не могут объяснить всего, что произошло в судьбе Турецкой и Австро-Венгерской империй в Европе XIX в. Тем не менее обе аграрные империи страдали от конкуренции, прямой и косвенной, из-за поставок дешевого зерна по Черному морю в 1840-х гг. и Атлантическому океану в 1860-х гг. Мощь некогда могущественных империй истощалась по мере снижения их способности черпать ресурсы из собственной торговли зерном.

Другие европейские империи, научившиеся поглощать импортное зерно, стали великими державами. Германия и Италия построили глубоководные порты и субсидировали создание внутренних железнодорожных сетей, по которым перевозилось и распределялось иностранное зерно и другие виды продовольствия,

В то время как основная часть богатств таких физиократических империй, как Россия и США, была сосредоточена на периферии, европейские государства, потреблявшие зерно и облагавшие его налогами, например, Германия и Италия, аккумулировали богатства в своих столицах. Города, процветавшие за счет дешевой еды, пытались дать отпор. Мельники и другие переработчики зерна в европейских городах — потребителях пшеницы поначалу сопротивлялись зерновым тарифам, но затем им удалось согласовать новую замысловатую систему исключений и преференций в отношении зерна. Государства ввели возвратную пошлину на все зерно, используемое для производства экспортируемой муки. Во Франции, например, мельник, экспортировавший десять тысяч мешков муки во французскую колонию в 1892 г., получал сертификат на 2900 долларов, который покупали зернотрейдеры, чтобы снизить свои тарифные расходы. Таким образом, зерновой налог был меньше, если мука, хлеб или галеты, произведенные в городах, накапливающих пшеницу, экспортировались в «голодный мир» за пределами Европы[460]. Тарифы на импорт пшеницы помогали строить железные дороги и линкоры, поэтому европейские государства боролись друг с другом за потенциальные рынки в Азии, Африке и Тихом океане. Переработка продуктов питания из-за океана и продажа их за границу стали новой работой европейских государств.

Тесную связь между зерном и империей порой трудно заметить, хотя ее вехи встречаются повсюду. Когда в 1701 г. Пруссия перенесла свою столицу из Кёнигсберга в Берлин, архитекторы возвели грандиозную мраморную колонну, символизировавшую центр империи, ее нулевую милю. У этой вехи было глубокое историческое значение. В 20 г. до н. э. император Цезарь Август воздвиг в Риме обелиск, названныйMilliarium Aureum(золотой мильный камень). Обелиски поменьше отмечали каждую милю до границы империи. Все дороги вели в Рим, потому что таким образом их строили армии. Когда в 330 г. проконсул Константин увидел упадок Рима, он приказал воздвигнуть еще одну колонну в Виза́нтии. Вскоре город был переименован в Константинополь — город Константина — и объявлен новой столицей Римской империи.

Почти тысячу лет спустя французские и прусские короли, каждый из которых хотел, чтобы его государство стало таким же процветающим, как Римская империя, установили подобные вехи в своих столицах, возможно, даже не осознавая всю глубину заложенного в них смысла. В Италии мильные камни остались со времен древнего Рима. Французский нулевой километр находится перед Собором Парижской Богоматери неподалеку от императорской резиденции Тюильри. Берлинская золотая веха расположена на мосту рядом с руинами укрепленного замка. В 1730 г. там были установлены изысканные скульптуры, а площадь переименовали в Дёнхофф-плац в честь Александра фон Дёнхоффа — прусского героя Войны за испанское наследство (1701–1714), чья армия отбила французские войска под командованием Людовика XIV. До 2000 г. на немецких государственных картах Европы отмечалось расстояние от каждого города до берлинского золотого мильного камня. На основании этих данных разрабатывались планы сражений для каждого крупного конфликта в Германии. Лишь в 2000 г., уже после воссоединения Германии, немецкое правительство заменило золотой мильный камень на Бранденбургские ворота.

Эти новоявленные «императоры», по всей видимости, не понимали, что римские мильные камни отмечали расстояние не от колыбели власти, а от золотого продовольственного запаса империи — ее зерновых складов. Общественные зерновые склады, называемыеhorrea, располагались вокруг золотого мильного камня. Миля (millepassus) первоначально соответствовала тысяче шагов римского солдата, а солдатский шаг — двум обычным шагам. В былые времена военачальники редко пользовались картами, их стратегия основывалась на длинном перечне аванпостов, рядом с каждым из которых указывалось количество миль. Конечная точка обозначала расстояние в милях от римского зерна до врага. Как и в истории, пересказанной Парвусом, зерно постепенно употребляли в пищу перевозившие его рабы и волы. По количеству мильных камней военные стратеги Рима вычисляли размер дорожного сбора, необходимого, чтобы добраться до места. Вехи одновременно обозначали расстояние, трудозатраты, время и внешние границы империи: каждый форпост становился все более дорогой обороняемой позицией вдали от хранящегося в Риме зерна — его золотого ядра[461].

Государство всеобщего благосостояния возникло в Древнем Риме как способ минимизировать хаос, который мог породить торговый город, населенный множеством безземельных рабочих. Раз в год сотни тонн зерна свозили к центральной вехе Римской империи. Примерно через месяц после сбора урожая на мероприятии под названиемannonaв столице измерялось количество собранного зерна. В III в. до н. э. все граждане и солдаты раз в месяц получали монету, которую затем обменивали на зерно. Ко II в. н. э. империя стала бесплатно выдавать римским гражданам ежемесячный зерновой паек в виде хлеба. К тому времени вокруг мильного камня образовался общий рынок для торговли другими товарами. Римская империя строила все больше военных дорог, ведущих к столице (capita viarum), по этим же магистралям доставляли солдат, материалы и продовольствие к ее внешним границам во время захватнических войн. Берлин и Париж хотя и претендовали на имперское величие, не обладали достаточным запасом зерна и благоприятным для морских перевозок расположением, которые археологи и историки считают обязательными условиями формирования таких древних империй, как Рим[462].

Нулевой километр Пруссии сегодня представляет собой заросший, по большей части заброшенный парк, заваленный мусором. Отказ современных немцев от этого золотого мильного столба несложно объяснить. В 1930-х гг., когда к власти пришли нацисты, Адольф Гитлер представлял себе, что Третий рейх будет радиально расширяться вовне из начальной точки — берлинского золотого мильного камня, и потому построил штаб-квартиру канцлера в нескольких кварталах от него.

После поражения Гитлера советские войска поспешили захватить центр Третьего рейха. Когда железный занавес опустился на Европу, Советы потребовали, чтобы золотой мильный камень Рейха находился на подконтрольной им стороне города. Монумент оставался в оккупированной Советским Союзом части Восточного Берлина на протяжении сорока лет. К 1960-м гг. Германская Демократическая Республика избавилась от всех памятников в честь королей и принцев. Затем после падения Берлинской стены в 1989 г. карта Европы вновь изменилась. Потрескавшаяся табличка рядом с мильным камнем гласит, что после воссоединения Берлина городское собрание решило оставить за площадью название Дёнхофф-плац, а мильный указатель посвятить либеральной диссидентке, являвшейся потомком

Совершенствование внутренних маршрутов доставки зерна было приоритетом для прусского государства с момента его зарождения в 1871 г. Захватив Эльзас-Лотарингию, прусская армия столкнулась с досадной проблемой. Большая часть Эльзас-Лотарингии получала зерно из бельгийского Антверпена, куда его в свою очередь привозили с другой стороны Атлантического океана. Признавая, что в момент своего зарождения Германия зависела от иностранного зерна, армия считала, что ради сохранения государства импорт необходимо ограничить. В 1870 г. в Антверпене было достаточно зерна, чтобы прокормить немецкие войска, однако этот портовый город держал нейтралитет и мог поставлять продовольствие армии любой страны и даже послужить базой для сухопутного вторжения на европейский континент. Великобритания тоже это понимала. И действительно, как только началось вторжение Германии во Францию, Британия объявила обеим сторонам, что Бельгия с ее зерновым портом Антверпеном была нейтральной зоной, и что тридцать тысяч британских солдат готовы высадиться в порту, чтобы держать его открытым. В случае вторжения в Бельгию Пруссии или Франции Британия поклялась встать на сторону их противника. За восемьдесят лет до этого Наполеон Бонапарт уже захватывал Антверпен — пистолет, нацеленный в самое сердце Британии. Этого нельзя было снова допустить[463].

Такие зерновые порты, как Рим, Антверпен, Стамбул и Нью-Йорк, могли накапливать огромные объемы зерна, что внушало империям определенные опасения. Для европейских империй небольшое государство вокруг порта Антверпен не представляло угрозы, как и приходящая в упадок империя с центром в Стамбуле[464]. Историки европейских империй утверждают, что раздел Африки в ходе гонки за этот континент в 1880-х гг. осуществлялся по той же схеме: сначала найти портовый город, затем его реку. Это могло стать основой мощного государства. В результате, по утверждению историков, Британия и другие европейские империи позаботились о том, чтобы реки были свободными зонами. Ни одному африканскому государству (или империи, претендовавшей на его территорию) не позволялось единолично контролировать ни обширный аграрный регион, ни и оба берега крупной реки. После деколонизации большинство рек так и остались разделительными линиями между соперничающими государствами. Единственным исключением был Египет[465]. Так что хотя зерновой порт Антверпена и был бы желанным приобретением для еще формировавшейся в 1871 г. Германской империи, он точно так же представлял собой угрозу и лакомый кусок для других империй, особенно Великобритании, Франции, Испании и Нидерландов.

Для землевладельцев в тех частях Германии и Италии, которые прежде поставляли зерно, наплыв дешевого продовольствия из Америки стал долгосрочной проблемой. Новое международное разделение труда, сосредоточенное в Атлантическом океане, снизило мировые цены на пшеницу, что привело к падению стоимости европейской земли и поставило прусских землевладельцев и фермеров в безвыходное положение. Это и был парадокс Рикардо: улучшения привели к снижению цен на сельскохозяйственные земли. Землевладельцы в восточной Германии саркастически рассуждали о том, какой будет «новая нормальность» после аграрного кризиса. Поговаривали, что каждому фермеру в Бранденбурге придется освоить новый севооборот: «пшеница, рожь, закладная, пистолет»[466].

Землевладельцы требовали введения налогов на импортируемое зерно и специальных тарифов на железнодорожные перевозки. Германская империя попыталась ответить на трудности, вызванные наплывом дешевого продовольствия из-за океана, втягиваясь внутрь, как черепаха, поддерживая внутреннюю торговлю льготными тарифами на перевозки по национализированным железным дорогам, одновременно ограничивая поток дешевого продовольствия и получая от этого прибыль[467]. Новая коалиция землевладельцев, выступавших против свободной торговли, создала в 1876 г. Немецкую консервативную партию. Позднее критики насмешливо называли создавших ее промышленников и землевладельцев «союзом железа и ржи», поскольку они облагали налогами импортный металл и зерно, что было на руку как производителям, так и фермерам.

Самыми ярыми противниками налога на зерно были рабочие, особенно социал-демократы, выступавшие за дешевые продукты из Америки. Современные ученые склонны забывать, что марксистские партии по всей Европе с энтузиазмом поддерживали свободную торговлю и лишь самые консервативные профсоюзы выступали за введение тарифов. В 1878 г. Отто фон Бисмарк, первый канцлер Германской империи, воспользовавшись тем, что анархисты совершили покушение на жизнь Вильгельма I, запретил членам Социал-демократической партии проводить предвыборные кампании, произносить речи и выпускать газеты. Этот запрет нарушил политический баланс в стране, сделав возможным обложение налогом пищи немецких рабочих[468].

План консерваторов по восстановлению Германской империи с центром в Берлине был тщательно выверен. Бисмарк заявил, что тариф на импорт зерна не только «обеспечит империи новые источники дохода», но и будет прост в применении. Он предложил ввести налог на ввозимые в империю товары, ограничить импорт зерна путем повышения цен на его перевозку, а затем субсидировать внутренние перевозки продовольствия[469]. Однако оказалось, что замедлить импорт продовольствия через глубоководные порты Антверпена и Роттердама к 1878 г. было уже весьма проблематично, поскольку не только зерно, но и мука, охлажденная говядина и мясные консервы угрожали европейским землевладельцам.

В 1879 г. вновь сформированное правоцентристское правительство стало еще активнее вмешиваться во внутреннюю торговлю. Оно не только ввело тарифы на импорт зерна, но и национализировало основные железнодорожные коридоры. Правительство было убеждено, что частные железные дороги никогда не стали бы работать в интересах государства. Антисемиты как из либеральной, так и консервативной партий утверждали, что причиной депрессии 1873 г. были евреи, владевшие самыми важными железнодорожными коридорами[470]. «По моему мнению, — заявил Бисмарк, — мы медленно истекаем кровью из-за недостаточной защиты… Давайте закроем наши двери и возведем некоторые барьеры, чтобы сохранить для немецкой промышленности хотя бы внутренний рынок»[471].

Имперские консерваторы тоже стремились увеличить урожайность пшеницы к востоку от золотого мильного камня в Берлине, но не преуспели в этом. После тщательного изучения американского зернового хозяйства и маркетинга в 1881–1883 гг. прусское правительство создало Прусскую колонизационную комиссию. Она должна была скупить у поляков крупные поместья к востоку от Берлина. Эти земли, захваченные при разделе Польши в 1790-х гг., находятся на территории нынешней Польши между Гданьском и Познанью. Выкупленные поместья надлежало разбить на фермы площадью около 35 акров каждая по образцу американских ферм Среднего Запада и распределить между немецкими фермерами. В этом и заключалась ошибка: участки были слишком малы для механизации. План заключался в том, чтобы полноценно конкурировать с американской пшеницей и самостоятельно отправлять зерно в Берлин с востока. Окончательные затраты на этот проект к 1918 г. превысили 1 млрд дойчмарок, однако объем поставляемого в Пруссию

Затем консервативные ученые в Германии выстроились в очередь, чтобы переосмыслить историю древних империй в соответствии с новой доктриной имперской самодостаточности. Генрих фон Трейчке, профессор истории и член прусского рейхстага, разработал историю мировых империй, которая оправдывала введение Германией высоких пошлин. В своих популярных лекциях, позднее опубликованных в книге«Политика»,он заявил, что македонцы победили греков потому, что греки были слишком космополитичными. А Римская империя, продолжал он, пала после того, как начала импортировать дешевое зерно из Африки: «Если бы импорт зерна из Азии и Африки был вовремя ограничен, старый земледельческий класс не погиб бы, и социальные условия остались бы здоровыми. Вместо этого римским купцам было позволено покупать дешевое африканское зерно, что привело к обнищанию итальянских крестьян… и превратило Кампанью, сердце страны, в бесплодную пустыню». Космополитизм и международная торговля, продолжал он, угрожают империям, старым и новым. Трейчке подкрепил свое и без того шаткое утверждение откровенным антисемитизмом. По его словам, самое разрушительное воздействие на каждую древнюю империю оказывали евреи: «Какая опасная дезинтегрирующая сила таилась в этом народе, который мог скрываться под личиной любой национальности»[473].

Немецкие консерваторы винили во всех бедах не только евреев и свободную торговлю, но и перевозчиков, а именно частные железные дороги, существовавшие за счет доставки американского зерна в крупнейшие города Европы. Торговцы переправляли иностранное зерно вверх по Рейну из Антверпена, откуда железные дороги услужливо доставляли это опасное дешевое продовольствие в промышленные города, особенно в западной части Федеративной Республики Германия. Консерваторы надеялись, что полная национализация железных дорог, устранит давление дешевого иностранного зерна и укрепит золотой мильный камень в Берлине[474].

Однако новые налоги Германии на зерно в силу соглашений о наибольшем благоприятствовании между странами невозможно было ввести сразу, и министрам иностранных дел пришлось приложить немало усилий, чтобы отозвать целый ряд препятствующих этому двусторонних соглашений между Германией и другими государствами.

Обложение налогом потока иностранного зерна было не просто поблажкой землевладельцам. Сборы направлялись в федеральную казну и были большим подспорьем для дальнейшего развития государства. Налоги на импортное зерно и железнодорожные сборы были двумя основными источниками пополнения прусского бюджета. Оба вида налогов на иностранное зерно — пошлины и высокие железнодорожные тарифы на его перевозку по территории Германии — давали империи средства, необходимые для выкупа мелких федеральных княжеств, не желавших подчиняться Германской империи[475]. Немецкие экономисты того времени видели в основном военные, а не экономические преимущества зерновых пошлин, хотя в силу профессии все же признавали, что дешевое продовольствие выгодно всем, кто не является землевладельцем. Они отметили, что к 1881 г. двойная угроза дешевого продовольствия и дешевого транспорта сократила число земледельцев в Англии до менее чем 8,5 % населения при среднеевропейском показателе от 35 до 69 %. Лишь обложив дешевое зерно налогом, Германия могла обезопасить себя от голода в случае войны[476]. Что не менее важно, налог на дешевое импортное зерно позволил Германии и Италии наращивать военные бюджеты без повышения налогов на землю. С одной стороны, дешевое зерно создавало европейские государства, с другой — давало им ресурсы для убийства людей.

Прусские экономисты также подчеркивали, что льготные тарифы для внутренней торговли создали синергию между промышленностью и сельским хозяйством. К тому же побочные продукты промышленности и химические удобрения пусть и незначительно, но повысили урожайность. Революционный процесс Габера — Боша и дальнейшее углубление человеческого понимания азотного цикла стали результатом интенсивных немецких исследований в области повышения урожайности сельскохозяйственных культур.

Однако теория о том, что тарифы помогают повысить производительность, при ближайшем рассмотрении рассыпается. Пройдут десятилетия, прежде чем процесс Габера — Боша начнет применяться для повышения урожайности. И даже с азотными удобрениями песчаная почва Бранденбурга никогда не превратится в чернозем Канзаса или Подолья[477]. Спустя двадцать восемь лет после введения в Германии налогов на импортное зерно Парвус с горечью констатировал, что, отделив империю от мирового рынка, они на четверть века задержали прогресс прусского сельского хозяйства. «Здесь мы имеем яркий пример того, — негодовал Парвус, — как политика капиталистического государства противоречит интересам капиталистического развития»[478].

Привязка к золотым мильным столбам имела обратные последствия за пределами страны. Зерновые тарифы Германии в большей степени препятствовали экспорту зерна из других сельскохозяйственных империй Европы, чем из Соединенных Штатов. По данным торговых палат портовых городов Германии, поставки пшеницы по железной дороге из подконтрольной России Польши или через такие немецкие порты, как Гамбург, после введения зерновых пошлин практически сошли на нет. Российское зерно все чаще вывозилось дальше на северо-восток и юго-запад Германии, в обход контролируемых государством и препятствующих импорту пшеницы железных дорог[479]. Иностранная пшеница кормила прусскую армию, которая аннексировала Эльзас-Лотарингию и укрепила Германскую империю в 1871 г. Однако укрепившись, прусское государство, подобно легендарному королю-глупцу Кануту, захотело повелевать океанами, контролировать их приливы и отливы. В то время как новые налоги и железнодорожные тарифы питали национальную казну, они также повышали градус напряженности внутри государства, а эту проблему деньгами решить невозможно. Южным и западным промышленным регионам нравилось дешевое зерно из Антверпена, поскольку оно снижало стоимость рабочей силы. А европейские землевладельцы в зернопроизводящих регионах, в основном на севере и востоке, продолжали жаловаться на то, что импорт иностранной пшеницы так и не прекратился. Тарифы едва ли могли сдержать волны атлантического продовольствия, хлынувшие в Пруссию. Немецкий тариф на импорт 1879 г., сначала составлявший 10 % от стоимости зерна, а затем поднявшийся до 30 %, лишь незначительно сократил объем поставок[480].

Французские фермеры и землевладельцы тоже были недовольны дешевым зерном из Америки. Введенный в 1881 г. во Франции тариф на импорт сначала, как и немецкий, составлял 10 % от стоимости зерна, затем был повышен в 1885 и 1887 г.[481] К концу века Франция, Италия и Германия облагали иностранное зерно налогом в размере чуть более одной трети его стоимости в порту. Как и Германия, Франция инвестировала полученные таким образом средства в крупные инфраструктурные проекты. Так называемый план Фрейсине, разработанный министром общественных работ Франции Шарлем де Фрейсине, гарантировал выплату более 4 млрд франков по облигациям, выпущенным для строительства железных дорог и каналов, соединявших сельские регионы с французскими городами. Как и в Германии, план обложения налогом американского и российского зерна для улучшения черных троп, соединявших городские центры Франции с ее глубинкой, одновременно укрепил государство и пользовался большой поддержкой сельского населения[482].

Зерновая мощь подпитывала национальную экспансию великих держав, однако обложение налогом импортного зерна лишь продлевало действие парадокса Рикардо. В сельских районах Европы цены на

Тарифы, введенные Францией и Германией после 1879–1881 гг., оказали сильное влияние на мировые зерновые пути. Немецкое государство ввело высокие пошлины и повышенные железнодорожные тарифы на перевозку зерна, поступавшего через границу с востока. В то время как Германия пыталась принудительно направить прибыль от дешевого иностранного зерна в государственную казну, торговцы корректировали черные тропы, чтобы избежать непомерных железнодорожных ввозных пошлин на иностранное зерно. Чтобы сократить расходы, российские зерноторговцы все чаще везли зерно на север в балтийские порты, а затем по воде в порты Балтийского и Северного морей. В результате зерно, которое раньше поступало в Германию непосредственно через российско-германскую границу, теперь перевозилось по субсидируемым российским линиям, а затем из российских портов на Балтийском море направлялось в немецкие порты. Необходимость преодолевать дополнительное расстояние по воде ставило под угрозу поставки российского зерна в Германию в военное время.

Кроме того, помимо дополнительного дохода, который направлялся на производство дорогостоящих линкоров, новые тарифы создали порочный стимул для захвата европейскими государствами рынков в Африке, Азии и на Ближнем Востоке. Поскольку импортное зерно не облагалось налогом в Германии и Франции, если мельники и пекари реэкспортировали произведенные из него продукты, мельники в портовых городах воспользовались этой лазейкой. Если бы европейским государствам удалось найти экспортные рынки для европейской муки, они cмогли бы продолжать импортировать дешевое зерно. Тарифная скидка на экспорт продуктов перемола (муки, галет, макарон и печенья, например) с лихвой окупала объем зерна, пошедший на их производство[484]. Таким образом, зерно, поступавшее в Европу, либо укрепляло европейский военный потенциал (за счет тарифов), либо субсидировало европейские авантюры за рубежом, предоставляя льготы портовым мельницам и фабрикам, если они экспортировали муку, галеты и макароны в имперские владения. Бенефициарами были реэкспортеры муки, коррумпированная таможенная инфраструктура и производители оружия для имперских армий. Мечты об имперских рынках витали в торговых палатах портовых городов Франции, Германии, Нидерландов, Австро-Венгрии и Бельгии.

Внедрение Антверпеном и Роттердамом венгерского метода помола мешало попыткам Германии замедлить поступление дешевого зерна из-за океана. К 1880-м гг. белая мука, производимая в этих городах, стоила гораздо дешевле той, что поступала из Германии или Австро-Венгрии. Арендная плата и цены на зерно продолжали снижаться, и осенью 1882 г. в Германии началась вторая депрессия. К 1885 г. Германия и Франция увеличили свои пошлины на импортную пшеницу в четыре раза. Попытки отреагировать на падение цен привели к тотальной тарифной войне между Германией и Россией, которая все более накалялась с 1885 по 1890 г. К 1887 г. немецкий экспорт в Россию упал почти на 50 % по сравнению с уровнем 1880 г.[485]

Начиная примерно с 1878 г. империи устремились вовне; мильный указатель не мог их удержать. Конечно, европейская одержимость колонизацией была не нова, но после 1879 г. насилие во имя открытия новых рынков достигло запредельного уровня. Яркими примерами этой агрессии служат Англо-зулусская война 1879 г., Франко-тунисская война 1881 г., захват Россией у Ирана региона к востоку от Каспийского моря в 1881 г., Англо-египетская война 1882 г. и голландское вторжение в султанат Ачех в Индонезии. Европейские государства устанавливали жестокие колониальные правительства по всей Азии, Африке и Ближнему Востоку. Это был раздел Африки, Азии и Большая игра на Ближнем Востоке. Процветающие европейские государства сражались друг с другом за имперские рынки.

Однако преимущества этой гонки за имперское влияние оказались иллюзорными. Экономист и сторонник свободной торговли Джон А. Хобсон наиболее убедительно доказал, что борьба за Африку, Азию и Ближний Восток принесла куда меньше выгод, чем издержек. Он подсчитал, что в 1900 г. общий объем торговли Великобритании с британскими владениями или зависимыми территориями в Африке, Азии и на Ближнем Востоке составил всего 9 млн фунтов стерлингов, «в то время как расходы, прямо или косвенно связанные с приобретением, управлением и обороной этих владений, потребовали неизмеримо больших затрат»[486]. Империализм в Африке, на Ближнем Востоке и в Азии, рассматриваемый в целом, возможно, не имел большого экономического смысла, поскольку лучшими торговыми партнерами Европы были Соединенные Штаты, Россия и другие европейские государства, однако таможенная инфраструктура делала имперскую экспансию по-своему выгодной.

Ответом европейских империй на удешевление еды стало укрепление армии и флота, однако в Османской и Цинской империях, где борьба с дешевой иностранной едой стремительно истощала казну, дело обстояло иначе. Подданные империи Цин, особенно в портовых городах, потребляли огромное количество калифорнийской муки и продуктов из нее, в результате чего изменился рацион горожан: вместо риса и лапши они все чаще покупали хлеб и пироги[487]. Эти две империи заложили свое будущее на международных рынках облигаций. Чтобы конкурировать с немецкой, французской, британской и итальянской империями, Османская и Цинская империи выпускали облигации и прокладывали невероятно длинные железные дороги, строили глубоководные порты и торговый флот. Они брали и брали в долг практически бесконтрольно[488]. Чтобы покрыть растущие расходы на инфраструктуру, Османская и Цинская империи позволили международным компаниям взять на себя сбор налогов, что было опрометчивым решением. Китайская морская таможенная служба (основанная в 1854 г.) формально являлась международной, однако почти все таможенные агенты были британцами. Ее сотрудники облагали налогом джонки, пересекавшие Желтое море, но освобождали от пошлин пароходы, принадлежавшие Великобритании. Управление государственного долга Османской империи (УГДОИ), основанное в 1881 г., было сформировано британскими, французскими и немецкими держателями облигаций, хотя, по словам Парвуса, французские администраторы имели в ней наибольшее влияние. Каждое налоговое управление имело свою внутреннюю полицию и обладало почти полной автономией в рамках государства. Османский султан мог проверять бухгалтерские книги соляной и табачной монополий УГДОИ, а правитель империи Цин делал то же самое в отношении внутренней таможни в Китае, но ни один из них не имел возможности повлиять на их методы сбора налогов. По сути, это были контролируемые европейцами налоговые органы — государства внутри государств, которые выступали гарантами по османским

Самодержавная Российская империя иначе отреагировала на угрозу дешевого американского зерна. Подобно османским и китайским финансовым учреждениям, Русско-китайский банк, созданный летом 1895 г., вводил железнодорожные тарифы, грузовые и таможенные сборы в своих расширяющихся восточных владениях. Хотя технически банком управляли французские держатели облигаций в азиатских провинциях России, царь мог наложить вето на его действия, а министр финансов России Сергей Юльевич Витте следил за тем, чтобы вся переписка банка велась на русском языке. В то время как функции государства в государстве, возможно, мешали Российской и Цинской империям, агенты Русско-китайского банка преуспели в продвижении имперских интересов России. Русско-китайский банк помог заставить Японию отказаться от территории, отвоеванной у Китая в ходе Японо-китайской войны, — жизненно важного Ляодунского полуострова в Желтом море[490]. Но, как мы увидим далее, ставка России на влиятельных держателей облигаций как инструмент для продвижения своих интересов в Тихом океане не сыграла. Османская, Цинская и Российская империи стремились укрепить свои внутренние логистические пути, чтобы наладить поставки продовольствия, однако усилиями независимых налоговых структур они оказались практически разрушенными к началу Первой мировой войны. К 1914 г. эти империи рухнули окончательно.

Небольшая группа революционеров-интернационалистов и в первую очередь Парвус представляла себе центр мира иначе, чем имперские мильные камни в Риме и Стамбуле, Берлине и Париже. Обелиск в честь Парвуса установлен на маленьком островке на реке Хафель примерно в тринадцати милях к юго-западу от памятника Дёнхоффу. Монумента нет ни на одной туристической карте Германии, и все же это весьма любопытная, альтернативная и радикальная веха в самом центре мира. Обелиск стоит перед домом Парвуса, однако на табличках возле него упоминается лишь застройщик, продавший ему землю. Даже доказать, что обелиск принадлежит именно Парвусу, сложно, поскольку он уничтожил свои записи перед смертью. Как бы то ни было, обелиск имеет историческую ценность сам по себе, ведь это колонна, вывезенная из французской императорской резиденции Тюильри, которую революционеры занимали с 1789 по 1792, затем в 1830 и 1848 и, наконец, с 1870 по 1871 г., когда коммунары сожгли императорский дворец дотла. Для Парвуса эта разрушенная опора империи стала золотым мильным камнем мировой революции и символом конца великих держав Европы, питаемых зерном.

Парвус умер в сотнях футов от своей колонны в 1922 г., однако перед этим успел (больше, чем любой французский или немецкий император) перекроить карту мировых торговых узлов, портов и столиц. Едва ли он сделал это сам, однако он лучше своих современников понимал, что зависимость империи от невидимых маршрутов импорта зерна делала их слабее, чем они чванливо пытались себя преподнести. Опорные точки мира создаются не прокламациями и даже не битвами; они стоят на фундаменте, лежащем в основе дорог, ведущих к каждой империи в мире и от нее; они указывают, где находится основная пища народа и сколько времени потребуется, чтобы доставить ее солдатам и гражданам. Если не решить эту основную логистическую проблему, империя будет голодать, а если империя не способна обеспечить своих подданных продовольствием, она рано или поздно сталкивается с угрозой революции и государственного переворота.

В своей диссертации 1891 г. и статье 1895 г. «Мировой рынок и аграрный кризис» Парвус утверждал, что дешевая американская еда изменила мировые продовольственные пути, приведя Европу к кризису 1873 г. Приехав в Берлин в 1892 г., он понял, что самопровозглашенные империи отвечают на изменение продовольственных маршрутов строительством линкоров и подводных лодок. А такие аграрные империи, как Российская, Османская, Цинская и Габсбургская, не имели шансов выжить в мире, где океаны зерна текли бы из Одессы, Нью-Йорка или Сан-Франциско в любой океанский порт, где имелось золото, чтобы за него заплатить.

Глава XI. «Россия — позор Европы». 1882–1909 гг.

В период между эпохами древних империй и империализма исход войн зависел от накопленной энергии: сначала вhorrea, затем в банках, потом в ассигнациях и, наконец, в облигациях. В древнем Средиземноморье мощь армии определялась производительностью внутреннего кольца империи. Зерно везли из центра к внешним границам, где находились армии и флот; и наоборот — к ядру империи, где располагалисьhorrea— зерновые банки, сконцентрированные вокруг золотой вехи. Золотая веха была центром империи, кормившим защитников имперского города в случае осады. Когда в Италии появились капиталистические города-государства, зерно и банки разделились, причем роль зерна становилась все более абстрактной. Векселя олицетворяли зерно, находившееся в процессе доставки. Купцы покупали и продавали их, цены на векселя росли, а иногда падали за несколько недель до того, как зерно прибывало на склад. При Екатерине Великой новой валютой стали ассигнаты — своего рода ставка на успех русского оружия. Банки оставались жизненно важными для империй, выпущенные ими билеты обращались в городах, их обещания представляли собой энергию, которая, словно зерна пшеницы, была заперта в портах и трюмах кораблей. Во второй половине XIX в. выращивание пшеницы и государственная экспансия тесно переплелись в той части мира, которая окружала Европу и поставляла зерно. В России сбор урожая сопровождался голодом и беспорядками.

После того как в 1850-х гг. по всему миру стало циркулировать дешевое продовольствие, а в 1860-х гг. было отменено крепостное право, два российских министра финансов разработали новые способы кредитования для посадки и сбора урожая российского зерна. Земледельцы в крупных поместьях все чаще использовали пахотную технику, чтобы засеять российскую степь пшеницей, которую затем будет жать целая армия крестьян. Этим производителям зерна требовались кредиты, которые им охотно выдавали в рамках схемы, напоминающей американскую линейную систему кредитования, связывающую линейных агентов, элеваторы, железные дороги, банки и зерновых брокеров. Независимые агенты, которых на юге России называлискупщиками, предлагали мелким фермерам кредит под залог будущего урожая. Для фермеров, выращивавших зерно в самых больших поместьях, кредит под будущие продажи предоставляли городские агенты крупнейших зерноторговых фирм. К 1880-м гг. эта линейная система предоставила России необходимые для экспансии средства и удешевила стоимость доставки зерна к морю.

Примерно в 1881 г. российское министерство финансов попыталось улучшить и взять под свой контроль эту линейную систему. Оно выдавало кредиты фермерам, жившим поблизости от железнодорожных узлов, продавало железнодорожные и имперские облигации на международных рынках и использовало чрезвычайно творческий подход к бухгалтерскому учету, чтобы придать всему этому естественный вид. Огромные объемы производства пшеницы укрепили позиции России на зерновых рынках Европы. Однако

Как ни странно, источником средств на российскую зерновую экспансию стал бывший враг России — республиканская Франция. Кооперативные финансовые институты Франции были рады услужить. Французские кооперативные банки не защитили страну от немецкого вторжения и войны в 1870 г., но обеспечили быстрое восстановление Франции после того, как император отрекся от престола, и Франция вновь стала республикой. Германская империя потребовала репараций за развязанную Францией войну. Французские граждане стали массово приобретать облигации, чтобы страна смогла расплатиться с Германией. В 1870 г. почти 1,3 млн французских граждан являлись держателями государственных облигаций Франции; шесть лет спустя их было уже 4,4 млн, причем подавляющее большинство — парижане[491]. Французская Республика в основном благодаря сбережениям своих граждан в инвестиционных банках смогла даже после поражения стать одним из крупнейших игроков на мировой арене. Франция жаждала отомстить Германии, но союз с русским императором претил многим французским республиканцам. Недостатка средств страна не испытывала, французы охотно инвестировали свои средства, надеясь получить прибыль в будущем. В 1850 г. зарубежные активы французских инвесторов составляли 53 % национального дохода страны — гораздо больше, чем в Великобритании. К 1890 г. французские инвестиции за рубежом составляли уже 110 % национального дохода[492].

Российская империя презирала Французскую Республику, но нуждалась в инвестициях. В отличие от Франции, в России было лишь несколько частных банков, которые с трудом привлекали капитал для торговли еще до того, как аграрный кризис 1870-х гг. заставил императора прекратить выдавать лицензии на создание новых банков[493]. Зерновой рынок с центром в Одессе сформировался в конце прошлого века, но затянувшаяся отмена крепостного права после 1861 г. коренным образом изменила его структуру. Согласно государственному плану освобождения, крепостные должны были платить за свою свободу и землю рублями, что вынуждало их выставлять на продажу зерно и собственный труд. Бенефициарами этих преобразований стала относительно небольшая группа грамотных, технически подкованных земледельцев, которые силами сотен наемных рабочих изменили ландшафт степи[494].

Одним из таких выращивающих пшеницу земледельцев был Давид Леонтьевич Бронштейн — еврейский фермер из Херсонской губернии, владевший 250 акрами степной земли и арендовавший еще 400 акров у своих соседей. Спустя несколько десятилетий его сын Лев возьмет себе псевдоним Троцкий. Старшему Бронштейну требовался капитал, чтобы выращивать, собирать и сбывать сотни тысяч фунтов пшеницы в регионе, где ощущался дефицит квалифицированных промышленных рабочих. Самой большой статьей расходов было, пожалуй, содержание механической мастерской, где ремонтировали тракторы и сани, точили плуги. Мастерская также служила своего рода штаб-квартирой частично автоматизированного хозяйства посреди почти нехоженой степи, когда родился Троцкий. Немногие евреи были фермерами, но родители Давида Бронштейна занялись земледелием приблизительно в то время, когда отменили крепостное право. Многие преуспевающие украинские фермеры были приезжими: одни — бывшими крепостными с севера, другие — русскими немцами, спасшимися от религиозных гонений в Германии столетием ранее, третьи — казаками, которые перешли от пчеловодства и скотоводства к посадке и сбору урожая зерновых. Южная Россия (ныне Украина) сильно отличалась от остальной России. До отмены крепостного права в 1860 г. более двух третей крестьян в степи уже были свободными[495].

В некотором смысле эти земледельцы из русских степей напоминали успешных фермеров-механизаторов, строивших дома из дерна на Великих равнинах. Поскольку в русской степи было мало деревьев, крестьянам, окруженным травой, тоже приходилось строить без использования дерева. Троцкий вспоминал, что на ферме Бронштейна было «два огромных сарая в сотни футов длиной, один из камыша, другой из соломы, имевших форму двускатной крыши, установленной прямо на земле, без стен. Под этими навесами складывали свежесрезанные колосья, а в дождливую или ветреную погоду мужчины работали там веялками и ситами. За сараями находилось гумно, а за оврагом — коровник, стены которого были сложены из сухого навоза»[496].

Троцкий называл свой первый дом в украинской степи Русской Америкой, а фермы, подобные фермам его отца, — пшеничными фабриками[497]. На жаргоне этих преуспевающих фермеров называли кулаками. Экономисты Российской империи называли их экономически сильными крестьянами, поскольку относительно немногие из них когда-либо имели титул или владели крепостными[498].

Кулаки тоже нуждались в рабочей силе. Каждый год они нанимали сотни тысяч молодых крестьян, в том числе и крепостных, которые после отмены крепостного права пытались выкупить за свою землю. С ними приходили их сыновья и дочери. Они покидали хозяйства к северу от Херсонской губернии каждый май, отправляясь на четыре месяца в южные губернии на сбор урожая. «Иные являлись во главе целого семейного выводка. Шли из своих губерний пешком, целый месяц, питаясь краюхами хлеба, ночуя на базарах». Подобно безземельным рабочим на американском Среднем Западе, эти жнецы, как их называли в США, следовали за зерном по мере его созревания, срезая и связывая его в снопы для отправки на дальние рынки[499]. Жили русские жнецы, по словам Троцкого, где придется: «в хорошую погоду — под открытым небом в поле, а в плохую — под стогами сена. На обед они ели овощной суп и кашу, на ужин — пшенный суп. Мяса они не ели никогда, жир употребляли только растительный, да и то в небольших количествах». Жнецы часто устраивали забастовки, но Троцкий вспоминал, что они были неэффективными. «Тогда отец давал им немного простокваши или арбузов или полмешка сушеной рыбы, и они снова принимались за работу, зачастую напевая. И такие условия были на всех фермах», — оправдываясь, писал Троцкий. Первого октября жнецы разъезжались по домам[500].

Для приобретения техники и найма рабочих кулаки все чаще полагались на кредиты от финансовых посредников, включая зерновые склады и банки, хотя банковская инфраструктура России была неразвитой по сравнению с Европой и США. Банковское дело в России продолжало оставаться неформальным, со множеством посредников отчасти потому, что уровень грамотности был очень низким. Одесситы-ростовщики, илискупщики, многие из которых были евреями, стали первым звеном кредитной цепи. Они выезжали в южнорусские деревни до сбора урожая, чтобы предложить крестьянам бумажные рубли в обмен на будущий урожай. Ростовщики оплачивали и контролировали доставку пшеницы в Одессу, Николаев, Ростов-на-Дону

Владельцы процветающих складов были следующим звеном в цепи кредитования. Кладовщики предоставляли ссудыскупщикам, получаяваррантына пшеницу, готовую к уборке или находящуюся в пути. Этиваррантынапоминали фьючерсные контракты, но были гораздо менее единообразны. Вместо того чтобы торговать ими на открытой площадке, владельцы складов сдавали их в коммерческие банки для дальнейшего кредитования, хотяваррантыи не обладали юридической силой вплоть до 1880-х гг. Самые богатые или грамотные фермеры, такие как Давид Бронштейн, обходилискупщиковстороной и договаривались напрямую со складом или, если у них имелось много тысяч бушелей зерна, с комиссионером в Одессе.

Склады продавали зерно по десять мешков весом 33 фунта[501] каждый (такая партия называласьчетвертью) комиссионерам, которые затем сбывали их зерновым брокерам, постоянно дежурившим возле телеграфных станций в Одессе и других черноморских портах. После 1865 г. многие зерновые брокеры, включая Louis-Dreyfus & Co., J. Bunge & Co. и M. Neufeld & Co. из Берлина, не имели дела ни с агентами, ни со складами, поскольку обзавелись собственными пригородными складами.

Цепочка покупателей «брокер — агент — склад —скупщики— земледелец» была длиннее, чем в Соединенных Штатах, но предприимчивые брокеры или агенты всегда могли сократить ее на один или два звена, если цены росли или зерна на складе было мало. Авантюрный агент мог отправиться в сельскую местность, чтобы встретиться с крупнейшими фермерами, выращивающими зерно. А брокер порой выступал в качестве собственного агента. Часть этих сделок проходила через Одесскую биржу или товарный рынок. Хотя она и помогала устанавливать цены на местные контракты, Одесская биржа никогда не была столь же влиятельным органом, как Чикагская торговая палата. Как и Чикагская торговая палата, она ежедневно публиковала котировки на основании ста или более сделок, что позволяло участникам переговоров заключать контракты на сумму чуть выше или ниже котировочной цены дня[502].

Эта система множества покупателей и продавцов распределяла риски между партнерами, зависевших от двух вещей, которые, как оказалось, не могли существовать в условиях бешеной конкуренции 1870-х гг.: стабильной процентной ставки и стабильного рубля. Московский коммерческий ссудный банк, крупнейший в Одессе, выдавал кредиты помещикам под залог будущего урожая. В 1873 г. цены на зерно резко упали, а в 1875 г. банк закрылся, что привело к целому каскаду банкротств по всей империи. Наибольшие убытки Московскому коммерческому ссудному банку принесли колоссальные кредиты, выданные железнодорожному предпринимателю Бетелю Генри Струсбергу, который частично завершил строительство железной дороги для доставки зерна из южной и западной России на север в прусский порт Кёнигсберг (ныне Калининград). Российская империя, искавшая на кого бы возложить вину за экономический спад, арестовала Струсберга и предала его суду за завышение стоимости залога и предоставление недостоверных балансовых ведомостей. По мере распространения новостей о банкротстве российских банков курс рубля снижался. Держатели оборотных инструментов —варрантовили подписанных договоров — разорялись, когда банки, где они держали свои средства, терпели крах. Некоторые покупатели зерна выиграли от обесценивания рубля: по мере падения его курса состоятельные жители Одессы запасались золотом, выжимая как можно больше кредитов из российской торговли зерном после финансового кризиса и затягивая девальвацию рубля более чем на десять лет[503].

