Голос мертвых: Выйти из комнаты

Глава 1

«Не выходи из комнаты,

Не совершай ошибки»

И. Бродский

«Кали-Ола». Донбасс. Было

– Мужчиной стал? Давно? Из солдатиков в солдаты он понимаешь! Мы уезжаем!

– А я?

– Как знаешь.

– Наш дом.

– Дом? Комната и коридор! О детях подумай! Паша, бери сестру, и выходить из комнаты, мы с папой сейчас тоже соберемся.

– Наш дом!

И свист.

Сначала в бездну свалился стул, затем упала кровать. И чуть не упал мой любимый стол. Упал, я не смог удержать. И первая бомба, ее кусок мимо моих бровей – вниз просвистел, я услышал шум, сам оставаясь немым. Наверно оглох, контужен, болит ниже плеч спина. Вот вижу – что-то мне говорит маленькая сестра. И пальчик ее – весь в крови и пыли, в общем – ал и сер, указывает на дверь. Я только к двери верчу головой, пытаясь смотреть на мир – глаза, словно глобусы из дыр, вернее одна дыра. А там я вижу: лежит, жужжит пчелою, шмелем. Конем? Черная дурра, которой смерть – самое верное из всех имен. И дальше не помню: я что-то взял – руку сестры? Предмет? Нашелся сказать: мы живы, мам. А мама в ответ… а мамы и папы нет. Лежат, нас обняв – все руки врозь, куклы и те живей. У меня же в руке окровавленный гвоздь и пара еще гвоздей туго застряли в ноге, руке, осколки вспороли грудь. Я не боюсь, я же был смелей всех наших, всех пацанов, горжусь этим, а те, что боятся – гордость сестры скорей. Она вот кричит, и кричит, и кричит – я слышу все это в ней, прямо внутри, огнем кипит, пульсирует крови вал. Она говорит, а я молчу, будто уже сказал.

Знаешь, сестра, иди сюда, и отвернись от них. Мама и папа – они поспят, а мы позовем для них добрых людей, соседей, гостей с мешками. Они возьмут под руки их. Прямо из ноги выдираю штырь, и чувствую: будет крик. Верно, кричу и слышу как! Нет, кажется, звука нет. Где же тот пульт (и в чьих руках?) звук мне вернуть от сих, и до тех пор, пока я смогу сам понимать себя. Вот же, сестренка, моя рука, пойдем, я зову тебя.

Сначала вниз ушла стена, потом и стул упал. Мама мне говорит: нельзя! Ложись, вот сюда, в диван. Затем вдруг вниз ушла кровать, монстр под ней – ушел. И папа так странно вдруг стал лежать, словно еще живой. Мама упала – теперь цветет бутон в ее волосах: красное, значит – она живет? Красное – это ж страх?!

– Братик? Братик? Я здесь, ответь!

Он видит меня, идет. У него по ноге стекает медь, похожая так на мед: густая, но запах… противный мед – у мамы такая ж кровь. Папа, как кукла.

Кому он врет? Я вижу, куда идет. Я показала: она лежит, большая и очень зла. Черная-черная, жужжит, поет, вертится, как юла. Я руку брата теперь держу, и вместе мы только часть: куда не пойти, куда не сбежать – не знаю, куда? Куда?

Сначала было еще светло, но время упало в медь. Пурпур, охра, теперь темно. Не слышу, но мог смотреть. Теперь не могу. А она жужжит – большая, я помню где. У нее на боку три буквы «СМЕ…», и шесть, если во всю длину.

Сначала мы долго ходили туда: где мама и папа спят. Потом он сказал: такие дела. И сел возле стенки. Брат. Он вроде не видит, не слышит меня, как мама, и вроде спит. Но гладит меня по рукам и сам просит его держать за руку.

– Мама, проснись. Кушать хотим, мама, я хочу есть! Мама, болит вот тут и тут и выпал молочный зуб. Мама!

Сначала она звала, не знаю, как понял, как? А бомба лежит, у нее запал еще не сработал. Так. Я в темноте и она темна.

– Сестра, посиди вот здесь.

Не хочет, снова меня взяла за руку, хочет есть. И вот мы идем, нога к ноге, и я наступил на мать. Волосы клеятся к руке. Мама, мне нужно знать: больно ли это? Больно… там, когда, ну когда умирать?

Сначала он встал и пошел один. Бросит меня так брат. Потом он у мамы спросил… о чем, я не смогла понять. И папа, и папа лежит один, не хочет ни как вставать. Потом мы стояли: темным-темно, а монстров все нет и нет. И там где стены – теперь окно, и город, но света нет. А вот она лежит: большая, не знаю, как назвать. Я руку чуть протянула к ней, сказала:

– А можно пройдем?

И вспять.