До 1880-х гг. российские банки не отличались предприимчивостью американских банков, которые выступали посредниками при выдаче займов под залог будущего урожая. Банк России[504] был центральным, а другие банки, появившиеся в России в 1860-х гг., в основном выдавали ипотечные кредиты дворянам, что было абсурдно, учитывая имперские ограничения, не позволявшие продавать дворянские земли. Склады и агенты могли получить кредит под векселя, но кулаки часто оставались за рамками этой кредитной системы. Логика Банка России была довольно здравой: крепостные платили за свое освобождение, а дворяне несли полученные средства в российские банки, которые направляли этот капитал на улучшение земли. Однако на деле в 1870-х и 1880-х гг. помещики-дворяне потерпели фиаско библейских масштабов. Банкиры в буквальном смысле прибивали к дверям российских банков векселя, по которым отказались платить десятки дворянских семей. Тысячи поместий переходили из рук в руки после 1873 г. Несмотря на проблемы с кредитами, рынок недвижимости активно развивался: цены на землю с 1873 по 1890 г. выросли в четыре раза. В ходе этого перераспределения собственности некоторые крестьяне, например, отец Троцкого, стали владельцами крупных поместий. Хотя в 1860-х гг. в России появились новые банки, большинство из них разорилось во время банковской паники, которая началась в Одессе в 1872 г. и распространилась на всю Европу в 1873 г.[505]

Однако в 1883 г., когда аграрный кризис достиг апогея, пробил час и явился герой. И не один. Два российских академика взяли на себя управление финансами Российской империи, благодаря чему русские кулаки на Украине смогли брать кредиты. С 1883 г. они стали оставлять свои визитные карточки у дверей французских банкиров в надежде найти облигации с доходностью более 5 %. Карьера Ивана Алексеевича Вышнеградского и Сергея Юльевича Витте помогает нам понять, как Российская империя перешла от глубокой рецессии к пусть и нестабильному, но быстрому росту.

Иван Вышнеградский был первым недворянином, ставшим министром финансов России. Получив образование в духовной семинарии, он преподавал в школе, изучал математику и физику в Европе и, наконец, вернулся в Санкт-Петербург, чтобы стать профессором практической механики. Специализируясь на артиллерии, паровых машинах и грузах, он стал незаменимым консультантом каждого крупного инженерного проекта города[506]. В 1878 г. он поступил на службу в компанию «Юго-Западные железные дороги», где познакомился с Сергеем Витте — высоким, широкоплечим дворянином, также получившим образование в области математики и физики и занимавшим в то время должность младшего управляющего.

Как дворянин, Сергей Витте имел множество преимуществ перед Вышнеградским, включая близкое знакомство с императором. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Витте перевозил добровольцев генерала Михаила Черняева (русские войска, замаскированные под сербское ополчение) через степь в российские порты для участия в войне против турок. Витте не принимал участия в боевых действиях, но нарушал железнодорожные правила, чтобы доставить на фронт солдат, а затем и провизию. За это он получил военные награды и снискал благосклонность государя. По окончании войны Витте стал управляющим делами новообразованной Юго-Западной железнодорожной компании — частной фирмы, унаследовавшей наполовину построенный Струсбергом коридор, соединявший Одессу с Кёнигсбергом и другими балтийскими портами. К 1881 г. Витте стал управляющим директором Юго-Западной железной дороги и контролировал большую часть зерна, вывозимого из России по железным дорогам, ведущим к Черному и Балтийскому морям[507].

Благодаря совместным усилиям Вышнеградского и Витте Россия смогла удвоить экспорт зерна и выдержать жесткую конкуренцию со стороны Соединенных Штатов.

После убийства Александра II в 1881 г. хаос в кабинете министров и последовавшая реакция укрепили позиции Вышнеградского и Витте. Майские законы, изначально принятые императором в качестве военной меры в мае 1882 г., а затем ставшие постоянными, запрещали евреям переселяться в сельскую местность или заниматься торговлей без принадлежности к одной из купеческих гильдий. Вскоре после этого император ввел пятипроцентную квоту на прием евреев в средние школы и университеты. В Санкт-Петербурге и Москве был установлен трехпроцентный лимит. Российская империя всеми правдами и неправдами стремилась исключить евреев из социальной и коммерческой жизни страны, зачастую путем коварного толкования законов, запрещавших евреям, жившим в деревнях, переселяться в другие дома или передавать землю своим детям[508]. Министр финансов Николай Христианович Бунге поначалу упорно сопротивлялся этим изменениям, включая попытки консерваторов либо ущемить права крестьян, либо ограничить роль евреев в экономике. Он даже создал Земельный банк для кредитования крестьян. Однако когда в 1887 г. Бунге предложил решить финансовые трудности России путем обложения налогом дворянских землевладений, консервативное дворянство в Кабинете министров императора вынудило его уйти в отставку. Вышнеградский стал идеальной заменой. Изначально он привлек к себе внимание консервативного дворянства в Санкт-Петербурге, выразив поддержку стратегии так называемых квасных патриотов — консерваторов, выступавших за отмену крестьянской и еврейской эмансипации 1860 г. Консерваторы были солидарны с Вышнеградским в том, что налогом следует обложить не дворян, а крестьян. Либералы ценили его глубокие познания в области железных дорог, машиностроения и строительства портов.

Когда Вышнеградский перешел на работу в министерство, Витте занял его должность в компании «Юго-Западные железные дороги». Витте ввел большие скидки на перевозки зерна на дальние расстояния и реорганизовал железнодорожное расписание, чтобы ускорить доставку зерна к границе в сезон сбора урожая. Хотя протяженность Юго-Западной железной дороги составляла всего 1500 миль (около 10 % от общей протяженности железнодорожных путей в Российской империи), за один только 1883 г. по ней провезли целых 13 862 товарных вагона — почти половину всех вагонов в Российской империи[509]. Как и в Соединенных Штатах времен Гражданской войны, важнейшим звеном политической власти все больше становилась не исполнительная ветвь (в данном случае император), а купцы и инженеры, связанные с логистическими путями империи. Если Вышнеградский был в России коррумпированным дельцом Саймоном Камероном[510], то Витте — строителем монополистической системы Томасом А. Скоттом[511].

Те же законы, которые вынудили Парвуса и других евреев покинуть средние школы и университеты, также запрещали им покупать или арендовать любую новую собственность в сельской местности. Евреи-ростовщики, занимавшиеся торговлей пшеницей, больше не могли владеть землей в сельской местности и даже арендовать ее, что было серьезным препятствием для выращивания зерна. А еврейские купцы не имели права покупать или арендовать крупные склады в городах, расположенных вдоль железнодорожных коридоров. В 1883 г., после майского кризиса, Витте написал знаменитую статью с непривлекательным названием «Принципы железнодорожных тарифов на грузоперевозки». Он утверждал, что Российская империя может и дальше расширяться, оставив в покое частные железные дороги, подобные его собственной. Но если она передаст контроль над тарифами на перевозки из министерства железных дорог в министерство финансов Вышнеградского, продолжал он, то министр финансов сможет выборочно изменять тарифы, чтобы увеличить экспорт российского зерна и помешать иностранным производителям. Эта модель уже доказала свою эффективность в Америке и Пруссии.

В 1884 г. Витте еще больше усилил контроль железных дорог над цепочкой поставок пшеницы, пытаясь вытеснить еврейскихскупщиковиз сельской местности. Во-первых, железные дороги начали предоставлять прямые кредиты производителям зерна, конкурируя соскупщиками.Таким образом Витте стремился заменить кредитную цепочку, которая надорвалась во время аграрного кризиса, консолидировав в железной дороге функции ростовщика, торговца зерном и перевозчика[512]. В США, для сравнения, конкурирующие складские комплексы возникли в таких центрах снабжения, как Чикаго, Милуоки, Гранд-Рапидс и Буффало. Жестокая конкуренция создала таких элеваторных королей, как Джордж Армур и Айра В. Мунн. В одних местах побеждали железные дороги, в других — зернотрейдеры ABCD, в третьих — предприниматели, знавшие все о зерне и способах его сохранения. Витте же более всего преуспел в устранении потенциальных конкурентов. Он был не только антисемитом, но и алчным человеком, считавшим захват зернового коридора, простирающегося от русской степи до Черного моря, своим патриотическим долгом. В 1870 г. более половины иностранной валюты, поступавшей в Россию, приходилось на экспорт черноморской пшеницы; другим ее источником было зерно, отправляемое на север к немецкому порту Кёнигсберг на Балтийском море. Как управляющий директор, Витте контролировал оба маршрута[513].

Реорганизация Витте Юго-Западной железной дороги сократила мировые зерновые пути, соединявшие Европу с западными и южными губерниями России. Она вновь привела Российскую империю к богатым полям Украины: хорошо организованные железнодорожные коридоры устранили трения, сократив дорожные сборы за провоз зерна от ферм до портов — авторитарное подобие американской системы экспорта зерна. Юго-Западная железная дорога предоставляла кредиты производителям зерна, использовала специальные железнодорожные вагоны для разгрузки зерна и размещала элеваторы в крупных портах[514]. К 1880-м гг. единственными реальными конкурентами Витте были Louis Dreyfus & Co. и Bunge & Co., которые имели собственные элеваторы и контракты в украинской глубинке. Витте создал маршрут, частично повторявший путь V в. «из варяг в греки»[515]. Маршрут Витте имел форму буквыSи вел из Одессы в Киев, а затем от Брест-Литовска до Кёнигсберга в Германии и Либау в России. Река Волга, являвшаяся основным продовольственным коридором России с XI по XVIII в., утратила свое значение после появления этого торгового пути[516].

План Витте по установлению контроля над экспортом зерна в Российской империи не был претворен в жизнь в одночасье, но осуществлялся планомерно. В 1887 г. Вышнеградский, будучи министром финансов, снизил тарифы на перевозку зерна, чтобы пополнить государственную казну. На тот момент дефицит бюджета Российской империи, вызванный аграрным кризисом и войной с Турцией 1877–1878 гг., составлял 52 млн руб. В то время как его предшественник ратовал за увеличение чрезвычайно низких налогов на имущество, выплачиваемых дворянами, Вышнеградский стал взимать больше налогов с крестьян и горожан. Он ввел новые акцизы на алкоголь, табак, нафтен и марки, увеличил перечень видов коммерческой деятельности, на которые требовались лицензии, и повысил налоги на городскую недвижимость. Несмотря на протесты своего собственного финансового комитета, он вложил средства в углубление российских портов на Балтийском море, чтобы значительно увеличить экспорт[517].

Вышнеградский также воспользовался

Витте продолжал использовать рычаги государственной власти, чтобы экспортировать максимальное количество российского зерна потенциальным покупателям. В 1889 г. Российская и Германская империи расторгли все соглашения о дешевых грузоперевозках между немецкими и российскими железными дорогами, перенаправив таким образом поток зерна через российские порты на Балтийском и Черном морях. Когда дефицит бюджета превратился в профицит, курс рубля временно стабилизировался, что дало Витте время перевести Россию на золотой стандарт. Вместе Витте и Вышнеградский превратили железнодорожную систему экспорта зерна в кран, из которого в двух направлениях лился фантастический поток пшеницы, а полученные от экспорта доходы возвращались в Россию по новому пути, ее новой хорде — Юго-Западной железной дороге[521].

Германская и Британская империи были в ужасе от новых российских пошлин, хотя у Германии с ее высокими промышленными и сельскохозяйственными тарифами было мало оснований для жалоб. В 1887 г. канцлер Германии Отто фон Бисмарк нанес ответный удар тарифам Вышнеградского, закрыв для России берлинский рынок капитала. Российская империя утратила возможность продавать железнодорожные акции и имперские облигации на государственных биржах Берлина и Гамбурга. Это роковое решение разорвало многие инвестиционные соглашения между Россией и Германией и привело к напряженности, которая вылилась в Первую мировую войну[522]. Тактика удушения импорта, наращивания экспорта и подавления конкурентов прекрасно работала на протяжении нескольких лет до зимы 1890 г., когда по Волге пронеслись ледяные ветры.

Озимая пшеница на равнинах России обычно выживает под снежным покрывалом, которое защищает семена в течение двух месяцев, однако из-за засухи зимой 1890 г. выпало очень мало снега, и суровые восточные ветры смели тонкий снежный покров. За зимним вымерзанием последовала весенняя засуха, которая нанесла решающий удар, потому что обычно талый снег и дожди питали как озимые сорта пшеницы и ржи, так и те, что сажали весной. Сочетание суровой сухой зимы и весенней засухи сильнее всего сказалось на регионе, прилегающем к реке Волге, — старинном торговом пути России. Урожайность в этихгубернияхцентральной России снизилась на 50–75 % по сравнению с предыдущими годами[523].

И здесь захват Витте кредитных учреждений и зернохранилищ в западных регионах обошелся стране очень дорого. Издавна крупные землевладельцы на востоке ежегодно откладывали до 10 % урожая, чтобы справиться с неурожаем и подготовиться к посевной следующего сезона. Но после весеннего урожая 1891 г. на складах Поволжья не осталось пшеницы и ржи, все запасы были погружены на пароходы, направлявшиеся на север к балтийским рынкам. Большая часть зерна была продана для погашения кредитов, выплаты новых налогов, введенных Вышнеградским, и выкупных платежей, требуемых от крепостных крестьян. Ввиду того что Витте взял под свой контроль крупнейшие склады в западной части России, а майские законы запрещали евреям владеть складами, оставалось мало финансовых стимулов для хранения зерна и множество препятствий для этого. Большинство складов в старинных русских общинах на востоке были полностью опустошены, там не осталось зерна даже для следующей посевной[524].

Сначала Витте и Вышнеградский отреагировали на бесплодные поля так же, как это делали цари на протяжении семи веков: предложили пострадавшим районам ссуды и налоговые льготы. Однако Витте предложил ссудить не зерно, а рубли, в результате чего местные цены на рожь взлетели быстрее мировых, а крестьяне и сельские рабочие попали в так называемые ножницы цен. Крестьяне Поволжья традиционно сеяли пшеницу на продажу, а рожь — для личного потребления; неурожай снизил доходы, а из-за сокращения запасов ржи цены на нее подскочили. Это фактически утроило стоимость продовольствия для большинства сельских тружеников в 1891 г.[525] К весне 1891 г. крестьянские семьи снимали солому с крыши, чтобы накормить лошадей, посылали детей в город просить милостыню и, совершенно отчаявшись, ели собственных лошадей. Традиционным решением проблемы неурожая был сборлебеды— сорняка, растущего среди ржи. Небольшое количестволебедыможно было измельчить и смешать с рожью, чтобы затем выпечь темный, непривлекательный, зато сытный хлеб, который, увы, часто раздражал слизистую желудка. Употреблении такого хлеба более нескольких дней подряд приводило к диарее и ослаблению иммунной системы. Вслед за голодом пришла холера. Из 35 млн человек, проживавших в семнадцати губерниях, умерли полмиллиона. Столь существенное сокращение населения нашло отражение в национальной переписи[526].

Причиной трагедии стал целый ряд факторов. Одни винили вырубку лесов, другие — глубокую вспашку чернозема. Граф Лев Толстой, видевший голод своими глазами, винил железные дороги: по его мнению, именно они отняли природные богатства у крестьян-земледельцев, которые прежде хранили зерно в своих сараях, а затем были вынуждены продать все до последнего зернышка железнодорожным промышленникам. Цензоры не позволили опубликовать его отчет об этом как на родине, так и за рубежом[527]. В итоге на Вышнеградского была возложена большая часть вины за голод 1891 г. Причем газеты винили не его новые налоги или девальвацию рубля (хотя оба эти аргумента были бы вполне обоснованными), а то, что он слишком долго ждал, прежде чем запретить экспорт русской ржи. По жестокой иронии судьбы сладкоречивый Витте узурпировал должность своего бывшего покровителя, сообщив императору, что Вышнеградский перенес инсульт и не в состоянии продолжать службу. Витте настаивал на том, что лишь дополнительные государственные займы помогут исправить положение, в котором оказалась Россия. Он заверял, что преуспеет там, где другие потерпели неудачу, «поощряя здоровый дух предпринимательства»[528].

Витте предложил обратиться за новыми кредитами на строительство железных дорог во французские банки. Вместо того чтобы полагаться на имперские облигации, надежность которых пошатнулась после Крымской войны, империя должна была выпустить железнодорожные облигации по модели Crédit Mobilier, на которых больше не ставилась императорская печать (олицетворявшая обещание императора выплатить долг и проценты по нему в будущем).

Дорогостоящий проект России по продаже зерна всему миру: 5500 миль (9000 км) от Москвы до глубоководного порта в Желтом море, ок. 1905 г.

Кейт Блэкмер

Рынок облигаций навсегда изменился после американских дефолтов

И в этот момент в нашей истории вновь появляется Парвус. Он понимал, что для того чтобы вызвать революционный ответ на голод в России, революционерам придется самостоятельно формировать новостную повестку дня. Он учился у Карла Бюхера — исследователя политической экономии и средств массовой информации, от которого узнал, что освещение последних событий — древнейшая практика. Согласно Бюхеру, новостные репортажи, вероятно, впервые появились в Древнем Риме, когда сенаторы повелели грамотным рабам присутствовать на заседаниях сената, а затем включать самую важную информацию в письменный отчет. Со временем рабы стали зачитывать свои записи вслух в провинциях, эффективно передавая актуальную информацию другим сенаторам и гражданам. Это давало рабам, пересказывавшим последние новости из сената, большую власть. Юлий Цезарь, надеясь взять под контроль поток информации, создал сначала в Риме, а затем и в других провинциях публичные доски объявлений, в надежде, что официальный отчет о решениях сената отодвинет на второй план умозаключения рабов[531].

Здесь «интеллектуал» (римский раб) выступал в первую очередь в роли толкователя, а в некотором смысле даже законодателя, не только передавая новости о конфликтах в сенате, но и облекая их в форму истории. Хотя некоторые ученые утверждают, что в эпоху Просвещения произошел переход от интеллектуала-толкователя к интеллектуалу-законодателю, Бюхер сказал бы, что четкой границы между ними не существовало никогда[532]. Мобилизация политических сил через распространение новостей была стара, как Римская империя. Кто был законодателем в российской системе? По всей видимости, император. Но кто укрепил потенциал империи и стал ее ведущей фигурой? Сергей Витте. А что было слабым местом имперской системы, построенной на железных дорогах? Новости.

Парвус нашел главное уязвимое место Витте. По его словам, «помпезная демонстрация абсолютизма, притягивающая к себе взоры всего мира», — очень хрупкая вещь: достаточно одного единственного кризиса, чтобы «могущественный царь и вся его золотая мишура были мгновенно стерты с лица земли»[533]. Витте необходимо было контролировать новости о России, поступавшие на Парижскую биржу и особенно на рынок облигаций. Интерес или недоверие десятков тысяч французских инвесторов к облигациям российских железных дорог напрямую влияли на процентную ставку, которую Витте пришлось бы заплатить за каждый новый выпуск. Любое сомнение в надежности его «золотых» облигаций приводило к резкому повышению процентных ставок по ним. «Великий голод, — писал Парвус, — был не случайностью, а результатом длительного процесса разрушения и разложения»[534]. После голода в России Парвус стал экспертом по сбору, толкованию и разъяснению новостей о России, Османской империи и всей Азии сотням тысяч все более грамотных рабочих.

В начале 1895 г. Парвус отправился в Лейпциг, чтобы стать репортером, а затем редакторомLeipziger Volkszeitung(«Лейпцигской народной газеты») — ежедневной газеты, финансируемой социал-демократической партией. Через несколько месяцев его переманили вSächsiche Arbeiter-Zeitung(«Саксонскую рабочую газету»). Он в ясном, запоминающемся и доступном стиле объяснял читателям из рабочего класса устройство экономического мира за пределами Саксонии. Если раньше газеты были полны скучных описаний профсоюзных собраний, то теперь Парвус рассказывал в них, как развивался международный капитализм после вторжения на мировой рынок дешевого американского зерна в 1860-х гг. Он сочинил захватывающую историю капитализма, неразрывно связанного с империей. Это стало первым публичным обсуждением международной экономики, которое впоследствии превратилась в мир-системную теорию. Иммануил Валлерстайн, разработавший в дальнейшем теорию «мир-система», предположил, что существует глобальная система капитализма, в которой европейское капиталистическое ядро процветает за счет создания на экономической периферии мощных автократических государств, которые жестоко обращаются с рабочими и порождают отсталость[535].

История Парвуса о неизбежном крахе России как безжалостного эксплуататора была более драматичной и конкретной, чем теория мир-системы. Спровоцировавшая аграрный кризис конкуренция с американским зерном, писал Парвус, помешала быстрому промышленному развитию России. Дорогостоящая Русско-турецкая война 1877–1878 гг. лишь усугубила ситуацию. Однако убийство Александра II в 1881 г. заставило его наследника Александра III заключить союз с промышленниками, в частности с Витте, который гармонизировал интересы императора и буржуазии, подтолкнув обе стороны к агрессивной железнодорожной экспансии в Азию, которая в конечном счете завершилась провалом. Как и Британская, Французская и Прусская империи, Россия все больше впадала в зависимость от своих промышленных буржуазных классов в ходе захватнических войн, которые мы называем гонкой за Африку и Азию. Когда Николай II взошел на престол в мае 1896 г., он стал императором буржуазии. И именно по этой причине, уверял Парвус своих читателей, Россия и оказалась на краю пропасти. Итогом безудержной экспансии Российской империи могла стать только война. Парвус не был согласен с Карлом Марксом в том, что капиталистические кризисы обязательно заканчиваются революцией. Сначала будет война, а потом уже революция[536].

Парвус активно использовал немецкие идиомы, чтобы оживить свое повествование юмором и сделать его более понятным. Сельскохозяйственная программа по скупке фермерских закладных была настолько скучной, что даже «собаку не смогла бы заманить за печку»[537]. Польша, писал он, могла бы блокировать Россию в XVIII в., но поскольку она никогда не простиралась от «моря до моря»[538], ее так и норовили «поглотить дружественные соседи»[539]. Российская империя, шутил он, «всегда тянула за собой Австрию, а та периодически кусала ее за голень, чему Россия никак не могла помешать»[540]. Александр II и Александр III всегда считали ниже своего достоинства общение с буржуазными «выскочками из бакалеи, кабака

Парвусу не только удалось язвительно описать капиталистический мир — он оказался пугающе прозорлив. Еще в 1896 г. он предупреждал своих читателей о том, что расширение России силами крестьянства, которое было «совершенно разрозненным, разнузданным, разоренным, разделенным на классы и обремененным балластом из миллионов неимущих», означало, что государственный корабль непременно пойдет ко дну[542]. Стремление Российской империи протянуть железные дороги в Азию обернулось катастрофой, а ее одержимость захватом Стамбула привела к международной войне на Балканах[543]. Авторский стиль Парвуса был высокопарным (немецкая социал-демократическая партия называла его тон неприятным и вульгарным), зато газеты разлетались как горячие пирожки[544]. Он доходчиво разъяснял своим читателям из рабочего класса, что причиной соперничества империй был глубинный конфликт — подъемы и спады мировой торговли, которая воздвигала города и меняла их до неузнаваемости. Причем вместо того чтобы указывать пальцем на евреев или иностранцев, он открыто заявлял, что империи сами виноваты во всех своих бедах.

Статьи Парвуса привлекли внимание молодого Владимира Ильича Ульянова, который называл Парвуса «талантливым немецким журналистом», разгадавшим тайну аграрного кризиса 1873 г. Критика Парвусом мелких немецких землевладельцев коррелировала с критикой Лениным русских народников, считавших, что коллективная собственность на землю решит все проблемы, и кулаков, которые, по его мнению, эксплуатировали крестьян[545]. Парвус также привлек внимание тайной полиции Австро-Венгрии, Германии и России. По данным российского Охранного отделения, Парвус вместе с женой и еще одиннадцатью единомышленниками «посещал собрания местных анархистов и социал-демократов, читал социал-демократические журналы, такие как„Вперед“и „Социалист“,а также выступал на собраниях, целью которых было вдохновить массы на революцию»[546]. Немецкие консерваторы называли статьи Парвуса радикальной пропагандой, а поскольку его газеты успешно поносили монарха и прусский парламент, власти неотступно следовали за ним, отовсюду высылая как негражданина.

В своих первых аналитических работах он исследовал международное сельское хозяйство. В 1895 г. Парвус заявил, что немецкие социал-демократы не могут спасти немецких крестьян-избирателей (и не должны вступать с ними в союз), поскольку у тех нет шансов закрепиться на мировом рынке, который Россия и Америка наводняют дешевым зерном. Крестьяне хотели, чтобы был введен налог на иностранное зерно, но эта стратегия лишь отсрочила бы неизбежное. Только при условии снижения ренты успешные семейные хозяйства в рамках капиталистической системы смогли бы скупать более мелкие и менее эффективные. Лишь эти семейные крестьянские хозяйства способны механизировать методы производства зерна по американскому образцу. Хотя Парвус и не любил зажиточных крестьян, политический союз с мелкими крестьянами был заведомо проигрышным вариантом, поскольку их землевладения были слишком малы, чтобы выиграть от автоматизации[547]. Когда в сентябре 1898 г. правительство Саксонии вынудило его выехать из страны, Парвус убедил социал-демократическую партию назначить редактором его газеты человека, чье немецкое гражданство, пусть и полученное благодаря фиктивному браку, затруднило бы депортацию. Этим человеком была Роза Люксембург, позже прославившаяся своей критикой польского рабочего движения за его одержимость идеей независимости Польши[548]. Она также заявляла, что рынки являются международными, а нации — иллюзией.

В 1899 г. Парвус открыто раскритиковал российскую монархию, описывая происходящее в охваченных голодом регионах вдоль основного торгового маршрута старой России — реки Волги. Он утверждал, что причиной голода стала система государственного финансирования Витте, которую он называл изощренной аферой. В серии статей, а затем и книге, опубликованной в 1900 г. под названием«Голодающая Россия»(Das Hungernde Russland), Парвус внимательно рассмотрел официальную статистику государственного долга, опубликованную Витте, и доказал, что эти данные сфальсифицированы. Витте приобрел для Российской империи железные дороги, затем перенес всю прибыль от железнодорожных перевозок на свой баланс, не включив туда при этом ни невозвратные затраты на прокладку путей, ни затраты на их приобретение в качестве капитализированных расходов. Поскольку на балансе почти не фигурировали расходы, показать прибыль было легко. Не включив износ путей в будущий долг, Витте сильно переоценил перспективы своего предприятия. План Витте по строительству железной дороги до самой Маньчжурии, по словам Парвуса, был сродни «кормлению собаки кусками ее собственного хвоста». Доллары французских инвесторов стремительно расходовались на погашение процентов по старым кредитам, и лишь мизерная доля капитала тратилась на строительство железной дороги в Азию[549].

Парвус не был рабом, но, подобно древнеримскому глашатаю, смог убедительно рассказать о причинах голода в России. В книге«Голодающая Россия»он заявил, что проблема была логистической, и сделал вывод, что старый волжский зерновой путь отжил свое. Он также сказал, что массовый голод — это трагическое следствие международного империализма, который неизбежно приведет империи к краху. Его пророчество сбылось спустя всего два десятилетия. Как финансовый аналитик, пишущий для популярных газет, он мог охватить более широкую читательскую аудиторию на большей территории, чем Витте или любой другой официальный представитель империи, оплачивавший заказные хвалебные статьи во французских журналах. Парвус, как и римские рабы, был толкователем. Владея русским и немецким языком, а также разбираясь в балансовых отчетах и торговле зерном, он смог выявить финансовые пирамиды, ложные обещания и злоупотребления служебным положением, лежащие в основе предприятия Витте.

По мнению Парвуса, схема Витте была воплощением недостатков мирового капитализма — международной системы, которая, как он уверял своих читателей, была обречена на провал. Между 1899 и 1910 гг. он развил анализ голода 1891 г. в общую теорию глобального капитализма, которая охватывала космополитические города-накопители, сбои в торговле и имперские войны. Еще в 1894 г. он заявил, что в ХХ в. зернопроизводящие регионы юга России будут противостоять американскому Среднему Западу. Россия и Америка сойдутся в схватке, говорил он, а Европа станет для них полем боя. Роза Люксембург, Владимир Ленин, а затем и Лев Троцкий развили на основе его выводов теорию мирового капитализма. Этот анализ потоков зерна, империй, железных дорог и международного долга навсегда изменит наш мир.

Экспансия Российской империи в Сибири, Центральной Азии и Маньчжурии казалась нерациональной реакцией на изменения в сфере торговли зерном. К 1890 г. все больше сельскохозяйственных империй вступало в глобальную конкурентную борьбу за снабжение человечества продовольствием. Отколовшиеся от Османской империи Египет, Сербия, Болгария и Румыния стали крупными экспортерами зерна. Аргентинские и австралийские фермеры выращивали достаточно пшеницы, чтобы согреть сердце любого физиократа. Хуже того, Франция, Германия, Италия и Австро-Венгрия в 1880-х гг. начали устанавливать тарифные барьеры на пшеницу и муку, что еще больше снизило международные цены. Стараясь продать как можно больше пшеницы для погашения займов и пополнения казны, Российская империя вела себя все более безрассудно.

В марте

Российское военное ведомство подкрепило свои претензии на финансовый контроль. Витте признался, что прибегал к уловкам при создании железнодорожной охраны, состоящей из отставных солдат и других временно уволенных с военной службы. В 1898 г. эти замаскированные русские войска изгнали китайцев и маньчжуров из окрестностей растущего города Далянь[554]. Взимая таможенные пошлины в глубоководном порту Даляня, русские наотрез отказывались признавать полномочия контролируемой британцами морской таможенной службы, которая прежде взимала пошлины со всех товаров, перевозимых через Желтое море, для погашения внешних займов империи Цин[555]. Присутствие российских войск на территории, которая формально все еще оставалась китайской, способствовало активизации ксенофобского общественного движения, приверженцев которого европейцы называли боксерами. Это быстро растущее движение зародилось в контролируемом немцами регионе — провинции Шантунг, где оно вербовало молодых людей на общественных боксерских площадках в группу под названием «Отряд гармонии и справедливости». К июлю 1900 г. движение перебралось в Маньчжурию. Быстро организовавшись, это самопровозглашенное гражданское ополчение, обвешанное амулетами для защиты от пуль и считавшее, что в них временно вселились души героев популярной китайской литературы, дало отпор российским оккупантам, захватывая и сжигая железнодорожные терминалы, разрушая пути и, наконец, схватив и обезглавив железнодорожного инженера Бориса Верховского[556]. В ответ российское правительство перебросило еще несколько полков в китайскую провинцию Квантун[557]. К концу месяца казачьи полки устроили нечто вроде погрома, направленного против китайских мужчин, женщин и детей. Вооружившись винтовками и дубинками, они сгоняли китайских жителей — в основном семьи рабочих, строивших железную дорогу, в реку Амур, приказывая им «плыть обратно в Китай». За два дня русские солдаты утопили от трех до девяти тысяч китайцев[558].

Примерно в то же время, когда прокладывались пути к Желтому морю, в декабре 1900 г. возникло народное движение против российской экспансии. Квартира Парвуса в Мюнхене стала центром революционного проекта, призванного донести новости об империи и революции до небольшого, но растущего рабочего класса России. Новая газета под названием«Искра»должна была разъяснять глубинные основы международного капитализма, который, по мнению Парвуса, и был причиной противоборства империй и государств. Парвус предоставил механический пресс, а другие сторонники революции из России — финансирование. Владимир Ульянов, взявший фамилию Ленин, выступил в качестве редактора. К концу 1902 г. поезда по Южно-Маньчжурской железной дороге уже курсировали от озера Байкал до Порт-Артура на Желтой реке. Китайский экспорт включал гончарные изделия (глиняные и терракотовые), лесохозяйственную продукцию, керосин и чай. А харбинские мукомолы надеялись, что их продукция вскоре сможет составить конкуренцию вездесущей американской муке[559].

Немного раньше, в декабре 1898 г., ближайшая соратница Парвуса Роза Люксембург начала развивать его аргументы о мировой системе торговли и бесполезности государств в серии статей, собранных позднее в ее книге 1913 г.«Накопление капитала».Оба они утверждали, что экономика вышла за пределы государства, что бум наступает, когда на мировой рынок выходят новые игроки, такие как Россия или Америка, Африка или Дальний Восток, а спад — когда количество производимых товаров значительно превышает спрос. И Парвус и Люксембург утверждали, что экономические кризисы будут становиться все более серьезными[560]. Партнер Парвуса в 1905 г. Лев Давидович Бронштейн, взявший псевдоним Троцкий, развил аргументацию Парвуса о накоплении и выдвинул тезис о том, что он называл перманентной революцией, утверждая, что буржуазии в таких странах, как Россия, нельзя доверять капиталистическое развитие и что союз рабочих и крестьян может привести к революции, хотя это потребует неустанного распространения революционных идей на все новые регионы.

Первые публикации Ленина на русском языке появились в«Искре».Он осуждал экспроприацию крестьянских земель в зернопроизводящих регионах юга России и подвергал яростной критике введенную Витте систему распределения земли вдоль железных дорог в Сибири. Ленин утверждал, что изгнание евреев и иностранцев, наряду с фаворитизмом по отношению к дворянству, обрекает железную дорогу Витте на провал[561]. В 1916 г. Ленин опубликовал брошюру под названием «Империализм, как высшая стадия капитализма», повторив в ней аргументы, изложенные Парвусом и Юниус.

В своих опубликованных большим тиражом работах Парвус, Юниус, Троцкий и Ленин описывали жестокость европейских империй (на эту тему писали также многие другие писатели как либерального, так и социалистического толка) и то, как международный капитализм «развратил» Российскую, Цинскую и Османскую империи. В качестве примера они приводили сфальсифицированные балансовые отчеты и недокументированные долги, на которые опирался Витте при создании своей зерноэкспортной железнодорожной империи. К 1904 г. затраты на железную дорогу в Маньчжурию превратили Россию в империю с самой большой задолженностью в мире, а у французских инвесторов, введенных в заблуждение обещаниями Витте, на руках оказались облигации на миллиарды золотых франков.

В июле 1903 г., когда железная дорога Витте достигла китайского Порт-Артура в Маньчжурии, японские социалисты и либералы пришли в ярость. Ранее японцы уже захватывали Порт-Артур и весь Ляодунский полуостров в конце первой Японо-китайской войны (1894–1895), но уступили их обратно Китаю, когда Франция, Германия и Россия совместными усилиями вынудили их отказаться от притязаний на эти территории. В ответ на тройную интервенцию, заблокировавшую ее империю, Япония начала активно брать кредиты. Она создала внушительный флот из самых современных боевых кораблей, построенных компанией Vickers & Co. в Великобритании[562]. Японская империя собрала большую часть средств на строительство флота, продав облигации нью-йоркским инвесторам, а также пустила в дело репарации, полученные от Китая после Японо-китайской

«Россия — позор Европы», — таким лозунгом пестрели передовицы крупнейшей японской газеты в феврале 1904 г. «Мы должны победить эту страну во имя цивилизации, во имя мира и во имя человечества»[563]. В том же месяце Япония разорвала дипломатические отношения с Российской империей и без объявления войны атаковала российские корабли, стоявшие на рейде в Порт-Артуре. Флот был быстро уничтожен. Сухопутные конфликты поначалу казались благоприятными для Российской империи, однако с апреля по декабрь 1904 г. попытки России призвать резервные войска привели к 123 отдельным столкновениям, в основном в знак протеста против этой далекой иностранной войны[564]. Осада Порт-Артура японцами длилась с августа 1904 по март 1905 г.[565] В мае 1905 г. русский атлантический флот[566] наконец прибыл в Порт-Артур и всего за три дня был разгромлен японским флотом.

Российский министр в Токио, барон Роман Романович Розен, отметил (увидев, как все обернулось), что если Россия в конце концов будет вынуждена сдать порт, то миллиарды франков, потраченные на строительство Транссибирской магистрали, никогда не удастся возместить. Российская империя уже понесла невообразимые «потери жизней и средств», и теперь ей предстояло объявить дефолт по долгосрочному долгу из-за дороги в никуда. По сути, страна оказалась банкротом. Это бесполезное, баснословно дорогое расширение железной дороги и последовавшая за ним капитуляция, по мнению Розена, подписали Российской империи смертный приговор[567].

В январе 1905 г. отец Георгий Гапон возглавил процессию, состоявшую в основном из лояльных по отношению к монархии рабочих, чтобы вручить императору петицию с требованием прекратить войну, улучшить условия труда и установить восьмичасовой рабочий день. Не успела толпа выйти на площадь перед Зимним дворцом, как солдаты открыли по ней огонь, убив около 200 человек[568]. В середине октября 1905 г. забастовка печатников переросла во всеобщую забастовку в Санкт-Петербурге и Москве. К концу октября, по всей видимости, назрела общенациональная железнодорожная стачка под руководством Союза железнодорожных служащих и рабочих. Увидев, что назревает полноценная революция, Троцкий и Парвус отправились в Санкт-Петербург, где стали выпускать первую в России ежедневную газету«Известия»стоимостью две копейки. Эта дешевая газета стала политическим инструментом организации, называвшей себя Советом рабочих депутатов, членами которой были представители всех бастующих профсоюзов. Совет рабочих депутатов при решающей финансовой поддержке Союза железных дорог добился определенных успехов в объединении под своей эгидой многочисленных профсоюзов[569]. Именно Парвусу принадлежала идея создания нового вида государственной власти на основе советов, против чего в то время выступал Ленин[570]. Гражданские волнения этнических меньшинств едва не разрушили новый хребет Российской империи, созданный при содействии Витте, особенно в Прибалтике и русской Польше, а также на Украине.

Правительство потеряло контроль над Варшавой, Ригой, Баку и многими другими городами[571]. Двенадцатого октября императорские министры объявили, что отдельные восстания резервистов переросли во «всеобщее брожение», а российские войска не в состоянии подавить конфликт внутри империи[572].

После того как полиция Санкт-Петербурга арестовала первого председателя совета, его место занял Парвус. Его самым значимым свершением в должности последнего председателя Петербургского совета было издание «Финансового манифеста». Он предупреждал рабочих, владельцев фабрик и купцов по всей России о том, что Российская империя обанкротилась, а выпускаемые ею облигации обещают выплату процентов по долгу, который никогда не будет погашен. «Правительство находится на грани банкротства. Оно развалило страну и усеяло ее трупами», — писал он. Парвус призывал крестьян прекратить совершать выкупные платежи, рабочих — принимать в качестве оплаты своего труда только «полноценные наличные деньги», а всем гражданам советовал «забрать вклады из сберегательных и государственных банков, требуя выплаты всей суммы золотом».

Этот манифест едва не уничтожил российские банки. Сергей Витте быстро изъял его из оборота, закрыв все печатные издания, опубликовавшие это обращение[573]. Затем Николай II издал Октябрьский манифест, обещавший гражданские права и создание Думы, или парламента. В период с октября по декабрь армейские части начали применять артиллерию против рабочих, все еще бастовавших в Санкт-Петербурге, чтобы поддержать в стране видимость порядка. В декабре начались облавы на социал-демократов и социалистов-революционеров, и состоялся целый ряд судебных процессов и казней без суда и следствия. Троцкий и Парвус были арестованы во второй половине декабря 1905 г. Их перевезли в Петропавловскую крепость в Санкт-Петербурге и почти наверняка приговорили бы к казни. Парвус сбежал восемь месяцев спустя, подкупив своих охранников[574].

Глава XII. Восточный экспресс, армия действия. 1910–1914 гг.

Россия, Франция и Великобритания с опаской относились к немецкому железнодорожному коридору, ведущему на Ближний Восток через Стамбул. Угроза, которую представлял этот коридор, вынудила все три страны образовать в 1914 г. непростой альянс под названием «Союзные державы»[575]. Напряженность, нараставшая в Стамбуле с 1908 по 1914 г., привела к тому, что группа военных офицеров, называемая младотурками, поставила себе целью восстановить турецкую армию и создать конституционное государство внутри Османской империи. Эта дерзкая попытка построения государства стала образцом для революций по всему миру в ХХ в., особенно в России после революции 1917 г. Стратегия младотурок предполагала превращение армии в гибридную военно-образовательную структуру, орган для одновременной политизации, обучения и идеологической обработки молодежи. Крайне важно, что военная структура надзора внутри армейских полков обеспечивала сохранение формирующихся революционных идеалов, предотвращая дезертирство под руководством офицеров. Этот метод военной организации, сочетавший газетную и образовательную пропаганду с практическим обучением математике и инженерному делу, позволил Турции восстановиться в разгар Балканских войн, а затем разгромить объединенные силы России, Франции и Германии в Галлиполи во время Первой мировой войны.

Парвуса привлекла революция младотурок, начавшаяся в Стамбуле в 1908 г. Спустя два года он прибыл туда, чтобы поделиться своим финансовым опытом и пониманием того, как мобилизовать массы. Как только начались Балканские войны, его влияние распространилось гораздо шире, чем предполагалось изначально. В период с 1910 по 1914 г. Младотурецкая революция отразила натиск альянса балканских государств, стремившихся разрушить Османскую империю. Пока младотурки учились удерживать контроль над Стамбулом при помощи артиллерийских орудий, установленных на автомобили, Парвус помогал снабжать турецкую армию современными боеприпасами и реорганизовывать торговые маршруты, чтобы обеспечить Османскую империю современной и гибкой системой снабжения зерном. Впервые прибыв в Стамбул в 1910 г., он был интеллектуалом с большими идеями. К 1914 г., проследив за тем, как развивалась Младотурецкая революция, он обзавелся достаточным капиталом и связями для разработки еще более дерзких теорий о том, как

Когда Парвус, которому тогда было сорок три года, прибыл в Стамбул в ноябре 1910 г., он почти наверняка приехал поездом из Вены на знаменитом Восточном экспрессе. Этот скоростной поезд возил пассажиров по частично завершенной железной дороге Берлин — Багдад, которая вела из порта на Северном море Гамбурга через Австро-Венгрию, Сербию, Болгарию, Турцию и пролив в Стамбуле до Коньи у подножия Таврских гор в Азии. Парвус знал, что данный железнодорожный коридор не давал покоя дипломатам и монархам в Париже, Петербурге и Лондоне, поскольку наделял Германию очень важным преимуществом — возможностью проложить полностью железнодорожный маршрут через важнейший пункт мировой торговли. Быстрая коммерческая экспансия Германии по железной дороге в охваченную революцией Турцию казалась очевидной и убедила Парвуса в том, что назревает международный кризис. Он с самого детства знал, что союз Германии с Турцией, легендарными вратами в Черное море, был ключом к политическому краху Российской империи[576].

Поскольку Парвуса разыскивали агенты российской тайной полиции (охранки), он прибыл в страну под видом чеха и указал ложный адрес. Будучи стесненным в средствах, он снял комнату на азиатской стороне Турции в трущобах Скутари (Ускюдар)[577]. Парвус почти наверняка сбрил свою фирменную эспаньолку и спрятал русскую шинель, однако никогда не отказался бы от безупречно сидящего костюма и начищенных ботинок.

В буквальном смысле Стамбул был скорее замком, чем ключом. Как и другие основатели империй до них, османы не строили с нуля. Они лишь реконструировали дальние транспортные маршруты между городами и фермами, проложенные торговцами в незапамятные времена. Даже стены Стамбула были собраны из руин древних столиц, стоявших прежде на этом месте. При правильной обороне он вполне мог дать отпор русскому императору. Со времен Екатерины Великой Россия стремилась использовать плодородные земли для распространения своего влияния по всему земному шару. Однако физиократическая экспансия, основанная на торговле зерном, требовала доступа на международные рынки. Когда Российская империя лишилась глубоководного порта в Маньчжурии, ее единственным окном в мир стало Черное море[578].

Парвус прибыл в Стамбул, чтобы разыскать членов «Комитета единения и прогресса» — группу офицеров-реформаторов и интеллектуалов, которые стремились реорганизовать Османскую империю таким образом, чтобы создать турецкую национальную идентичность и защитить то исконное, что еще осталось в стремительно исчезающей Османской империи. Одна из фракций этого движения, возглавляемая невысоким и стройным молодым офицером по имени Исмаил Энвер, жаждала заключить союз с Германской империей[579]. Пройдя обучение в престижном Имперском военном колледже под руководством немецких офицеров, Энвер помогал вербовать мусульманские военные группы на границе империи в свою Третью османскую армию, целью которой было уничтожение врагов Турции. Поначалу эти планы государственного строительства казались эфемерными. Когда Парвус прибыл в османскую столицу, она, должно быть, казалась столь же хрупкой, как и в 1453 г. В 1908 г. Стамбул охватили пожары, уничтожившие сотни тесных, ветхих деревянных строений в западной части города, где жили десятки тысяч мусульманских беженцев. Изгнанные из бывших османских земель националистическими движениями, они во второй раз остались без крыши над головой из-за пожаров. В том же году Исмаил Энвер — в то время его уважительно называли Энвер-паша — вместе с другими офицерами совершил государственный переворот, заставивший султана Абдул Хамида II восстановить Генеральную ассамблею в надежде на то, что она превратит Османскую империю в нечто подобное конституционной монархии.

Группа офицеров-юнионистов Энвера-паши представляла собой современную армию, сформировавшуюся как чужеродный элемент внутри Османской империи. Они были своего родакарбонариями —опытными революционерами, планировавшими защищать империю от врагов, включая балканские государства, которые надеялись расшириться, разорвав ее на части. Подобно итальянским и русскимкарбонариям, офицеры-юнионисты, такие как Энвер, были членами тайного братства заговорщиков. Сложный ритуал вступления включал в себя клятву на крови защищать государство от всех внешних и внутренних угроз[580]. Младотурки, как и сам Энвер, были в основноммектебли —офицерами, обученные новым методам ведения боя и государственного строительства в Имперском военном колледже. Они понимали, как новые технологии, такие как пулеметы, автомобили и самолеты, могут позволить относительно небольшому отряду хорошо обученных солдат сдержать значительно превосходящие силы противника.

Османская армия нуждалась в солдатах, и требование юнионистов расширить призыв спровоцировали кризис. Офицеры-мектеблипротивостояли офицерам-алайлистарой закалки, которые поднимались по служебной лестнице вне Имперского военного колледжа и потому беспрекословно повиновались султану. Младотурки винили в военной слабости Турции анатолийскую молодежь, которая массово поступала вмедресе, чтобы изучать ислам и таким образом освободиться от исполнения воинской обязанности. Младотурки утверждали, что большая частьмедресе— это вообще не школы. Примерно треть анатолийских мужчин были выпускникамимедресе, но при этом подавляющее большинство из них, по словам офицеров-юнионистов, даже не умели читать. После начала революции в июле 1908 г. юнионисты предложили провести простой экзамен на грамотность для выпускниковмедресе, и всех, кто его не прошел, забирали в армию, откуда после прохождения военной подготовки направляли на защиту империи. Требования младотурок быстро нарастить численность армии и провести ее реорганизацию спровоцировали восстание анатолийских солдат, исламских религиозных лидеров и офицеров-алайли.К мятежу их подстрекал султан Абдул Хамид II. Оппозиция выкристаллизовалась вокруг обвинений в том, что юнионисты наняли убийц для ликвидации редакторов оппозиционных газет. Эта контрреволюция против младотурок, начавшаяся в 1909 г. и получившая название «Инцидент 31 марта», могла привести к роспуску Генеральной Ассамблеи, заключению младотурок в тюрьму и возвращению Абдул Хамида на трон[581].

В ответ на это юнионисты уничтожили оппозиционные газеты и окружили город новым видом штурмовых машин — автомобилями с бронированными пулеметными башнями. После захвата власти юнионисты отправили Абдул Хамида в изгнание в Салоники, а новый султан Мехмед V стал их марионеткой. Юнионисты удвоили газетную пропаганду, все больше связывая армию с турецкой нацией, обороной государства и, самое главное, воспитанием граждан-солдат[582], которое осуществлялось армией, а не медресе. Турция должна была стать «нацией с оружием в руках» (Volk in Waffen), по выражению немецкого генерала, разработавшего систему обучения офицеров в Имперском военном колледже. После 1909 г. офицеры-юнионисты также станут преподавателями, обучающими солдат инженерному делу, математике и воспитывающими в них патриотизм для поддержания находящегося в опасности национального самосознания.

Через друзей из среды левых социалистов Парвус завел полезные знакомства в Стамбуле. Как и в юности в Одессе, он проводил идеологическую работу с портовыми рабочими. Они уже создали мощное протестное движение, целью которого была месть Австро-Венгрии за ее вторжение на территорию Османской империи. В 1910 г. во имя турецкого национализма профсоюзы объявили бойкот товарам, поступавшим из Австро-Венгрии, Греции и других недружественных Османской империи

Затем Парвус связался с самыми крайними националистами из Комитета единения и прогресса, который к 1910 г. представлял собой правительство внутри правительства. Юнионисты контролировали большую часть бюрократического аппарата, хотя им и противостоял довольно большой и сложный альянс оппозиционных партий, что делало Комитет единения и прогресса всего лишь одним из множества голосов в Генеральной Ассамблее. Мало кто верил, что Османская империя сможет устоять под натиском сепаратистских движений, грозивших разорвать ее на части. К тому же Парвус знал о планах Российской империи захватить Стамбул и сделать его своим западным портом[584]. «Россия может подождать, — писал он еще в 1897 г., — ибо она уверена, что добыча от нее никуда не денется… Придет время, и Константинополь падет к ее ногам, поскольку он не может достаться никому другому»[585].

Парвус рассказал юнионистам, как при помощи написанных доступным языком газетных статей можно достучаться до рабочих и солдат. Спустя год его квартира стала штаб-квартирой нового журнала, который помог сформировать массовую идеологию, направленную на консолидацию рабочих и солдат вокруг идеи общей судьбы. В отличие от газеты«Искра»,которая в 1900 г. помогла возродить интернационалистское движение, целью журнала«Тюрк Юрду»(букв. «Турецкая родина») было создание мощного националистического движения в самом сердце Османской империи. Адаптируя свои аргументы к условиям Ускюдара, Парвус писал статьи для«Тюрк Юрду»,направлявшие недовольство турков иностранным вмешательством, национальным банкротством и поражением в войне в русло разработки экономической стратегии национального возрождения. Помогая организовать издание«Тюрк Юрду»,Парвус стал ключевой фигурой кампании по обучению солдат новой идеологии турецкой революции. В Стамбуле он своими глазами увидел, как армия одновременно становится инструментом политизации, индоктринации и просвещения. По мере реорганизации вооруженных сил после инцидента 31 марта младотурки внедряли в каждое подразделение структуру надзора. В каждом полку были младшие офицеры-мектебли, которые контролировали старших офицеров-алайли.Военная дисциплина сохранялась, но младшие политруки имели право вето по отношению к своим старшим товарищам.

Прибытие Парвуса в Стамбул в конце 1910 г. оказалось весьма своевременным, поскольку вскоре Османская империя оказалась на грани катастрофы. В сентябре 1911 г. Италия вторглась в Северную Африку к западу от Египта на территории современной Ливии. Как только большую часть османской армии перебросили в Северную Африку, была спешно сформирована «Балканская лига» для вторжения в Османскую империю и захвата всех ее территорий в европейской части империи. Так на фоне медленного распада Османской империи началась Первая мировая война[586].

Однако у Парвуса был наготове рецепт исцеления империи. Как и в своей книге«Голодающая Россия»,в 1911 г. он проанализировал причины текущего состояния Османской империи в серии статей«Тюрк Юрду»:изучил, как она влезла в неоплатные долги, как устанавливались процентные ставки и каким образом контролируемые иностранцами налоговые органы обеспечивали выплаты. Внимательно ознакомившись с финансовой отчетностью, Парвус пришел к выводу, что долговые проблемы Османской империи начались с Крымской войны. Стремясь уберечь Стамбул от вторжения Российской империи, султан Абдулазиз брал крупные займы, а когда подходило время гасить их, его преемники постепенно передавали наиболее ценные монополии империи (например, табачную), европейским государствам. Парвус подсчитал, что объем налоговых сборов, полученных подконтрольным европейцам Управлением государственного долга Османской империи (УГДОИ), скорее всего, уже давно покрыл все задолженности страны. Однако УГДОИ продолжало контролировать сбор налогов и могло легко замаскировать сверхприбыль, например, расширив свой печатный, издательский, учебный и внешнеполитический аппарат и указав, что эти расходы возмещены непосредственно из налогов. Османская империя всегда была бы на коротком поводке, пока контролируемое иностранцами УГДОИ беззастенчиво присваивало самые крупные поступления от акцизов на табак и соль, расширяя за счет них свою инфраструктуру. Это была та же система внешнего налогообложения внутренней торговли империи, которую Британия навязала Китаю с помощью Морской таможенной службы.

Парвус отметил, что дешевое зерно из Америки стало большим ударом для сельскохозяйственных империй после 1865 г. За период с 1860 по 1890 г. цены на зерно снизились вдвое, что принесло выгоду более «промышленно развитым регионам», таким как Германия, Франция, Великобритания и даже Италия, и нанесло ущерб более аграрным регионам, например, России, Турции и Китаю. Это был аграрный кризис, начавшийся в 1873 г.[587] Когда в 1880-х гг. индустриальные государства установили таможенные барьеры, чтобы защитить европейских фермеров от наплыва дешевой пшеницы и укрепить свой статус великих держав, сельскохозяйственные империи пострадали больше других, получив двойной удар от конкуренции с Америкой и европейских пошлин. Единственным способом укрепить позиции Османской империи было кардинальное преобразование сельского хозяйства путем отмены рабства, крепостного права, переписи населения и оценки земель сельскохозяйственного назначения.

Внутри страны, продолжал Парвус, Османской империи необходимо было провести реформы, чтобы укрепить линии снабжения, свои обратные и прямые связи. Она должна была проложить железные дороги через перспективные, но отдаленные сельскохозяйственные районы, как это сделали Великобритания, Франция, Германия, Италия и США. Рабочим нужно было дать образование, чтобы они научились пользоваться современной сельскохозяйственной техникой. Железные дороги из турецких портов в зернопроизводящие регионы могли многократно увеличить объем внутренних перевозок. Россия, для сравнения, потратила слишком много на железную дорогу к Желтому морю, переоценив аграрный потенциал региона. Империи, как и во времена мильных камней Юлия Цезаря, нуждались в дешевых, быстрых и эффективных путях поставки продовольствия в города и промышленных товаров в сельскую местность. Султан потратил слишком много средств на железные дороги, предназначенные для переброски войск через горы, что сделало логистические пути Османской империи дорогостоящими и ненадежными. Парвус опасался, что эти затраты никогда не окупятся.

Парвус приводил доводы не в пользу традиционного экономического национализма и тарифных барьеров, а в пользу инфраструктуры «от поля до города», защиты частной сельскохозяйственной собственности, расширенной программы кредитования фермеров, создания мировой валюты и повышения налогов на сельскохозяйственные угодья, что в совокупности привело бы к повышению эффективности сельского хозяйства. Болгария когда-то была бедной частью Османской империи, заметил Парвус, однако после обретения независимости она стала экспортировать гораздо больше зерна, чем когда-либо прежде, и потому могла платить более высокие налоги[588]. Наблюдения Парвуса, должно быть, озадачили ортодоксальных марксистов, читавших его турецкие статьи. Еще в 1895 г. он предлагал Пруссии взять на вооружение его вдохновленную марксизмом стратегию развития, поощряющую частную собственность в сельском хозяйстве, а также сочетание государственного и частного контроля в промышленности. Та же стратегия преобразит Китай и Вьетнам столетие спустя, хотя и без непосредственного влияния Парвуса

Свои статьи 1911 г. Парвус в 1914 г. издал в виде книги под названием«Финансовая кабала Турции»,которая стала учебником для студентов военных учебных заведений и до сих пор изучается на курсах по современной истории Турции. Тезис Парвуса о том, что мировая система капитализма вынуждает периферийные государства производить сырьевые товары, чтобы центральные государства могли производить промышленные, надолго пережил его самого[590]. По мнению Парвуса, младотурки должны были понять, что главная проблема Османской империи заключалась не в том, что она была мишенью для русских, не в частых пожарах и не в колоссальном долге. Ее главная проблема состояла в том, как она финансировала, производила, облагала налогами и распределяла зерно, которое переправлялось с ее полей к портам и столице на узком проливе Босфор[591].

Американцы, говорил он младотуркам, столкнулись с тем же кризисом, что и османы, и сумели выиграть Гражданскую войну при помощи зерна. Однако к 1900 г. американский вклад в мировое предложение пшеницы стал снижаться, поскольку американские города стали потреблять гораздо больше пшеницы, произведенной в прериях страны. Тогда маятник ненадолго отклонился обратно на восток.

В условиях, когда сорокалетний натиск американского зерна сошел на нет, Стамбул мог снова держать руку на пульсе продовольственного снабжения Европы. В надвигающейся великой войне город, раскинувшийся на берегах Босфора, был способен уморить голодом Россию, Францию и Великобританию.

Америка наполнила мир пшеницей, писал Парвус, применив крупный капитал (büyük sermaye) для производства и распределения продовольствия. Турецкому государству следовало бы идти тем же путем[592]. Он предложил радикальную реформу имперского налогообложения. Налоги на предметы роскоши, такие как табак, безусловно, были важны, но эту сферу полностью контролировали британцы, французы и голландцы посредством УГДОИ. Контроль за ввозом и обложение налогом зерна на протяжении столетий был стандартной стратегией, но настало время отказаться от нее. Стамбульские мельники ввозили в город дешевое зерно и занижали цены на муку, поступавшую с османских полей в стамбульские зернохранилища, а затем в гильдии мукомолов и пекарей. Облагать налогами сокращающиеся запасы зерна было бессмысленно, утверждал Парвус. Турецкое государство должно было поощрять заселение малоиспользуемых земель путем строительства железных дорог, субсидирования сельского хозяйства в этих регионах и введения транспортных пошлин. Американской версией этой стратегии были Гомстед-акт[593] и трансконтинентальная железная дорога. Однако туркам нужно было свести к минимуму все ограничения на импорт зерна, поскольку дешевый хлеб обеспечивал пищей османских рабов и крепостных, которых можно было отправить трудиться на фабриках.

Одержав верх над своими оппонентами в ходе инцидента 31 марта в 1910 г., младотурки обрели реальную власть и приступили к реализации радикальных предложений Парвуса по спасению Османской империи. В этот решающий момент Парвус приобрел для османской армии скорострельную артиллерию[594]. Будучи подрядчиком турецкой армии, он, по всей видимости, взял под свой контроль все перевозки зерна по Черному морю, модернизировав при этом доставку пшеницы в города. Парвус также улучшил торговлю, импортируя иностранное зерно в Стамбул. Балканская война 1912–1913 гг. лишила Турцию пшеницы, которую она получала с европейских территорий, теперь принадлежащих Болгарии, Греции и Сербии. Он заменил старыеhorrea, конструкция которых напоминала древнеримские и византийские зернохранилища (одно из которых сохранилось в Ускюдаре до наших дней), на элеваторы американского типа. Парвус был не первым, кто понял, что Турции необходимо предоставлять кредиты производителям зерна. При султане Абдул Хамиде II империя уже выдавала наличные деньги производителям пшеницы через свой Сельскохозяйственный банк (Ziraat Bankasi). Однако этот перегруженный банк также облагал имперскую пшеницу налогами, а государство регулярно изымало из его фондов средства на военные проекты[595].

Парвус также выступал в качестве закупщика зерна на международных рынках. Пшеница поступала из его родного города Одессы, где у него все еще оставались семейные связи в сфере торговли зерном, и из Америки. К 1912 г. он создал зерновые терминалы по обе стороны Босфора. Еще один зерновой терминал, а также банк и роскошную частную резиденцию Парвус построил на одном из Принцевых островов на средиземноморской стороне Стамбула. Враждебно настроенные российские наблюдатели называли его систему контроля за торговлей зерном мафией и считали, что, пользуясь семейными связями и служебным положением военного подрядчика, он превратил Стамбул в своего рода клапан для установления монополии на черноморское зерно в период между 1911 и 1914 г.[596]

Позже Парвус писал, что он разбогател «еще до объявления Турцией войны (в октябре 1914 г.), доставляя продовольствие из Анатолии и других мест в Константинополь»[597]. Правда, он забыл упомянуть о том, что во время Балканских войн он также поставлял в Османскую империю и (по некоторым данным) недружественную ей Болгарию оружие. К концу Балканских войн в июле 1913 г. Парвус-большевик стал мультимиллионером[598].

Глава XIII. Мировая война за хлеб. 1914–1917 гг.

Истории о Великой войне 1914–1918 гг. часто начинаются с рассказа о немецкой агрессии. Однако одной из глубинных причин войны было дешевое зерно, которое каждую весну и лето провозилось через Босфор, чтобы накормить рабочие классы Европы. Турецко-германский альянс угрожал европейским городам-потребителям зерна, поскольку Турция контролировала Босфор и могла заблокировать вывоз российской пшеницы, а немецкие подводные лодки были способны отрезать от поставок продовольствия Аргентину, Австралию и Америку. Вместе Турция и Германия могли уморить Европу голодом.

Пшеница играла ключевую роль практически на всех этапах Первой мировой войны. Опасаясь, что ее экспорт окажется под угрозой, Российская империя помогла спровоцировать этот глобальный конфликт. Великобритания во время войны недооценила угрозу со стороны Стамбула и переоценила собственные возможности по ее преодолению. По мере затягивания конфликта Германия, также страдавшая от нехватки дешевого хлеба, нашла уникальный способ получить доступ к российской пшенице. На протяжении 1917 и большей части 1918 г. Германия зависела от самого маловероятного союзника — торговца зерном и коммуниста, преследовавшего собственные корыстные интересы.

Первую мировую войну называют конфликтом великих держав, спровоцированным германской агрессией. Убийство сербским националистом эрцгерцога Франца Фердинанда вынудило Австро-Венгрию объявить войну Сербии. Россия поддержала Сербию, мобилизовав свою армию у австро-венгерской границы. Жаждущая конфликта Германия встала на сторону Австро-Венгрии и потребовала, чтобы Россия отвела свои войска. Когда Россия отказалась, Германия вторглась в Бельгию, чтобы напасть на Францию — союзницу и финансовую опору России. В том же месяце немцы и австрийцы начали наступление под Танненбергом, уничтожив Первую и Вторую русские армии. Англия заключила союз с Россией и Францией после вторжения Германии в Бельгию. Османы присоединились к австро-германским центральным державам только два месяца спустя[599].

Такова общепринятая версия, но для тех, кто изучает глобальную логистику зерна, история войны начинается

Кривошеин видел в Стамбуле экзистенциальную угрозу. Он понимал, что Германия, оказывающая военную помощь Турции, перетягивает Стамбул в сферу своего влияния. Параноидальному российскому кабинету министров признаки германо-османского альянса виделись повсюду. Немецкие офицеры обучали османскую армию с 1883 г., а прусские военные разместили приобретенные Парвусом артиллерийские орудия на городских стенах Стамбула и Адрианополя. Наибольшее беспокойство вызывало то, что в июле 1914 г. Османская империя должна была получить свой первый дредноут — дорогостоящий современный корабль английской фирмы Vickers & Co. и заказала еще несколько кораблей. Этот дредноут был намного совершеннее предыдущего поколения линкоров, с большим количеством орудий на борту, чем у любого другого боевого корабля. Россия опасалась повторения своего поражения на Желтом море, когда один японский линкор привел за собой армаду, разгромившую восточный, а затем и западный флот России. Один турецкий дредноут в сопровождении миноносцев был способен уничтожить российский флот на Черном море. Такие односторонние сражения стали привычными. Американцы применили аналогичную тактику в Испании в ходе Испано-американской войны 1898 г., Италия — в Северной Африке в 1911 г., а греки — против османов в ходе Балканских войн 1912–1913 гг. Если бы турецкий дредноут прошел через Дарданеллы, писал морской министр России, «турки получили бы неоспоримое господство на Черном море»[600].

Согласно этой точке зрения, ассоциируемой прежде всего с историком Шоном Мак-Микином, главным агрессором в Первой мировой войне была Россия. Опасаясь быстрого наращивания турецких сил в проливе Босфор, русские искали повод для конфликта с Турцией. Они боялись, что сочетание новых защитных сооружений Стамбульской гавани и дредноута сделает проход к Черному морю неприступным и поставит под угрозу российскую торговлю. Убийство Франца Фердинанда дало России, уже готовой к войне, прекрасный предлог для переброски войск к сербской границе. Русские были мало заинтересованы в защите Сербии, но знали, что скопление войск у границы побудит Германию и Австро-Венгрию объявить войну первыми, и если это произойдет до прибытия турецкого дредноута, то Стамбул станет легкой добычей для русских кораблей. Россия надеялась, что атака Германии спровоцирует Британию. Однако слишком поспешное нападение на Турцию могло обнаружить скрытые мотивы России — давнее желание захватить Стамбул[601].

Парвус конечно же имел самое непосредственное отношение к растущей мощи Турции, расширив ее доступ к кредитам и зерну, а также нарастив ее оборонный потенциал. Многочисленные источники свидетельствуют о том, что Парвус также являлся турецким представителем компаний Vickers & Co. и Friedrich Krupp & Co. в Стамбуле и договаривался о выдаче международных кредитов[602]. Именно Парвус помог сделать Стамбул неприступным.

В этом сфокусированном на России взгляде на Первую мировую войну Германия и Британия явились на вечеринку с опозданием. Франция заранее дала понять России, что последует ее примеру. Россия, Франция и Англия опасались, что влияние Германии на Стамбул может привести к голоду в Европе. К тому же железные дороги, соединявшие Турцию с Ближним Востоком, угрожали русским, французским и немецким торговым путям, ведущим на Аравийский полуостров. Если рассматривать ситуацию с этого ракурса, Первая мировая война началась как борьба европейских держав за контроль над Ближним Востоком. Российская империя первой почувствовала угрозу и мобилизовала силы для начала конфликта[603].

Государственные деятели видели цветные пятна на карте, а Парвус — зерновые пути. Экспорт американского зерна, стремительно возраставший на протяжении пятидесяти лет, к 1910 г. существенно сократился, поскольку бурно развивавшиеся американские города потребляли все больше зерна. Османская империя находилась на важном перекрестке между российским зерном и европейскими городами, производившими порох и боеприпасы. Румынское зерно тоже могло попасть во Францию исключительно через Босфор. Так что Парвус прекрасно осознавал, что этот пролив жизненно важен для всего мира. При правильной обороне Стамбул мог заблокировать торговлю черноморской пшеницей, кормившей Францию и Англию. Он знал, что эти страны перемалывали русское зерно в муку с 1794 г. Блокада Стамбула также могла помешать прибытию в Россию важнейших военных грузов и ослабить русскую армию.

Впрочем, продовольственное снабжение Германии было почти таким же уязвимым, как и в Великобритании[604]. Германия, конечно, располагала внушительным арсеналом и впечатляющей железнодорожной сетью, контролируемой государством — системойEtappen.Однако в западную Германию продовольствие поставлялось по океану, в основном через Антверпен и Роттердам. Ее собственные запасы зерна оказались бы под угрозой в случае полного окружения. Железных дорог через контролируемую Германией Польшу практически не было, а поставки зерна по Балтийскому морю могли замедлиться или вовсе прекратиться, если бы Россия и Великобритания закрыли его для торговли. Зерно для восточной Германии перевозилось по Балтийскому морю еще со времен Ганзейского союза. Немецкие пошлины не перекрыли этот поток зерна, а лишь обеспечили доставку большей части российского зерна в Германию по воде. За последние тридцать лет Германия потратила 1 млрд дойчмарок, пытаясь улучшить транспортное сообщение с подконтрольной ей Польшей, но без видимого эффекта. С системойEtappenона могла сражаться быстро, но недолго.

Итак, предъявленный России германским правительством ультиматум об отмене мобилизации остался без ответа, и была объявлена война. Когда мы думаем о Первой мировой, на ум приходит окопная война в Европе, но Парвус знал, что на самом деле это война за зерно, и верх в ней одержит тот, кто победит на Черном море и в проливах, соединяющих его со Средиземным морем.

Сначала Англия придерживалась стандартной военно-морской стратегии — держать Германию под контролем, патрулируя и минируя Северное море. Если бы по пути во Францию Германия решила вторгнуться в Бельгию, ей не хватило бы времени захватить Антверпен. Без Роттердама и Антверпена западной Германии грозил голод. Британия явно использовала расширенную стратегию блокады Авраама Линкольна, блокируя поставки любых товаров в Германию, прежде всего продовольственных: она не позволяла бельгийским и голландским торговцам продавать Германии зерно,

Будучи главным экономическим и военным советником юнионистов в Турции, Парвус должен был принимать непосредственное участие в сложных переговорах, которые подтолкнули Османскую империю к союзу с Германией в период с августа по октябрь 1914 г. Более поздние немецкие архивные документы свидетельствуют о том, что Парвус решительно поддерживал позицию Германии. Другие коммунисты ясно дали понять, что не поддержат ни одну из сторон. Все они хотели революции и считали, что национализм — иллюзия, а рабочие станут пушечным мясом в этой имперской войне.

Парвус думал иначе. Он знал, что в России лишения во время и после Русско-японской войны подтолкнули русских солдат, рабочих и крестьян поднять восстание. Действительно, именно нежелание русских солдат воевать заставило царя подписать Октябрьский манифест о создании Думы[605]. Он знал, что российская армия сама по себе была пороховой бочкой: напряженность между офицерами-дворянами и простыми солдатами уже выливалась в мятежи в 1904 г. на Маньчжурском полуострове, в 1905 г. в Москве и под Одессой на броненосце«Потемкин»[606]. Иерархическая структура российской армии, в которой доминировали дворяне, была главной слабостью России, потому что, как показал Фридрих Энгельс, современная война с винтовками и пехотой быстро пробуждала в рабочих недовольство своим положением и давала им ощущение собственной силы. Парвус твердо в это верил и часто подкреплял свои слова высказываниями Энгельса. Опыт, полученный Парвусом в Стамбуле, убедил его, что и российскую армию тоже можно расколоть, внедрившись в ряды младших офицеров, как это сделали младотурки[607].

Сложно сказать, что больше влияло на понимание войны Парвусом — его коммунистические взгляды или личные финансовые интересы в качестве торговца зерном и оружием. Его бывшие друзья, несомненно, считали, что последнее. В 1915 г. немецкая газета ПарвусаDie Glocke(вероятно, финансируемая Германией) горячо поддержала объявленную Германией войну, утверждая, что победа Германии пойдет на пользу рабочему классу, поскольку любая поддержка России укрепляла царизм. Эта прогерманская позиция побудила Льва Троцкого опубликовать посвященный Парвусу прижизненный некролог под названием «Эпитафия живому другу», в котором он обвинял его в национал-шовинизме. А бывшая единомышленница Парвуса Клара Цеткин окрестила его сутенером империализма[608]. Роза Люксембург, Владимир Ленин и большинство других коммунистов придерживались того же мнения и с тех пор не желали иметь с Парвусом ничего общего. Однако Парвус знал законы циркуляции зерна. Ему нужны были лишь время и голод, которые сделают всю работу за него.

Британия понимала, что дредноут может представлять угрозу для зерна, поступавшего с Черного моря. Еще до того как Османская империя объявила, к какой стороне намерена примкнуть, Уинстон Черчилль нарушил ее нейтралитет, заставив компанию Vickers & Co. отдать турецкий дредноут Англии, прежде чем его успели отправить в Стамбул. Позднее Черчилль солгал о причинах экспроприации корабля. В отместку два немецких эсминца направились к Стамбулу. На море им угрожал английский флот, и потому они были поспешно обещаны Османской империи. Через несколько дней те же офицеры и солдаты, одетые в форму турецкого флота, двинулись в Черное море для обстрела Одессы[609]. Бомбардировка российского зернового центра стала первым свидетельством того, что Турция вступила в войну на стороне Австро-Германии.

Британия фатально недооценила Стамбул. Считая османскую армию и флот слабыми, британцы наскоро организовали десантную экспедицию, чтобы очистить жизненно важный путь, соединявший города Франции и Англии с черноморским зерном. Они также беспокоились, что могут потерять доступ к российской нефти в Баку, если Стамбул перекроет пролив. Антанта (Тройственное согласие — Россия, Франция, Великобритания) считала, что флота эсминцев и десантных войск будет вполне достаточно для того, чтобы быстро разделаться с турецкой армией. В 1916 г. Антанта пообещала передать Стамбул России в конце войны.

Однако союзникам был преподан суровый урок, который Визас усвоил, основав Византий, задолго до того, как город стал Константинополем или Стамбулом. Эсминцы, подводные лодки, пулеметы и артиллерия абсолютно ничего не меняли. Парвус понял это будучи еще подростком. Главный узловой пункт международной торговли был неприступной крепостью, и при надлежащей обороне его невозможно было захватить без десятилетий тщательного планирования. Антанта попыталась высадиться в Галлиполи к югу от Стамбула. Волна за волной британские, австралийские и новозеландские десантные войска штурмовали пляжи, но сталкивались с прекрасно экипированной турецкой армией, укрепившейся на высотах. Спустя почти год боев, с февраля 1915 по январь 1916 г., союзным войскам так и не удалось захватить Стамбул или открыть морской путь в Россию. Франция и Англия все больше полагались на американское зерно. В 1915 г. цены на пшеницу в Европе выросли вдвое.

Англия и Франция вскоре столкнулись с нехваткой продовольствия из-за угрозы, которую представляли новые немецкие подводные лодки, бороздившие Атлантический океан и Северное море. Подводная лодка времен Первой мировой войны могла уничтожить корабль торпедой из-под воды, но когда она всплывала, ее можно было потопить одним выстрелом из пистолета. Для захвата боевых кораблей подводные лодки не использовались, их жертвами становились в основном торговые суда, перевозившие продовольствие и другие материалы, причем нападения немецких подводных лодок на американские суда грозили втянуть в войну Соединенные Штаты.

Вскоре дефицит продовольствия в Германии стал ощущаться еще острее. В 1914 г. немецкая военная машина доказала свою эффективность быстрым маршем через Бельгию и стремительным наступлением на русских под Танненбергом. Однако, как и во время Гражданской войны в Америке, при осаде Петрограда применялась тактика окопной войны[610]. В 1916 г. союзники совершали многочисленные скоординированные и непрерывные атаки на Германию с востока и запада, вынуждая ее сражаться на двух фронтах одновременно. В январе Россия напала на Османскую империю и взяла города Эрзурум и Трабзон, а также Муш и Битлис на юге. Наступление русских войск на Германию в марте завершилось неудачей, однако июньский Брусиловский прорыв оказался более успешным. В 1916 г. в Германии началась «брюквенная зима» — массовый голод, сопровождавшийся падением морального духа и продовольственными бунтами[611].

В краткосрочной перспективе Германия больше всего пострадала от Брусиловского прорыва[612]. Однако эта серия сражений дорого обошлась России, унеся жизни 1 млн солдат-крестьян и практически уничтожив тем самым будущий урожай зерна. По мнению экономиста Николая Кондратьева, подавляющее большинство погибших солдат были жнецами, которые десятилетиями жали пшеницу в «помещичьих имениях» Украины[613]. В окопах Франции погибли сотни тысяч молодых сыновей рабочих и крестьян, обескровив Францию и Великобританию. Но и Германия страдала от нехватки продовольствия.

Парвус понимал потребность Германии в

В период с января по март 1915 г. Парвус составил двадцатистраничный меморандум под названием «Подготовка к массовой политической забастовке в России». Он содержал мало подробностей о том, что именно должно произойти в России, помимо подрыва железнодорожных мостов и нефтяных месторождений, организации забастовок среди железнодорожников и солдат и вынуждения армии отступить к Петрограду и Москве. В более широком смысле он утверждал, что сепаратисты в Финляндии и на Украине непременно поднимут восстание против России, если Германия профинансирует пропагандистскую войну внутри этих государств. Для координации связи между революционерами, Парвусом и Министерством иностранных дел Германии требовался беспроводной телеграф. И самое главное, социалисты-антимилитаристы в России могли бы посеять раздор в армии и сломать русскую военную машину, если бы их радикальные издания печатались в нейтральной Швейцарии, а затем контрабандой передавались русским солдатам. Революция в России дезорганизовала бы войну на Восточном фронте, что дало бы Германии возможность сконцентрировать свои силы на западе и завершить войну до вступления в конфликт Соединенных Штатов. В декабре 1915 г. министр финансов Германии, которого Министерство иностранных дел наконец-то уведомило обо всех этих предложениях, выделил еще 1 млн руб. на поддержку плана Парвуса по организации движения за независимость на Украине и в Финляндии, а также на пропаганду внутри русской армии, но при этом посетовал: «В его планах очень много фантазии». Первая попытка Парвуса начать революцию в феврале 1916 г. провалилась[616].

Однако его план отнюдь не был фантазией. Как ни трудно в это поверить, но российское зерно действительно исчезнет.

Глава XIV. Зерно как инструмент власти. 1916–1924 гг.

Во время войны министерство сельского хозяйства Александра Кривошеина пыталось изменить инфраструктуру поставок зерна, но это грубое вмешательство в отлаженные веками торговые маршруты привело лишь к взвинчиванию цен. Стремление Кривошеина заменить зерновые рынки государственными структурами подрывало имперские поставки зерна в российские города и усугубляло нестабильность и революционные настроения. После Февральской революции три группы — новое Временное правительство, комитеты железнодорожников и агенты по доставке зерна — пытались навести порядок на черных тропах. Однако большевики свели на нет все усилия Временного правительства и рабочих комитетов наладить поставки зерна. Сбор урожая превратится в хаос даже после прихода к власти большевиков.

Когда началась Первая мировая война, министерство Кривошеина решило, что обеспечение армии и флота продовольствием является первоочередной задачей империи. Не желая работать с подрядчиками, он перевел наиболее продуктивные зерновые районы вдоль Черного моря в разряд зон снабжения, предназначенных для военных целей. Он разрешил частные продажи из зернохранилищ, но только после удовлетворения государственных потребностей. Сразу после того как Министерство сельского хозяйства установило государственную цену на зерно для армии и изъяло необходимый его объем со складов, цены на оставшееся зерно для гражданских лиц резко возросли, поскольку владельцы пытались компенсировать свои убытки от искусственно заниженных цен, установленных для армии и флота. К октябрю 1915 г. более 500 из 659 городов России сообщали о нехватке продовольствия. План Кривошеина по обеспечению российской армии зерном привел к голоду в городах[617].

В различных губерниях России конкурировавшие гражданские учреждения стремились заменить существующую сеть торговли зерном и кредитования, питавшую российские города. Правительственная сельскохозяйственная организация под названием «Земский союз» создала одновременно отдел снабжения, комитет по накоплению запасов, а также складской и транспортный комитеты, призванные координировать поставки и устанавливать цены. Однако проблема заключалась в том, что функции этих конкурирующих организаций дублировались и они постоянно отменяли постановления друг друга[618].

Во второй половине 1916 г. Земский союз попытался сосредоточить в своих руках производство и сбыт зерна. Однако монопольные цены на пшеницу без монопольных цен на промышленные товары еще больше обострили противоречия между зернопроизводящими регионами на юге и востоке и зернопотребляющими регионами на севере и западе. В зернопотребляющих городах Москве и Петрограде дело доходило до бунтов[619].

К 1916 г. цены на зерно в России росли быстрее, чем на мировом рынке. Поистинне удивительная трансформация для страны, где пшеница всегда была дешевой, и которая до войны экспортировала половину собранного урожая. В ответ на стремительный рост цен возник черный рынок зерна. Затем губернаторы ввели пошлины и, наконец, эмбарго на его вывоз из своих регионов. Вскоре губернаторы и имперская полиция уже конкурировали между собой, блокируя и отводя в сторону зерновые составы, направлявшиеся в российские города. В то время как во всем мире, в том числе в богатых зерном Соединенных Штатах, цены на пшеницу выросли вдвое, в России за период с весны 1916 до весны 1917 г. цена на хлеб увеличилась более чем в десять раз[620].

Затем 8 марта 1917 г. (23 февраля по старому стилю) протесты против продовольственного нормирования в Петрограде привели к бунту. Вместо того чтобы подавить беспорядки, как это было в 1905 г., солдаты выступили против своих офицеров. Несколько

Вместо этого, уверял Парвус, немецкому правительству следует потратить еще 50 млн дойчмарок на отправку пломбированного поезда с большевиками и меньшевиками на Финляндский вокзал под Петроградом. Затем немцы должны были снабдить их пистолетами, динамитом и медикаментами. Парвус мог организовать поставки зерна в Германию с российских складов на Балтийском море. Его агенты в нейтральной Дании поддерживали связь с агентами в Петрограде и других городах на Балтийском море по беспроводному телеграфу. В то время он уже контролировал нейтральные суда под датским и шведским флагами[622].

Большевики и многие меньшевики, обещал Парвус, смирятся с поражением. Некоторые российские социалисты тоже поддерживали войну. Этих социал-патриотов, русских социалистов, вставших на сторону России в конфликте, нужно было победить с помощью контрпропаганды. Он обещал, что большевики и меньшевики согласятся предоставить независимость Украине и Финляндии и капитулируют на Восточном фронте[623]. Его новые торговые агентства между Копенгагеном и другими балтийскими портами будут пользоваться поддержкой портовых рабочих, придерживавшихся социалистических взглядов, и получат разрешения на торговлю на Балтийском море. Русское зерно будет обмениваться на немецкие боеприпасы и медикаменты[624]. Все это очень напоминало торговлю, которую Парвус организовал на Черном море во время Балканских войн. Немецкая армия получала хлеб — мерило победы, а Россия — революцию.

В 1917 г. Германия передала большевикам от 50 до 200 млн дойчмарок. Парвус приумножил эту помощь при помощи эффективной контрабандной деятельности. Значительные средства были потрачены на доставку газет. Поставка большевикам в середине 1917 г. пулеметов и артиллерийских орудий достаточно укрепила их военный потенциал для противостояния Временному правительству и контрреволюционному движению под командованием генерала Лавра Георгиевича Корнилова. Младотурки аналогичным образом защищались от контрреволюционных сил султана в 1909 г. В середине 1917 г. Временное правительство попыталась предать суду Владимира Ленина, Льва Троцкого и других революционеров как немецких агентов. Обвинители заявили в прессе, что у них есть убедительные доказательства телеграфной связи между Лениным и Парвусом через третьих лиц, наглядно демонстрировавшие, каким образом немецкие деньги использовались для финансирования большевиков. Октябрьская революция сорвала судебный процесс, и документы исчезли[625].

Как бы то ни было, залогом успеха большевиков были отнюдь не пулеметы. «Мир, земля и хлеб»[626] — таков был их лозунг, и во многом благодаря хлебу и контролю над новыми зерновыми путями внутри России большевикам удалось добиться своей цели. Когда в 1917 г. российское зерно потекло из портов Балтики в немецкую армию, ход революции изменился.

Дешевые, выходившие большими тиражами газеты стали важнейшим инструментом, при помощи которого большевики доносили до населения свое видение причин хронических проблем России. В ходе Февральской революции 1917 г. (8 марта по новому стилю) после отречения Николая II от престола власть в стране перешла ко Временному правительству и Петроградскому совету рабочих и солдатских депутатов (Петросовету), который поддерживали большевики и меньшевики. Петросовет имел широкие полномочия в городах, взяв на себя функции полиции и контроль над прессой.