Сначала упала еще стена, мне показалось так. Я видел город: он, чуть дыша, вдруг проступил через мрак. Соседний подъезд, с Мишкой Седых, что умер по первой весне, и бабушка Лешина вышла смотреть, на нас и бомбу во сне. Я знаю, то сон, не может так: бомба и двое нас. И дверь, и бомба и снова мы. И дом без окон-глаз. Совсем без горящих. А мы стоим: и вдруг она трогает медь. Сестренка! Постой! Мы бежим сквозь дым, не знаю, как нам тут жить.

Сначала я плакала, боль ушла, а мама и вовсе спит. А в комнате нашей всего одна осталась надежда. Жить. Так папа сказал, когда стоял, вот тут, где теперь лежит.

– Папа, а можно мне на диван? Папа, чуть-чуть попить?

А он молчит! Почему молчит? Я так играть не хочу! Я к тете Лизе в соседний двор – выйду и зарычу! Там яблоки, мне вчера снимал Пашка, хочу, хочу!

Вдруг братик, Пашка, встает и… все, меня за собой ведет.

Сначала было столько раз, что выйти б давно в окно. И вот я встаю и, обняв ее – сестренку, иду на то… на эту, большую, почти в мой рост, огромную, злую ту. У нее же пробит и плавник, и хвост, я щупаю ту дыру. Прошу, как могу, на всех языках, даже на нашем с ней: бомба, хочешь, тебя взорву? У добрых твоих людей? Бомба, хочешь, хоть весь наш дом, потом, ну потом, потом! Бомба, у тебя же характер мой! Большой, и притом с трудом! Ну, трудный, как папа мне говорит, бомба, нам бы попить. Бомба, мы оба хотим жить. Бомба, давай дружить!

Сначала я знала, я уже поняла тогда: она не причинит нам зла. Я с братом ее по спине брала и гладила, как могла. Она же ручная! Котенок мой, выпусти нас из дома. У вас ведь, наверное, там выходной, где ангелы ходят в строй. Нам ведь не нужно сейчас туда? Правда? Большая, да?

– Здравствуй. Я тут вот шагну? Вот так, а ты промолчишь? Тик-так?

Сначала мы шли, как солдаты вброд: ступают, зажавши рот. Потом, я узнал: перешли ее, сестра закричала: все! Я слышал, да, ее голос, он ночью похож на стон. И мы шаг за шагом пошли, ушли, из дома, где кирпичи, и пыль и папа, и мама спят, похожи на тех котят… что бабушка по весне в ведре учила нырять на дне.

Сначала мы вышли, куда-то шли. Я знала: мы здесь одни. И брат говорил: мы найдем ножи, гранаты, и пп-ша. А я обернулась, а дом стоит и вдруг… ярко так лежит!

Сначала я понял, что не убежим. Потом вновь почуял дым. И только сестру обхватить успел и пара из наших тел: лежала почти, как отец и мать…

Сначала упала кровать. Потом утянуло и дом на слом. И только стояла столбом: девочка из квартиры шестой, и стала, как соляной.

Сначала начало вдруг светать. И вышли живых искать.

Сначала залаял над телом дог, потом лишь капнули в бок.

Сначала мальчишку достали – мертв. Потом лишь нашли ее.

Сначала молчала, жевав губу. Потом вдруг сказав: живу. Начала плакать.

Сначала мне было четыре-пять, теперь я все помню, как: мы с братом стояли у бомбы той, потом он сказала: «За мной». Мы вышли из комнаты, прямо на свет, под суд и милость планет. Из дома, из комы той ночи, в которой кричи – не кричи. Теперь мне уже будет двадцать пять, но помнить хочу опять: как долго в объятьях его ждала, чтобы сказать «Жива».

И помнить: Павла, отца и мать и людей, что ходят искать. И бомбу, готовую лишь одну выпустить жизнь и ту сломанную… мою.

О, кем бы ты ни был и бог, и рок, спасибо за тот порог.

А я ведь вернулась теперь туда, отстроилась, как могла. И дверь из комнаты моей одной ведет вновь туда – домой. Где папа и мама, и брат – живой. А выйдя, не видят бой.

Сначала он долго еще лежал, спустя трое суток встал. Мальчик. Бывает ли такое, что после смерти растут ногти? Бывает. А вот волосы? Длинные, коричневыми змеями, кудрятся вокруг головы мертвого мальчишки. Пройди здесь и сейчас соседи – не узнали б его. Да и не пройдут, и мальчик другой. Совсем. Мальчик, что улыбнется всему вокруг: на четыре стороны света и самому себе, а потом откопает в пыли пару чудных секир, из странной коллекции бывшего соседа-историка. Левой рубили голову и правой рубили голову. Горгона и Рея. Кто такие? Бог их разберет. А мальчик вдруг задерет голову к самому небу, вслушиваясь в пролетающий над городом звук снаряда. И снаряд упадет не разорвавшись. А завтра войска в атаку. Дебальцево. Котел. Он будет там. Убивать. Он уже мертв.

И Гнев его будет на них и с ними. Гнев.