Пресса имела решающее значение для большевистской власти. Например, прибыв в Петроград на поезде в апреле 1917 г., Ленин выступил с апрельскими тезисами, в которых заявил, что правительство является буржуазным, и потому всю власть следует передать Советам. Он призвал к «революционному пораженчеству», заявив, что Россия больше выиграет от поражения, чем от победы, национализации всех российских банков и упразднению армии и флота. В июне статс-секретарь иностранных дел Германии Артур Циммерман сообщил государственному министру в Берне, что тираж большевистской газеты«Правда»достиг 300 000 экземпляров[627]. Издательство Парвуса в Стокгольме переиздало статьи Ленина, а затем германское правительство через конфиденциальных третьих лиц контрабандой передало его «Апрельские тезисы» русским солдатам на фронт[628]. В «Июльские дни»[629] солдаты, матросы и рабочие присоединились к вооруженным демонстрациям против Временного правительства, которые нарушили хрупкий баланс сил, существовавший между ним и Петросоветом. Статс-секретарь по иностранным делам Германии Рихард фон Кюльман с гордостью заявил связному министерства иностранных дел: «Без нашей постоянной поддержки большевистское движение никогда не достигло бы тех масштабов и влияния, которые оно имеет сегодня. Есть все основания полагать, что это движение будет продолжать расти»[630].

Зерно также сыграло ключевую роль в победе большевиков. Еще до февраля, когда поставки зерна в Россию прекратились, рабочие кооперативы и городские объединения трудящихся стали отправлять людей в степные районы на юге и западе. Они везли с собой рубли, серебро и даже промышленные товары, чтобы обменять их на мешки с мукой в поселениях, где были мельницы. Затем этимешочникивезли муку обратно на поездах под видом багажа[631]. В некотором смыслемешочникибыличумакамиХХ в. Они везли с собой все необходимое для изготовления хлеба, правда, в концентрированном виде — в форме муки, да и передвигались гораздо быстрее благодаря железным дорогам. И все жемешочникиперемещались по тем же путям, что и их предки-чумаки, впервые связавшие нацию черными тропами, за семь или более веков до них.Мешочникитоже путешествовали вооруженными, хотя и с пистолетами вместо острых палок, чтобы защищаться от грабителей или ополченцев. Благодаря тому что они снабжали продовольствием трудовые кооперативы, Петросовет укрепил свои позиции и добился независимости от Временного правительства, а также продемонстрировал неспособность последнего прокормить собственный народ.

Железная дорога, доставлявшая зерно в города, действительно была государственной, как утверждал Питер Уотсон и планировал Сергей Витте. Государственные железнодорожные коридоры, связывавшие империю воедино, стали полем битвы, на котором боролись за власть большевики, меньшевики и Временное правительство. С марта по июль 1917 г. консерваторы, либералы и меньшевики стремились наладить транспортное сообщение между зернопроизводящими регионами России на юге и востоке (в основном на территории современной Украины) и зернопотребляющими регионами на севере и западе. Большая часть организационных инициатив исходила от так называемых революционных линейных комитетов, образовавшихся в марте 1917 г. и состоявших из железнодорожников. Эти складские рабочие и ремонтники, поддерживавшие и Петросовет, и Временное правительство, постепенно брали на себя управление железными дорогами по мере того, как императорские чиновники покидали свои посты после отречения Николая II от престола. Линейные комитеты уделяли особое внимание

Однако уже в мае большевики стали рассматривать железнодорожные линейные комитеты как опасный конкурирующий центр политической власти. В частности, во главе линейных комитетов стоял Георгий Валентинович Плеханов — ведущий меньшевик и «отец русского марксизма». Знавший учение Маркса лучше, чем Ленин, Плеханов резко раскритиковал «Апрельские тезисы» и публично заявлял о том, что большевики Ленина получали финансирование из Германии через Парвуса, хотя конкретных доказательств у него не было. Тесное сотрудничество его железнодорожной линии с министром юстиции Александром Федоровичем Керенским (социалистом-революционером, чья партия когда-то поддерживала убийства императорских чиновников) и министром — председателем Временного правительства князем Георгием Евгеньевичем Львовым (либералом) предполагало межпартийное единство, которое большевики не одобряли.

Чтобы сломить власть линейных комитетов как альтернативного государственного органа, большевики воспользовались противоречиями внутри железнодорожных братств. Они объединили в профсоюзы обходчиков путей, которые были на один разряд ниже складских рабочих и ремонтников, убедив их, что последние — высокомерные эгоисты, претендовавшие на то, чтобы представлять всех железнодорожников. Большевики также лоббировали ленточные профсоюзы (инженеров, тормозных кондукторов и пожарных), возомнивших, что в железнодорожной иерархии они стоятвышечленов линейных комитетов, которые, по их словам, требовали повышения зарплаты только для себя, забывая о более квалифицированных коллегах. Серия массовых забастовок против линейных комитетов началась в Июльские дни и продолжалась до октября. Это резко снизило эффективность работы государственных железных дорог и замедлило доставку зерна в города. Хотя межфракционная ненависть между либералами, эсерами, меньшевиками и большевиками сама по себе была неразрешимой для России проблемой, большевики, очевидно, решили взять под свой контроль государственные железные дороги, чтобы ослабить позиции Временного правительства и устранить конкурирующий источник государственной власти. По мере того как российские железные дороги погружались в хаос, призыв большевиков решить проблему снабжения зерном военным путем становился все более привлекательным[633].

Результаты Февральской революции — плода совместных усилий социалистов, либералов, большевиков и меньшевиков — были аннулированы Октябрьской революцией, которая привела к власти большевиков. Некоторые проблемы после Февральской революции так и остались нерешенными. Как отмечал экономист Николай Кондратьев, потери русской армии в войне привели к тому, что собрать урожай зерна в России было невозможно без привлечения миллионов городских рабочих в деревню. Ни одна система распределения зерна не смогла бы накормить Россию, и Октябрьская революция еще более усугубила и без того плачевную ситуацию.

Большевистский Декрет о земле сначала национализировал всю землю, а затем объявил, что она будет перераспределена. Хотя перераспределение земли сократило число безземельных крестьян, оно также разрушило приграничные поместья, которые были основным источником зерна в России. По ряду причин поместья площадью от пятисот до тысячи акров более всего подходили для выращивания пшеницы. А в степи по ряду причин для выращивания зерна требовались еще более крупные участки. Эффективная вспашка и уборка урожая на пересеченной плоской равнине требовала тяжелого оборудования; сухие равнины нуждались в скоординированном орошении посредством ирригационных каналов; кроме того, на равнинах долгое время использовалась четырехпольная система севооборота, которая требовала оставлять много акров земли свободными каждый сезон[634].

Революция выявила и другие сложности, не позволявшие рассчитывать на то, что крестьяне смогут производить больше продовольствия. Российский экономист и аграрий Александр Васильевич Чаянов тщательно изучил производительность труда крестьян сразу после революции. На основании полученных данных он сделал вывод, что крестьяне реагируют на рынок не так, как можно было бы ожидать. Не соглашаясь с Дэвидом Рикардо, он утверждал, что земля, труд и капитал не являются взаимозаменяемыми величинами для крестьян. Поскольку крестьянские семьи нагружали работой сами себя, их устойчивость к изнурительному труду была экспоненциальной. По мере приближения к пиковому количеству работы, которую члены семьи были в состоянии выполнить, их выносливость постепенно снижалась. В таких условиях если цена на зерно повышалась, как это было в 1918 и 1919 г., семья при всем желании не могла приложить больше усилий для увеличения урожая, чтобы получить больше капитала или земли. Напротив, при росте цен крестьяне начинали производитьменьшезерна, потому что никакое увеличение благосостояния или земельных наделов не могло сравниться с удовлетворением от того, что теперь они могли работать не на износ. Чаянов также обнаружил, что крестьяне усерднее всего трудились, когда у них были маленькие дети, а по мере их взросления постепенно сокращали общее число рабочих часов. Их поведение определялось жизненным циклом семьи, а не ценами. Приграничное поместье по сравнению с этим больше походило на капиталистическую фирму, поскольку землепользователь мог приобрести дополнительную землю, рабочую силу и увеличить свой капитал, когда цены на зерно были высокими. Большевики отвергли оценку крестьянской экономики Чаянова, потому что она защищала кулаков и предполагала, что крестьянское хозяйство не может спасти Россию. В 1930 г. он был арестован по сфабрикованным обвинениям и сослан в Казахстан. В 1937 г. Чаянова вновь арестовали и расстреляли в тот же день[635].

Через месяц после Октябрьской революции пути Парвуса и германского правительства разошлись. Бунты в окопах Франции и Германии, возможно, убедили его в том, что там назревает пролетарская революция. Парвус возлагал большие надежды на Третью Циммервальдскую конференцию в Швейцарии, начавшуюся в сентябре 1917 г., которая, как он надеялся, объединит социал-демократов Европы и приведет к заключению сепаратного мира под эгидой социалистов. Однако социалисты не смогли сохранить единство из-за неразрешимых разногласий между большевиками и меньшевиками. Позже в Германии в конфликте между социал-демократами (поддерживавшими оборонительную войну) и спартакистами (коммунистами-революционерами, которые стремились организовать всеобщие забастовки в окопах и крупных немецких городах) Парвус встал на сторону первых. Для подавления спартакистов социал-демократы заключили роковой союз с армией и ультраправым добровольческим корпусом Фрайкор. Фрайкоровцы устроили облаву и убили сотни спартакистов, включая Розу Люксембург и Карла Либкнехта. Говорят, Парвус знал, где они находились, но не выдал, однако фрайкоровцы все равно их разыскали, убили, а тело Люксембург сбросили в канал.

Когда большевики в октябре захватили власть в России, они стремились к прекращению войны, но у них не было общего фронта с меньшевиками и социал-демократами других стран. Продолжавшиеся с декабря 1917 по март 1918 г. мирные переговоры между Германией и Россией в Брест-Литовске закончились для большевиков плачевно. Немцы требовали не только вывода российских войск из Финляндии и Украины, но и контроля над всем «варяжским» зерновым коридором от Кёнигсберга до Одессы. Эта территория производила большую часть российского зерна и включала в себя новую хорду Российской империи, которую построил Бетель Генри Струсберг и усовершенствовал Сергей

Отделение Польши и Украины от России началось еще до заключения Брестского мира. Украинская Народная Республика подписала сепаратный «хлебный мир» с Центральными державами, пообещав продавать им продовольствие. Германские войска расценили это как приглашение ко вторжению и вошли на Украину, захватив Киев, Одессу и большинство ее главных городов[637]. Отделение Украины и Польши привело к тому, что самые продуктивные c точки зрения экспорта зерна земли России стали недоступны никому, кроме Центральных держав. И на сей раз физиократическая стратегия Екатерины Великой по расширению границ посредством производства зерна оказалась гибельной для страны. Поскольку все богатства России находились на ее западных и южных окраинах, узурпация этих регионов Германией значительно усложнила задачу обеспечения населения продовольствием.

Вернувшись в новую столицу России Москву, Троцкий вскоре стал комиссаром Красной армии, планируя набрать пятьсот тысяч солдат. Пытаясь справиться с захватом поездов местными советами и вооруженными бандами бывших военных, Троцкий создал летучие отряды из солдат, матросов и безработных, чтобы попытаться остановить мешочников[638]. Недавно созданный народный комиссариат продовольствия, объявив об острой нехватке продуктов питания в стране, отправился в сельскую местность, чтобы конфисковать все излишки сельскохозяйственной продукции[639].

При организации Красной Армии были учтены многие открытия, сделанные Парвусом в Турции в 1911–1913 гг. В 1918 г. принявший на себя командование Троцкий внедрил гибридную военно-образовательную систему младотурок: старших имперских офицеров контролировали более молодые политруки, называемые комиссарами. Троцкий более трех лет прожил в железнодорожном вагоне, посещая разные участки фронта, а сама Красная Армия стала инструментом радикализации и политизации российских вооруженных сил. В его железнодорожном вагоне было два двигателя, печатный станок, телеграфное оборудование и тысячи русских букварей, календарей, брошюр по марксизму, истории Французской революции и копий большевистского анализа хода русской революции. Дешевая газета Троцкого и Парвуса«Известия»была основным инструментом пропаганды и радикализации в 1905 г., однако к 1918 г. газета и образовательная пропаганда стали частью структуры вооруженных сил, как это было в Османской империи.

И так же, как в османской армии, старые, закаленные в бою офицеры Российской империи десятками тысяч поступали в большевистскую армию под командование молодых комиссаров-политруков. Комиссары могли отменять военные приказы на поле боя, если они нарушали принципы партии. Послание новой российской нации, как и послание турецкой нации до нее, будет передаваться по черным тропам вместе с продовольствием, топливом и боеприпасами. Русские солдаты и их офицеры должны были усвоить высокоструктурированную программу марксистской мысли. Эта военная структура, делавшая упор на обучение солдат по коммунистической учебной программе, хорошо известна специалистам по истории России[640]. И только Троцкий, ближайший соратник Парвуса, мог знать, что эта модель во многом списана с революции младотурок.

В период между 1918 и 1922 гг. в стране царили голод, гражданская война и хаос. Население РСФСР сократилось на 7 млн в 1920 г., на 11 млн — в 1921 г. и на 30 млн — между 1920 и 1922 гг. Из них эмигрировали 2 млн, а 5 млн стали жертвами голода. Большинство умерло от последствий таких болезней, как дизентерия и холера, неизменных спутников голода, как и во времена европейского голода 1840-х гг. и русского голода 1891 г. Оба этих голода оказали меньшее воздействие на демографическую ситуацию, чем пять голодных лет, начавшихся в России в 1918 г.[641]

Взаимосвязь между черными тропами и государственной властью никогда не была столь заметна, как во времена Гражданской войны в России — периода, когда все европейские державы вели войну против РСФСР. Мощные армии пытались захватить зерновые коридоры и, разбив их на части, создать своего рода системуEtappen.Белая армия Александра Колчака во многом полагалась на железнодорожный коридор в Сибири, как и Чехословацкий легион, сражавшийся против большевистской власти. Заполучив контроль над железнодорожным коридором, каждый фрагмент можно было сделать отдельным государством. Белогвардейцы на Китайской восточной железной дороге действовали как автономное «белое государство» и противостояли большевикам дольше, чем любая другая фракция[642].

Трансформация России после Первой мировой войны — это долгий и сложный процесс революции и контрреволюции, отделения и консолидации, результатом которого стало неутихающее противоборство между многочисленными партиями с различными представлениями о будущем без монархов, дворянства или кнутов из сыромятной кожи, которые помещики держали в своих амбарах. Спустя годы революционеры превратят эту историю в обычную драму, а большевики сократят ее до захватывающего рассказа о штурме рабочими Зимнего дворца в октябре 1917 г.[643] И лишь мультимиллионер Парвус усвоил уроки, забытые всеми остальными: что пшеничные поля — главное богатство России и Америки, что отмена крепостного права может быть следствием Гражданской войны в США, что банковские вклады — самое уязвимое место империи, что борьба за контроль над узловыми пунктами международной торговли зерном — первопричина Первой мировой войны и что революцию в России финансировала Германская империя, которой больше нечего было терять.

И все же Парвус, который не единожды рисовал «дорожную карту» для захвата власти большевиками, был намеренно вычеркнут из истории. В 1905 г. Троцкого признали лидером Петросовета, хотя его председателем являлся Парвус. Ленин публично отрекся от каких-либо связей с Парвусом и не позволил ему вернуться в Россию, однако в частном порядке не раз к нему обращался, когда большевикам требовались деньги[644]. Парвус умер в 1924 г., как раз когда Троцкого изгнали из Советского Союза. Одним из основных обвинений против Троцкого была его связь с Парвусом. Мемуары Троцкого о внутрипартийной напряженности в предреволюционные годы (хотя он ни разу не упомянул о Парвусе) впоследствии показались его политическим оппонентам угрозой. Враги Троцкого использовали его воспоминания о российской социал-демократии в качестве доказательства того, что он является троцкистом — отступником от истинных принципов ленинской доктрины[645]. Троцкий был выслан в Турцию, где поселился в бывшем имении Парвуса на Принцевых островах за пределами Стамбула. А лежащая в основе всего история пшеницы, транспорта, железных дорог, банков и превращения имперских офицеров в большевиков не удостоилась даже сноски в официальной партийной литературе.

Пусть Парвус и не был главным действующим лицом, но его понимание мира раскрывает нам истинную историю выращивания зерна, способов его хранения и транспортировки, доисторических путей его распределения и абстрактных инструментов, сделавших эту торговлю возможной. Сегодня, как и десять тысяч лет назад, производители и потребители связаны общей мировой экологией, в

Заключение

Дрожжи колонизируют зерно и питаются им. Люди сажают и собирают зерно, а затем избирательно применяют к нему дрожжи, чтобы прокормить себя. Империи покоряют людей, захватывают торговые пути, строят зерновые порты для дальнейшей экспансии, средства на которую получают от обложения налогами подданных. На протяжении тысяч лет микроскопическая флора и фауна находила экологические ниши в торговых путях, связывающих империи. Эти невидимые глазу колонизации устанавливают новые налоги в цикле «продовольствие — торговля — налоги», заставляя империи адаптироваться. Бубонная чума вынудила империи прекратить или замедлить торговлю, картофельный голод — вновь открыть границы. Рассматривать ли империи как симбионтов или паразитов — дело субъективное. Я склонен считать их паразитами, однако некоторые могут привести контраргумент, указав на то, что спонсируемые империями университеты пытаются предотвратить голод, анализируя и изменяя циклы «продовольствие — торговля — налоги» таким образом, чтобы способствовать внутреннему росту. Физика, биология, химия, экономика и история — все это своего рода системы обработки данных для империй, надеющихся сохранить жизнь своих подданных — нас — ради того, чтобы продлить собственное существование.

Были ли Соединенные Штаты империей, подобной России? Я бы сказал, что до 1890-х гг. так оно и было. Колониальная экспансия США включала в себя захват территорий, отправку колонистов, выращивание продовольствия, и все это параллельно с изгнанием, истреблением или заключением в резервации коренных жителей. Однако Соединенные Штаты формировались не совсем так, как большинство империй: территории с достаточным количеством населения подавали заявку на признание их отдельными штатом и в случае положительного решения получали прямое представительство в империи. Цинскую империю, пожалуй, можно назвать ближайшим аналогом Американской с точки зрения стремления захватить, ассимилировать и инкорпорировать покоренные народы в рамках своих границ, сделав их равными подданным в других регионах. Османская и Российская империи, построенные по образцу Византийской и Римской, проводили более четкую грань между метрополией и колонией. Янычары могли стать генералами, адмиралами или губернаторами, тогда как жители колоний, кормившие империю, имели гораздо меньше прав. А параллельный суверенитет, предоставлявшийся в США, разумеется, не распространялся на коренные народы, вытесненные или окруженные этими империями, включая американскую. Большинство американских индейцев назвали бы это искусственным разграничением.

В Османской, Цинской и Российской империях были формы территориального представительства, и хотя к ним порой относились с некоторым пренебрежением, их руководители обладали значительной властью. Что особенно важно, большинство налогов в Российской, Османской и Цинской империях собиралось централизованно. После середины XIX в. инициативу по введению и сбору налогов перехватили новые, управляемые европейцами налоговые институты. Этими новыми фискальными учреждениями были Китайская морская таможенная служба (1854–1950), Управление государственного долга Османской империи (УГДОИ (1881–1914)) и Министерство путей сообщения Российской империи (1889–1917). Первые два в значительной степени контролировались иностранцами, а последний был центральным органом государственного управления. Они сертифицировали облигации и постепенно выплачивали (обслуживали) долг империи напрямую. Новые фискальные центры номинально подчинялись короне, а на практике — иностранным и отечественным кредиторам. Кредиторы тщательно изучали публикуемые империей обязательные отчеты. Отчеты Китайской морской таможенной службы и УГДОИ означали, что у империй оставалось мало суверенных секретов. Негативная оценка финансовых отчетов могла резко повысить процентные ставки, по которым империи брали займы, и тем самым ограничить их способность строить или расширяться. Эти налоговые органы обладали правом устанавливать львиную долю внутренних налогов и внешних тарифов, и в значительной степенисамиявлялись империями, особенно в том, что касается важнейшего вопроса снабжения продовольствием.

Пройдя через горнило Гражданской войны из-за рабства и неравенства в южных штатах, Соединенные Штаты вышли на качественно новый уровень в мировой экономике, в частности, стали напрямую конкурировать с Одессой в производстве пшеницы. Американские чиновники внедрили республиканскую модель управления торговлей зерном — фьючерсный рынок с частными, принадлежащими акционерам и конкурирующими межштатными железными дорогами, ведущими к побережью. В 1787 г. Джеймс Мэдисон в статье, которая позже войдет в десятый том «Записок федералиста»[646], предположил, что большая республика со множеством политических фракций безопаснее маленькой, поскольку конкуренция фракций друг с другом не позволяет единственной фракции захватить власть. План Военного министерства в отношении железных дорог в некотором смысле учел предостережения десятого тома «Записок федералиста». Одна железнодорожная монополия — это плохо, а четыре параллельно функционирующие монополии, соединяющие Чикаго с побережьем, — хорошо. Несколько наживающихся на войне зернотрейдеров — это неприемлемо, а сотни торговцев зерном, сколотивших состояние на чужой беде, — вполне допустимо. Новые технологии, такие как динамит и трансатлантический телеграф, снизили стоимость доставки зерна из Америки в Европу. После 1865 г. Соединенные Штаты наряду с Россией будут кормить империи, республики и государства не только в Европе, но и по всему миру.

Отклонение Америки от имперской модели развития значительно уменьшилось во время и после Гражданской войны. Во-первых, армия Союза по мере продвижения вглубь территории отделившихся штатов применяла древнеримскую систему оккупации с назначением военных губернаторов и принесением присяги. В 1866 г. Конгресс ненадолго перехватил контроль над этой системой у исполнительной власти и ввел гражданство по праву рождения, приняв Четырнадцатую поправку к Конституции. Однако борьба Ку-клукс-клана за то, чтобы южными штатами управляли исключительно белые, привела к тому, что на Юге к власти пришли консервативные демократы, и начался период, получивший название «Искупление»[647], в ходе которого афроамериканцы были лишены всех предоставленных им ранее гражданских прав. После 1877 г. в Соединенных Штатах, как и во многих других империях, появились граждане и подданные. Вольноотпущенники, как и римские рабы, не могли быть присяжными заседателями и имели ограниченный доступ к средствам правовой защиты. Вскоре после 1877 г. Америка по мере своего расширения все чаще стала нарушать собственные конституционные антиимперские обещания. Она превратилась в империю, присоединив территории, представители которых не получили места в Палате представителей, включая Пуэрто-Рико, Кубу, Филиппины и Американское Самоа.

Соединенные Штаты и Россия не были одиноки в деле обеспечения мира продовольствием. К 1890-м гг. к ним присоединились Аргентина, Австралия и Индия. Новые стальные пути от прерий к зернохранилищам были в основном попытками Британской империи компенсировать свою зависимость от внешнего продовольствия, предотвратить утечку капитала и стабилизировать британский фунт. Османской и Цинской империям, утратившим контроль над сбором налогов, было сложнее обеспечить население дешевой едой, однако субсидируемая внутренняя колонизация на Балканах и в Маньчжурии позволила снабдить продовольствием города после прокладки имперских железных дорог. Чрезмерное обложение этих территорий налогами привело к Балканским войнам и Боксерскому восстанию.

А тем временем

В Европе дешевое американское зерно кормило рабочие классы в городах и сельской местности. Отношения между городом и государством изменились, поскольку глубоководные порты улучшили жизнь рабочих, сократив последнюю милю между ними и зерном с российских и американских равнин. Парадокс Рикардо привел к тому, что землевладельцы в сельскохозяйственных регионах понесли серьезные убытки из-за снижения арендной платы и отсутствия дешевой рабочей силы. Миллионы сельскохозяйственных рабочих отправлялись в Соединенные Штаты на тех же кораблях, которые перевозили зерно за границу. Россия создала самодержавное факсимиле американской линейной системы кредитования, хотя ее многочисленные недостатки позволяли компаниям-конкурентам, таким как Louis-Dreyfus & Co, урывать свою долю прибыли. Попытка Витте занять средства на дальнейшую экспансию у французов, продав им облигации, оказалась более опасной, чем он предполагал. Стоило Японии отобрать у России Порт-Артур, как империя, лишившаяся круглогодично функционировавшего глубоководного экспортного порта, оказалась не в состоянии покрыть свои долги. Российский дипломат барон Роман Романович Розен полагал, что именно потеря Порт-Артура стала концом Российской империи. Ее облигации так и не были погашены.

Первая мировая война, по сути, была битвой между великими европейскими державами за иностранное зерно, от которого все они зависели. Неспособность союзников прорвать блокаду Стамбула затянула войну, что привело к голоду в Бельгии и полному опустошению самых промышленно развитых департаментов Франции. Германия продержалась дольше отчасти благодаря тайным переговорам о поставках балтийского зерна, о которых до сих пор мало что известно. Возможно, только Парвус мог ответить на вопрос, сколько зерна получила Германия в рамках финансовых договоренностей с ним и косвенно с большевиками.

Османская, Цинская и Российская империи столкнулись с революциями в 1908, 1911 и 1917 гг. Первая мировая война была периодом междуцарствия, когда большинство мировых империй боролись за контроль над цепью «продовольствие — торговля — налоги». К 1917 г. большевики на примере Младотурецкой революции поняли, как разрушить исполинскую Российскую империю. Понимая, что это необходимо для победы, хотя и противоречит их революционной программе, большевики в 1917 г. раздали землю крестьянам в степных районах. Они осознали, что залогом успеха является контроль над хлебом, и потому, чтобы удержать власть, им нужно было стать единоличными поставщиками зерна, ликвидировав всех конкурентов в этой сфере, включая Временное правительство, революционные линейные комитеты и даже мешочников. Советский Союз впоследствии тоже выступал в роли монопольного производителя и распределителя хлеба, как и Древний Рим.

Включение Украины в состав СССР сделало возможным советский эксперимент. Действительно, относительная слабость современной России как великой державы сегодня (в 2021 г.) может в конечном счете быть обусловлена отделением от нее Украины. Валовой внутренний продукт России по размеру сопоставим с ВВП Италии. Украина всегда была стратегически ценной территорией, это прекрасно понимала еще Екатерина Великая. После 1930 г. Иосиф Сталин создал новый миф об Украине как житнице, которую присвоили себе крупные независимые землевладельцы —кулаки.Его жестокая попытка силой коллективизировать крестьянские хозяйства Украины в 1932 г. и перекроить линии поставок и торговли привели к голодомору — искусственно созданному голоду, который унес миллионы жизней.

Нацисты вскоре исказили роль Парвуса в событиях Первой мировой войны. Он отнюдь не пытался спасти немецкую армию, поставляя ей продовольствие и помогая завершить войну на Восточном фронте. Напротив, он был ключевой фигурой организованного евреями переворота, в результате которого Германия потерпела поражение. Коммунистов позиционировали как захватчиков, которые проникали в немецкие полки, сеяли раздор и действовали как пятая колонна внутри Германии, способствуя поражению страны в Первой мировой войне и тем самым ее обнищанию на целое поколение.

Вскоре после смерти Парвуса Йозеф Геббельс приобрел его дом и, поселившись там, начал разрабатывать пропаганду для новой империи. Пропагандистский стиль Геббельса при интерпретации мировой экономики, использование идиом и предсказания будущего во многом заимствованы у Парвуса. Третий рейх, утверждал Геббельс, вернет себе украинские степи в интересах так называемогоLebensraum— жизненного пространства, которое якобы должно принадлежать представителям арийской расы. Это был не первый и не последний план захвата обширных и плодородных равнин по ту сторону Черного моря. Нацисты убили сотни тысяч поляков и украинцев, а также миллионы евреев, стоявших на пути к осуществлению их новой программы Etappen. Им почти удалось реализовать задуманное.

Первый сын Парвуса, Евгений Гнедин, родился в Дрездене в 1898 г. и вырос в Одессе. Мать увезла его туда в 1902 г. после того, как у Парвуса родился еще один сын от любовницы-актрисы[648]. В 1920-х гг. он был журналистом, а к 1939 г. стал пресс-секретарем посольства СССР в Берлине. Второй сын Парвуса, Лев (Леон) Гельфанд, названный в честь Льва Троцкого, поступил на дипломатическую службу в 1925 г., способствовал франко-советскому сближению в 1927 г. и стал правой рукой Павла Литвинова — народного комиссара иностранных дел СССР (должность, эквивалентная американскому госсекретарю). В 1930-е гг. Лев Гельфанд работал в советском посольстве в Риме. В мае 1939 г., когда Сталин решил подписать германо-советский пакт, все высокопоставленные евреи на российской государственной службе подверглись репрессиям. Евгений был схвачен, подвергнут пыткам и сослан в Сибирь. Льву удалось бежать в Соединенные Штаты.

Лев взял себе имя Леон Мур (англ. Leon Moore) и, работая переводчиком при журналистке Дороти Томпсон, предоставлял важнейшую информацию о внутреннем функционировании Советского Союза Управлению стратегических служб (УСС) — предшественнику Центрального разведывательного управления. Когда Соединенные Штаты стали искать способ заключить антигитлеровский союз с СССР, Леон предположил, что ключевым фактором будет являться Черное море. Если бы нацисты захватили Черное море, русские были бы вынуждены уничтожить свой флот и не смогли бы заключить союз с Великобританией, Францией и США для открытия второго фронта. Леон хорошо знал Сталина и сообщил, что тот тщеславен и прислушается к американцам только в том случае, если его придет просить о помощи кто-то облеченный властью. Мур счел Генри Уоллеса и Уэнделла Уилки достаточно высокопоставленными персонами, чтобы «польстить тщеславию такого диктатора, как Сталин» и заставить его согласиться на заключение союза и открытие второго фронта. Будучи самым высокопоставленным советским перебежчиком в Соединенные

В личной жизни Мур торговал зерном на международном рынке, сколотил состояние на военных поставках и руководил арбитражной фирмой «Интерконтинентальная биржа Нью-Йорка» (англ. Intercontinental Exchange of New York), которую он передал по наследству жене и дочери. Жена и дочь Леона, сбежавшие вместе с ним в США, стали всемирно известными преподавателями актерского мастерства по методу Станиславского[650]. В 1955 г. после смерти Сталина старший единокровный брат Леона Евгений был реабилитирован и вернулся к журналистской деятельности в России, став видным диссидентом в 1960-х гг. Дочь Евгения Татьяна Гнедина — известная советская писательница-фантаст. К сожалению, на английский язык переведено очень мало ее произведений[651].

Книга Татьяны Гнединой«Последний день туготронов»повествует о мальчике с волшебным велосипедом, который отправляется в мир, где огромные роботы властвуют над маленькими человечками — минитаками, выполняющими за них тяжелую работу. У роботов на головах есть экраны, не позволяющие им отклоняться от приказов, отдаваемых главным роботом, который ими управляет. Рабочие голодают, потому что роботы выбрасывают мешки с мукой в озеро, не понимая, что ею могут питаться люди. Мальчик берет мешок, развязывает его, видит там муку и объясняет минитакам, что содержимое мешков можно употреблять в пищу. Мальчик велит людям повсюду завязывать узлы, поскольку узнал, что роботы не умеют их развязывать. Затем он перепрограммирует роботов при помощи стихов, которые заставляют их говорить глупости и ломаться. В конце концов мука достается минитакам, и они все вместе празднуют победу над своими поработителями, уплетая пончики[652].

Можно интерпретировать этот роман как историю о загнивающем технократическом Западе, уничтоженном рабочими и интеллектуалами: как раз так Татьяна Гнедина и преподносила его своим советским издателям. Или же как рассказ о царской бюрократии, заполнившей Черное море океанами зерна, чтобы накормить Европу, и крах этой системы, когда большевики научились завязывать в узлы транспортную инфраструктуру царизма. После смерти Сталина такое прочтение тоже стало приемлемым. И, конечно же, можно считать эту повесть антитоталитарной, и именно так ее и воспринимали миллионы российских детей в 1964 г. — как историю механистического полицейского государства, которое плохо управляет производством, дурит руководство, морит голодом своих подданных и в конце концов рушится благодаря человеческой изобретательности и подпольной (самиздатской) литературе.

Пшеница — один из ключевых факторов напряженности сюжета, ведь голодающее население легко контролировать. Но когда интеллигент показывает революционерам, как распутать веревки, связывающие тиранов с сельской местностью, может начаться революция. Дед Татьяны Гнединой Парвус гордился бы тем, что она о нем не забывает.

Приложение

Таблица. Стоимость и доля экспорта пшеницы и муки из США

Источник: Стоимость экспорта указана в работеPitkin T.A Statistical View of the Commerce of the United States of America, Including Also an Account of Banks, Manufactures, and Internal Trade and Improvements. New Haven, CT: Durrie & Peck, 1835. P. 96–97 иMcCarty L. P.Annual Statistician and Economist. San Francisco, CA: LP McCarty, 1889. P. 200. В период с 1800 по 1820 гг. Казначейство США регистрировало только количество экспортированных бушелей пшеницы и баррелей муки, а не их стоимость. Для этих лет экспортированные баррели муки были умножены на среднюю экспортную цену барреля муки вKlippart J. H.The Wheat Plant: Its Origin, Culture, Growth, Development, Composition, Varieties, Diseases, Etc. New York: A. O. Moore & Co., 1860. P. 328–329. Для небольшого объема пшеницы, экспортированного между 1800 и 1820 гг., использовалась средняя цена в один доллар за баррель (неизменная с 1820-х по 1840-е гг.). Питкин сообщает, что данные по экспорту зерна до 1820 г. могут быть лишь приблизительным, учитывая значительный объем контрабанды. Я привожу эти цифры, потому что в«Исторической статистике США»они либо неверны, либо неполны. По состоянию на 2021 г., по словам Дугласа Ирвина, издательство Кембриджского университета не планирует обновлять опубликованные отчеты. Это прискорбно, поскольку отсутствие адекватной статистики по экспорту пшеницы привело к тому, что историки преувеличивают роль хлопка и преуменьшают роль пшеницы в экспорте Соединенных Штатов до Гражданской войны в Америке.

Благодарности

Я обязан очень многим людям и заранее хочу попросить прощения у тех моих друзей, кого я забыл поблагодарить. Мои сыновья Рен и Илай Хахамович выслушали гораздо больше историй о зерне, чем следовало бы взрослым детям. Комментарии Рена очень мне помогли, и я невероятно горжусь его диссертационным исследованием по истории России и США. Визиты Илая в мой кабинет со своими ящерицами неизменно меня веселили. Джейми Крайнер, Сьюзан Маттерн и Ари Левин читали и редактировали главы, посвященные периодам Античности и Средневековья. Ари, в частности, помог мне более широко взглянуть на средневековый мир. Я провел два фантастических часа в проливе Босфор с профессионалами в области логистики Роуэном Керстеном и Омером Бекдемиром, которые многое поведали мне о Стамбуле, международной логистике и значении крепости Богазкесен Мехмеда II. Роб Фергюсон указал мне на недостатки в моем анализе вопросов, касающихся Российской империи. Стивен Круг и Аннель Брансон сделали ценные замечания в отношении главы о Гражданской войне. Билл Келсон поделился со мной заметками, статьями и комментариями о коммерции в эпоху поздней Цин. Карина Гливинская расшифровала несколько до неприличия зернистых сканов русских и украинских документов, которые я не смог разобрать сам. Она также перевела народные песничумаков.

Впервые я познакомился с этой темой во время работы в Центре аграрных исследований, которым руководят Джеймс Скотт и Кей Мэнсфилд. Джим сильно повлиял на мое видение мира и место ученого в нем, посоветовав мне искать связи между едой, жизнью, конфликтами и обществом. Влияние Джима на мою работу прослеживается во всем, но именно его книгаAgainst the grainперевернула мое представление о древней и современной пшенице. В 1999 г. мы только познакомились, но Гастон Гордильо, Роган Д’Соуза, Жанетт Кит и другие научные сотрудники приняли меня как брата. Точно так же в 2013 г. сотрудники Национального центра гуманитарных наук пригласили меня в свой читательский клуб. Мне особенно запомнилось, что, готовя доклад о динамите и революции, я многое узнал от Луиса Э. Каркамо-Уэчанте, Кристиана Де Пи, Линн Мэри Феста, Джули Грин, Хизер Хайд Минор, Эндрю Джуэтта, Марты Джонс, Элизабет Краузе, Анны Крыловой, Мариксы Лассо, Майкла Лури, Джеймса Маффи, Тима Марра, Чарли Макговерна, Анны Кристины Рибейро, Джейн Эштон Шарп, Ноэля Кимико Сугимуры и Мартина А. Саммерса. Врученная мне в 2019 г. стипендия Гуггенхайма оказалась как нельзя кстати, позволив мне закончить черновой

Я не могу не поблагодарить Николя Баррейре, который был готов говорить со мной об облигациях дольше, чем кто-либо из всех, кого я когда-либо встречал. Он тот редкий ученый, который с победной улыбкой оспорит любой ваш раздутый аргумент. Его приглашение в Высшую школу социальных наук (EHESS) — одно из самых ярких событий в моей жизни, потому что там он познакомил меня с русистами, американистами, экономистами и социологами, которые смотрят на мир совершенно иначе, чем американские историки. Я особенно восхищаюсь тем, что французские историки отстаивают научный статус истории. В этой книге так много предложений, которые стали более достоверными благодаря тому, что их первоначальные версии подверг сомнению Николя, что я при всем желании не смогу перечислить их все. Действительно, когда я попросил Николя просмотреть один из последних вариантов рукописи, он вручил мне целую кипу страниц с существенными и мелкими правками. То, что я не всегда следовал его советам, свидетельствует о моем невежестве и упрямстве. Когда я выступал перед историками EHESS с докладом о меркантократии, представителей которой я называю здесь бульварными баронами, мне запомнились особенно сложные вопросы Эрика Монне, Жиля Постель-Винэ, Жерома Бурдье, Кэма Уокера и Пьера-Сирилла Хоткура. Каверзные вопросы экономистов Франсуазы Досе, Алена Блюма, Марка Элье, Жюльетт Кадио и Томаса Пикетти убедили меня в том, что мое более широкое видение того, что американские экономисты узко называют американским вторжением, действительно имеет под собой основания. Среди русистов, побудивших меня шире взглянуть на голод в России, я хотел бы выделить Томаса Грилло, Яна Филиппа, Ромена Юре и Эммануэля Фальгьера. Долгий обед, во время которого мы с Ноамом Маггором спорили об индустриализации, помог мне понять, почему я считаю, что для американской экономики продовольствие гораздо важнее стали или меди. Надеюсь, однажды я смогу убедить в этом и Ноама.

Ричард Уайт и Бранден Адамс пригласили меня выступить с ранней версией аргументации этой книги на семинаре «Подходы к капитализму» в Стэнфорде. Полученная мною там обратная связь была бесценной, особенно от Ричарда, Брандена и Чарльза Постела. А семинар «Грязная история» по сельскому хозяйству, экологии и капитализму в Университете Джорджии (UGA) позволил мне представить вниманию профессиональной публики главу о нитроглицерине. Ричард Смит из Ливерпульского университета поправил меня относительно взрывчатых свойств нитроглицерина. Также чрезвычайно полезной оказалась критика Брайанта Барнса, Билла Келсона, Мэтта О’Нила, Дж. П. Шмидта, Пабло Лапеньи, Дэна Руда и Джейми Крайнер. Долгие беседы с Дж. П. Шмидтом помогли мне увидеть взаимосвязь между экологическими и политическими изменениями. Нэнси Мэнли пригласила меня выступить с ранней версией глав I–III на семинаре UGA Genetics Wednesday Seminar Series. Наконец, Сара Коверт, опытный фунголог и ученый-эколог, корректировала меня в больших и малых вопросах, касающихсяP. infestans.В том числе она разрешила мне называть фитофтороз простоinfestans, хотя ни один уважающий себя биолог так бы не поступил.

Энди Циммерман и Фред Корни совершенно неожиданно для меня прочитали рукопись целиком на самой кульминационной стадии ее подготовки и указали на многочисленные неточности и исторические промахи. И я еще сотню раз отблагодарю их бельгийским пивом с картошкой фри.

У меня никогда не было такого редактора, как Брайан Дистельберг. Он взял мой черновик — разрозненный сборник наблюдений, каким я вижу его сейчас, и заставил меня быть более откровенным и честным в отношении моего главного аргумента. Его первые комментарии заняли сорок две страницы с одинарным межстрочным интервалом. Я, признаюсь, немного спасовал, когда он попросил сделать книгу длиннее. Его предложения по ее переработке были блестящими, даже при том, что мне было жутко стыдно за мои многочисленные недостатки в качестве рассказчика, на которые он указал. Нынешняя структура книги — его заслуга. А когда я уж было решил, что работа завершена, Майкл Калер прислал мне файл Microsoft Word с пятью сотнями примечаний. Он обратил мое внимание на непонятные отрывки, слабые переходы в тексте и места, где я предположил, что знаю о вещах, о которых никто другой не знает или не заботится. То, что на свет появилась эта книга, а не посмертные бредни одержимого ученого, — заслуга и Брайана, и Майкла. Копирайтер Дженнифер Келланд зашлифовала оставшиеся огрехи моего текста, за что я ей премного благодарен. На протяжении последних двадцати лет мой литературный агент Дейрдре Маллейн всегда заставляла меня мыслить шире. Она заверила меня, что блуждания, следование причудливыми тропами и копание в деталях — это не недостатки, а мой способ обрести свой голос и стиль. Ее тонкое чувство языка поражает. Спасибо тебе, Дейдра, за все.

Синди Хахамович прочла немыслимое количество ранних черновиков этих глав. Ее советы, комментарии, правки и предложения пронизывают всю мою книгу, и чтобы отблагодарить ее за каждый отдельный случай, мне пришлось бы удвоить количество сносок. Зачастую именно она помогала мне мыслить ясно и двигаться в правильном направлении. Эта книга — плод ее терпимого отношения ко мне и моей любви к ней. Она никогда не сомневалась в том, что я смогу написать невозможную книгу, и это сыграло решающую роль.

Об авторе

Скотт Рейнольдс Нельсон— профессор гуманитарных наук Спортивной ассоциации Университета Джорджии. Он является обладателем стипендии Гуггенхайма и автором пяти книг, в том числеSteel Drivin’ Man, которая была удостоена премии Мерла Курти как лучшая книга по социальной истории Америки и Национальной премии в области художественной литературы. Нельсон живет в городе Афины, штат Джорджия.

Выходные данные

Скотт Рейнольдс Нельсон

Океаны зерна. Как пшеница изменила мир

Перевод Т. Ю. Адаменко

16+

Ответственный редакторЕ. Топленникова

КорректорЯ. Шаповалова

ВерстальщикС. Лобанова

Издательство «Директ-Медиа»

117342, Москва, ул. Обручева, д. 34/63, стр. 1

Тел/факс +7(495)334-72-11

E-mail:[email protected]

www.biblioclub.ru

www.directmedia.ru

Примечания

Chronicle of Higher Education («Хроника высшего образования») — газета и веб-сайт, где представлены новости, информация и вакансии для преподавателей колледжей и университетов, а также специалистов по работе со студентами. Некоторые статьи доступны только подписчикам. —Примеч. пер.

Nelson S. R.The Real Great Depression [Электронный ресурс] // Chronicle of Higher Education. 2008. 1 окт. Режим доступа: https://www.chronicle.com/article/the-real-great-depression/ (дата обращения: 13.02.2023). В течение следующих нескольких недель статья была переведена и опубликована в Перу (La Republica. 2008. 2 окт.), Испании (Cotizalia. 2008. 7 окт.), Канаде (Le Devoir. 2008. 8 окт.), Венгрии (Portfolio. 2008. 13 окт.), Италии (Il Foglio. 2008. 15 окт.),

Изменение валюты для международного обмена происходило более тонко. В апреле 2009 г. китайский аналитический центр предложил альтернативу Всемирному банку и Международному валютному фонду, которые, по мнению Китая, подчинены США и Европе. Таким центральным банком стал Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (англ. Asian Infrastructure Investment Bank). Затем значительные ресурсы были инвестированы в инициативу «Один пояс — один путь» — целый ряд железнодорожных экономических коридоров в Россию, Европу, Юго-Восточную Азию, Ближний Восток и Африку. Причем практически все иностранные кредиты для осуществления этих проектов выдавались в юанях, а не в долларах или евро. Трансграничная торговля в юанях достигла пика в 2015 г., достигнув уровня в 2 трлн юаней, а затем резко снизилась после потрясений на фондовом рынке. См.: Elcano Royal Institute. Renminbi Internationalization: Stuck in Mid-River, for Now — Analysis [Электронный ресурс] // Eurasia Review. 2018. July 9. Режим доступа: https://www.eurasiareview.com/09072018-renminbi-internationalization-stuck-in-mid-river-for-now-analysis (дата обращения: 13.02.2023). Если не указано иное, все примечания принадлежат автору.

Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. 368 p.

Арабская весна — серия антиправительственных выступлений и вооруженных мятежей в странах Ближнего Востока, приведших к смене правительства в Ливии, Египте и Тунисе, а также к серьезным конфликтам в Йемене, Бахрейне и Сирии. —Примеч. пер.

Let them eat baklava [Электронный ресурс] // The Economist. 2012. 17 марта. Режим доступа: https://www.economist.com/middle-east-and-africa/2012/03/17/let-them-eat-baklava (дата обращения: 13.02.2023).

Младотурецкая революция 1908 г. — буржуазно-демократическая революция в Османской империи, целью которой было свержение деспотичного режима султана Абдул-Хамида II, проведение реформ, введение конституционного строя и снижение зависимости от западных держав. —Примеч. пер.

Дэвид Рикардо (David Ricardo) (1772–1823) — английский экономист, классик политической экономии, считается основателем современной теории международного разделения труда. Подробнее см. с. 152–153. —Примеч. ред.

Гирка — порода мягкой пшеницы с безостым колосом и красным стекловидным ядром. —Примеч. пер.

Армия Союза (Union Army) — войсковое формирование, боровшееся за сохранение Союза во время Гражданской войны в США 1861–1865 гг. —Примеч. ред.

Бушель — применяемая в английской системе мер единица объема сыпучих товаров, равна примерно 38,6 кг. —Примеч. пер.

Департаменты мануфактур и внутренней торговли — в Российской империи организации, которые учреждались по желанию городских или купеческих обществ и с разрешения министра финансов. —Примеч. ред.

Memorandum of the Odessa Committee on Trade and Manufactures, 1873, translated in UK Parliament // Reports from H. M. Consuls on Manufactures and Commerce of Their Consular Districts. BPP-C. 1427. London, 1876. P. 438–439.

Parvus.Der Weltmarkt und die Agrarkrisis // Die Neue Zeit. 1895–1896. Труд публиковался серийно в десяти частях в журнале Die Neue Zeit с ноября 1895 по март 1896 г.

Helphand I.Technische Organisation der Arbeit («Cooperation» und «Arbeitsheilung»): Eine Kritische Studie. Basel: University of Basel, 1891. S. 30–34.

Helphand I.Technische Organisation der Arbeit («Cooperation» und «Arbeitsheilung»): Eine Kritische Studie. Basel: University of Basel, 1891. S. 30–34;Parvus.Der Weltmarkt und die Agrarkrisis // Die Neue Zeit. 1895. No. 14. S. 197ff.

Parvus.Die Kolonialpolitik und der Zusammenbruch. Leipzig: Verlag der Leipziger Buchdruckerei Aktiengesellschaft, 1907. P. 78ff. Это отчасти напомнило мне критику Брента Шоу в адрес Криса Уикхэма, утверждающего, что изменения в торговле гораздо больше, чем имперские налоги повлияли на формирование милитаризованных классов, укоренившихся в микрорегионах, которые, по мнению Уикхэма, характерны для Средневековья.Shaw B. D.After Rome: Transformations of the Early Mediterranean World // New Left Review. 2008. No. 51. P. 89–114. Статья Шоу, критикующая работу Криса Уикхэма:Wickham Ch.Framing the Early Middle Ages: Europe and the Mediterranean, 400–800. New York: Oxford University Press, 2005. 1024 p

Александр Львович Парвус (настоящее имя — Израиль Лазаревич Гельфанд) — участник российского и германского социал-демократического движения, публицист, теоретик марксизма, доктор философии. Родился 27 августа (8 сентября) 1867 г. в местечке Березино Минской губернии, умер 12 декабря 1924 г. в Берлине. —Примеч. пер.

Битва за турецкий полуостров Галлиполи в 1915 г. была одним из локальных сражений Первой мировой войны. —Примеч. ред.

Zeman Z. A. B., Scharlau W. B.The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. New York: Oxford University Press, 1965. 306 p.;Chavkin B.Alexander Parvus: Financier der Weltrevolution // Forum für Osteuropäische Ideen-und Zeitgeschichte. 2007. Vol. 11, no. 2. P. 31–58;Karaömerlioglu M. A.Helphand-Parvus and His Impact on Turkish Intellectual Life // Middle Eastern Studies. 2004. Vol. 40, no. 6. P. 145–165. Другие дети и любовницы обсуждаются в популярном российском историческом журнале. См.:Эрлихман В.Доктор Парвус: кукловод революции? // Родина. 2015. № 3. С. 20–26;Heresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. 400 S.

Эрдоган Реджеп Тайип — турецкий государственный и политический деятель, действующий (на момент публикации книги) 12-й президент Турции с 28 августа 2014 г. Основатель правящей Партии справедливости и развития. —Примеч. ред.

Тур. Payitaht: Abdülhamid. В русском переводе «Права на престол: Абдулхамид» —Примеч. ред.

Черные шляхи — утоптанные волами немощеные дороги, которые использовались для торговли, передвижения людей и скота. —Примеч. пер.

Термин «квасной патриотизм» впервые использовал П. А. Вяземский в своем «Письме из Парижа к С. Д. Полторацкому» (Московский телеграф. 1827). См.:Тихомирова А. В.«Лапотно-квасной патриотизм» и «Русь посконная: к вопросу о русских национальных предметных символах» // Антропологический форум. 2013. № 18. С. 334–339;Smith R. E. F., Christian D.Bread and Salt: A Social and Economic History of Food and Drink in Russia. New York: Cambridge University Press, 1984. P. 77–79;Johnston Pouncy C.The Domostroi: Rules for Russian Households in the Time of Ivan the Terrible. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014. 278 p.

Плодородный полумесяц — ближневосточный регион, по форме напоминающий полумесяц, где в зимние месяцы наблюдается повышенное количество осадков. Термин был введен в оборот американским археологом Дж. Г. Брестедом в 1906 г. —Примеч. пер.

Archaeobotanical evidence reveals the origins of bread 14,400 years ago in northeastern Jordan / A. Arranz-Otaegui, L. Gonzalez Carretero, M. N. Ramsey [et al.] // Proc Natl Acad Sci U S A. 2018. Vol. 115, no. 31. P. 7925–7930.

«Гомеровские гимны» — устоявшееся название сборника древнегреческой поэзии из 33 гимнов, воспевающих отдельных богов. —Примеч. пер.

Текст приводится по изданию: Эллинские поэты / пер. В. В. Вересаева. М.: Художественная литература, 1963. 511 с. —Примеч. пер.

Я в долгу перед Полом В. Мэппом (Paul W. Mapp) за указание на роль мифа в подготовке детей к опасностям будущего. Знания о хранении зерна летом и об осеннем посеве я почерпнул из работыCornford F. M.The ΆΠΑΡΧΑΙ and the Eleusinian Mysteries // Essays and Studies Presented to William Ridgeway / ed. E. C. Quiggin. Cambridge: Cambridge University Press, 1913. P. 153–166.

Гайдамак — это не этнос, а, скорее, профессия: участник вооруженных отрядов. —Примеч. ред.

Рудченко Я. И.Чумацкие народные песни. Киев: Типография М. П. Фрица, 1874. 295 с.

Там же; De Molinari M. G.Lettres sur la Russie. Brussels; Leipzig: A. Lacroix, 1861. P. 235–256. О средневековом экспорте с берегов Черного моря см.:McNeill W. H.Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800. Chicago: University of Chicago Press, 1964. Chap. 2.

Kapp E.Philosophische oder vergleichende allgemeine Erdkunde als wissenschaftliche Darstellung der Erdverhältnisse und des Menschenlebens. Braunschweig: G. Westerman, 1845. 331 S.

Данное утверждение основано на классической статье Кита Хопкинса:Hopkins K.Taxes and Trade in the Roman Empire (200 B. C. — 400 A. D.) // Journal of Roman Studies. 1980. No. 70. P. 101–125.

Англ.plague — чума. —Примеч. пер.

Booth T. J.A Stranger in a Strange Land: A Perspective on Archaeological Responses to the Palaeogenetic Revolution from an Archaeologist Working Amongst Palaeogeneticists // World Archaeology. 2019. Vol. 51, No. 4. P. 586–601.

Sherratt A.Diverse Origins: Regional Contributions to the Genesis of Farming // The Origins and Spread of Domestic Plants in Southwest Asia and Europe / ed. S. College, J. Conolly. Walnut Creek, CA: Left Coast Press, 2007. P. 1–20.

Olson M.Dictatorship, Democracy, and Development // American Political Science Review. 1993. Vol. 87, No. 3. P. 567–576. Я не согласен ни с одним из стадиальных аргументов, приведенных Олсоном, но термин «стационарный бандит» полезен для понимания этих изменений.

Carlyle T.History of Friedrich II of Prussia, Called Frederick the Great. London: Chapman & Hall, 1894. Vol. 3. P. 83.

Это также называлось ценой за командную работу. General Assembly, Rhode Island. An Act to Prevent Monopoly and Oppression, by excessive and unreasonable prices for many of the necessaries and conveniences of life, and for preventing engrossers, and for the better supply of our troops in the army with such necessaries as may be wanted // Acts and Resolves at the General Assembly of the State of Rhode Island. Providence: General Assembly, 1777. P. 18.

Correlation in UN Economic Commission for Europe (UNECE) [Электронный ресурс] // Assisting Countries to Monitor the Sustainable Development Goals: Tonne-Kilometres. UNECE. Режим доступа: https://unece.org/DAM/trans/main/wp6/pdfdocs/SDG_TKM_paper.pdf (дата обращения: 13.02.2023). Плотность транспортного потока как фактор экономического роста вызывает озабоченность из-за ее связи с выбросами парниковых газов.Alises A., Vassallo J. M., Guzmán A. F.Road Freight Transport Decoupling: A Comparative Analysis Between the United Kingdom and Spain // Transport Policy. 2014. No. 32. P. 186–193;Havenga J.Quantifying Freight Transport Volumes in Developing Regions: Lessons Learnt from South Africa’s Experience During the 20th Century // Economic History of Developing Regions. 2012. Vol. 27, No. 2. P. 87–113;Osborne T., Pachon M. C., Araya G. E.What Drives the High Price of Road Freight Transport in Central America? // (World Bank Policy Research Working Paper. 2014. No. 6844.

Мера пшеницы за динар. —Примеч. ред.

Jacob H. E.Six Thousand Years of Bread: Its Holy and Unholy History. Garden City, NY: Doubleday; Doran, 1944. P. 23–34;Warner E. A.The Russian Folk Theatre. Boston: De Gruyter, Inc., 1977. P. 27–28.

Shaw B.Bringing in the Sheaves: Economy and Metaphor in the Roman World. Toronto: University of Toronto Press, 2013. 456 p.

Scott J. C.Against the Grain: A Deep History of the Earliest States, Yale Agrarian Studies. New Haven, CT: Yale University Press, 2017. 312 p.

Parvus.Türkische Wirren // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. Sept. 10.

В переводе с греческого термин «аристой» обозначает лучший с точки зрения происхождения, социального положения и даже морали. —Примеч. пер.

Tandy D. W.Warriors into Traders: The Power of the Market in Early Greece. Berkeley: University of California Press, 1997. 296 p.;Ascherson N.Black Sea. New York: Hill & Wang, 1996. 306 p.;Pseudo-Aristotle.Oeconomica / trans. E. S. Forster. New York: Oxford University Press, 1920. Bk. II. P. 2.

Kapp E.Philosophische oder vergleichende allgemeine Erdkunde als wissenschaftliche Darstellung der Erdverhältnisse und des Menschenlebens. Braunschweig: G. Westerman, 1845. 331 S.;Casson L.Ships and Seafaring in Ancient Times. Austin: University of Texas Press, 1994. Chap. 9.

Casson L.Ancient Trade and Society. Detroit, MI: Wayne State University Press, 1984. 284 p.

Q. Horatius Flaccus (Horace).Horace, Satires, Epistles and Ars Poetica. London; Cambridge, Massachusetts: William Heinemann Ltd.; Harvard University Press, 1929. Bk. II. Epistle I. P. 156.

Paleoecology of the Ancient City of Tanais (3rd Century BC — 5th

Эгнатиева и Аппиева дороги в Италии были ведущими маршрутами между Римом и Византией. Этот маршрут функционировал в течение двух тысячелетий как настоящая артерия жизни для балканского региона. —Примеч. ред.

Hughes B.Istanbul: A Tale of Three Cities. New York: Hachette Book Group, 2017. 856 p.

Erdkamp P.The Grain Market in the Roman Empire: A Social, Political and Economic Study. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. 364 p.

Westermann W. L.Warehousing and Trapezite Banking in Antiquity // Journal of Economic and Business History. 1930–1931. Vol. 3, No. 1. P. 30–54;Donaldson J. R., Piacentino G., Thakor A.Warehouse Banking // Journal of Financial Economics. 2018. Vol. 129, No. 2. P. 250–267.

Komnene A.The Alexiad / trans. E. R. A. Sewter. New York: Penguin Books, 1969. Chap. 6. О связи Диониса с Ормузским проливом см.: The Periplus of the Erythraean Sea: Travel and Trade in the Indian Ocean by a Merchant of the First Century / ed. and transl. W. H. Schoff. New York: Longmans, Green & Co., 1912. P. 32–34, footnotes on p. 130–133.

Согласно классическому греческому мифу Ламия, дочь Посейдона, была возлюбленной Зевса, но когда его жена Гера узнала об этом, она превратила Ламию в змею, отобрав у нее способность закрывать глаза. Чтобы заснуть, Ламия вынимает их и кладет в чашу. По другому сказанию, Ламия — чудовище, также называемое Сибарида, которое жило в пещере на горе Корфида у подножия Парнаса и поедало детей. —Примеч. ред.

Благодарю Джейми Крейнера за эту ссылку. О двух видах доставки зерна, анноне и военных реквизициях см.:Erdkamp P.The Grain Market in the Roman Empire: A Social, Political and Economic Study. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. 364 p.;Brown P.Through the Eye of a Needle: Wealth, the Fall of Rome, and the Making of Christianity in the West, 350–550 AD. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012. Chap. 1.

Здесь ошибка автора. Города-крепости Херсонес, Пантикапей, Фанагория и Борисфен (на острове Березань) были возведены греками в VII–VI вв. до н. э. —Примеч. ред.

Имеется в виду Александрия Египетская. —Примеч. ред.

Procopius, with an English Translation by H. B. Dewing / ed. and transl. H. B. Dewing. New York: Macmillan, 1914. Vol. 1. P. 464–469. Относительно спорного вопроса о том, когда, почему и в какой степени европейская торговля с Востоком пришла в упадок, см.:McCormick M.Origins of the European Economy: Communications and Commerce, AD 300–900. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. 1130 p. По мнению Маккормика, торговля начала сокращаться ок. 550 г. и достигла самого низкого уровня примерно в 700 г. Причинами такого спада могли быть, например, изменившиеся европейские вкусы. Арабская сухопутная и водная торговля в VIII в. и позже ассоциировалась с ростом торговли, а не с ее упадком.

Liebeschuetz J. H. W. G.Decline and Fall of the Roman City. Oxford: Oxford University Press, 2001. 498 p.;Little L. K.Life and Afterlife of the First Plague Pandemic // Plague and the End of Antiquity: The Pandemic of 541–750 / ed. L. K. Little. New York: Cambridge University Press, 2007. P. 3–32. Ален Стокле (Alain Stoclet) в книге Plague and the End of Antiquity (Stoclet A. J.Consilia humana, ops divinia, superstitio: Seeking Succor and Solace in Times of Plague, with Particular Reference to Gaul in the Early Middle Ages// Plague and the End of Antiquity: The Pandemic of 541–750 / ed. L. K. Little. New York: Cambridge University Press, 2007. P. 135–149) утверждает, что Юстинианова чума была испытательным полигоном для конкурирующих ритуалов (включая древнеримские, франкские и галльские), которые превратились в христианские традиции, такие как культ Марии и вера в то, что короли из династии Капетингов могли прикосновением исцелять от чумы. Аналогичное обоснование, очевидно, послужило аргументом в пользу исламской традиции среди Аббасидов по сравнению со светскими Омейядами.

Goody J.Islam in Europe. Malden, MA: Polity Press, 2004. 192 p.

The Periplus of the Erythraean Sea: Travel and Trade in the Indian Ocean by a Merchant of the First Century / translated and annotated by W. H. Schoff. New York: Longmans, Green & Co., 1912. P. 32–34, 130–133.

При трехпольном севообороте пахотная земля делилась на три части, которые использовались поочередно, чтобы сохранить плодородие почвы. —Примеч. пер.

Curta F.The Making of the Slavs: History and Archaeology of the Lower Danube Region, c. 500–700. New York: Cambridge University Press, 2001. Chap. 4;Shepard J.The Cambridge History of the Byzantine Empire, c. 500–1492. New York: Cambridge University Press, 2008. P. 324–327.

Vernadsky G.The Origins of Russia. Oxford: Clarendon Press, 1959. P. 242–263. Вернадский предполагает, что история о Деве Марии может относиться к победе Византии над Русью в 860–861 гг. (P. 213–226).

Riasanovsky N. V.A History of Russia. 6th ed. New York: Oxford University Press, 2000. 726 p.

Jacob H. E.Six Thousand Years of Bread: Its Holy and Unholy History. Garden City, NY: Doubleday; Doran, 1944. 416 p.

Smith R. E. F., Christian D.Bread and Salt: A Social and Economic History of Food and Drink in Russia. New York: Cambridge University Press, 1984. 412 p.

Wheelis M.Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa // Emerging Infectious Diseases Journal. 2002. Vol. 8, No. 9. P. 971–975. О возможном альтернативном маршруте см.:Green M. H.Taking «Pandemic» Seriously: Making the Black Death Global // Pandemic Disease in the Medieval

Green M. H.The Four Black Deaths // American Historical Review. 2020. Vol. 125, No. 5. P. 1601–1631.

Braudel F.Civilization and Capitalism, 15th — 18th Century. Vol. 2: The Wheels of Commerce. New York: Harper & Row, 1982. 670 p.;Parvus.Der Weltmarkt und die Agrarkrisis // Die Neue Zeit. 1895–1896.

О венецианском центральном банке см.:Ugolini S.The Evolution of Central Banking: Theory and History. London: Palgrave Macmillan UK, 2017. P. 37–43. О векселе см.:Moshenskyi S.History of the Wechsel, Bill of Exchange, and Promissory Note. Bloomington, IN: Xlibris Corp., 2008. 358 p.

Официально город переименован в Стамбул 28 марта 1930 г. До этого сохранялось название «Константинополь». —Примеч. ред.

Примерно 369 г. —Примеч. пер.

Zarinebaf F.Crime and Punishment in Istanbul: 1700–1800. Berkeley: University of California Press, 2010. P. 82.

Undertaker — гробовщик, предприниматель. —Примеч. пер.

Walton F.Ulster Milling Through the Years // A Hundred Years A-milling: Commemorating an Ulster Mill Centenary / ed. W. M. Scott. Dundalk: Dundalgan Press, 1956. P. 125–131;Thomas B.Escaping from Constraints: The Industrial Revolution in a Malthusian Context // Journal of Interdisciplinary History. 1985. Vol. 15, No. 4. P. 729–753.

Здесь ошибка автора. Третьим Римом является Москва. Концепция «Москва — третий Рим» была разработана монахом Филофеем: «Два Рима пали, третий стоит, а четвертому не бывать». —Примеч. ред.

Здесь также ошибка автора. Название «Царьград» упоминается еще в древнерусских летописях. Здесь налицо использование кальки: Стамбул и Царьград — арабское и славянское название Города (Византия). —Примеч. пер.

Efendi M. A.Précis Historique De La Destruction Du Corps Des Janissaires Par Le Sultan Mahmoud: En 1826… / transl. C. de Perceval. Paris, 1833. P. 2.

Здесь ошибка автора. Подолье контролировалось крымскими ханами. —Примеч. ред.

Olmstead A. L., Rhode P. W.The Red Queen and the Hard Reds: Productivity Growth in American Wheat, 1800–1940 // Journal of Economic History. 2002. Vol. 62, No. 4. P. 929–966;Malenbaum W.The World Wheat Economy, 1885–1939. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1953. 262 p.

Днестр течет на юг, поэтому его правый берег (относительно течения реки) является его западной стороной.

Засечные черты — оборонительные сооружения из деревянных засек (представляющих собой заграждения из деревьев больших и средних размеров, поваленных крест-накрест кронами в сторону противника) и земляных валов с небольшими укрепленными городами. —Примеч. пер.

Имеются в виду городские (не крестьянские — здесь ошибка автора) восстания 1648–1650 гг. —Примеч. ред.

Русско-польская война 1654–1667 гг. —Примеч. ред.

Małowist M.Western Europe, Eastern Europe and World Development, 13th — 18th Centuries: Collection of Essays of Marian Małowist. Chicago: Haymarket Books, 2012. 438 p. Ср.:Frost R. I.The Oxford History of Poland-Lithuania. Vol. 1: The Making of the Polish-Lithuanian Union, 1385–1569. New York: Oxford University Press, 2018. P. 242–261;Hamlin C.The Dream of Russia // The Atlantic. 1886. No. 58. P. 771–782.

After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building / eds. K. Barkey, M. von Hagen. Boulder, CO: Westview Press, 1997. 211 p.

Екатерина полагала, что Великобритания не верила в свободную торговлю, поскольку ежегодно корректировала тариф для укрепления своего флота и развития отдельных отраслей промышленности. См.:Butler W. E., Tomsinov V. A.Nakaz of Catherine the Great: Collected Texts. Clark, NJ: Lawbook Exchange Ltd., 2010. 531 p.

Доподлинно известно, что Екатерина II запретила употребление слова «раб» в официальных документах и при разговоре с ней. «В России нет рабов, а есть крестьяне, закрепленные за землей. …Крепостные духом своим независимы, хотя телом и испытывают принуждение». Цит. по:Труайя А.Екатерина Великая. М.: Эксмо, 2007. С. 274. —Примеч. ред.

Pipes R.Private Property Comes to Russia: The Reign of Catherine II // Harvard Ukrainian Studies. 1998. No. 22. P. 431–442. По словам Пайпса, крепостных от рабов отличало то, что владельцы вторых производили продукцию для международного рынка, а владельцы первых — для внутреннего потребления. Как мы увидим далее, это никогда не было правдой, особенно в отношении владельцев крепостных, которые жили неподалеку от рек, черных троп и на побережье Черного моря. Историк Седрик Робинсон (Cedric Robinson) в книге Black Marxism: The Making of the Black Radical Tradition (Robinson C. J.Black Marxism: The Making of the Black Radical Tradition. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1983. 480 p.) утверждает, что различие между рабством и крепостным правом было сильно преувеличено.

Здесь ошибка автора. Ассигнаты (фр.assignats) — бумажные деньги периода Великой французской революции. Ассигнации — бумажные денежные знаки в России с 1769 по 1843 г. —Примеч. ред.

Часть этих земель она изъяла у православной церкви.

Хотя слабое регулирование ассигнатов в революционной Франции привело к безудержной инфляции, подъему Директории и террору.

Johnson M.«More Native Than French»: American Physiocrats and Their Political Economy // History of Economic Ideas. 2002. Vol. 10, No. 1. P. 15–31.

Голландия, как и Нидерланды, никогда не была империей. —Примеч. ред.

100

Buist M. G.At Spes non Fracta: Hope & Co. 1770–1815. The Hague: Martinus Nijhoff, 1974. 716 p.;Brewer J.The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1660–1873. New York: Routledge, 1989. 320 p.

101

Efendi M. A.Précis Historique De La Destruction Du Corps Des Janissaires Par Le Sultan Mahmoud: En 1826… / transl. C. de Perceval. Paris, 1833. P. 115.

102

Тщательный анализ военного снабжения Российской и Османской империй приведен в работеDavies B. L.The Russo-Turkish War, 1768–1774: Catherine II and the Ottoman Empire. New York: Bloomsbury, 2016. 340 p., хотя Дэвис и уделяет основное внимание русским инновациям в боевом построении и тактике. В 1793 г. султан Селим III отменил государственное регулирование цен на зерно и учредил Зерновое управление, которое ввело гибкое (rayiç) ценообразование, хотя это все еще не ликвидировало монополию.Ağir S.The Evolution of Grain Policy: The Ottoman Experience // Journal of Interdisciplinary History. 2013. Vol. 43, No. 4. P. 571–598.

103

Efendi M. A.Précis Historique De La Destruction Du Corps Des Janissaires Par Le Sultan Mahmoud: En 1826… / transl. C. de Perceval. Paris, 1833. P. 115.

104

Хавала — финансовый инструмент, позволяющий перевести долг от одного должника к другому. Например, одно лицо (цессионарий) должно другому лицу (цеденту) определенную сумму, а цедент является должником третьего лица (кредитора). При использовании хавалы цедент передает долг цессионария кредитору и тот становится должен кредитору, а цедент освобождается от уплаты долга. —Примеч. пер.

105

После провала кампании арпа эмини (уполномоченный по зерну) в Стамбуле был заменен организацией под названием «Зерновое управление». Администрация зерна, а фиксированная цена на пшеницу (miri) на некоторое время была заменена договорной (rayiç). Об изменениях в обеспечении Османской империи зерном см.:Ağir S.The Evolution of Grain Policy: The Ottoman Experience // Journal of Interdisciplinary History. 2013. Vol. 43, No. 4. P. 571–598. О финансовых инструментах, используемых османской армией, см.:Pamuk S.The Evolution of Financial Institutions in the Ottoman Empire, 1600–1914 // Financial History Review. 2004. Vol. 11, No. 1. P. 7–32. Армия также могла использоватьсуфтаджи, которые были более оборотоспособными финансовыми инструментами, но пока еще не столь гибкими, как вексель.Efendi M. A.Précis Historique De La Destruction Du Corps Des Janissaires Par Le Sultan Mahmoud: En 1826… / transl. C. de Perceval. Paris, 1833. P. 115.

106

Efendi M. A.Précis Historique De La Destruction Du Corps Des Janissaires Par Le Sultan Mahmoud: En 1826… / transl. C. de Perceval. Paris, 1833. P. 32–36;Aksan V. H.An Ottoman Statesman in War and Peace: Ahmed Resmi Efendi, 1700–1783. Leiden: J. H. Brill, 1995. P. 141–143;Yaycioglu A.Partners of the Empire: The Crisis of the Ottoman Order in the Age of Revolutions. Stanford, CA: Stanford University Press, 2016. P. 36–38;Fuller W. C.Strategy and Power in Russia, 1600–1914. New York: Simon & Schuster,1998. P. 139–176;Strachan H.European Armies and the Conduct of War. New York: Routledge, 2005. P. 32–33. Об эффективности Османской империи в XVII в. см.:Murphey R.Ottoman Warfare, 1500–1700. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1999. 304 p.

107

Alexander J. T.Bubonic Plague in Early Modern Russia: Public Health and Urban Disaster. New York: Oxford University Press, 2003. 408 p.

108

Черным и Мраморным морями. —Примеч. пер.

109

Aksan V. H.An Ottoman Statesman in War and Peace: Ahmed Resmi Efendi, 1700–1783. Leiden: J. H. Brill, 1995. P. 151–154;Davies B. L.The Russo-Turkish War, 1768–1774: Catherine II and the Ottoman Empire. New York: Bloomsbury, 2016. P. 103, 145;Hanioğlu M. Ş.A Brief History of Late Ottoman Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008. P. 44–45;Duffy C.Russia’s Military Way to the West: Origins and Nature of Russian Military Power, 1700–1800. New York: Routledge, 2015. P. 170–178;Duffy C.The Fortress in the Age of Vauban and Frederick the Great, 1600–1789. New York: Routledge, 2015. Vol. 2. P. 244–247;De Molinari M. G.Lettres sur la Russie. Brussels; Leipzig: A. Lacroix, 1861. P. 234–235;O’Neill K.Claiming Crimea: A History of Catherine the Great’s Southern Empire. New Haven, CT: Yale University Press, 2017. 384 p.

110

O’Neill K.Claiming Crimea: A History of Catherine the Great’s Southern Empire. New Haven, CT: Yale University Press, 2017. 384 p.

111

Правильно — малороссийских. —Примеч. ред.

112

Казаки — не этническая общность, а военная, впоследствии из военного сословия оформившаяся в субэтнос. —Примеч. ред.

113

Herlihy P.Port Jews of Odessa and Trieste: A Tale of Two Cities // Odessa Recollected: The Port and the People. Brighton, MA: Academic Studies Press, 2018. P. 196–208;McNeill W. H.Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800. Chicago: University of Chicago Press, 1964. 264 p.;Alexander J. T.Bubonic Plague in Early Modern Russia: Public Health and Urban Disaster. New York: Oxford University Press, 2003. 408 p.

114

Hinton H. C.The Grain Tribute System of the Ch’ing Dynasty // Far Eastern Quarterly. 1952. Vol. 11, No. 3. P. 339–354;Lee S.-J.Rice and Maritime Modernity: The Modern Chinese State and the South China Sea Rice Trade // Rice: Global Networks and New Histories / ed. F. Bray, P. A. Coclanis, E. L. Fields-Black, D. Schäfer. New York: Cambridge University Press, 2015. P. 99–117.

115

Herlihy P.Odessa: A History, 1794–1914. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986. 411 p.

116

Пушкин А. С.Отрывки из путешествия Онегина [Электронный ресурс] //Пушкин А. С.Евгений Онегин. Режим доступа: https://www.culture.ru/books/178/evgenii-onegin/read (дата обращения: 13.02.2023).

117

Группа из 80 членов парламента, имевших связи с карибскими землевладельцами и выступавшая против отмены рабства. —Примеч. пер.

118

Баррель — мера объема жидкостей и сыпучих веществ, равная бочке. —Примеч. пер.

119

Hunter B.Wheat, War, and the American Economy During the Age of Revolution // William and Mary Quarterly. 2005. Vol. 62, No. 3. P. 505–526;Rao G.National Duties: Custom Houses and the Making of the American State. Chicago: University of Chicago Press, 2016. 272 p.;Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. 368 p.

120

Offer A.Ricardo’s Paradox and the Movement of Rents in England, c. 1870–1910 // Economic History Review. 1980. Vol. 33, No. 2. P. 236–252.

121

Watkins M. H.A Staple Theory of Economic Growth // Canadian Journal of Economics and Political Science / Revue canadienne d’economique

122

Pitkin T.A Statistical View of the Commerce of the United States of America, Including Also an Account of Banks, Manufactures, and Internal Trade and Improvements. New Haven, CT: Durrie & Peck, 1835. P. 119–130.

123

По этому вопросу в Соединенных Штатах см.:Einhorn R.American Taxation, American Slavery. Chicago: University of Chicago Press, 2008. 337 p.

124

Об американских корректировках физиократической теории см.:Johnson M.«More Native Than French»: American Physiocrats and Their Political Economy // History of Economic Ideas. 2002. Vol. 10, No. 1. P. 15–31. О пространственной экспансии см.:McCoy D. R.An Elusive Republic: Political Economy in Jeffersonian America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980. 278 p.

125

126

127

Коттон-джин (отангл.cotton engine — хлопковая машина) — изобретенная в 1793 г. Илаем Уитни машина, которая быстро и легко отделяет хлопковые волокна от семян. —Примеч. пер.

128

Алексис де Токвиль — французский политический деятель, министр иностранных дел Франции (1849), автор двухтомного трактата «Демократия в Америке» (1835, 1840). —Примеч. пер.

129

О неустанном внимании см.:Tocqueville A. de.Democracy in America. New York: Colonial Press, 1899. P. 375. О том, как посеять и собрать пшеницу см.: Tobacco and Slavery // Friend’s Review. 1857. June 6. P. 620;McCusker J. J., Menard R. R.The Economy of British America, 1607–1789. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1985. 537 p. Об упадке рабства в верхнем Чесапике см.:Grivno M.«There Slavery Cannot Dwell»: Agriculture and Labor in Northern Maryland: PhD diss. University of Maryland, 2007. О рабовладельческих плантациях Вирджинии как источнике технических инноваций в области сбора и помола см.:Rood D. B.The Reinvention of Atlantic Slavery: Technology, Labor, Race, and Capitalism in the Greater Caribbean. New York: Oxford University Press, 2017. 288 p. По вопросу рабства и зерна см.:Earle C.Geographical Enquiry and American Historical Problems. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991. 568 p.

130

Benns F. L.The American Struggle for the British West India Carrying Trade, 1815–1830 // Indiana University Studies. 1920. Vol. 10, No. 56. P. 1–207.

131

Числа из:Pitkin T.A Statistical View of the Commerce of the United States of America, Including Also an Account of Banks, Manufactures, and Internal Trade and Improvements. New Haven, CT: Durrie & Peck, 1835. P. 96–97 иMcCarty L. P.Annual Statistician and Economist. San Francisco, CA: LP McCarty, 1889. P. 199;Nelson S. R.The Many Panics of 1819 // Journal of the Early Republic. 2020. Vol. 40, No. 4. P. 721–727.

132

Jonathan B. Robinson to Robert Wilmot, January 27, 1822 // Journal and Proceedings of the Legislative Council of the Province of Upper Canada. 1821. 4th session, 8th Provincial Parliament. P. 98–103;Patterson W. J.Statements Relating to the Home and Foreign Trade of the Dominion of Canada; Annual Report of the Commerce of Montreal for 1869. Montreal: Starke & Co., 1870. 164 p.

133

Движение за отмену рабства и освобождение рабов. —Примеч. ред.

134

Chaptal J. A.Chymistry Applied to Agriculture. Boston: Hilliard, Gray & Co., 1839. 408 p. Об усовершенствовании этой техники после 1830 г. см.:Sigaut F.A Method for Identifying Grain Storage Techniques and Its Application for European Agricultural History // Tools and Tillage. 1988. Vol. 6, No. 1. P. 3–32.

135

Сило — подземный воздухонепроницаемый погреб для хранения зернового хлеба. —Примеч. пер.

136

Chaptal J. A.Chymistry Applied to Agriculture. Boston: Hilliard, Gray & Co., 1839. 408 p.;Kuhlmann C. B.The Development of the Flour Milling Industry in the United States with Special Reference to the Industry in Minneapolis. Boston: Houghton Mifflin, 1929. 346 p.

137

Средне-Атлантические штаты — группа штатов, образующая Северо-Восток США, к их числу относятся Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильвания, а также штаты Делавэр и Мэриленд. —Примеч. пер.

138

Здесь я соглашаюсь с Дугласом Нортом (North D.The Economic Growth of the United States. New York: Prentice Hall, 1961. 304 p.) в том, что Юг полагался на Средний Запад в плане продовольствия, несмотря на решительные возражения других авторов:Gallman R. E.Self-Sufficiency in the Cotton Economy of the Antebellum South // Agricultural History. 1970. Vol. 44, No. 1. P. 5–23);Hilliard S. B.Hog Meat and Hoecake: Food Supply in the Old South, 1840–1860. Carbondale: Southern Illinois University Press, 1972. 312 p.;Francis J.King Cotton the Munificent: Slavery and (Under) development in the United States, 1789–1865: Working Paper [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://joefrancis.info/pdfs/Francis_US_slavery.pdf (дата обращения: 13.02.2023).

139

Клипер — быстроходное парусное или парусно-паровое трехмачтовое судно. —Примеч. пер.

140

Английская тонна называется длинной, или большой, тонной (long ton), тогда как американская тонна называется короткой (short ton). Английская тонна составляет примерно 1016 кг. —Примеч. пер.

141

Cunningham B.Cargo Handling at Ports: A Survey of the Various Systems in Vogue, with a Consideration of Their Respective Merits. New York: Wiley and Sons, 1924. 180 p.

142

Thiers L. A.Discours de M. Thiers sur le régime commercial de la France. Paris: Paulin; L’Heureux, 1851. 206 p.

143

Kaplan S.The Famine Plot Persuasion in

144

Duff M. E. G.Studies in European Politics. Edinburgh: Edmonston and Douglas, 1866. P. 72.

145

Я признателен Александру Бакшу (Alexander Bucksch) за то, что он указал мне на эти наполеоновские тропы в Европе.

146

Chapman S.Merchant Enterprise in Britain: From the Industrial Revolution to World War I. New York: Cambridge University Press, 2004. P. 153–166.

147

Lindert P. H., Nafziger S.Russian Inequality on the Eve of Revolution // Journal of Economic History. 2014. Vol. 74, No. 3. P. 767–798.

148

P. infestans— паразитический оомицет. Хотя изначально оомицеты считались грибами, они отличаются от грибов по многим параметрам, включая наличие клеточных стенок из целлюлозы (как у растений), а не из хитина (как у грибов и животных).Stukenbrock E. H., McDonald B. A.The Origins of Plant Pathogens in Agro-ecosystems // Annual Review of Phytopathology. 2008. Vol. 46, No. 1. P. 75–100.

149

Earle R.Potato (Object Lessons). New York: Bloomsbury Academic, 2019. 144 p.

150

McNeill W. H.How the Potato Changed the World’s History // Social Research. 1999. Vol. 66, no. 1. P. 67–83.

151

Bourke P. M. A.Emergence of the Potato Blight, 1843–1846 // Nature. 1964. Vol. 203. P. 805–808;Goodwin S B., Cohen B. A., Fry W. E.Panglobal Distribution of a Single Clonal Lineage of the Irish Potato Famine Fungus // Proceedings of the National Academy of Sciences. 1994. Vol. 91, No. 24. P. 11591–11595.

152

Foreign Grain Markets // The Economist. 1846. Feb. 14;Sperber J.The European Revolutions, 1848–1851. New York: Cambridge University Press, 2005. 334 p.

153

Large E. C.The Advance of the Fungi. London: Jonathan Cape, 1949. P. 36.

154

France // [London] Daily News. 1862. May 19.

155

Woodham-Smith C.The Great Hunger: Ireland, 1845–1849. New York: Penguin Books, 1991. 528 p.

156

Sen A.Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. New York: Oxford University Press, 1981. 270 p.

157

Сен описывает аналогичные проблемы во время голода в Бенгалии. Большая часть литературы об ирландском голоде посвящена доступности продовольствия, тогда как основную проблему представляет право на него.

158

Fairlie S. E.Anglo Russian Grain Trade: PhD diss. London School of Economics, 1959. P. 93–94.

159

Zadoks J. C.The Potato Murrain on the European Continent and the Revolutions of 1848 // Potato Research. 2008. Vol. 51. P. 5–45;Sperber J.The European Revolutions, 1848–1851. New York: Cambridge University Press, 2005. 334 p.

160

В то же время некоторые государства, такие как Пруссия и Франция, также блокировали экспорт зерна.Fuchs C. J.Der englische Getreidehandel und seine Organisation. Jena: Gustav Fischer, 1890. S. 11.

161

Fuchs C. J.Der englische Getreidehandel und seine Organisation. Jena: Gustav Fischer, 1890. S. 11.

162

Bairoch P.Economics and World History: Myths and Paradoxes. Chicago: University of Chicago Press, 1995. P. 21–22.

163

Rees G. L.Britain’s Commodity Markets. London: Elek, 1972. Chap. 6.

164

Harlaftis G.A History of Greek-Owned Shipping: The Making of an International Tramp Fleet, 1830 to the Present Day. New York: Routledge, 1996. 480 p.;Fairlie S. E.Anglo Russian Grain Trade: PhD diss. London School of Economics, 1959. P. 93–94;Herlihy P.Russian Grain and Mediterranean Markets, 1774–1861: PhD diss. University of Pennsylvania, 1963.

165

The Prices and Stocks of Wheat in Europe // The Economist. 1850. Mar. 9;Fairlie S. E.Anglo Russian Grain Trade: PhD diss. London School of Economics, 1959. P. 110.

166

Carr D. C.The Necessity of Brown Bread for Digestion, Nourishment, and Sound Health; and the Injurious Effects of White Bread. London: Effingham Wilson, 1847. 20 p.

167

Magee J.Barney: Bernard Hughes of Belfast, 1808–1878, Master Baker, Liberal and Reformer. Belfast: Ulster Historical Foundation, 2001. 285 p.;Collins E. J. T.Dietary Change and Cereal Consumption in Britain in the Nineteenth Century // Agricultural History Review. 1975. Vol. 23, No. 2. P. 97–115;Burnett J.Plenty and Want: A Social History of Food in England from 1815 to the Present Day. New York: Routledge, 2005. 380 p.

168

Jasny N.Competition Among Grains. Stanford, CA: Stanford University Press, 1940. P. 41–51.

169

Pereira J.Triticum Vulgare //Pereira J.The Elements of Materia Medica and Therapeutics. Philadelphia: Blanchard and Lea, 1854. Part. 2. P. 119–125;Carr D. C.The Necessity of Brown Bread for Digestion, Nourishment, and Sound Health; and the Injurious Effects of White Bread. London: Effingham Wilson, 1847. 20 p.

170

Специализированная ткань для питания зародыша у растений. —Примеч. ред.

171

Макс Рубнер отмечал, что меньшее число городских рабочих ели крестьянский хлеб, но считал это преимуществом. См.:Rubner M.Über den Werth der Weizenkleie für die Ernährung des Menschen // Zeitschrift für Biologie. 1883. Vol. 19. S. 45–100. Об изменении привычек потребления хлеба в Великобритании см.:Peterson C.Bread and the British Economy, c. 1770–1870. Brookfield, VT: Ashgate Publishing Co., 1995. 346 p. Хлебное разделение продолжалось и в Австро-Венгерской империи; см., например: The Returned Veterans’ Fest in Salzburg // Hours at Home. 1869. Nov. P. 30–34.

172

Burnett J.Plenty and Want: A Social History of Food in England from 1815 to the Present Day. New York: Routledge, 2005. 380 p.

173

Helphand I.Technische Organisation der Arbeit («Cooperation» und «Arbeitsheilung»): Eine Kritische Studie. Basel: University of Basel, 1891. S. 30–34. Лучшее современное исследование миграции этого периода:Moch L. P.Moving Europeans: Migration in Western Europe Since 1650. Bloomington: University of Indiana Press, 2003. Chap. 4. Мое понимание индустриализации с точки

174

Burnett J.Plenty and Want: A Social History of Food in England from 1815 to the Present Day. New York: Routledge, 2005. 380 p.;Feinstein C. H.Pessimism Perpetuated: Real Wages and the Standard of Living in Britain During and After the Industrial Revolution // Journal of Economic History. 1998. Vol. 58, No. 3. P. 625–658;Floud R., Wachter K., Gregory A.Height, Health, and History: Nutritional Status in the United Kingdom, 1750–1980. New York: Cambridge University Press, 1990. 380 p.;Szreter S., Mooney G.Urbanization, Mortality, and the Standard of Living Debate: New Estimates of the Expectation of Life at Birth in Nineteenth-Century British Cities // Economic History Review. 1998. P. 84–112.

175

Jerrold B.The Life of Napoleon III. London: Longmans, Green and Company, 1882. Vol. 4. P. 378.

176

Спасибо Энди Циммерману за указание на то, что социализм означал в XIX в.

177

Baguley D.Napoleon III and His Regime: An Extravaganza. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000. 425 p.

178

Liesse A.Evolution of Credit and Banks in France: From the Founding of the Bank of France to the Present Time. 61st Cong., 2nd session. Senate Document 522. Washington, DC, 1909. Part 2.

179

Zeldin T.France, 1848–1945. Vol. I: Ambition, Love and Politics. Oxford: Oxford University Press, 1973. 832 p.;Soper S.Building a Civil Society: Associations, Public Life, and the Origins of Modern Italy. Toronto: University of Toronto Press, 2013. Chap. 4. Об эксклюзивных ресторанах, существовавших до 1845 г., см.:Spang R.The Invention of the Restaurant: Paris and Modern Gastronomic Culture. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000. 336 p.

180

Парижский метрополитен открыт 19 июля 1900 г., большинство линий в центре построено к 1920 г. Первые трамваи (конные и паровые) появились в Париже в 1855 г. —Примеч. ред.

181

Kleeberg J. M.The Disconto-Gesellschaft and German Industrialization: PhD diss. University of Oxford, 1988;Eckalbar J. C.The Saint-Simonians in Industry and Economic Development // American Journal of Economics and Sociology. 1979. Vol. 38, No. 1. P. 83–96;Liesse A.Evolution of Credit and Banks in France: From the Founding of the Bank of France to the Present Time. 61st Cong., 2nd session. Senate Document 522. Washington, DC, 1909. Part 2.

182

Kleeberg J. M.The Disconto-Gesellschaft and German Industrialization: PhD diss. University of Oxford, 1988.

183

Riesser J.The German Great Banks and Their Concentration. 61st Cong., 2nd sess. Senate Document 593. Washington, DC, 1911; Emperor’s Speech at the Opening of the Session // [Dublin] Freeman’s Journal. 1853. Feb. 16.

184

Thiers L. A.Discours de M. Thiers sur le régime commercial de la France. Paris: Paulin; L’Heureux, 1851. 206 p.;De Molinari M. G.Lettres sur la Russie. Brussels; Leipzig: A. Lacroix, 1861. 418 p.

185

Бушель — единица объема для сыпучих товаров, как правило, сельскохозяйственных, в английской системе мер. Соответствует примерно 38,6 кг. —Примеч. пер.

186

Об урожайности см.:Rubinow I. M.Russian Wheat and Wheat Flour in European Markets. Bulletin no. 66. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1908. 99 p. На протяжении большей части XIX в. урожайность в Соединенных Штатах была стабильной. См.:Federico G.Feeding the World: An Economic History of Agriculture, 1800–2000. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005. 416 p.

187

Patel R., Moore J. W.A History of the World in Seven Cheap Things: A Guide to Capitalism, Nature, and the Future of the Planet. Oakland: University of California Press, 2017. 328 p.

188

Жалованная грамота дворянству 1785 г. («Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства») — грамота Екатерины II, в числе прочих вольностей предоставлявшая дворянам полное и неограниченное право собственности, на наследование любого вида имущества, в том числе и на крестьян. —Примеч. ред.

189

Rubinow I. M.Russia’s Wheat Surplus: Conditions Under Which It Is Produced. Bulletin no. 42. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1906. 122 p.;Olmstead A. L., Rhode P. W.The Red Queen and the Hard Reds: Productivity Growth in American Wheat, 1800–1940 // Journal of Economic History. 2002. Vol. 62, No. 4. P. 929–966.

190

Корректно — Малороссией. Новороссия — южная окраина Европейской России, примыкающая к Чёрному морю. —Примеч. ред.

191

Blodgett J. A.Relations of Population and Food Products in the United States. Washington, DC: Government Printing Office, 1903. P. 28–30;Rubinow I. M.Russia’s Wheat Surplus: Conditions Under Which It Is Produced. Bulletin no. 42. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1906. P. 45–50.

192

Kornilov A.Modern Russian History. New York: Alfred A. Knopf, 1917. Chap. 22;Widmer T.Lincoln on the Verge: Thirteen Days to Washington. New York: Simon & Schuster, 2020. 624 p.

193

Skrine F. H.The Expansion of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1915. P. 149–150.

194

В это время в армии Российской империи состояли и свободные крестьяне. —Примеч. ред.

195

Skrine F. H.The Expansion of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1915. P. 151. См. также:Figes O.The Crimean War: A History. New York: Metropolitan Books, 2011. Chap. 3, где утверждается, что «угроза британским интересам со стороны России была минимальной».

196

Oliphant L.Russian Shores of the Black Sea in the Autumn of 1852. London: William Blackwood and Sons, 1853. P. 36. Александр Кинглейк предполагает, что Олифант был шпионом-любителем, хотя в то время он являлся помощником Джеймса Брюса, графа Элгина.Kinglake A. W.

197

В указанные годы (1840–1850-е) Валахия и Молдавия не были независимыми, а являлись частью Османской империи. —Примеч. ред.

198

Hartley C. W. S.A Biography of Sir Charles Hartley, Civil Engineer (1825–1915): The Father of the Danube. Lewiston, NY: Mellen Press, 1989. 840 p.; Danube, European Commission of the // Appletons’ Annual Cyclopaedia and Register of Important Events. New York: D. Appleton, 1884. P. 272–274.

199

Oliphant L.Russian Shores of the Black Sea in the Autumn of 1852. London: William Blackwood and Sons, 1853. P. 363.

200

О растущем интересе Британской империи к поддержке Турции см.:Rodkey F. S.Lord Palmerston and the Rejuvenation of Turkey, 1830–1841. Part 1: 1830–1839 // Journal of Modern History. 1929. Vol. 1, No. 4. P. 570–593;Rodkey F. S.Lord Palmerston and the Rejuvenation of Turkey, 1830–1841. Part 2: 1839–1841 // Journal of Modern History. 1930. Vol. 2, No. 2. P. 193–225. Родки преувеличивает роль плохого управления в Османской империи, но хорошо освещает финансовые интересы Британии.

201

1 английский квартер пшеницы (русской) = 13,3 пуда = 480 английских фунтов = 217,86 кг. —Примеч. пер.

202

Kirkland J.Three Centuries of Prices of Wheat, Flour and Bread. London: J. G. Hammond, 1917. P. 33–34.

203

Free Trade Bread Riots // Derby Mercury. 1854. Feb. 25; [London] Standard. 1854. Jan. 11;Burnett J.Plenty and Want: A Social History of Food in England from 1815 to the Present Day. New York: Routledge, 2005. Chap. 2, 7.

204

Uyar M., Erickson E. J.A Military History of the Ottomans: From Osman to Ataturk. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2009. 412 p.

205

О морских сражениях см.:Grove E. J.The Royal Navy Since 1815: A New Short History. New York: Palgrave MacMillan, 2005. Chap. 2. О субсидиях см.:Bektas Y.The Crimean War as a Technological Enterprise // Notes and Records: The Royal Society Journal of the History of Science. 2017. Vol. 71, No. 3. P. 233–262. О значении гребных винтов, контрактов на перевозку почты и пароперегревателей см.:Harcourt F.Flagships of Imperialism: The P&O Company and the Politics of Empire from Its Origins to 1867. New York: Manchester University Press, 2006. 224 p. Пароперегреватель Джона Пенна и двухцилиндровый двигатель Джона Элдера были прототипами морского комбинированного двигателя. О затянувшейся разработке морского комбинированного двигателя см.:Smith C.Coal, Steam and Ships: Engineering, Enterprise and Empire on the Nineteenth-Century Seas. New York: Cambridge University Press, 2018. 468 p. Эндрю Джеймисон (Andrew Jamieson) в книге Text-book on Steam and Steam Engines (Jamieson A.Text-book on Steam and Steam Engines. London: Charles Griffin and Company, 1889), объясняет, что лишь спустя несколько десятилетий инженеры поняли, что эффективность перегрева в значительной степени обусловлена повышением давления и использованием отработанного пара.

206

Дредноут — военный артиллерийский корабль, линкор. —Примеч. пер.

207

Skrine F. H.The Expansion of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1915. P. 162.

208

Капитуляции как сдачи вооруженных сил Российской империи не было. Россия согласилась на мирные переговоры на невыгодных для нее условиях. —Примеч. ред.

209

Parvus.Türkiye’nin malî tutsaklığı / transl. M. Sencer. İstanbul: May Yayınları, 1977. P. 29–32;Birdal M.The Political Economy of Ottoman Public Debt: Insolvency and European Financial Control in the Late Nineteenth Century. New York: I. B. Tauris, 2010. 256 p.

210

Юлий Андреевич Гагемейстера имел ранг тайного советника (светский генерал-лейтенант), статс-секретаря (с 1860 г.), был директором Особой канцелярии по кредитной части Министерства финансов. —Примеч. ред.

211

Hagemeister J. de.Report on the Commerce of the Ports of New Russia, Moldavia, and Wallachia Made to the Russian Government in 1835. London: Effingham Wilson, 1836. 48 p. Гагемейстер считал иностранцев, перебравшихся в Российскую империю при Екатерине, лучшими земледельцами, а донские казаки, по его мнению, лишь зря тратили земельные ресурсы, которые контролировали: «Само устройство их общества представляет собой величайшее из возможных препятствий для чего-либо, имеющего отношение к сельскому хозяйству. Совместное право собственности, установленное для них, устраняет саму возможность усовершенствовать почву, что осуществимо только при индивидуальном владении».

212

Вероятно, речь идет о Государственном заемном банке, выдававшем кредиты дворянам-землевладельцам. —Примеч. ред.

213

Hoch S. L.The Banking Crisis, Peasant Reform, and Economic Development in Russia, 1857–1861 // American Historical Review. 1991. Vol. 96, No. 3. P. 795–820.

214

Hoch S. L.The Banking Crisis, Peasant Reform, and Economic Development in Russia, 1857–1861 // American Historical Review. 1991. Vol. 96, No. 3. P. 810–815.

215

Однако конечный результат оказался более хаотичным, чем ожидалось, поскольку российское государство не проводило оценку стоимости земли. Одни крестьяне платили слишком мало, другие — слишком много.Polunov A.Russia in the Nineteenth Century: Autocracy, Reform, and Social Change, 1814–1914. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2005. P. 90–96;Hoch S. L.Did Russia’s Emancipated Serfs Really Pay Too Much for Too Little Land? Statistical Anomalies and Long-Tailed Distributions // Slavic Review. 2004. Vol. 63. P. 247–274.

216

Gates P. W.Frontier Estate Builders and Farm Laborers // The Jeffersonian Dream: Studies in the History of American Land Policy and Development / ed. A. G. Bogue, M. B. Bogue. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1996;Кондратьев Н. Д.Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. 487 с.

217

Карев В. М.Немцы России. М.: ЭРН, 1999. Т. 1. С. 451–452.

218

О суровых инвентарных правилах, ограничивавших крепостное право в производящих пшеницу регионах, см.:Kornilov A.Modern Russian History. New York: Alfred A. Knopf, 1917. Vol. 1. P. 262–265.

219

Schmidt L. B.Westward Movement of the

220

Wright G.Old South, New South: Revolutions in the Southern Economy Since the Civil War. New York: Basic Books, 1986. 336 p.

221

Beckert S.Empire of Cotton: A Global History. New York: Knopf, 2014. 640 p.

222

Hourwich I. A.The Economics of the Russian Village. New York: Columbia College, 1892. 190 p.

223

224

О торговле зерном в Галаце см.: United Kingdom, Parliament, Report by Her Majesty’s Consuls on Manufactures and Commerce of Their Districts, BPP-C.637. 1872. P. 1335–1340.

225

Malavasic A. E.The F Street Mess: How Southern Senators Rewrote the Kansas-Nebraska Act. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2017. 280 p.;Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. 368 p.;Larson J. L.Bonds of Enterprise: John Murray Forbes and Western Development in America’s Railway Age. Iowa City: University of Iowa Press, 2001. 280 p.

226

Ариэль Рон (Ariel Ron) утверждает, что этот сельскохозяйственный левиафан был низовым проектом. Хотя я согласен с тем, что фермеры-активисты озвучивали некоторые из этих призывов на протяжении более длительного периода времени и были в значительной степени движимы ими, на мой взгляд, большая часть финансовой поддержки новой партии исходила от людей, которых я называю бульварными баронами.Ron A.Grassroots Leviathan: Agricultural Reform and the Rural North in the Slaveholding Republic. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2020. 324 p.

227

В этом смысле я согласен, что важную роль сыграло то, что Роберт Шарки мог бы назвать крылом Республиканской партии Уильяма Питта Фессендена и крылом Таддеуса Стивенса. См.:Sharkey R. P.Money, Class, and Party: An Economic Study of Civil War and Reconstruction. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1959. 346 p.

228

Прогрессивная школа вслед за Чарльзом Р. Бирдом (Charles R. Beard) видела в Республиканской партии свидетельство подъема промышленной буржуазии. Современную версию этого видения можно найти в книгеBeckert S.The Monied Metropolis: New York and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896. New York: Cambridge University Press, 2001. 492 p. Ричард Франклин Бенсел (Richard Franklin Bensel) в книге Yankee Leviathan: The Origins of Central State Authority in America (Bensel R. F.Yankee Leviathan: The Origins of Central State Authority in America. New York: Cambridge University Press, 1990. 468 p.) приводит доводы в пользу того, что он называет рыночной экономикой конкурентного капитализма (стр. 32), хотя порой он также ссылается на экспансионистский промышленный капитализм (стр. 60), что несколько сбивает с толку. Как бы то ни было, в его аргументации не прослеживается прямой связи между Республиканской партией, зерном и железными дорогами.

229

David Dows // America’s Successful Men of Affairs: An Encyclopedia of Contemporaneous Biography / ed. H. Hall. New York: New York Tribune, 1896. P. 200–203; David Dows // New York Times. 1890. Mar. 31; A[lexander] E[ctor] Orr. To the Old Friends of David Dows This Short Sketch of His Active and Honorable Life Is Respectfully Dedicated by A. E. Orr, Brooklyn, 1888 [Электронный ресурс] // JohnShaplin. 2011 May 21. Режим доступа: http://johnshaplin.blogspot.com/2011/05/david-dows.html (дата обращения: 13.02.2023).

230

См.: John Murray Forbes to Paul Forbes, November 26, 1854, Paul Siemen Forbes Papers, Forbes Family Papers. Harvard Baker Library Historical Collection, Cambridge, Massachusetts.

231

Логистика последней мили означает расходы на доставку конечных товаров. Специалисты по логистике иногда называют маршрут цепи поставок первой милей.

232

Название биржи несколько раз менялось между 1860 и 1868 г. Первоначально Нью-Йоркская продуктовая биржевая компания (New York Produce Exchange Company) приобрела здание, а Нью-Йоркская коммерческая ассоциация (New York Commercial Association) арендовала второй (главный) этаж. В 1868 г. Нью-Йоркская коммерческая ассоциация переименовалась в Нью-Йоркскую продуктовую биржу (New York Produce Exchange). К 1872 г. Нью-Йоркская продуктовая биржа выкупила здание у Нью-Йоркской компании продуктовой биржи. New York Produce Exchange, Report of the New York Produce Exchange. New York: New York Produce Exchange, [1873]. P. 17–18. Последняя миля имеет ключевое значение в понимании успеха железных дорог и современных кабельных компаний. И те, и другие создают инфраструктуру, соединяющую такие центры, как Чикаго, с отдельными объектами, будь то домами или зернохранилищами. Вот почему Роберт Фогель (Robert Fogel) ошибается, утверждая, что железные дороги не нужны для экономического роста Америки. Его контрфактическая модель полагается на канал между Нью-Йорком и Чикаго, но железные дороги не умаляют важности канала; их вклад в экономический рост заключался в обеспечении доступа к местам, до которых не доходили каналы. A[lexander] E[ctor] Orr. To the Old Friends of David Dows This Short Sketch of His Active and Honorable Life Is Respectfully Dedicated by A. E. Orr, Brooklyn, 1888 [Электронный ресурс] // JohnShaplin. 2011 May 21. Режим доступа: http://johnshaplin.blogspot.com/2011/05/david-dows.html (дата обращения: 13.02.2023).

233

Вышеперечисленные люди входили в финансовый комитет Общества лояльных публикаций — республиканской организации в Нью-Йорке, занимавшейся изданием брошюр в поддержку Республиканской партии во время конфликта.

234

Larson J. L.Bonds of Enterprise: John Murray Forbes and Western Development in America’s Railway Age. Iowa City: University of Iowa Press, 2001. 280 p.;Neu I.Erastus Corning: Merchant and Financier, 1794–1872. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1960. 212 p.

235

Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. Chap. 8. О торговцах, обвиняющих банковскую политику в панике 1857 г., см.:Houston J. L.The Panic of 1857 and the Coming of the Civil War. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1987. 336 p.

236

Adams S. P.Soulless Monsters and Iron Horses: The Civil War, Institutional Change, and American Capitalism // Capitalism Takes Command: The Social Transformation of Nineteenth-Century America / ed. M. Zakim, G. J. Kornblith. Chicago: University of Chicago Press, 2011;Berk G.Alternative Tracks: The Constitution of American Industrial Order, 1865–1916. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994. 256 p.

237

Об отношениях Стэнтона и Уотсона с железнодорожными фирмами см.:Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. Chap. 3–5. Владельцы железных дорог не всегда достигали согласия. Одно из самых ранних железнодорожных дел Стэнтона касалось блокировки железнодорожного моста в Пенсильвании, который мог предоставить национальной платной дороге преимущество перед железной дорогой Эри.

238

West E.The Contested Plains: Indians, Goldseekers, and the Rush to Colorado. Lawrence: University Press of Kansas, 1998. 446 p.

239

Evans L.Transport, Economics and Economists: Adam Smith, George Stigler, et al. // International Journal of Maritime History. 1993. Vol. 5, No. 1. P. 203–219.

240

Nelson S. R.Iron Confederacies: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999. Chap. 8.

241

White R. H.Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America. New York: Norton & Company, 2011. 720 p.;Postel C.The Populist Vision. New York: Oxford University Press, 2007. 416 p.;Barnes B.Fresh Fruit and Rotten Railroads: Fruit Growers, Populism, and the Future of the New South // Agricultural History. 2022. Vol. 96, No. 1–2. P. 54–90.

242

Traxler R. N.The Texas and Pacific Railroad Land Grants: A Comparison of Land Grant Policies of the United States and Texas // Southwestern Historical Quarterly. 1958. Vol. 61, No. 3. P. 359–370.

243

Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. Chap. 7.

244

Hannibal & St. Joseph’s Railroad Co. Records // Chicago Burlington & Quincy Papers., Chicago, Illinois: Newberry Library. 1852. Aug. 14;Larson J. L.Bonds of Enterprise: John Murray Forbes and Western Development in America’s Railway Age. Iowa City: University of Iowa Press, 2001. 280 p.;Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. 368 p.

245

Russel R. R.Improvement of Communication with the Pacific Coast as an Issue in American Politics, 1783–1864. New York: Arno Press, 1981. P. 165–166.

246

Malavasic A. E.The F Street Mess: How Southern Senators Rewrote the Kansas-Nebraska Act. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2017. 280 p.

247

Atchison’s Speech // Missouri Courier. 1853. July 7;Ray P. O.The Repeal of the Missouri Compromise: Its Origin and Authorship. Cleveland, OH: Arthur H. Clark Co., 1908. P. 80.

248

Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. Chap. 7;Malavasic A. E.The F Street Mess: How Southern Senators Rewrote the Kansas-Nebraska Act. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2017. 280 p.

249

Foner E.Free Soil, Free Labor, Free Men: The Ideology of the Republican Party Before the Civil War. New York: Oxford University Press, 1970. 400 p.

250

Цит. по:Foner E.Free Soil, Free Labor, Free Men: The Ideology of the Republican Party Before the Civil War. New York: Oxford University Press, 1970. P. 56.

251

Nabors F. A.From Oligarchy to Republicanism: The Great Task of Reconstruction. Columbia: University of Missouri Press, 2017. 424 p.

252

В этом вопросе я не согласен с Робертом Уильямом Фогелем.Fogel R. W.Without Consent or Contract: The Rise and Fall of American Slavery. New York: Norton, 1989. Chap. 4.

253

Chief engineer’s report // Memphis and Charleston Railroad Annual Report. 1851. P. 14–15.

254

Nelson S. R.Iron Confederacies: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999. Chap. 1;Majewski J.A House Dividing: Economic Development in Pennsylvania and Virginia Before the Civil War. New York: Cambridge University Press, 2000. 236 p.

255

Данные были обработаны с помощью статистического пакета R и взяты из: IPUMS USA: VERSION 6.0 / S. Ruggles, K. Genadek, R. Goeken [et al.]. DOI 10.18128/D010.V6.0. Minneapolis: University of Minnesota, 2015.

256

Историки отказываются считать рабовладельческую клику примером параноидального стиля американской политики.Davis D. B.The Slave Power Conspiracy and the Paranoid Style. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1969. 97 p.

257

Nabors F. A.From Oligarchy to Republicanism: The Great Task of Reconstruction. Columbia: University of Missouri Press, 2017. 424 p.

258

О том, какие новые возможности для торговцев и производителей открыла отмена рабства, см.:Swint H. L.Northern Interest in the Shoeless Southerner // Journal of Southern History. 1950. Vol. 16, No. 4. P. 457–471.

259

Формальное изложение теории основных продуктов питания можно найти в работе:Watkins M. H.A Staple Theory of Economic Growth // Canadian Journal of Economics and Political Science / Revue canadienne d’economique et de science politique. 1963. No. 29. P. 141–158.

260

Evans L.Bread and Politics: Civil Logistics and the Limits of Choice // Maritime Food Transport / ed. K. Friedland. Cologne: Böhlau Verlag, 1994;Evans L.The Gift of the Sea: Civil Logistics and the Industrial Revolution // Historical Reflections. 1988. Vol. 15, No. 2. P. 361–415.

261

Аллан Прэд (Allan Pred) в книге The Spatial Dynamics of U. S. Urban Industrial Growth, 1800–1914 (Pred A.The Spatial Dynamics of U. S. Urban Industrial Growth, 1800–1914. Cambridge, MA: Massachusetts Institute of Technology, 1966. 225 p.) подчеркивает, что циркуляция информации является ключевой переменной при объяснении того,

262

Саймон Кузнец (Simon Kuznets) приводит аналогичный аргумент, но в нем отсутствует это важнейшее географическое и основополагающее измерение.Kuznets S.Economic Growth and Income Inequality // American Economic Review. 1955. Vol. 45, No. 1. P. 1–28.

263

Necessity of Immediate Attack on Russia // Reynolds’s Newspaper. 1854. Mar. 12.

264

Амиши — религиозное движение. Мужчины амишей следуют неукоснительному правилу: как только они вступают в брак, на них накладывается обязательство отращивать бороду, но не усы. —Примеч. ред.

265

Doster W. É.Lincoln and Episodes of the Civil War. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1915. P. 126–131;Townsend E. D.Anecdotes of the Civil War in the United States. New York: D. Appleton and Co., 1884. P. 79–81;Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. P. 152–164. О прозвище Линкольна «лесоруб» см.:Church C. A.History of Rockford and Winnebago County, Illinois. Rockford, IL: W. P. Lamb, 1900. P. 322–324. Меня беспокоит отсутствие упоминаний о Уотсоне в стандартных военных, железнодорожных и политических источниках о войне. Он часто упоминается в ежемесячных отчетах генеральных комиссаров и, конечно же, в документах Тернера — Бейкера, о которых речь пойдет ниже, поскольку Леви К. Тернер и Лафайетт К. Бейкер докладывали ему лично.

266

Cozzens P.The Shipwreck of Their Hopes: The Battles for Chattanooga. Urbana: University of Illinois Press, 1994. Chap. 1;Downey F.Storming of the Gateway, Chattanooga, 1863. New York: David McKay Co., 1960. 303 p.;Buell T. B.The Warrior Generals: Combat Leadership in the Civil War. New York: Crown Publishers, 1997. P. 284.

267

Дневник Джеймса Уизроу (James Withrow). Цит. по:Sword W.Mountains Touched with Fire: Chattanooga Besieged, 1863. New York: St. Martin’s Press, 2013. P. 83.

268

Расчеты Марка Уилсона (Mark Wilson):Wilson M.The Business of Civil War: PhD diss. University of Chicago, 2002. P. 490;Buell T. B.The Warrior Generals: Combat Leadership in the Civil War. New York: Crown Publishers, 1997. 528 p.

269

Роуленд был дядей жены Фергюсона, что затрудняет его идентификацию. Henry W. Hector, deposition, December 1863, Case Files of Investigations by Levi C. Turner and Lafayette C. Baker, 1861–1866 (microfilm), case file no. 3752 (rolls 107–119), M797, RG 94. Records of the Adjutant General’s Office. War Department Division. Washington, DC: National Archives, 1780s–1917. Требуемое соотношение овса и сена указано в Пересмотренном уставе армии Соединенных Штатов Америки Военного министерства США от 1861 г. с приложением к нему. Revised United States Army Regulations of 1861 with an Appendix Containing the Changes and Laws Affecting Army Regulations and Articles of War to June 25, 1863. Washington, DC: Government Printing Office, 1863. P. 166. Соотношение овса и сена для мулов составляло четырнадцать к девяти.

270

David F. Rowland, deposition, December 1863, Case Files of Investigations by Levi C. Turner and Lafayette C. Baker, 1861–1866 (microfilm), case file no. 3752 (rolls 107–119), M797, RG 94 // Records of the Adjutant General’s Office. War Department Division. Washington, DC: National Archives, 1780s–1917. О создании национальных детективов см.:Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. P. 153.

271

Risch E.Quartermaster Support of the Army: A History of the Corps, 1775–1939. Washington, DC: Center of Military History, United States Army, 1989. P. 381–382. Об окончательно взысканной сумме и вовлеченных в процесс политических фигурах см.:Dana C. A.The Lincoln Papers // Fort Wayne Sunday Gazette. 1885. No. 2. June 14;Wood W. P.Wood’s Budget // Indiana [Pennsylvania] Progress. 1885. No. 2. Nov. 26.

272

Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. P. 126–146;Churella A.The Pennsylvania Railroad, vol. 1: Building an Empire. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013. Chap. 8;Boeger P.Hardtack and Cofee [sic]: PhD diss. University of Wisconsin, 1953. P. 83. (Здесь, видимо, автором допущена ошибка в приведенном цитировании, так как согласно данным, размещенным на сайте University of Wisconsin — Madison, название диссертации — Hardtack and Coffee: The Commissary Department, 1861–1865. Далее приводится исправленное название:Boeger P.Hardtack and Coffee: The Commissary Department, 1861–1865: PhD diss. University of Wisconsin, 1953. 277 p. —Примеч. ред.)

273

Новые правила изложены в Военном министерстве США: Revised United States Army Regulations of 1861 with an Appendix Containing the Changes and Laws Affecting Army Regulations and Articles of War to June 25, 1863. Washington, DC: Government Printing Office, 1863. О присяге см. p. 534–535, о военном трибунале — p. 538.

274

To Capt. E. D. Bingham, CS. Boston, Mass., January 13, 1863 // Letters sent. Vol. 43. Records of the Office of the Commissary General of Subsistence, Record Group 192, National Archives Building. Washington, DC.

275

Одним из преимуществ для подрядчиков было то, что они, очевидно, могли получать облигации США, проценты по которым выплачивались не в долларах, а в золоте. Об этом говорит тот факт, что в сейфе Фергюсона хранились облигации США и чеки, а не гринбеки.

276

Boeger P.Hardtack and Coffee: The Commissary Department, 1861–1865: PhD diss. University of Wisconsin, 1953. P. 212–213.

277

О размерах стандартных контрактов см.: Lists of Proposals Received for Furnishing Forage // E. 1250. Vol. 1. Records of the Office of the Quartermaster General, Record Group 92, National Archives Building. Washington, DC.

278

Annual, Personal & Special Reports, 1865, Brown, Samuel L. // E. 1105. Records of the Office of the Quartermaster General, Record Group 92, National Archives Building. Washington, DC; Annual, Personal & Special Reports, 1865, Brown, Samuel L. // E. 1105. Records of the Office of the Quartermaster General, Record Group 92, National Archives Building. Washington, DC. Действительно, Фергюсон и его сообщник были в сговоре с этой самой «группой людей с деньгами», включая Александра М. Уайта — подрядчика и брата

279

Об общем количестве требуемого зерна см.: US Quartermaster’s Department, Report of the Quartermaster General of the United States Army to the Secretary of War for the Year Ending June 30, 1865. Washington, DC: Government Printing Office, 1865. P. 165. За финансовый год, завершившийся в июне 1865 г., армия получила почти 24 млн бушелей овса; 10 млн бушелей было закуплено по контракту, а беспрецедентные 11,8 млн — на открытом рынке. С. Л. Браун сообщил, что овес «закупался в Нью-Йорке вплоть до 1 января 1865 г., до тех пор, пока требуемый в условиях службы объем овса делал необходимыми его закупки на открытом рынке» (P. 164).

280

Boeger P.Hardtack and Coffee: The Commissary Department, 1861–1865: PhD diss. University of Wisconsin, 1953. P. 102–195.

281

David Dows // America’s Successful Men of Affairs: An Encyclopedia of Contemporaneous Biography / ed. H. Hall. New York: New York Tribune, 1896. P. 201.

282

A[lexander] E[ctor] Orr. To the Old Friends of David Dows This Short Sketch of His Active and Honorable Life Is Respectfully Dedicated by A. E. Orr, Brooklyn, 1888 [Электронный ресурс] // John Shaplin. 2011 May 21. Режим доступа: http://johnshaplin.blogspot.com/2011/05/david-dows.html (дата обращения: 13.02.2023). Богер описывает полномочия Доуса в отношении операций на открытом рынке.Boeger P.Hardtack and Coffee: The Commissary Department, 1861–1865: PhD diss. University of Wisconsin, 1953. P. 290.

283

Статья 41, раздел 1048, Пересмотренный устав армии США, Военное министерство США: «Когда немедленная доставка или исполнение требуются в силу общественной необходимости, требуемые товары или услуги могут быть приобретены путем открытой закупки или по контракту в тех местах и тем способом, которым такие предметы обычно покупаются и продаются, а услуги оказываются по договоренности между отдельными лицами» (P. 155).

284

Annual, Personal & Special Reports, 1865, Brown, Samuel L. // E. 1105. Records of the Office of the Quartermaster General, Record Group 92, National Archives Building. Washington, DC.

285

Barker A.The British Corn Trade: From the Earliest Times to the Present Day. London: Sir Isaac Pitman & Sons. 1920. P. 10.

286

Это правило в отношении всех контрактов было принято 27 марта 1863 г. См.:Irwin H. S.Evolution of Futures Trading. Madison, WI: Mimir Publishers, Inc., 1954. P. 81.

287

Термин «срочные контракты» сбивает с толку, поскольку в 1850-х гг. жители Нью-Йорка использовали его для описания форвардных контрактов на хлопок. Фьючерсные контракты, описанные здесь, не существовали в хлопководстве до 1872 г., когда была внедрена базисная система для борьбы с поставками хлопчатника более низкого качества. См.:Irwin H. S.Evolution of Futures Trading. Madison, WI: Mimir Publishers, Inc., 1954. P. 84–85.

288

Монреальские банки, например, возражали против того, чтобы клиенты использовали банковский кредит для заключения срочных сделок на товары. Financial and Commercial: Monetary // Chicago Tribune. 1865. June 13.

289

Нью-Йоркская товарная биржа перешла на градуированное зерно и поставку по сертификатам, то есть на стандартизированные зерновые контракты, в 1874 г.Edwards R.Origin, Growth, and Usefulness of the New York Produce Exchange. New York: New York Produce Exchange, 1884. P. 45–47.

290

Edwards R.Origin, Growth, and Usefulness of the New York Produce Exchange. New York: New York Produce Exchange, 1884. P. 45–47;Broomhall G. J. S., Hubback J. H.Corn Trade Memories, Recent and Remote. Liverpool: Northern Pub. Co., 1930. P. 34. Питер Норман утверждает, что первый официальный фьючерсный рынок с центральным партийным клирингом возник в Ливерпуле в 1874 г. одновременно с созданием Клиринговой палаты хлопкового рынка. По его словам, американская система осуществляла расчеты по сделкам «внутри колец» и потому не прошла испытание истинным фьючерсным рынком. Однако современные источники утверждают, что ливерпульский фьючерсный рынок был создан по американскому образцу. Отдельные трейдеры торговали фьючерсами между собой, используя градацию, введенную Нью-Йоркской хлопковой биржей (основанной в 1870 году торговцами, заключавшими фьючерсные контракты на хлопок), но институционализация фьючерсов произошла после ряда изменений между 1874 и 1882 гг.Smith C. W.Commercial Gambling: The Principal Causes of Depression in Agriculture and Trade. London: Sampson, Low, Marston & Co., 1893. P. 6;Ellison T.The Cotton Trade of Great Britain. London: Effingham Wilson, Royal Exchange, 1886. P. 272–280; Commercial News // Glasgow Herald. 1870. Aug. 6.

291

Report from the Select Committee on East India Railway Communication, Together with the Proceedings of the Committee, Minutes of Evidence, and Appendix // House of Commons Parliamentary Papers 284. 1884. July 18.

292

Veljanovski C. G.An Institutional Analysis of Futures Contracting // Futures Markets: Their Establishment and Performance / ed. B. A. Goss. New York: New York University Press, 1986. P. 26–27.

293

Неоклассическая аргументация в пользу фьючерсных рынков, противопоставляемая кейнсианской теории, изложена в работе:Tesler L. G.Futures Trading and the Storage of Cotton and Wheat // Journal of Political Economy. 1958. Vol. 66, No. 2. P. 233–255.Friedman M.In Defense of Destabilizing Speculation // The Optimum Quantity of Money and Other Essays / ed. M. D. Bordo. Chicago: Aldine Publishing Co., 1969 (перепечатано в главе 13).

294

Chicago Board of Trade, Sixth Annual Report. 1864. No. 34.

295

Описание пирамидинга при торговле фьючерсами см.:Kline D.Fundamentals of the Futures Market. New York: McGraw-Hill, 2001. P. 19–23. О комбинировании опционов с фьючерсами для стрэнглинга или колларинга см. p. 193–218.

296

Joost J., Sluyterman K. E.At Home on the World Markets: Dutch International Trading Companies from the 16th Century Until the Present. The Hague: Sdu Uitgevers, 2000. Chap. 4.

297

Владелец элеватора Айра Манн сколотил таким образом состояние, но затем разорился, не сумев предугадать динамику цен. См.:Ferris W. G.The Disgrace of Ira Munn // Journal of the Illinois State Historical Society. 1975. Vol. 68, No. 3. P. 202–212.

298

Объем пшеницы, включая муку, в бушелях, вырос с 16,7 млн в 1859 г. до

299

Churella A.The Pennsylvania Railroad, vol. 1: Building an Empire. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013. Chap. 8.

300

Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. P. 152–153.

301

Это напоминает довод Джеймса Мэдисона в «Федералисте» № 10 о том, что конкурирующие группировки будут поддерживать большую республику. Одна торговая группировка от Чикаго до Нью-Йорка — это плохо. Вот если их будет хотя бы четыре, ни одна из них не сможет доминировать.

302

Пятым конкурентом была железная дорога Grand Trunk Railway со штаб-квартирой в Лондоне, которая соединяла Монреаль с Портлендом, штат Мэн.Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. P. 152–154. Томас Вебер (Thomas Weber) в книге The Northern Railroads in the Civil War, 1861–1865 (Weber T.The Northern Railroads in the Civil War, 1861–1865. New York: King’s Crown Press, 1952. 336 p.), в гл. 5 и 7 описывает расширение магистральных железных дорог во время войны, а также законодательство, дающее президенту право упрощать сохранение постоянства ширины колеи и создание мостовых переходов. Однако Вебер не связывает эти два момента.

303

Lizars R., MacFarlane Lizars K.Humours of ‘37, Grave, Gay, and Grim: Rebellion Times in the Canadas. Toronto: W. Briggs, 1897. P. 361–363;Church C. A.History of Rockford and Winnebago County, Illinois. Rockford, IL: W. P. Lamb, 1900. P. 322–324. Будучи генеральным прокурором при президенте-демократе Джеймсе Бьюкенене, в 1860 г. Стэнтон поручил Уотсону передать избранному президенту Аврааму Линкольну инсайдерскую информацию о расколе в кабинете министров и растущей угрозе гражданской войны.Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. P. 93–107.

304

Кампания на полуострове — крупномасштабное наступление (март-июль 1862 г.) федеральной армии на юго-востоке Вирджинии, осуществленное Потомакской армией под командованием генерала Джорджа Макклеллана. —Примеч. пер.

305

Масштабнее был только день «Д».

306

Sears S. W.To the Gates of Richmond: The Peninsula Campaign. New York: Ticknor & Fields, 1992. P. 21, 24.

307

Hagerman E.The Reorganization of Field Transportation and Field Supply in the Army of the Potomac, 1863: The Flying Column and Strategic Mobility // Military Affairs. 1980. Vol. 44, No. 4. P. 182–186.

308

Nelson S. R., Sheriff C.A People at War: Civilians and Soldiers in America’s Civil War. New York: Oxford University Press, 2008. P. 215–218.

309

Glymph T.The Second Middle Passage: The Transition from Slavery to Freedom at Davis Bend, Mississippi: PhD thesis. Purdue University, 1994. P. 92–95.

310

Nelson S. R., Sheriff C.A People at War: Civilians and Soldiers in America’s Civil War. New York: Oxford University Press, 2008. P. 88–91.

311

Thomas B. P., Hyman H. M.Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. New York: Alfred A. Knopf, 1962. P. 288–290.

312

Ward J. A.That Man Haupt: A Biography of Herman Haupt. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1973. 278 p.

313

Ранее строительством заведовал Герман Хаупт.Angevine R. G.Railroads and the State: War, Politics, and Technology in Nineteenth-Century America. Stanford, CA: Stanford University Press, 2004. P. 136.

314

Примерно 142 см. —Примеч. пер.

315

Pratt E. A.The Rise of Rail Power in War and Conquest, 1833–1914. London: P. S. King & Son, Ltd., 1915. P. 17–21.

316

Pratt E. A.The Rise of Rail Power in War and Conquest, 1833–1914. London: P. S. King & Son, Ltd., 1915. P. 17–21.

317

Hendricks L. A.Meade’s Army // New York Herald. 1863. Sept. 25.

318

Примерно 22 712 л. —Примеч. пер.

319

Symonds H. C.Report of a Commissary of Subsistence, 1861–1865. Sing Sing, NY: Author, 1888. P. 86.

320

См.:Boeger P.Hardtack and Coffee: The Commissary Department, 1861–1865: PhD diss. University of Wisconsin, 1953. 277 p.

321

Symonds H. C.Report of a Commissary of Subsistence, 1861–1865. Sing Sing, NY: Author, 1888. P. 129–134. Повторы хвастовства Шермана можно найти в:Nester W.The Age of Lincoln and the Art of American Power, 1848–1876. Lincoln: Potomac Books, Inc., 2014. P. 213;Divine R. A., Williams R. H.America Past and Present. New York: Longman, 1998. P. 467.

322

Fish C. R.The Northern Railroads // American Historical Review. 1917. No. 22. P. 782.

323

Transportation: Reception of the Committee in Montreal // New York Times. 1873. Sept. 17.

324

Hillsborough Recorder. 1866. May 9.

325

Лимон-Бэй (по-испански Bahía Limón) — природная гавань у северной оконечности Панамского канала длиной примерно 4,5 мили (7 км) и шириной 2,5 мили, от штормов ее защищают волнорезы на входе. Гавань служит зоной ожидания для судов, собирающихся войти в канал. —Примеч. пер.

326

Reynolds’s Newspaper. 1866. Apr. 29; Manchester Courier and Lancashire General Advertiser. 1866. May 1; Lloyd’s Weekly Newspaper (London). 1866. Apr. 29; Terrible Catastrophe // New York Herald. 1866. Apr. 21; The Aspinwall Horror // Daily Cleveland Herald. 1866. Apr. 23.

327

О способе упаковки см.: The Nitro-Glycerine Case // New York Herald. 1866. Apr. 26. О мощности см.:Brown G. I.The Big Bang: A History of Explosives. Phoenix Mill, UK: Sutton Publishing, 1999. P. 101–102.

328

Об инициировании детонации см.:Fordham S.High Explosives and Propellants. Elmsford, NY: Pergamon Press, 1980. P. 25–28.

329

Показания

330

Smil V.Creating the Twentieth Century: Technical Innovations of 1867–1914 and Their Lasting Impact. New York: Oxford University Press, 2004. 368 p.

331

Anonymous.Antwerp: Commercially Considered: A Series of Articles Reprinted from «The Syren and Shipping». London: Wilkinson Brothers Ltd., 1898;Braudel F.Civilization and Capitalism, 15th — 18th Century. Vol. 3: The Perspective of the World. New York: Harper & Row, 1984. P. 143–157.

332

Harris E., Earl of Malmesbury.Our National Engagements and Armaments // House of Lords, Parl. Deb. (3rd ser.). 1871. Col. 1376.

333

Мэтью Саймон и Дэвид Э. Новак называют период с 1871 по 1914 г. периодом американского коммерческого вторжения в Европу. Выбор последней даты, по-видимому, обусловлен сдвигом в платежном балансе США. См.:Simon M., Novak D. E.Some Dimensions of the American Commercial Invasion of Europe, 1871–1914: An Introductory Essay // Journal of Economic History. 1964. Vol. 24, No. 4. P. 591–605;Zadoks J. C.The Potato Murrain on the European Continent and the Revolutions of 1848 // Potato Research. 2008. Vol. 51. P. 5–45.

334

«Die Großstadt wirft die nationalen Eierschalen ab und wird zum Knotenpunkt des Weltmarktes.»Parvus.Der Weltmarkt und die Agrarkrisis // Die Neue Zeit. 1895–1896. Эта статья была опубликована в виде памфлета на русском языке в 1898 г. и получила восторженный отзыв от Владимира Ленина в журнале «Начало» в марте 1899 г.

335

Momentum: Antwerp’s Port in the 19th and 20th Century / ed. J. Bloome, K. Verlinden, W. Van Hoof [et al.]. Antwerp: Pandore, 2002. 230 p.;Suykens F., Asaert G., De Vos A.Antwerp: A Port for All Seasons. Antwerp: Ortelius Series, 1986. 551 p.;Clapp E. J.The Navigable Rhine. Boston: Houghton Mifflin, 1911. P. 48–50.

336

Veraghtert K.Antwerp Grain Trade, 1850–1914 // Maritime Food Transport / ed. K. Friedland. Cologne: Böhlau Verlag, 1994. P. 90;Ysselsteyn H. A. van.The Port of Rotterdam. Rotterdam: Nijgh & Van Ditmar’s Publishing Co., 1908. P. 45.

337

Evans L.Bread and Politics: Civil Logistics and the Limits of Choice // Maritime Food Transport / ed. K. Friedland. Cologne: Böhlau Verlag, 1994. P. 581;Muller P. N.De Handel van Nederland in de Laatste vijf en twintig Jahr, 1847–1871 // De Ekonomist. 1875. S. 1–25;Löhnis F. B.Onze Zuivel Industrie // De Ekonomist. 1884. S. 837–846.

338

О европейских ценах на продовольствие в портах см.:Abel W.Agricultural Fluctuations in Europe from the Thirteenth to the Twentieth Centuries. New York: St. Martin’s Press, 1980. 384 p.

339

В логистике термином последняя миля обозначается заключительный этап цепочки поставок, то есть доставка конечному получателю. —Примеч. пер.

340

О географии транспорта в целом см.:Rodrigue J.-P.The Geography of Transport Systems. Milton Park, UK: Taylor & Francis, 2016. 480 p.

341

Kirkland J.Three Centuries of Prices of Wheat, Flour and Bread. London: J. G. Hammond, 1917. P. 31–35.

342

Moreels S., Vandezande M., Matthijs K.Fertility in the Port City of Antwerp (1846–1920): A Detailed Analysis of Immigrants’ Spacing Behaviour in an Urbanizing Context: working paper, WOG/HD/2010-14, Scientific Research Community Historical Demography [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://core.ac.uk/download/pdf/34472007.pdf (дата обращения: 13.02.2023).

343

Это происходило, даже когда поднимались тарифные барьеры. Так называемые льготы на торговлю мукой (mehlverkehr) освобождали мельников от уплаты налога на иностранное зерно при условии, что они продавали аналогичное количество муки за границу. Межъевропейская торговля мукой, конечно же, облагалась пошлинами, однако продемонстрировать, что мельники экспортировали всю муку из импортируемого ими зерна, оказалось практически невозможно, поскольку усовершенствованные мельницы производили больше муки из заданного количество зерна, чем предусмотренные для сравнения показатели. См.:Klement J.How to Adapt to a Changing Market? The Budapest Flour Mills at the Turn of the Nineteenth and Twenties [sic] Centuries // Hungarian Historical Review. 2015. Vol. 4, No. 4. P. 834–867; US State Department, Bureau of Statistics, Extension of Markets for American Flour. Washington, DC: US Government Printing Office, 1894.

344

Freyburger P.Patent, E 170 a Büschel 1550, Patentkommission der Zentralstelle für Gewerbe und Handel, Landesarchive Baden-Wurttemberg [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www2.landesarchiv-bw.de/ofs21/olf/struktur.php?bestand=17506&sprungId=328916&letztesLimit=suchen (дата обращения: 13.02.2023).

345

Strikwerda C.A House Divided: Catholics, Socialists, and Flemish Nationalists in Nineteenth-Century Belgium. Lanham, MD: Rowman & Littlefield Publishers, 2000. P. 78–81.

346

Robinson W.Antwerp: An Historical Sketch. London: R. & T. Washbourne, 1904. P. 281.

347

К 1880 г. в порт прибыло 3 млн т грузов. В Европе только Лондон (6 млн) и Ливерпуль (5 млн) превысили этот показатель. Гамбург принял 2,8 млн т, а Марсель — 2,1 млн.Guillaume P.L’Escaut depuis 1830. Brussels: A. Castaigne, 1903. Vol. 2. P. 370.

348

Parvus.Der Weltmarkt und die Agrarkrisis // Die Neue Zeit. 1895. No. 14. P. 197ff.

349

Broomhall G. J. S., Hubback J. H.Corn Trade Memories, Recent and Remote. Liverpool: Northern Pub. Co., 1930. P. 25–31.

350

Michie R. C.The International Trade in Food and the City of London Since 1850 // Journal of European Economic History. 1996. Vol. 25, No. 2. P. 369–404;Bacon J. M.Baltico: Life on «the Baltic,» and Shipping Idylls for Shipping Idlers. London: Ward Lock & Co., 1903;Barty-King H.The Baltic Exchange: From Baltick Coffee House to Baltic Exchange, 1744–1994. London: Quiller Press, 1994. 192 p.;Malkin R.Boxcars in the Sky. New York: Import Publications, 1951. 282 p.;Broomhall G. J. S., Hubback J. H.Corn Trade Memories, Recent and Remote. Liverpool: Northern Pub. Co., 1930. 271 p.

351

Overend & Gurney // Glasgow Herald. 1869. Jan. 16. Об афере «свинья в обмен на бекон» см.:[Anonymous].Breach of Privilege: Being the Evidence of Mr. John Bull Taken before the Secret Committee on the National Distress in 1847 and 1848. London: John Ollivier, 1849.

352

[Bagehot W.].Commercial History and Review of 1866 // The Economist. 1867. Mar. 9. P. 4–5;[Bagehot W.].Commercial History and Review of 1867 // The Economist. 1868. Mar. 14. P. 2–3;[Bagehot W.].Commercial History and Review of 1868 // The Economist. 1869. Mar. 18. P. 6–7;Xu C.Reshaping Global Trade: The Immediate and Long-Run Effects of Bank Failures [Электронный ресурс] // Proceedings of Paris December 2020 Finance Meeting EUROFIDAI — ESSEC, Oct. 14, 2020. Режим доступа: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=3710455 (дата обращения: 13.02.2023).

353

Суэцкие твердые горные породы были разрушены в Шалуфе при помощи земснаряда Лобница, а не взрывчатки, а вот для избавления от валунов, образовавшихся в результате работы земснаряда, как раз потребовалась взрывчатка. The Removal of Rock Under Water Without Explosives // Engineering and Building Record. 1889. Oct. 12.

354

Wells D. A.Great Depression of Trade: A Study of Its Economic Causes // Contemporary Review. 1877. Aug. P. 277.

355

Винджаммер (англ. windjammer — букв. «выжиматель ветра») — последнее поколение крупных коммерческих парусников, появившихся в конце XIX в. Длина корабля составляла от 100 до 140 метров, что позволяло установить от 3 до 7 мачт с общей площадью парусов 3500–6300 м2 и достигать скорости от 14 до18 узлов, не затрачивая при этом ни грамма топлива. —Примеч. пер.

356

Wells D. A.Great Depression of Trade: A Study of Its Economic Causes // Contemporary Review. 1877. Aug. P. 277.

357

Dyas H. J., Aldcroft D. H.British Transport: An Economic Survey from the Seventeenth Century to the Twentieth. Surrey, UK: Leicester University Press, 1969. Chap. 8.

358

Moyer W. H.PRR’s Navy, Part V: Transatlantic Shipping Lines // The Keystone: Official Publication of the Pennsylvania Railroad Technical and Historical Society. 2011. Vol. 44, No. 2. P. 18–69;Harcourt F.Flagships of Imperialism: The P&O Company and the Politics of Empire from Its Origins to 1867. New York: Manchester University Press, 2006. P. 181–190;Smith C.Coal, Steam and Ships: Engineering, Enterprise and Empire on the Nineteenth-Century Seas. New York: Cambridge University Press, 2018. P. 364–365.

359

Согласно семейной ретроспективе жизни Дрейфуса, он приписывал свой грандиозный успех умению использовать фьючерсный рынок для управления рисками. À l’occasion de son centenaire La Maison Louis Dreyfus & Cie rend hommage a son fondateur qui reste present dans son oeuvre. Louis Dreyfus & Co., 1951.

360

Basson W.Die Eisenbahnen im Kriege nach den Erfahrungen des letzten Feldzuges. Ratibor, Germany: V. Wichura, 1867. 82 p.

361

Pratt E. A.The Rise of Rail Power in War and Conquest, 1833–1914. London: P. S. King & Son, Ltd., 1915. P. 122–128.

362

Переиздано и переведено: [A Prussian General Staff officer]. German General Staff Railroad Concentration, 1870 // Military Historian and Economist. 1918. Vol. 3, No. 2. P. 161ff. Приложение в конце выпуска, но с номерами страниц, начинающимися с с. 1. Мне не удалось найти оригинал немецкого документа. Мартин ван Кревельд резко критиковал прусскую систему материально-технического обеспечения и считал ее неэффективной. Критику этого см.:Barry Q.Moltke and His Generals. Warwick, UK: Helion & Co., 2015. Chap. 9, 10.

363

Horne A.The Fall of Paris: The Siege and the Commune, 1870–71. New York: Penguin Books, 1981. P. 64–67.

364

Anonymous.Antwerp: Commercially Considered: A Series of Articles Reprinted from «The Syren and Shipping». London: Wilkinson Brothers Ltd., 1898;Robinson W.Antwerp: An Historical Sketch. London: R. & T. Washbourne, 1904. P. 281;Veraghtert K.Antwerp Grain Trade, 1850–1914 // Maritime Food Transport / ed. K. Friedland. Cologne: Böhlau Verlag, 1994. P. 85;Goltz C. F. von der.The Nation in Arms: A Treatise on Modern Military Systems and the Conduct of War. London: Hodder & Stoughton, 1914. P. 260–263. Мартин ван Кревельд (Martin van Creveld) в книге Supplying War: Logistics from Wallenstein to Patton (Creveld M. van.Supplying War: Logistics from Wallenstein to Patton. Cambridge: Cambridge University Press, 1977. Chap. 3) рассматривает эти и другие отступления от системы Etappen как доказательство некомпетентности немецкой военной машины.

365

Showalter D.The Wars of German Reunification. New York: Oxford University Press, 2004. P. 249–250.

366

Goltz C. F. von der.The Nation in Arms: A Treatise on Modern Military Systems and the Conduct of War. London: Hodder & Stoughton, 1914. P. 260–263.

367

Pratt E. A.The Rise of Rail Power in War and Conquest, 1833–1914. London: P. S. King & Son, Ltd., 1915. P. 57.

368

В 1874 г. Нью-Йоркская продовольственная биржа начала заниматься декларированием зерна.Edwards R.Origin, Growth, and Usefulness of the New York Produce Exchange. New York: New York Produce Exchange, 1884. P. 45–47. Нежелание Лондона использовать американскую систему сертификации обсуждается в:Velkar A.‘Deep’ Integration of 19th Century Grain Markets: Coordination and Standardisation in a Global Value Chain: Working Paper No. 145/10. London School of Economics. 2010. July.

369

Покупатель получает и оценивает образец зерна и только после этого делает предложение о покупке. —Примеч. пер.

370

В 2001 г. компания André потерпела крах, но ее заменила компания Arthur, Daniels, Midland, что позволило сохранить аббревиатуру ABCD.Morgan D.Merchants of Grain. New York: Viking, 1979. 362 p.

371

Morgan D.Merchants of Grain. New York: Viking, 1979. P. 30–34. Поначалу компания Фрибургов называлась Fribourg & C., а в 1921 г. была переименована в Continental & Co.

372

Оршанский И. Г.Евреи в России: очерки экономического и социального быта русских евреев. СПб.: тип. О. И. Бакста, 1877. С. 8–10, 71–90. Цитата со с. 6. Статьи Оршанского были написаны в 1860-х гг., но некоторые из-за цензуры генерал-губернатора не были опубликованы в одесском журнале «День». После смерти Оршанского все статьи были опубликованы без цензуры в вышеуказанном томе. О судьбе трудов Оршанского см.:Klier J. D.The Pogrom Paradigm in Russian History // Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modern Russian History / ed. J. D. Klier, S. Lambroza. New York:

373

Morgan D.Merchants of Grain. New York: Viking, 1979. P. 5.

374

Польское восстание 1863–1864 гг. (также Январское восстание) — национально-освободительное выступление поляков в Российской империи с целью восстановления государственных границ 1772 г., существовавших до разделов Речи Посполитой. —Примеч. пер.

375

Lloyd’s Weekly Newspaper (London). 1866. Apr. 29;Verhoeven C.The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity, and the Birth of Terrorism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009. 248 p. О его польских корнях см. p. 45, о трех годах — p. 62, о прогулке в саду — p. 67.

376

Weber E.Apocalypses: Prophesies, Cults, and Millennial Beliefs Through the Ages. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 96–98.

377

И воздам двум свидетелям Моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище.Burder H. F.Notes on the Prophecies of the Apocalypse. London: Ward & Co., 1849. P. 124–126, 187.

378

Люди пятой монархии (англ. Fifth Monarchy Men, the Fifth Monarchists) — английская радикальная пуританская секта XVII в., члены которой считали, что живут во времена, предсказанные пророком Даниилом, когда на смену четырем земным царствам придет пятая монархия (тысячелетнее Царство Христа). —Примеч. пер.

379

Burder H. F.Notes on the Prophecies of the Apocalypse. London: Ward & Co., 1849. P. 124–126, 187. О вере в пророчества в период английской гражданской войны см.:Boyer P.When Time Shall Be No More: Prophecy Belief in Modern American Culture. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992. 488 p.;Weber E.Apocalypses: Prophesies, Cults, and Millennial Beliefs Through the Ages. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 96–98.

380

Burder H. F.Notes on the Prophecies of the Apocalypse. London: Ward & Co., 1849. P. 123–132.

381

О протестантах см.:Burder H. F.Notes on the Prophecies of the Apocalypse. London: Ward & Co., 1849. P. 124–126, 187. Об идее католического заговора, каким-то образом связанного со светским заговором, см.:Verhoeven C.The Odd Man Karakozov: Imperial Russia, Modernity, and the Birth of Terrorism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009. P. 50–54. Заговор, объединяющий революционных анархистов и нереволюционных католиков, выглядит не таким уж парадоксальным, если учесть православное прочтение протестантской интерпретации книги Откровения, в которой католическая церковь, одержав победу над православной церковью в 606 г., стала Вавилонской блудницей.

382

Zuckerman F.The Tsarist Secret Police Abroad: Policing Europe in a Modernising World. New York: Palgrave Macmillan, 2003. 296 p.

383

Эрик Хобсбаум (Eric Hobsbawm) в книге The Age of Revolution (Hobsbawm E.The Age of Revolution. New York: Vintage Books, 1962. Chap. 6) рассказывает о карбонариях 1820-х гг., в том числе о декабристах, хотя 1848 г. он рассматривает совершенно иначе.

384

Iviansky Z.Individual Terror: Concept and Typology // Journal of Contemporary History. 1977. Vol. 12, No. 1. P. 43–63.

385

Johnson R. J.Zagranichnaia Agentura: The Tsarist Political Police in Europe // Journal of Contemporary History. 1972. Vol. 7, No. 1. P. 221–242.

386

Ricardo D.On the Principles of Political Economy and Taxation. London: John Murray, 1821. Chap. 2.

387

Offer A.Ricardo’s Paradox and the Movement of Rents in England, c. 1870–1910 // Economic History Review. 1980. Vol. 33, No. 2. P. 236–252.

388

Парвус, Роза Люксембург и Ленин, например, были склонны использовать американское сельское хозяйство в качестве модели для критики европейской помещичьей власти. Взгляды Маркса на американское сельское хозяйство сильно изменились между 1849 и 1870 г. См.:Saito K.The Emergence of Marx’s Critique of Modern Agriculture: Ecological Insights from His Excerpt Notebooks // Monthly Review: An Independent Socialist Magazine. 2014. Vol. 66, No. 5. P. 25.

389

390

Переселение черкесов (мухаджирство) пришлось на 1858–1865 гг. Геноцид черкесов не является признанным в российской историографии. —Примеч. ред.

391

Saito K.The Emergence of Marx’s Critique of Modern Agriculture: Ecological Insights from His Excerpt Notebooks // Monthly Review: An Independent Socialist Magazine. 2014. Vol. 66, No. 5. P. 25.

392

См. главу 4 этой книги.

393

Venturi F.Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth Century Russia. New York: Knopf, 1960. P. xvii.

394

В рассматриваемый период официальное название — Западный край. —Примеч. ред.

395

Оршанский И. Г.Евреи в России: очерки экономического и социального быта русских евреев. СПб.: тип. О. И. Бакста, 1877. С. 50–55;Hartley C. W. S.A Biography of Sir Charles Hartley, Civil Engineer (1825–1915): The Father of the Danube. Lewiston, NY: Mellen Press, 1989. P. 190–193.

396

397

Англ.sea lawyer — любители оспаривать приказы и критиковать начальство — одна из напастей как военного, так и торгового флота. —Примеч. пер.

398

Papers Relative to Complaints Against Grenville-Murray as H. M. Consul-General at Odessa, and His Dismissal from Service // BPP-C.4163. 1869. P. 12–13.

399

400

Kaukiainen Y.Journey Costs, Terminal Costs and Ocean Tramp Freights: How the Price of Distance Declined from the 1870s to 2000 // International Journal of Maritime

401

Rubinow I. M.Russia’s Wheat Surplus: Conditions Under Which It Is Produced. Bulletin no. 42. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1906. P. 60.

402

Vizetelly H.Berlin Under the New Empire: Its Institutions, Inhabitants, Industry, Monuments, Museums, Social Life, Manners, and Amusements. London: Tinsley Brothers, 1879. Vol. 2. P. 195.

403

O’Rourke K. H.The European Grain Invasion, 1870–1913 // Journal of Economic History. 1997. Vol. 57, No. 4. P. 775–801;Vizetelly H.Berlin Under the New Empire: Its Institutions, Inhabitants, Industry, Monuments, Museums, Social Life, Manners, and Amusements. London: Tinsley Brothers, 1879. Vol. 2. P. 193–221;Offer A.Ricardo’s Paradox and the Movement of Rents in England, c. 1870–1910 // Economic History Review. 1980. Vol. 33, No. 2. P. 236–252.

404

Это часто называли рынком жилья. См.: Continental Finance // [Dundee, Scotland] Courier and Argus. 1872. Dec. 18;O’Rourke K. H.The European Grain Invasion, 1870–1913 // Journal of Economic History. 1997. Vol. 57, No. 4. P. 775–801;Vizetelly H.Berlin Under the New Empire: Its Institutions, Inhabitants, Industry, Monuments, Museums, Social Life, Manners, and Amusements. London: Tinsley Brothers, 1879. Vol. 2. P. 193–221. В 1970-х гг. экономисты, сосредоточившись в основном на промышленном производстве, реальных ценах и транспортных тарифах, привели доводы в пользу того, что экономическая депрессия не началась в 1873 г. Разорения банков и компаний, а также уровень безработицы не играют никакой роли в этом интеллектуальном упражнении. См., например:Saul S. B.The Myth of the Great Depression, 1873–1896. London: MacMillan & Co., 1969. 66 p.

405

О краткосрочных займах перекупщиков, таких как Fisk & Hatch, см.:McCartney E. R.Crisis of 1873: PhD diss. University of Nebraska, 1935. О разорении немецких компаний, занимавшихся той же деятельностью, см.:Vizetelly H.Berlin Under the New Empire: Its Institutions, Inhabitants, Industry, Monuments, Museums, Social Life, Manners, and Amusements. London: Tinsley Brothers, 1879. Vol. 2. Chap. 11 иOgger G.Die Gründerjahre: Als der Kapitalismus jung und verwegen war. Munich: Droemer Knaur, 1982. Chap. 9.

406

Компания Jacobs, Freres & Co. в Антверпене и России винили в своих убытках повышение ставки на акцептованные векселя для получения краткосрочных кредитов. См.: [Memphis] Daily Avalanche. 1872. Dec. 19 и Chicago Daily Tribune. 1872. Dec. 10; Report by Vice-Consul Webster on Banking in South Russia, UK Parliament, Reports from H. M. Consuls on Manufactures and Commerce of Their Consular Districts // BPP-C.1427. 1876. P. 450–457;Fear J., Kobrak C.Origins of German Corporate Governance and Accounting, 1870–1914: Making Capitalism Respectable // International Economic History Congress, Helsinki, Finland, Aug. 2006. Helsinki, 2006;White R.The Republic for Which It Stands: The United States During Reconstruction and the Gilded Age, 1865–1896. New York: Oxford University Press, 2017. Chap. 7;McCartney E. R.Crisis of 1873: PhD diss. University of Nebraska, 1935. P. 94.

407

«Обеспечение, которое вы предлагаете, — писал Баджот, — должно как можно больше напоминать вексель как по форме, так и по методу ведения переговоров».Grant J.Bagehot: The Life and Times of the Greatest Victorian. New York: W. W. Norton & Company, 2019. Chap. 17.

408

Testimony of Charles Magniac. Effect of the Suez Canal (1870–1874) on the Shipping Trade, and on the Commerce Between India and England and India and the Rest of Europe // The Economist. 1876. Mar. 11. P. 48.

409

Данные из: Money Market and City Intelligence // [London] Times. 1876. Jan. 3, 4.

410

О попытках количественной оценки этих изменений см.:Pascali L.The Wind of Change: Maritime Technology, Trade and Economic Development // Warwick Economics Research Paper Series. University of Warwick, Department of Economics, 2014.

411

Veraghtert K.Antwerp Grain Trade, 1850–1914 // Maritime Food Transport / ed. K. Friedland. Cologne: Böhlau Verlag, 1994. P. 82–84.

412

Посчитано в долларах 1913 г. См.:Simon M., Novak D. E.Some Dimensions of the American Commercial Invasion of Europe, 1871–1914: An Introductory Essay // Journal of Economic History. 1964. Vol. 24, No. 4. P. 591–605. Статистика на p. 599. Хотя экономисты много писали о стоимости доставки, они не учли сокращения расстояния с помощью туннелирования.

413

The Grain Trade // Massachusetts Ploughman and New England Journal of Agriculture. 1876. Jan. 15.

414

Simon M., Novak D. E.Some Dimensions of the American Commercial Invasion of Europe, 1871–1914: An Introductory Essay // Journal of Economic History. 1964. Vol. 24, No. 4. P. 591–605;Estevadeordal A., Frantz B., Taylor A. M.The Rise and Fall of World Trade, 1870–1939 // Quarterly Journal of Economics. 2003. Vol. 118, No. 2. P. 359–407; Jacks D. S. What Drove 19th Century Commodity Market Integration? // Explorations in Economic History. 2006. Vol. 43, No. 3. P. 383–412.

415

Binkley R. C.Realism and Nationalism, 1852–1871. New York: Harper & Brothers, 1935. P. 77.

416

Nelson S. R.A Nation of Deadbeats: An Uncommon History of America’s Financial Disasters. New York: Knopf, 2012. 368 p.

417

Описание линейного бизнеса из первых рук представлено в книгеPeavy C. T.Grain. Chicago: Charles T. Peavy, 1928. 118 p.

418

Ignatieff J.Russisch-Jüdische Arbeiter uber die Judenfrage // Neue Zeit. 1892. No. 6. P. 175–179.

419

Thompstone S. R.The Organisation and Financing of Russian Foreign Trade Before 1914: PhD diss. University of London, 1991. P. 145–146.

420

Dubnow S. M.History of the Jews in Russia and Poland from the Earliest Times Until the Present Day. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1918. Vol. 2. P. 191–192.

421

Haimson L. H.The Russian Marxists and the Origins of Bolshevism. Boston: Beacon Press, 1971. Chap. 2.

422

Фотостат первого и второго черновиков наброска Парвуса о его образовании перепечатан в книгеHeresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. S. 38. Он окончил пятый класс в

423

Парвус был наиболее близок с членами «Черного передела», включая Веру Засулич и Павла Аксельрода, которые также бежали из России в Швейцарию в начале 1880-х гг.

424

Когда умер генерал-адъютант Яков Ростовцев, пришедший ему на смену граф Виктор Панин сократил наделы, увеличив при этом выкупные платежи. Крестьянские наделы сократились на 30 % в Харьковской, Казанской и Симбирской губерниях.Polunov A.Russia in the Nineteenth Century: Autocracy, Reform, and Social Change, 1814–1914. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2005. P. 104–107.

425

Zeman Z. A. B., Scharlau W. B.The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. New York: Oxford University Press, 1965. P. 9–10.

426

«I parenti de Helphand si specializzarono nell speculazoni con il grano e il lardo russo.»Perwoukhine M.I Bolsceviki. Bologna: Zanichelli, 1918. P. 98.

427

Parvus.Im Kampf Um Die Warheit. Berlin: Verlag fur Sozialwissenschaft GMBH, 1918. P. 7.

428

Настоящая русская юфть имела непередаваемый сложный аромат кожи, тюленьего жира и березового дегтя. —Примеч. пер.

429

Lehmann C., Parvus.Das Hungernde Russland: Reiseeindrücke, Beobachtungen und Untersuchungen. Stuttgart: J. H. W. Dietz Nachf., 1900. S. 189.

430

Parvus.Im Kampf Um Die Warheit. Berlin: Verlag fur Sozialwissenschaft GMBH, 1918. P. 7.

431

Ibid.

432

Helphand I.Technische Organisation der Arbeit («Cooperation» und «Arbeitsheilung»): Eine Kritische Studie. Basel: University of Basel, 1891. S. 30–34.

433

Helphand I.Technische Organisation der Arbeit («Cooperation» und «Arbeitsheilung»): Eine Kritische Studie. Basel: University of Basel, 1891. S. 30–49.

434

Helphand I.Technische Organisation der Arbeit («Cooperation» und «Arbeitsheilung»): Eine Kritische Studie. Basel: University of Basel, 1891. S. 95n1.

435

Ibid.S. 55–65.

436

Тем не менее Парвус считал, что в конечном счете управлять сельскохозяйственными землями должны политические органы.Parvus.The Peasantry and the Social Revolution // Marxism and Social Democracy: The Revisionist Debate, 1896–1898 / ed. H. Tudor, J. M. Tudor. New York: Cambridge University Press, 1988. P. 196–204. В своих дебатах с Бернштейном Парвус утверждал, что нужно изъять землю у крупнейших землевладельцев и юнкеров (дворяне-землевладельцы в Германии. —Примеч. пер.)и запретить фермерам, обрабатывавшим участки площадью менее двадцати гектаров, приобретать сельскохозяйственное оборудование или удобрения. Он отказался предсказывать будущее сельского хозяйства, но утверждал, что крупные фермеры (Grossbauerntum), обрабатывавшие от двадцати до ста гектаров, были более продуктивными, но и политически пассивными, если их не разозлят националисты, и потому им предстояло стать незначительной и постоянно сокращающейся частью европейского общества.

437

Heresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. 400 S.

438

Nettl J. P.Rosa Luxemburg. Vol. 1. London: Oxford University Press, 1966. 450 p.;Zeman Z. A. B., Scharlau W. B.The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. New York: Oxford University Press, 1965. 306 p.; Parvus to Alexander Potresov, April 15, 1904. Цит. по: Социал-демократическое движение в России: материалы / ред. А. Н. Потресов, Б. И. Николаевский. Т. 1. М.; Л.: Государственное издательство, 1928. 410 с.

439

August Bebel to Karl Kautsky, September 4, 1901. Цит. по:Nettl J. P.Rosa Luxemburg. Vol. 1. London: Oxford University Press, 1966. P. 186.

440

Ленин В. И.Рецензия. Парвус. Мировой рынок и сельскохозяйственный кризис //Ленин В. И.ПСЗ. Т. 4: 1898 — апрель 1901. М.: Прогресс, 1977. С. 65–66.

441

Foreign Correspondence, from Our Paris Correspondent // The Economist. 1848. Dec. 30; Imperialism, n. // Oxford English Dictionary. 3rd ed. 2000.

442

Zimmerman A.Alabama in Africa: Booker T. Washington, the German Empire, and the Globalization of the New South. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012. 416 p.

443

Zeman Z. A. B., Scharlau W. B.The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. New York: Oxford University Press, 1965. P. 57;Deutscher I.The Prophet Armed: Trotsky 1879–1921. New York: Oxford University Press, 1954. 497 p.;Trotsky L.My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Charles Scribner’s Sons, 1930. 624 p.

444

Parvus.Die Orientfrage, 2. Ein geschichtlicher Rüdblid [sic] // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1897. Mar. 13;Parvus.Die Orientfrage, Bismarck’s Borschubdienste an Russland // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1897. Mar. 16.

445

Tilly C.Coercion, Capital, and European States, 990–1990. Cambridge, MA: Blackwell, 1990. P. 178–179.

446

Чарльз Киндлбергер и другие приводят аргумент дешевизны зерна. Это утверждение во многом отличается от их доводов, поскольку я не вижу прусского пути к капитализму.

447

Parvus.Türkische Wirren // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. Sept. 10.

448

Judit K.Go

449

Heller V.Der Getreidehandel und seine technik in Wien. Tubingen: J. C. B. Mohr, 1901. 252 S.;Lachlan J. M.General Manager, United States and Brazil Mail Steamship Company. United States and Brazil Mail Steamship Companies // Trade and Transportation Between the United States and Latin America, 51st Cong., 1st Sess. Senate Exec. Doc. 54. Washington, DC: Government Printing Office, 1890. P. 207–208.

450

Parvus.The Eastern Question // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1897. Mar. 13.

451

Heller V.Der Getreidehandel und seine technik in Wien. Tubingen: J. C. B. Mohr, 1901. 252 S.

452

Hungary: Hon. Robert H. Baker Tells What He Saw // Racine [Wisconsin] Journal. 1878. June 12.

453

Smalley E.The Flour Mills of Minneapolis // Century Magazine. 1886. Vol. 32, No. 1. P. 37–47;Storck J., Dorwin Teague W.Flour for Man’s Bread. New York: Oxford University Press, 1952. Chap. 14. Мельники продолжали использовать водяную, а не паровую энергию на мельницах венгерского типа, потому что сочетание работающих на угле паровых двигателей и муки, взвешенной в воздухе, было более взрывоопасным, чем динамит.

454

UK Parliament // First Report of the Royal Commission Appointed to Inquire into the Depression of Trade and Industry. 1885. P. 4621; House, Broomhall’s Corn Trade Yearbook. Liverpool: Northern Publishing Co., 1904. P. 7;Tann J., Jones R. G.Technology and Transformation: The Diffusion of the Roller Mill in the British Flour Milling Industry, 1870–1907 // Technology and Culture. 1996. Vol. 37, No. 1. P. 36–69.

455

Hungarian Milling Depression // Chanute [Kansas] Times. 1905. Dec. 22.

456

Pamuk S.The Evolution of Financial Institutions in the Ottoman Empire, 1600–1914 // Financial History Review. 2004. Vol. 11, No. 1. P. 7–32;Ağir S.The Evolution of Grain Policy: The Ottoman Experience // Journal of Interdisciplinary History. 2013. Vol. 43, No. 4. P. 571–598. О продолжающемся использовании фиксированных цен на зерно в империи см.:Hoell M. S.The Ticaret Odasi: Origins, Functions, and Activities of the Chamber of Commerce of Istanbul, 1885–1899: PhD diss. Ohio State University, 1973.

457

Hoell M. S.The Ticaret Odasi: Origins, Functions, and Activities of the Chamber of Commerce of Istanbul, 1885–1899: PhD diss. Ohio State University, 1973.

458

Aksan V.Ottoman Wars, 1700–1870: An Empire Besieged. New York: Routledge, 2007. P. 13, 388;Figes O.The Crimean War: A History. New York: Metropolitan Books, 2011. Chap. 2;Williamson J. G.Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind. Cambridge, MA: MIT Press, 2011. P. 103. Парвус обсуждает эту модель в:Parvus.Türkiye’nin malî tutsaklığı / transl. M. Sencer. İstanbul: May Yayınları, 1977. P. 29–32.

459

O’Rourke K. H.The European Grain Invasion, 1870–1913 // Journal of Economic History. 1997. Vol. 57, No. 4. P. 775–801.

460

Morris H. C.Consular Report, Ghent // The World’s Market for American Produce / ed. US Department of Agriculture. Washington, DC: US Government Printing Office, 1895. P. 57–59.

461

Mattern S. P.Rome and the Enemy: Imperial Strategy in the Principate. Berkeley: University of California Press, 1999. 277 p.

462

В XIX в. антропологи, географы и историки считали древние империи центрами концентрации ресурсов. Они обратили внимание на то, что центр каждой древней империи находился вблизи равнин (чтобы выращивать пшеницу), лесов (чтобы добывать древесину для смешанного производства) и судоходных рек (для торговли). Расположенный на полуострове Рим имел беспрепятственный доступ к морю, что делало его уникальным древним узловым пунктом, где смешивались культуры и происходило разделение труда. О Тибре как о точке отсчета в Древнем Риме см.:Pliny the Elder.Natural History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1942. Bk III, vol. 56. P. 42. Об уникальности Рима как полуостровной империи см.:Ritter C.Die Erdkunde im Verhältniss zur Natur und zur Geschichtemdes Menschen: in 2 vols. Berlin: G. Reimer, 1817–1818). О доступе к океану как определяющем факторе цивилизации см.:Kapp E.Philosophische oder vergleichende allgemeine Erdkunde als wissenschaftliche Darstellung der Erdverhältnisse und des Menschenlebens. Braunschweig: G. Westerman, 1845. 331 S. Капп, ученик Риттера, представил в 1845 г. три возраста человечества: потамический, или восточный, мир, где доминировали Китай и Индия; талассовый мир Средневековья, когда Европа и другие регионы впитали открытия Востока, и океанический мир, датируемый примерно 1500 г., когда Испания, Франция и Англия пересекли Атлантический океан.

463

Решение немецкого Адмиралтейства относительно эффективности такого портового города, как Антверпен, могло бы привести к его аннексии. Для этого, правда, потребовалось бы установить новую нулевую милю и, возможно, создать еще одну столицу. Но после заявления Британии стало очевидно, что вторжение в Бельгию привело бы к началу мировой войны.

464

Parvus.Türkische Wirren // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. Sept. 10.

465

О роли свободного речного судоходства на Берлинской Западно-Африканской конференции 1884–1885 гг. (которая, возможно, стала стартовым пистолетом для гонки за Африку) см.:Craven M.Between Law and History: The Berlin Conference of 1884–1885 and the Logic of Free Trade // London Review of International Law. 2015. Vol. 3, No. 1. P. 31–59.

466

Maiziere L. de.Pioneerarbeit // Ich will dass Meine Kinder Nicht Mehr Lügen Müssen: Meine Geschichte der Deutschen Einheit. Freiburg im Breisgau: Verlag Herder, 2010. Chap. 4 Выражаю благодарность Франку Мюллеру, Университет Сент-Эндрюс, за то, что он рассказал мне эту историю. О прусских тарифах как реакции на аграрный кризис см.:Torp C.The ‘Coalition of Rye and Iron’ under the Pressure of Globalization: A Reinterpretation of Germany’s Political Economy Before 1914 // Central European History. 2010. Vol. 43, No. 3. P. 401–427.

467

Fremdling R.Freight Rates and State Budget: The Role of the National Prussian Railways, 1880–1913 // Journal of European Economic History. 1980. Vol. 9, No. 1. P. 21–39.

468

Zimmerman A.Alabama in Africa: Booker T. Washington, the German Empire, and the Globalization of the New South. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012. Chap. 2. В то время партия называлась социал-демократической. В 1879 г. был заключен официальный союз между Центральным союзом немецких промышленников (Centralverver), Центральным объединением немецких промышленников (Centralverband Deutscher Industrieller) и Аграрной ассоциацией налоговых и экономических реформ (Agrarischen Vereinigung der Steuer — und Wirtschaftsreformer) во главе с Юлиусом Мирбахом — видным членом Палаты лордов от ДКП.Stephan F.Die 25 jährige thätigkeit der Vereinigung der Steur — und Wirtschafts-Reformer (1876–1900). Berlin: Verlag des Bureau der Vereinigung der Steur — und Wirtschafts-Reformer, 1900. S. 42. Консерваторы обвиняли социал-демократов в организации двух покушений на жизнь кайзера Вильгельма.

469

Инструкции Бисмарка, данные в 1878 г. тарифному комитету Федерального совета, описаны в книгеDawson W. H.Bismarck and State Socialism: An Exposition of the Social and Economic Legislation of Germany Since 1870. London: S. Sonnenschein & Co., 1891. Chap. 5.

470

О роли железных дорог как заменителя налоговой системы в Германии см.:Fremdling R.Freight Rates and State Budget: The Role of the National Prussian Railways, 1880–1913 // Journal of European Economic History. 1980. Vol. 9, No. 1. P. 21–39;Fear J., Kobrak C.Origins of German Corporate Governance and Accounting, 1870–1914: Making Capitalism Respectable // International Economic History Congress, Helsinki, Finland, Aug. 2006. Helsinki, 2006.

471

Цит. по:Best R. H.Our Fiscal System // National Union Gleanings. 1906. No. 27. P. 277.

472

Zimmerman A.Alabama in Africa: Booker T. Washington, the German Empire, and the Globalization of the New South. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012. 461 p.;Nelson R.Germans, Poland, and Colonial Expansion to the East: 1850 Through the Present: 2009. New York: Palgrave, 2009. 211 p.;Nelson R. L.From Manitoba to the Memel: Max Sering, Inner Colonization and the German East // Social History. 2010. Vol. 35, No. 4. P. 439–457. Для 955 млн см.:Nelson R.Germans, Poland, and Colonial Expansion to the East: 1850 Through the Present: 2009. New York: Palgrave, 2009. P. 56. Расчеты Нельсона не учитывают субсидии на перевозку зерна с востока на запад по железной дороге, которые были весьма существенными.Fremdling R.Freight Rates and State Budget: The Role of the National Prussian Railways, 1880–1913 // Journal of European Economic History. 1980. Vol. 9, No. 1. P. 21–39.

473

Eltzbacher O. J.The Fiscal Policy of Germany // Nineteenth Century and After. 1903. No. 317. P. 188;Treitschke H. von.Politics: in 2 vols. New York: Macmillan Company, 1916. Vol, 1. P. 300–301, 408.

474

Prussia, Ministerium fü

475

Империя получала доход от пошлин, а входившие в ее состав государства — от земельных налогов (которые снижались по мере падения стоимости земли).Dawson W. H.Bismarck and State Socialism: An Exposition of the Social and Economic Legislation of Germany Since 1870. London: S. Sonnenschein & Co., 1891. Chap. 5.

476

Schumacher H.Germany’s International Economic Position // Modern Germany in Relation to the Great War / ed. and trans. W. W. Whitelock. New York: Mitchell Kennerley, 1916. P. 94–99.

477

Smil V.Enriching the Earth: Fritz Haber, Carl Bosch, and the Transformation of World Food Production. Cambridge, MA: MIT Press, 2004. 338 p. О проблемах выращивания пшеницы на почве Германии см.:Jasny N.Wheat Problems and Policies in Germany // Wheat Studies of the Food Research Institute. 1936. Vol. 13, No. 3. P. 65–140.

478

Parvus.Die Kolonialpolitik und der Zusammenbruch. Leipzig: Verlag der Leipziger Buchdruckerei Aktiengesellschaft, 1907. P. 85.

479

Зерно отправляли в Фиум на Адриатическом море и в Люблию (ныне Лиепая) на Балтийском. The Returns of the German Railways for December // [London] Guardian. 1881. Jan. 19. О быстром развитии торговли зерном после 1880-х гг. в Дуйсбурге, Мангейме и Базеле см.:Clapp E. J.The Navigable Rhine. Boston: Houghton Mifflin, 1911. 180 p. О жалобах в немецких городах Инстерберг, Кенигсбург и Тильзит см.:Ford W. C.The Commercial Policy of Europe // Publications of the American Economic Association. 1902. Vol. 3, No. 1. P. 126–127.

480

Hunt J. C.Peasants, Grain Tariffs, and Meat Quotas: Imperial German Protectionism Reexamined // Central European History. 1974. Vol. 7, No. 4. P. 311–331.

481

Nye J.The Myth of Free-Trade Britain and Fortress France: Tariffs and Trade in the Nineteenth Century // Journal of Economic History. 1991. Vol. 51, No. 1. P. 23–46.

482

По данным Поля Байроша, в период с 1878 по 1892 г. средний уровень доходов, получаемых Францией от своих тарифов, почти удвоился — с 7 до 13 %. Доля Германии снизилась с 42 до 36 %, но это сравнение обманчиво. Немецкая статистика учитывает только расходы федерального правительства, а также доходы отдельных земель Германии от земельных налогов и предоставления услуги. Национальный бюджет Франции, помимо прочего, включает доходы (земельный налог) и расходы (муниципальное строительство) во французских департаментах. Если мы подробно рассмотрим эти древние местные функции, выяснится, что центральное правительство Франции получало гораздо больше доходов от тарифов, в основном на зерно.Bairoch P.European Trade Policy, 1815–1914 // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 8. New York: Cambridge University Press, 1989. Chap. 8;Zeldin T.France, 1848–1945. Vol. I: Ambition, Love and Politics. Oxford: Oxford University Press, 1973. P. 570–604;Schwartz R. M.Rail Transport, Agrarian Crisis, and the Restructuring of Agriculture: France and Great Britain Confront Globalization, 1860–1900 // Social Science History. 2010. Vol. 34, No. 2. P. 229–255.

483

Offer A.Ricardo’s Paradox and the Movement of Rents in England, c. 1870–1910 // Economic History Review. 1980. Vol. 33, No. 2. P. 236–252;Abel W.Agricultural Fluctuations in Europe from the Thirteenth to the Twentieth Centuries. New York: St. Martin’s Press, 1980. Chap. 11.

484

Венгерский метод помола, производя муку более эффективно, чем навязанная государством формула «зерно в муку», позволил миллионам дополнительных фунтов зерна ежегодно беспошлинно поступать в европейские порты, то есть примерно полфунта зерна на каждый фунт экспортируемой муки. Купцы называли это перепроизводство косвенным вознаграждением. Об итальянских макаронах см.:Davis M. H.Flour and Wheat Trade in European Countries and the Levant. Washington, DC: Government Printing Office,1909. P. 115–117. О жалобах на эту проблему в Германии см.:Davis M. H.Flour and Wheat Trade in European Countries and the Levant. Washington, DC: Government Printing Office,1909. P. 118–123. О том, как возвратная пошлина на экспорт способствовала перепроизводству, см. отчет Present Condition of Trade and Industry in Germany, in United Kingdom, Parliament. Royal Committee to Inquire into Depression of Trade and Industry, Second Report, 1886. C. 4715. App. II. P. 162.

485

Лучшее рассмотрение ситуации с тарифами в Германии и России:Domeratzky L.Tariff Relations Between German and Russia (1890–1914), Tariff Series No. 38, Department of Commerce. Washington, DC: US Government Printing Office, 1918. 23 p. Германия ввела систему льгот для экспорта муки в Нидерланды в надежде оттеснить дешевое американское зерно, которое в Амстердаме превращалось в голландскую муку.Davis M. H.Flour and

486

Hobson J. A.Imperialism: A Study. London: George, Allen & Unwin, 1902. P. 35–38.

487

Meissner D.Bridging the Pacific: California and the China Flour Trade // California History. 1997. Vol. 76, No. 4. P. 82–93. Быстрое расширение американского экспорта муки в Китай через Гонконг после Гражданской войны описано в статьеCathcart A. H.Pacific Mail — Under the American Flag Around the World // Pacific Marine Review. 1920. P. 53–58.

488

Parvus.Türkiye’nin malî tutsaklığı / transl. M. Sencer. İstanbul: May Yayınları, 1977. P. 29–32.

489

Birdal M.The Political Economy of Ottoman Public Debt: Insolvency and European Financial Control in the Late Nineteenth Century. New York: I. B. Tauris, 2010. 256 p.;Van de Ven H.Breaking with the Past: The Maritime Customs Service and the Global Origins of Modernity in China. New York: Columbia University Press, 2014. 432 p. Ревизионистский взгляд на УГДОИ можно найти в книгеTunçer A. C.Leveraging Foreign Control: Reform in the Ottoman Empire // A World of Public Debt: A Political History / ed. N. Barreyre, N. Delalande. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2020. P. 135–154. Более жесткий отзыв о Китайской ассоциации морской торговли содержится в работеYan D.The Domestic Effects of Foreign Capital: Public Debt and Regional Inequalities in Late Qing China // A World of Public Debt: A Political History / ed. N. Barreyre, N. Delalande. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2020. P. 201–230.

490

Crisp O.The Russo-Chinese Bank: An Episode in Franco-Russian Relations // Slavonic and East European Review. 1974. Vol. 52, No. 127. P. 197–212.

491

Ford W. C.The Commercial Policy of Europe // Publications of the American Economic Association. 1902. Vol. 3, No. 1. P. 119.

492

Piketty T.Capital and Ideology. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020. Chap. 7, данные с рис. 7.9. Иностранные активы были рассчитаны за вычетом обязательств.

493

National Monetary Commission, Banking in Italy, Russia, Austro-Hungary, and Japan. Washington, DC: Government Printing Office, 1911.

494

Jollos G.Der Getreidehandel in Russland // Handwörterbuch der Staatswissenschaften. Jena: Gustav Fischer, 1892. Vol. 3. P. 872–878;Garvy G.Banking Under the Tsars and the Soviets // Journal of Economic History. 1972. Vol. 32, No. 4. P. 869;Rubinow I. M.Russia’s Wheat Surplus: Conditions Under Which It Is Produced. Bulletin no. 42. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1906. 122 p. Дэвид Мун (David Moon) в книге The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914 (Moon D.The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford: Oxford University Press, 2013. 304 p.) обсуждает экологические опасности и растущий интерес к выяснению их причин.

495

Gilbert M.The Routledge Atlas of Russian History. New York: Routledge, 2007. P. 58.

496

Trotsky L.My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Charles Scribner’s Sons, 1930. Chap. 1.

497

Trotsky L.My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Charles Scribner’s Sons, 1930. 624 p.;Trotsky L.1905 / transl. A. Bostock. New York: Random House, 1971. P. 26.

498

Rubinow I. M.Russia’s Wheat Surplus: Conditions Under Which It Is Produced. Bulletin no. 42. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1906. P. 99.

499

Winters M.Zur Organisation des Südrussischen Getreide-Exporthandels. Leipzig: Duncker & Humblot, 1905. 90 S. О ежегодном прибытии мигрантов в Южную Россию см.:Trotsky L.My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Charles Scribner’s Sons, 1930. P. 24–25. О роли русских крестьян-мигрантов в ходе полевых работ на юге и сельскохозяйственных работ на севере см.:Trotsky L.1905 / transl. A. Bostock. New York: Random House, 1971. P. 22–29.

500

Trotsky L.My Life: An Attempt at an Autobiography. New York: Charles Scribner’s Sons, 1930. P. 25.

501

Примерно 15 кг. —Примеч. пер.

502

Об организации торговли см.:Winters M.Zur Organisation des Südrussischen Getreide-Exporthandels. Leipzig: Duncker & Humblot, 1905. S. 7–19. О переговорах см.:Grenville Murray E. C.The Russians of To-day. London: Smith, Elder, 1878. P. 80–89;Jollos G.Der Getreidehandel in Russland // Handwörterbuch der Staatswissenschaften. Jena: Gustav Fischer, 1892. Vol. 3. P. 872–878. О стимулах см.:Falkus M. E.Russia and the International Wheat Trade, 1861–1914 // Economica. 1966. Vol. 33, No. 132. P. 416–429. О гарантиях см.:Owen T. C.Corporation Under Russian Law. New York: Cambridge University Press, 1991. P. 107. Об упаковке зерна в мешки для отправки по воде см.:Thompstone S. R.The Organisation and Financing of Russian Foreign Trade Before 1914: PhD diss. University of London, 1991. Chap. 3. О евреях как финансовых посредниках в торговле зерном после 1861 г. см.:Оршанский И. Г.Евреи в России: очерки экономического и социального быта русских евреев. СПб.: тип. О. И. Бакста, 1877. С. 32–34.

503

О России в период кризиса 1872–1873 гг. см.:Skalkovsky K.Les ministres des finances de la Russie: 1802–1890. Paris: Guillaumin, 1891. P. 147–170. О влиянии рубля на зерно см.:Fuchs C. J.Der englische Getreidehandel und seine Organisation. Jena: Gustav Fischer, 1890. S. 20–25.

504

Официальное название — Государственный банк Российской империи. —Примеч. ред.

505

Skalkovsky K.Les ministres des finances de la Russie: 1802–1890. Paris: Guillaumin, 1891. P. 147–170.

506

Stepanov V. L.Ivan Alekseevich Vyshnegradskii // Russian Studies in History. 1996. Vol. 35, No. 2. P. 73–103.

507

Witte S.The Memoirs of Count Witte. Garden City, NY: Doubleday, 1921. P. 15–21;Wcislo F. W.Tales of Imperial Russia: The Life and Times of Sergei Witte, 1849–1915. New York: Oxford University Press, 2011. Chap. 3.

508

Dubnow S. M.History of the Jews in Russia and Poland from the Earliest Times Until the Present Day. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1918.

509

Harvey M. L.The Development of Russian Commerce on the Black Sea and Its Significance: PhD diss. University of California, Berkeley, 1938. P. 134.

510

Саймон Кэмерон (англ. Simon Cameron (1799–1889)) — американский сенатор от штата Пенсильвания, военный министр при президенте Линкольне в начале Гражданской войны в США. —Примеч. пер.

511

Томас Александр Скотт (1823–1881) — американский бизнесмен, руководитель железнодорожной компании и промышленник. В 1861 г. президент Авраам Линкольн назначил его помощником военного министра США, и во время Гражданской войны в США железные дороги, которыми он руководил, сыграли важную роль в военных действиях. Он был четвертым президентом Пенсильванской железной дороги (1874–1880), ставшей крупнейшей публично торгуемой корпорацией в мире, и подвергся большой критике за свое поведение во время Великой железнодорожной забастовки 1877 г. —Примеч. пер.

512

Jollos G.Der Getreidehandel in Russland // Handwörterbuch der Staatswissenschaften. Jena: Gustav Fischer, 1892. Vol. 3. P. 872–878;Jollos G.Der Getreidehandel in Russland // Handwörterbuch der Staatswissenschaften. Jena: Gustav Fischer, 1900. Vol. 4. P. 297–304;Rubinow I. M.Russia’s Wheat Surplus: Conditions Under Which It Is Produced. Bulletin no. 42. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1906. P. 12–13.

513

Stepanov V. L.Laying the Groundwork for Sergei Witte’s Monetary Reform: The Policy of Finance Minister I. A. Vyshnegradskii (1887–1892) // Russian Studies in History. 2008. Vol. 47, No. 3. P. 38–70.

514

Allen R. V.Russia Looks to America: The View to 1917. Washington, DC: Library of Congress, 1988 P. 140.

515

Путь «из варяг в греки» (Варяжский, Восточный путь) использовался в начале X — середине XIII в. —Примеч. ред.

516

Mägi M.In Austrvegr: The Role of the Eastern Baltic in Viking Age Communication Across the Baltic Sea. Boston: Brill, 2018 P. 94–104.

517

Порт Либау был расширен в 1888 г., втрое увеличив количество судов, которые могли причаливать к берегу по сравнению с 1879 г.Кислинский Н. А., Куломзин А. Н.Наша железнодорожная политика по документам Архива Комитета Министров: исторический очерк. СПб.: Канцелярский комитет Министров, 1902 С. 102.

518

Stepanov V. L.Ivan Alekseevich Vyshnegradskii // Russian Studies in History. 1996. Vol. 35, No. 2. P. 73–103;Witte S. Iu.Partners and Competitors // Russian Studies in History. 2015. Vol. 54, No. 3. P. 210–237.

519

Skalkovsky K.Les ministres des finances de la Russie: 1802–1890. Paris: Guillaumin, 1891. P. 168–170.

520

О продаже железных дорог в России после 1870 г. и последующем выкупе см.:Voronin M. I., Voronina M. M.Pavel Melnikov and the Creation of the Railway System in Russia. Danville, PA: Languages of Montour Press, 1995. Chap. 9.

521

О тарифах и доходах см.:Skalkovsky K.Les ministres des finances de la Russie: 1802–1890. Paris: Guillaumin, 1891. P. 275–289. О расторгнутых соглашениях см.:Rubinow I. M.Russian Wheat and Wheat Flour in European Markets. Bulletin no. 66. Washington, DC: US Department of Agriculture, Bureau of Statistics, 1908. P. 40.

522

Tilly R.International Factors in the Formation of Banking Systems // in International Banking, 1870–1914 / ed. R. Cameron, V. I. Bovykin. New York: Oxford University Press, 1991. P. 104–106;Siegel J. L.For Peace and Money: French and British Finance in the Service of Tsars and Commissars. New York: Oxford University Press, 2014. Chap. 1.

523

Kahan A.Natural Calamities and Their Effect upon the Food Supply in Russia (an Introduction to a Catalogue) // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1968. No. 3. P. 353–377;Moon D.The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 65–68.

524

Lehmann C., Parvus.Das Hungernde Russland: Reiseeindrücke, Beobachtungen und Untersuchungen. Stuttgart: J. H. W. Dietz Nachf., 1900. S. 170–191;Robbins R. G.Famine in Russia, 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis. New York: Columbia University Press, 1975. P. 24ff. Стивен Г. Уиткрофт (Stephen G. Wheatcroft) в статье The 1891–92 Famine in Russia: Towards a More Detailed Analysis of Its Scale and Demographic Significance (Wheatcroft S. G.The 1891–92 Famine in Russia: Towards a More Detailed Analysis of Its Scale and Demographic Significance // Economy and Society in Russia and the Soviet Union, 1860–1930 / ed. L. Edmonson, P. Waldron. London: Macmillan, 1992. P. 45–64) утверждает, что чистый экспорт России в 1891 г. был выше, чем в 1889 г. — еще одном году с низким уровнем производства.

525

Wheatcroft S. G.The 1891–92 Famine in Russia: Towards a More Detailed Analysis of Its Scale and Demographic Significance // Economy and Society in Russia and the Soviet Union, 1860–1930 / ed. L. Edmonson, P. Waldron. London: Macmillan, 1992. P. 44–64.

526

Lehmann C., Parvus.Das Hungernde Russland: Reiseeindrücke, Beobachtungen und Untersuchungen. Stuttgart: J. H. W. Dietz Nachf., 1900. 536 S.;Tolstoy L.The Novels and Other Works of Lyof N. Tolstoi. Vol. 20: Essays, Letters, Miscellanies. New York: Charles Scribner’s Sons, 1900. P. 271–275;Simms J. Y. Jr.The Crop Failure of 1891: Soil Exhaustion, Technological Backwardness, and Russia’s ‘Agrarian Crisis’ // Slavic Review. 1982. Vol. 41, No. 2. P. 236–250.

527

О вырубке лесов см.:Lehmann C., Parvus.Das Hungernde Russland: Reiseeindrücke, Beobachtungen und Untersuchungen. Stuttgart: J. H. W. Dietz Nachf., 1900. 536 S. 170–180. О частном заявлении Толстого о том, что в голоде виноваты железные дороги см.:Hodgetts E. A. B.In the Track of the Russian Famine: The Personal Narrative of Journey Through the Famine Districts of Russia. London: T. Fisher Unwin, 1892. 250 p. Отчеты Толстого о голоде подверглись жесткой цензуре, но ему все же удалось обратить внимание общественности на проблему с земской переписью в статье «Помощь голодающим» и на цензуру, введенную земскими начальниками. См.Tolstoy L.The Novels and Other Works of Lyof N. Tolstoi. Vol. 20: Essays, Letters, Miscellanies. New York: Charles Scribner’s Sons, 1900. P. 271–275. Вслед за геологом и почвоведом Василием Докучаевым Дэвид Мун (David Moon) в работе The Environmental History of the Russian Steppes: Vasilii Dokuchaev and the Harvest Failure of 1891 (Moon D.The Environmental History of the Russian Steppes: Vasilii Dokuchaev and the Harvest Failure of 1891

528

529

Nelson S. R.Iron Confederacies: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999. 272 p.;White R. H.Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America. New York: Norton & Company, 2011. 720 p.

530

Cyon E. de.Les finances russes et l’épargne française. Paris: Chamerot et Renouard, 1895. 76 p. О взятках на Западе см.:White R. H.Railroaded: The Transcontinentals and the Making of Modern America. New York: Norton & Company, 2011. 720 p. О взятках на Юге см.:Nelson S. R.Iron Confederacies: Southern Railways, Klan Violence, and Reconstruction. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1999. 272 p.

531

Bücher C.Industrial Organization. London: G. Bell & Sons. Chap. 6.

532

Bauman Z.Legislators and Interpreters: On Modernity, Post-modernity, and Intellectuals. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987. 224 p.

533

Parvus.Eine Neue Äera [sic] in Rußland // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. July 9.

534

Parvus.Eine Neue Äera [sic] in Rußland // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. July 9.

535

Иммануил Валлерстайн, придумавший термин «мир-система», черпал вдохновение из четырех источников: стадиальная теория экономического роста, развившаяся на основе европейских социальных наук; предположения Рауля Пребиша и Ханса Зингера о том, что экономическое развитие в Латинской Америке привело к отсталости в результате неэквивалентного обмена дешевых продуктов первой необходимости на дорогие промышленные товары; спора Мориса Доббса с Полом Свизи о том, был ли переход от феодализма к капитализму обусловлен внутренними или внешними факторами; и школы «Анналов» Фернана Броделя, которая указывала на более глубинные экономические источники политических изменений. См.:Wallerstein I.World-Systems Analysis: An Introduction. Durham, NC: Duke University Press, 2004. 128 p. Хотя теория Валлерстайна о том, как неравномерное развитие может быть достигнуто на международном уровне, во многом схожа с доводами Парвуса, Троцкого и Розы Люксембург, изложенными с 1891 по1930 г., он считает теорию мир-системы собственной гибридной разработкой, созданной в 1950-х гг. Хотя я не сомневаюсь в том, что Валлерстайн сделал свои выводы самостоятельно, Добб, Свизи и Бродель по крайней мере понимали глубокую связь своих аргументов с более старой традицией, заложенной Парвусом, Люксембург и Троцким. Однако Добб и Свизи, будучи ортодоксальными марксистами не стали бы ссылаться на Троцкого и его предшественников. Бродель знал марксистскую теорию, но редко упоминал ее в сносках в «Цивилизации и капитализме». У теории мир-системы есть множество недостатков: ее неспособность объяснить, как ядро капитализма переместилось из Италии в Нидерланды, затем в Лондон, а в конце концов в Соединенные Штаты; или как полупериферия, такая как Соединенные Штаты, может стать ядром; а также появление азиатских тигров в конце 1980-х гг. и начало китайской индустриализации после 1990-х гг. Эти недостатки инициировали многие ценные пересмотры теории мировых систем, включая блестящие работу Харриет Фридманн, Джованни Арриги, Дэвида Харви и Джейсона В. Мура (Harriet Friedmann, Giovanni Arrighi, David Harvey, Jason W. Moore). Я бы предложил дополнить имеющуюся теоретическую базу анализом значения черных троп Парвуса, мальтузианской теорией о влиянии продовольствия, роста городов — потребителей пшеницы, имперской организации оборота зерна, товарообмена и роли новостей. Приверженцы теории мировых систем, как правило, не любят дешевую еду по экологическим причинам, таким как нитрификация рек и загрязнение окружающей среды в результате морских перевозок. Все это правда, но дешевая еда жизненно необходима рабочим и другим бедным слоям населения. Это хорошо понимали и отмечали Парвус и марксисты XIX в. Именно поэтому марксисты поддерживали свободную торговлю. Эта книга в некотором смысле является признанием того, насколько дешевая пища облегчила жизнь нашим бабушкам и дедушкам, которые часто голодали до наступления описанных мною здесь изменений.

536

Parvus.Eine Neue Äera [sic] in Rußland // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. July 9.

537

Parvus.Zur Diskussion über den Agrarprogrammentwurf // Leipziger Volkszeitung. 1895. Sommer.

538

От моря до моря — польский националистический лозунг и историческая мечта добиться того, чтобы Польша занимала территорию, тянущуюся от Балтийского моря до Черного. —Примеч. пер.

539

Parvus.Die Orientfrage, 2. Ein geschichtlicher Rüdblid [sic] // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1897. Mar. 13.

540

Parvus.Die Orientfrage, Bismarck’s Borschubdienste an Russland // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1897. Mar. 16.

541

Parvus.Eine Neue Äera [sic] in Rußland // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. July 9.

542

Ibid.

543

Parvus.Türkische Wirren // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. Sept. 10.

544

Роза Люксембург отмечает, что комиссия по печати недолюбливала Парвуса из-за «неприятного и вульгарного тона его газеты».Nettl J. P.Rosa Luxemburg. Vol. 1. London: Oxford University Press, 1966. P. 160.

545

546

Heresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. S. 50.

547

Parvus.Der Weltmarkt und die Agrarkrisis // Die Neue Zeit. 1895. No. 14. P. 197ff.

548

Nettl J. P.Rosa Luxemburg. Vol. 1. London: Oxford University Press, 1966. P. 109–110, 156–158.

549

Starving Russia // New York Times. 1901. July 21. P. 30.

550

Согласно Дэвиду Вольфу, это соглашение было разработано в апреле 1896 г. после коронации Николая II, когда Китай узнал, что Россия готова предотвратить захват Японией Ляодунского полуострова лишь при условии, что она сама получит над ним контроль.Wolff D.To the Harbin Station: The Liberal Alternative in Russian Manchuria, 1898–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1999. P. 5.

551

Young C. W.The Russian Advance into Manchuria // Chinese Students’ Monthly. 1925. Vol. 20, No. 7. P. 19.

552

Speech by Henry Labouchere, June 10, 1898, House of Commons, 1371–1372.

553

Schimmelpenninck van der Oye D.The Immediate Origins of the War // The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / ed. J. W. Steinberg [et al.]. Boston: Brill, 2005. Vol. 1. P. 36.

554

Paine S. C. M.The Chinese Eastern Railway from the First Sino-Japanese War Until the Russo-Japanese War // Manchurian Railways and the Opening of China: An International History / ed. B. A. Elleman, S. Kotkin. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2010. P. 13–36.

555

Young C. W.The Russian Advance into Manchuria // Chinese Students’ Monthly. 1925. Vol. 20, No. 7. P. 18–20.

556

О зарождении движения боксеров см.:Esherick J. W.The Origins of the Boxer Uprising. Berkeley: University of California Press, 1987. 410 p. Об их деятельности в России см.:Мелихов Г. В.Маньчжурия далекая и близкая. М.: Наука, 1991. С. 108–109.

557

Schimmelpenninck van der Oye D.The Immediate Origins of the War // The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / ed. J. W. Steinberg [et al.]. Boston: Brill, 2005. Vol. 1. P. 34–36.

558

Higgins A.On Russia-China Border, Selective Memory of Massacre Works for Both Sides // New York Times. 2020. Mar. 26.

559

[Tokuji Hoshino].Economic History of Manchuria. Seoul: Bank of Chosen, 1920. P. 41; Китайско-Восточная железная дорога // Очерк коммерческой деятельности Китайской восточной железной дороги. СПб.: А. Смолинский, 1912.

560

Rosa Luxemburg to Leo Jogiches, December 12, 1899 // The Letters of Rosa Luxemburg / ed. G. Adler [et al.]. Brooklyn, NY: Verso Press, 2011. P. 96–100.

561

Ленин В. И.Рецензия. Парвус. Мировой рынок и сельскохозяйственный кризис //Ленин В. И.ПСЗ. Т. 5. М.: Иностранная литература, 1961. С. 95–100.

562

Включая шестнадцать флагманских военных кораблей, двадцать три эсминца и шестьдесят три торпедных катера общей стоимостью 213 млн иен.Schencking J. C.Making Waves: Politics, Propaganda, and the Emergence of the Imperial Japanese Navy, 1868–1922. Stanford: Stanford University Press, 2005. P. 84–85.

563

Nihon kokumin to sensò // Yorodzu chòhò. 1904. Feb. 28. Цит. по:Shimazu N.‘Love Thy Enemy’: Japanese Perceptions of Russia // The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / ed. J. W. Steinberg [et al.]. Boston: Brill, 2005. Vol. 1. P. 366.

564

Bushnell J.The Specter of Mutinous Reserves // The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / ed. J. W. Steinberg [et al.]. Boston: Brill, 2005. Vol. 1. P. 335, 339.

565

Осада Порт-Артура длилась до 23 декабря 1904 г. (5 января 1905 г.). —Примеч. ред.

566

В мае 1905 г. была разгромлена Вторая Тихоокеанская эскадра, направлявшаяся в порт Владивосток по причине капитуляции Порт-Артура. —Примеч. ред.

567

Rosen R. R., baron.Forty Years of Diplomacy. New York: Knopf, 1922. Chap. 17–23.

568

Keep J. L. H.The Rise of Social Democracy in Russia. London: Oxford University Press, 1963. P. 152–158.

569

The Making of Three Russian Revolutionaries: Voices from the Menshevik Past / ed. L. H. Haimson. New York: Cambridge University Press, 1987. P 484;Sanders J. E.The Union of Unions: Political, Economic, Civil, and Human Rights Organizations in the 1905 Russian Revolution: PhD diss. Columbia University, 1985;Zeman Z. A. B., Scharlau W. B.The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. New York: Oxford University Press, 1965. P. 81–82.

570

Zeman Z. A. B., Scharlau W. B.The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. New York: Oxford University Press, 1965. P. 79–83.

571

Weeks T.Managing Empire: Tsarist National Policies // The Cambridge History of Russia. Vol. 2: Imperial Russia, 1689–1917 / ed. D. Lieven. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.Vol. 2. P. 42.

572

Bushnell J.The Specter of Mutinous Reserves // The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / ed. J. W. Steinberg [et al.]. Boston: Brill, 2005. Vol. 1. P. 345.

573

Garvy G.The Financial Manifesto of the St. Petersburg Soviet, 1905 // International Review of Social History. 1975. Vol. 20, No. 1. P. 16–32.

574

Deutsch L.Viermal Entflohen. Stuttgart: Dietz, 1907. S. 170–198; Hamburger Anzeiger. 1906. Oct. 17. О Парвусе в революцию 1905 г. в целом см.:Morgan A. D.The St. Petersburg Soviet of Workers’ Deputies: A Study of Labor Organization in the 1905 Russian Revolution: PhD diss. Indiana University, 1979.

575

Вероятно, имеется в виду Антанта, или Тройственное согласие. —Примеч. ред.

576

Об ощущаемой Парвусом нестабильности в Российской империи см.:Parvus.Eine Neue Äera [sic] in Rußland // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1896. July 9.

577

Zeman Z. A. B., Scharlau W. B.The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. New York: Oxford University Press, 1965. 306 p.

578

Данилевский Н. Я.Россия и Европа. СПб.: тип. брат. Пантелеевых, 1895. 673 с.;Hamlin C.The Dream of Russia // The Atlantic. 1886. No. 58. P. 771–782;Harvey M. L.The Development of Russian Commerce on the Black Sea and Its Significance: PhD diss. University of California, Berkeley, 1938.

579

Союз с Германией осложнялся ранее оказанной кайзером поддержкой Абдул Хамиду II и двойственным отношением кайзера к помощи Турции в ее борьбе с союзником Германии Австро-Венгрией, которая стремилась разделить Турцию на части.Hanioğlu M. Ş.A Brief History of Late Ottoman Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008. Chap. 6.

580

Об организации 1820-х гг. в стиле карбонариев см.:Hobsbawm E.The Age of Revolution. New York: Vintage Books, 1962. P. 114–116. Было написано немало чепухи об инфильтрации масонов

581

Turfan M. N.Rise of the Young Turks: Politics, the Military and Ottoman Collapse. London: I. B. Tauris, 1999. Chap. 3;Hür A.31 Mart ‘ihtilal-i askeriyesi’ [Электронный ресурс] // Taraf. 2008. Apr. 6. Режим доступа: https://web.archive.org/web/20160214154016/http://arsiv.taraf.com.tr/yazilar/ayse-hur/31-mart-ihtilal-i-askeriyesi/375 (дата обращения: 13.02.2023).

582

Baykal E. A. F.The Ottoman Press (1908–1923). Leiden: Brill, 2019. Chap. 6.

583

Çetinkaya Y. D.The Young Turks and the Boycott Movement: Nationalism, Protest and the Working Classes in the Formation of Modern Turkey. London: I. B. Tauris, 2014. 304 p.;Yiğit Y.Aleksander Israel Helphand (Parvus) in Osmanli Malî Ve Sosyal Hayatina Daİr Değerlendİrmelerİ: Master’s thesis. Istanbul University, 2010. P. 5.

584

Hanioğlu M. Ş.A Brief History of Late Ottoman Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008. 264 p.

585

Parvus.Die Integrität der Turkei // Sächsische Arbeiter-Zeitung. 1897. Mar. 11.

586

Clark C. M.The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914. New York: Harper, 2013. Chap. 1.

587

«Sanayi ülkeleri için yararlı olan bu düşüş, tarım ülkelerine çok büyük zarar vermektedir». (Этот спад, идущий на пользу промышленно развитым странам, наносит большой вред аграрным странам.)Parvus.Türkiye’nin malî tutsaklığı / transl. M. Sencer. İstanbul: May Yayınları, 1977. P. 29–32.

588

Parvus.Türkiye’nin malî tutsaklığı / transl. M. Sencer. İstanbul: May Yayınları, 1977. P. 29–32.

589

Парвус впервые сформулировал эту стратегию в своем опровержении аргументов Эдуарда Бернштейна по поводу марксистской аграрной программы вParvus.Zur Diskussion über den Agrarprogrammentwurf // Leipziger Volkszeitung. 1895. Sommer. Полезная расшифровка приведена на сайте Sozialistische Klassiker 2.0 Вольфрама Кляйна: Parvus 18950719 Zur Diskussion über den Agrarprogrammentwurf [Электронный ресурс] // Sozialistische Klassiker 2.0. Режим доступа: https://sites.google.com/site/sozialistischeklassiker2punkt0/parvus/parvus-zur-diskussion-ueber-den-agrarprogrammentwurf (дата обращения: 13.02.2023).

590

Karakaya-Stump A., личный разговор. 2016. Сентябрь;Ahmad F.Vanguard of a Nascent Bourgeoisie: The Social and Economic Policy of the Young Turks, 1908–1918 // From Empire to Republic: Essays on the Late Ottoman Empire and Modern Turkey. Istanbul: Istanbul Bilgi University Press, 2008. P. 40.

591

Parvus.Türkiye’nin malî tutsaklığı / transl. M. Sencer. İstanbul: May Yayınları, 1977. P. 29–32.

592

Ibid.

593

Гомстед-акт — несколько федеральных законов США, позволявших передавать незанятую землю на западе страны в собственность фермерам за небольшую плату. Гомстед — это дом с прилегающими к нему хозяйственными постройками. —Примеч. пер.

594

Скорее всего речь идет о пулеметах Максима, а не об артиллерийских орудиях. В одном судовом журнале говорится о 439 ящиках seri ateşli top («быстрых огненных шаров»), доставленных из Гамбурга. Сноска вYiğit Y.Aleksander Israel Helphand (Parvus) in Osmanli Malî Ve Sosyal Hayatina Daİr Değerlendİrmelerİ: Master’s thesis. Istanbul University, 2010. P. 8.

595

О Зираат Банкеси см.:Quataert D.Ottoman Reform and Agriculture in Anatolia, 1876–1908: PhD diss. Los Angeles: University of California, 1973.

596

Pepelasis Minoglou I., Louri H.Diaspora Entrepreneurial Networks in the Black Sea and Greece, 1870–1917 // Journal of European Economic History. 1997. Vol. 26, No. 1. P. 69–104.

597

О Парвусе-провизоре см.:Parvus.Meine Entfernung aus der Schweiz // Die Glocke. 1920. Feb. 21. P. 1482–1489. Также см.:Pepelasis Minoglou I., Louri H.Diaspora Entrepreneurial Networks in the Black Sea and Greece, 1870–1917 // Journal of European Economic History. 1997. Vol. 26, No. 1. P. 84.

598

Heresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. Chap. 1.

599

Это аргумент, который Фриц Фишер наиболее убедительно изложил в книгеFischer F.Griff nach der Weltmacht: Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschland 1914/18: in 3 vols. Düsseldorf: Droste Verlag, 1964. 574 p., опубликованной на английском языке:Fischer F.Germany’s Aims in the First World War. New York: W. W. Norton,1967. 652 p.

600

McMeekin S.The Russian Origins of the First World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. P. 37.

601

McMeekin S.The Russian Origins of the First World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. 344 p.

602

Heresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. 400 S.;Karaömerlioglu M. A.Helphand-Parvus and His Impact on Turkish Intellectual Life // Middle Eastern Studies. 2004. Vol. 40, no. 6. P. 158.

603

McMeekin S.The Berlin-Baghdad Express: The Ottoman Empire and Germany’s Bid for World Power. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010. 496 p.

604

Offer A.The First World War: An Agrarian Interpretation. New York: Oxford University Press, 1989. 480 p.

605

Утверждение неверно, так как к октябрю 1905 г. Русско-японская война уже закончилась. Для подписания манифеста у Николая II были иные причины. —Примеч. ред.

606

Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / ed. Z. A. B. Zeman. Oxford: Oxford University Press, 1958. P. 140–149.

607

Engels F.Die Preusische Militarfrage und die deutsche Arbeiterpartei. Hamburg: O. Meissner, 1865. Возможно, Парвус считал, что если отрезать Францию и Англию от русского зерна, то война закончится быстро. Крымская война тоже наглядно продемонстрировала, что Франция и Британия всецело зависели от российского зерна еще в 1853 г.

608

Chavkin B.Alexander Parvus: Financier der Weltrevolution // Forum für Osteuropäische Ideen-und Zeitgeschichte. 2007. Vol. 11, No. 2. P. 31–58.

609

McMeekin S.The Russian Origins of the First World War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. 344 p.

610

В ходе Первой мировой войны осады столицы Российской империи не было, тем более

611

Offer A.The First World War: An Agrarian Interpretation. New York: Oxford University Press, 1989. 480 p.

612

В действительности самый большой урон при Брусиловском прорыве понесла Австро-Венгрия. —Примеч. ред.

613

Кондратьев Н. Д.Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. 487 с.

614

McMeekin S.The Berlin-Baghdad Express: The Ottoman Empire and Germany’s Bid for World Power. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010. 496 p.

615

Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / ed. Z. A. B. Zeman. Oxford: Oxford University Press, 1958. P. 1–2.

616

Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / ed. Z. A. B. Zeman. Oxford: Oxford University Press, 1958. P. 24–35;Кондратьев Н. Д.Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. 487 с.

617

Lih L. T.Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley: University of California Press, 1990. 303 p.;Banerji A.Merchants and Markets in Revolutionary Russia, 1917–30. New York: Springer, 1997. P. 9.

618

Fallows T.Politics and the War Effort in Russia: The Union of Zemstvos and the Organization of the Food Supply, 1914–1916 // Slavic Review. 1978. Vol. 37, No. 1. P. 70–90;Porter T., Gleason W.The Zemstvo and Public Initiative in Late Imperial Russia // Russian History. 1994. Vol. 21, No. 1–4. P. 419–437.

619

Lih L. T.Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley: University of California Press, 1990. 303 p.

620

Кондратьев Н. Д.Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М.: Наука, 1991. 487 с.;Lih L. T.Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley: University of California Press, 1990. 303 p.;Banerji A.Merchants and Markets in Revolutionary Russia, 1917–30. New York: Springer, 1997. Chap. 1;Holquist P.Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002. 384 p.

621

Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / ed. Z. A. B. Zeman. Oxford: Oxford University Press, 1958. P. 24–35.

622

Merridale C.Lenin on the Train. New York: Metropolitan Books, 2017. P. 62–68.

623

Parvus.Die Plan für die russische Revolution //Heresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. App.

624

Merridale C.Lenin on the Train. New York: Metropolitan Books, 2017. P. 62–68, 251–261;Heresch E.Geheimakte Parvus: die gekaufte Revolution. München: Herbig, 2013. S. 153ff;Futrell M.Northern Underground: Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communications Through Scandinavia and Finland, 1863–1917. New York: Faber & Faber, 1963. Chap. 7.

625

Chamberlain W. H.The Russian Revolution, 1917–1921. New York: Macmillan, 1935. Vol. 1. Chap. 8.

626

Имеются в виду лозунги большевиков «Мир народам!», «Хлеб голодным!», «Землю крестьянам!», «Фабрики рабочим!», «Власть Советам!» —Примеч. ред.

627

State Secretary Zimmerman to the Minister in Bern, June 3, 1917 // Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / ed. Z. A. B. Zeman. Oxford: Oxford University Press, 1958. P. 61.

628

Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / ed. Z. A. B. Zeman. Oxford: Oxford University Press, 1958. P. 68.

629

Июльские дни — массовые демонстрации в июле 1917 г., спровоцированные поражением на фронте и правительственным кризисом. Проходили под лозунгом «Вся власть Советам!» —Примеч. пер.

630

State Secretary Kühlmann to the Foreign Ministry Liaison Officer at General Headquarters, September 29, 1917 // Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry / ed. Z. A. B. Zeman. Oxford: Oxford University Press, 1958. P. 70.

631

Lih L. T.Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 76–77.

632

Следующие три параграфа почти полностью основаны на работеRosenberg W. G.The Democratization of Russia’s Railroads in 1917 // American Historical Review. 1981. Vol. 86, No. 5. P. 983–1008.

633

Rosenberg W. G.The Democratization of Russia’s Railroads in 1917 // American Historical Review. 1981. Vol. 86, No. 5. P. 983–1008.

634

Владимир П. Тимошенко (Vladimir P. Timoshenko) утверждает в книге Agricultural Russia and the Wheat Problem (Timoshenko V. P.Agricultural Russia and the Wheat Problem. Stanford, CA: Food Research Institute, 1932. P. 44–46), что в 1917 г. от 21 до 30 % сельскохозяйственных земель на Украине были залежными. Дэвид Мун (David Moon) в книге The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914 (Moon D.The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford: Oxford University Press, 2013. 304 p.) пишет, что на Украине применялся трех- и четырехпольный севооборот, а не сменная культивация, но при этом тоже оставалось много залежной земли.

635

A. V. Chayanov on the Theory of Peasant Economy / ed. D. Thorner, B. H. Kerblay, R. E. F. Smith. Homewood, IL: American Economic Association, 1966.

636

Мирный договор от имени Советской России подписал Г. Я. Сокольников 3 марта 1918 г., ранее он сменил Льва Троцкого на посту руководителя делегацией. —Примеч. ред.

637

Koehl R. L.A Prelude to Hitler’s Greater Germany // American Historical Review. 1953. Vol. 59, No. 1. P. 59;Herwig H.Tunes of Glory at the Twilight Stage: The Bad Homburg Crown Council and the Evolution of German Statecraft, 1917/1918 // German Studies Review. 1983. Vol. 6, No. 3. P. 475–494;Magnes J. L.Russia and Germany at Brest-Litovsk: A Documentary History of the Peace Negotiations. New York:

638

Lih L. T.Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 131.

639

Conquest R.The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. New York: Oxford University Press, 1986. P. 46.

640

Hagen M. von.School of the Revolution: Bolsheviks and Peasants in the Red Army, 1918–1928, vols. 1 and 2: PhD diss. Stanford University, 1984.

641

Smith S. A.Russia in Revolution: An Empire in Crisis, 1890 to 1928. New York: Oxford University Press, 2016. Chap. 4.

642

Мелихов Г. В.Маньчжурия далекая и близкая. М.: Наука, 1991. 319 с.

643

Corney F. C.Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004. 320 p.

644

Volkogonov D.Lenin: A New Biography. New York: The Free Press, 1994. Chap. 3.

645

Corney F. C.Trotsky’s Challenge: The «Literary Discussion» of 1924 and the Fight for the Bolshevik Revolution. Boston: Brill, 2015.

646

«Записки Федералиста» (англ. The Federalist Papers) — сборник из 85 статей в поддержку ратификации Конституции США, в котором значение статей конституции разъясняется ее авторами. —Примеч. пер.

647

В период, который белые южане называли искуплением, все права, предоставленные афроамериканцам, были упразднены принятием законов Джима Кроу, которые снова узаконили расовую сегрегацию. —Примеч. пер.

648

Хотя его мать звали Татьяна Берман, Евгений взял себе фамилию Гнедин. Пол Раймонд (Paul Raymond) в статье Witness and Chronicler of Nazi-Soviet Relations: The Testimony of Evgeny Gnedin (Parvus) (Raymond P.Witness and Chronicler of Nazi-Soviet Relations: The Testimony of Evgeny Gnedin (Parvus) // Russian Review. 1985. Vol. 44, No. 4. P. 379–395) утверждает, что он взял эту фамилию в 1920 г.

649

Central Intelligence Agency, Electronic Reading Room. «OSS — Soviet Defector Leon Borisovitch Gelfand». Comments on Stalin and the Course of the War, Aug. 12, 1942. File citation CIA-RDP13X00001R000100210002-9; Central Intelligence Agency, Electronic Reading Room. Breve Biographie De Leon Moore (Precedement Leon Helfand). File citation DOC_0001165778; US House of Representatives, 81st Cong., 1st Sess., Report No. 1283 «Report on the Bill to accompany S. 627 for the Relief of Leon Moore»; Office of Strategic Services. Leon Borisovitch HELFAND: American. A Soviet Diplomat in the 1920s and 1930s. Catalogue reference KV 2/2681. National Archives, Kew, Richmond, Surrey, United Kingdom.

650

Dun & Bradstreet Middle Market Directory, 1971. P. 608; Sonia Moore, 92, Stanislavsky Expert // New York Times. 1995. May 24.

651

Raymond P.Witness and Chronicler of Nazi-Soviet Relations: The Testimony of Evgeny Gnedin (Parvus) // Russian Review. 1985. Vol. 44, No. 4. P. 379–395;Пряников П.Путь марксиста Евгения Гнедина глазами дочери // Русская жизнь. 2007. 28 сент.

652

Гнедина Т.Последний день туготронов: повести и рассказы. М.: Молодая гвардия, 1964. 176 с.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге