Гофман. История болезни

Проблема и решение в августейшем стиле. Восьмая глава Щелкуна, часть вторая

(Запись в блоге от 12.07.2026 - https://author.today/post/888127)

Стоило лишь глазом моргнуть — фрр, и месяц пролетел. А между тем мы продолжаем продолжать!

Итак, середина истории, ключевой момент «Сказки про крепкий орешек», и второй вечер, проведенный крестным у постельки пострадавшей от его интриг Мари.

(Необходимое примечание:

Повторю, что все нижесказанное относится исключительно вот к этому переводу «Щелкунчика», сделанному мной: https://author.today/work/587879. Я германист, изучающий творчество Гофмана много лет, и за этот перевод ручаюсь, как за себя. К остальным переводам касательства не имею и желания сравнивать — тоже.)

Расстались мы с героями, насколько я помню, в момент, когда задремавшие в неурочный час няньки, вскинувшись в ужасе, видят в детской колыбельке «неимоверно гадкую мышь» — носом к носу с маленькой принцессой… Ну, я еще немножко про личные свои встречи подобного рода вот тут рассказала. А теперь ныряем обратно в сказку:

Вскрикнув от омерзения, нянька так и подскочила, перебудив всех; но в то же мгновение госпожа Мышимра (кто же, как не она, была мерзкая мышь у колыбельки Пирлипат?) проворно шмыгнула в угол. Советники посольства бросились было за ней, но, увы, не успели: она скрылась в щель в полу комнаты. Тут от произведенного шума проснулась и горько заплакала принцесса.

«Слава Богу!» — воскликнули няньки — «Она жива!»

Но вообразите себе весь их ужас, когда они взглянули на Пирлипат и увидели, что стало с этим милым ребенком! Исчезло ангельски прелестное бело-розовое личико в обрамлении золотистых локонов; голова, сидевшая теперь на маленьком, нелепом, скрюченном тельце, была огромна и безобразна; лазоревые глазки превратились в зеленые, выпученные, глядящие в одну точку глазищи, а когда-то маленький ротик растянулся теперь от уха до уха…

Оп-па.

Нет, деточку не загрызли, что вы. К тому же мышь, пусть даже и огромная, все же вряд ли способна на такое. Не говоря уже о том, что детская жизнь за пригоршню шкварок — обмен черезмерно жестокий и неравный даже для хтони, так что все ограничивается банальной внешкой. Сняли чары, осталась уродливая болванка. В каком-то смысле препарирование все той же куклы — убираем атлас, пурпур, золотые локоны, и обнажаем череп и скрытые пружины. Неприглядно, да. И эта неприглядность убивает все.

Тут стоит напомнить, что рассказчик — Лотар — представляет свое творение пусть и взрослым, но обкатывая для последующего чтения племянникам. И мастерски размывает границу меж реальностью сказки и реальностью детской — сводя траур по изуродованной принцессе практически к фарсу. Так и видишь его с подручными средствами в руках — ближайшие куклы из запасов крестницы начинают вести себя как герои сказки:

Королева, казалось, сойдет с ума от слёз и причитаний, а кабинет короля пришлось даже оклеить специальными ватными обоями, ввиду того, что он то и дело подбегал к стене и принимался биться об нее головой, при чем кричал весьма жалобным голосом: «Несчастный я монарх!»

Прямо герой фильма «Усатый нянь» — «А он такой бдыщ, а они такие ааа!» Не, ну правда же.

Кстати, помимо очень кукольного выражения горя, тут еще одна штука интересна. Его августейшее монаршество не об изуродованной дочке печется, а исключительно о себе, любимом. Для кукол поведение типичное, для монархов — хмм, в принципе тоже не исключается, но все же не до такой степени. Ноблесс оближ, все дела.

А дальше вновь через эту буффонаду пробивается все тот же глас разума рассказчика. Сухой и ужасающе правильный:

Самое бы ему время признать, что, может, стоило лучше съесть колбасу совсем без сала, да оставить в покое госпожу Мышимру со всем её запечным королевством! Но об этом августейший Пирлипаточкин родитель никак не подумал, предпочтя свалить всю вину на придворного часовщика и чародея Кристиана Элиаса Дроссельмайера из Нюрнберга.

Ну, инфантильное же поведение у его Величества, до предела инфантильное. Кукольное даже, прямо скажем. А Дроссельмайеру деваться некуда: ведь

король издал мудрейший указ: в течение четырех недель господину Дроссельмайеру вменяется в обязанность восстановить принцессу Пирлипат в первозданном ее виде, либо, по меньшей мере, указать некое верное средство, способное вернуть ее красоту, — в противном же случае ждет Дроссельмайера позорная смерть на плахе.

Тут снова мелкая улыбка Гофмана, одним уголком губ: лазейка обозначена. Не починить, так хоть указать способ починки. Юридическое образование автора в карман не засунешь, вот тут оно и прорывается. И эта канцелярщина прекраснейшая, которая вновь начинает сплетаться с иронией и детским стилем, а меж тем четко показывает приоритеты: не излечить принцессу, не помочь бедному ребенку — нет, восстановить в первозданном виде. Status quo. Вертай взад как былО, в общем, только на королевском.

А что чародей? Да, маски сброшены — его тут впервые называют правильно. Наконец-то. Только вот проку с того…

Дроссельмайер немало огорчился и опечалился; но, положась на искусство свое и на удачу, приступил незамедлительно к первой, по его мнению, весьма необходимой операции. Он весьма искусно разобрал принцессу Пирлипат по частям, отвинтил ей ручки и ножки, после чего занялся рассмотрением внутренней ее структуры; но открыл, к сожалению, что чем дальше будет расти принцесса, тем безобразнее становиться; а что предпринять против этого, Дроссельмайер не знал. Что ж, собрал он весьма осторожно принцессу снова и впал перед ее колыбелькой, покидать которую ему не дозволялось, в глубокое отчаяние.

1816 год. Уже написаны «Фантазии в манере Калло», есть первая редакция «Золотого горшка», но пока еще не создано то самое, чарующее в своей едкости: «Ваша Светлость, введите Просвещение!»

До явления миру Цахеса и князя Пафнутия еще три года.

До «Мастера-Блохи» — и вовсе шесть.

А пока — затактом, превьюшкой возникает в «Сказке про крепкий орешек» та же сквозная, насущная в 1816 году тема — роль науки, упование на ее всемогущество, ну, и Просвещение как великая цель общества. Конечно же, Гофман не идиот и не мечтатель — он высшая точка романтизма и вместе с тем отец-основатель той самой романтической иронии, которая не дает романтике скиснуть и протухнуть, покрывшись плесенью.

«Вино переходит в уксус, Мюнхгаузен — в Феофила». А романтика, достигнув пика, порождает острые плоды, ферментируется и оборачивается крепчайшим вином с отчетливыми нотками сатиры, ехидства и гротеска — и сей блаженный букет зовет читателей снова и снова поднимать бокал романтики, — именно благодаря этой низводящей с небес на землю иронии не теряющей крепости и аромата вот уж двести с лишним лет…

Хм, приношу извинения, резензента занесло. Сейчас, еще минутку — вот только вырвусь из плена сладостных словесных кружев Лотара — и за мной, читатель, и только за мной! Кто сказал тебе, что нет на свете чистого, беспримесного, яркого и кусачего стеба? За мной, мой читатель, и я покажу тебе такой чисто гофманский стеб!

Крысы, куклы, сильные страсти и никудышный часовщик. Восьмая глава Щелкуна, часть первая

Середина сказки про крепкий орешек. Второй вечер, проведенный крестным у постельки Мари, и наказание короля-холерика за жадность.

Необходимое примечание:

Повторю, что все нижесказанное относится исключительно вот к этому переводу "Щелкунчика", сделанного мной. https://author.today/work/587879

Я германист, изучающий творчество Гофмана много лет, и за этот перевод ручаюсь, как за себя. К остальным переводам касательства не имею и желания сравнивать - тоже.

Начнем, пожалуй, с затакта - в рассказе о седьмой главе я не дошла до финальной сцены, а меж тем она не просто важна, она - ключ к пониманию герра Дроссельмайера. И именно тут слетает маска, хтонь затихает, и раздается живой голос, полный и сарказма, и самоиронии, и чистой, беспримесной боли.

А казалось бы - экая малость. Фриц, впечатлившись рассказом о машинках для ловли мышей-лакомок, и, разумеется, веря в реальность сказки, складывает два и два. При этом милый крестный долго готовит почву, намеками и обиняками, мол, звали того часовщика, как и меня, Кристианом Элиасом Дроссельмайером. Ну, а Фриц влетает в его экивоки с грацией, эмм, как говорят немцы, кулака в глаз:

– Слушай, крёстный, так ты, что ли, по правде изобретатель мышеловок?

— Это что ещё за дурацкие вопросы? — возмутилась мать; но господин надворный советник как-то странно усмехнулся и тихонечко произнес:

— Не такой уж я никудышный часовщик, чтобы не изобрести мышеловку…

Вот. Вот тут он внезапно на пару секунд не защищается, не прячется, и позволяет себе один-единственный искренний крик души: "Не такой уж я никудышный часовщик..." Тут всё - и отчаяние мастера, и самоуничижение, и признание того, что его вообще не ценят за его реальное искусство. Мышеловку-то любой дурак сможет, это вам не часы. И именно эта ломающая, бьющая наотмашь, горчайшая ирония и позволяет хоть немножечко, да понять этого странного, нелепого, маленького господина в стеклянном парике и стареньком сюртуке.

Примечательно, что говорит он это на ходу, практически убегая, чтобы не длить мучение. Сверхчувствительная душа, на миг выглянувшая из-под старательно натянутой личины чудака и тролля.

А дальше - все, никаких там откровений, просто второй вечер со сказкой и ее кукольными проблемами.

Вот на чем мы остановились.

Король пожалел мышке шкварочек и передушил всех ее чад и домочадцев, сожравших его сало. Ну, а госпожа Мышимра в отместку - вполне логично - пообещала страшно отомстить, причем ох как конкретно - перегрызя горло новорожденной принцессе. А самой Мышимре те мышеловки - пфы. Хтонь железки не боится, а игра идет уже весьма крупная.

Королева пытается принять меры:

Дроссельмайеровы машинки были, увы, бесполезны против умной и хитрой Мышимры, но придворному астроному (он же по совместительству Верховный Тайный Звездочет и Прорицатель) удалось вычислить, что, пожалуй, семейство Кота-Воркота смогло бы удерживать госпожу Мышимру на почтительном от колыбельки расстоянии.

Впрочем, кот от хтони не защита. И вот, убаюкав нянек, Мышимра таки приходит творить свое злое колдовство. Но Гофман не был бы Гофманом, если бы даже в такой драматический момент не съязвил бы про свое, наболевшее - высокие чины и их мелкие побочные радости:

Вот по каковой причине обязана была каждая из нянек держать на коленях по отпрыску сего семейства (произведенных, впрочем, в чин тайных советников посольства), и при этом пытаться по возможности подсластить их горькую участь неотлучного пребывания на государственной службе непрестанным почесыванием за ушком…

Коту-то все людские титулования по барабану, разумеется, ему лишь бы за ушком чесали, а вот нянькам, поди, лестно. Но тут Гофман откровенничает и про себя - тоже ведь человек государственный, юрист, а в качестве почесывания за ушком у него как раз писательство и начинающийся успех.

Титулы - это, конечно, плюс, но вот от мстительной хтони они, увы, не защита. И возмездие за родительскую жадность не заставляет себя ждать. Сцена, между прочим, жутенькая:

Была уже полночь, когда одна из Тайных Хранительниц Советников Посольства, задремавшая возле самой колыбельки, вдруг внезапно пробудилась. Всё было объято сном, и в мертвой, не прерываемой мурлыканьем тишине, трудились над мебелью жучки-точильщики.

Но каково же пришлось госпоже тайной хранительнице, когда она увидела прямо перед собой огромную, неимоверно гадкую мышь, вставшую на задние лапы, так что ее отвратительная морда касалась личика принцессы!

Небольшой личный вбоквел.

Так получилось, что вокруг моей младенческой колыбельки шныряли не сказочные, а вполне себе реальные крысы. Дом, в котором моим родителям дали квартиру, был новый, двухэтажный, сырой, и спасения от них на первом этаже не было никакого. Мама моя, точно так же, как и королева-мать из сказки, страшно боялась, как бы одна из них не вскочила ко мне в кроватку. Обоснованно боялась - крыса младенцу может запросто навредить.

И вот тогда... Папа мой был инженер-конструктор, а не часовщик, и вместо мышеловки приспособил нечто особенное - железные листы на полу по периметру кроватки, к которым он подводил ток. Технических подробностей не знаю, но рассказывал мне про сей девайс дядя Коля Сидоров, работавший с Папой в одном отделе нашего космического института, и действием этой штуки очень впечатлившийся. Говорит, крыса прыгала и верещала адово. Впрочем, после первой же попавшейся крысы Папа и сам поразился действием настолько, что переделал устройство, оставив вокруг кроватки, кажется, лишь оголенные провода. Так что, видимо, любовь к "Щелкунчику" положили мне добрые феи в колыбельку прямо при рождении. :)

Уф. Сейчас прервусь, а потом вернемся к нашим баранам. Точнее, мышам. И еще к одному такому, эмм... "Арканисту".

Битва с хтонью за сало и никудышный часовщик. Седьмая глава Щелкуна

https://author.today/post/856409 тут оригинал со ссылками

Ну, что же. Ребенок чуть не умер от кровопотери, восстанавливается медленно, и даже хтони уже ясно, что таки да, заигрались. Пора как-то загладить и искупить. А заодно и выдать предысторию внедрения Щелкуна в тихую жизнь почтеннейшего семейства. Разумеется, под видом сказочки, и никак иначе.

Посему милый крестный откладывает свои важные дела аж на три вечера, и проводит их у постельки Мари, рассказывая ей "Сказку про крепкий орешек", которая и занимает аж три главы из четырнадцати.

Заверив обеспокоенную мать, что "сия история по своей ужасности не превзойдет обычные... повествования" означенного крестного. Плавали, знают. И тащ кобольд очень добродушно заверяет, что все будет мило и забавно.

Кукольно даже.

Ну, что ж. Поверим и почитаем теперь вставную историйку.

И посмотрим на ее начало.

А в начале было сало.

Точнее, не вполне так. В начале жил да был король-холерик. Предельно легковоспламеняющийся. Порывистый и увлеченный. И вот рождается у него долгожданная дочка. Прирожденная принцесса. :) И тут Гофману неймется - не поехидничать не может. Вот как он описывает первую встречу папы и дочки.

Мама Пирлипат была женой короля и, следовательно, королевой; а сама Пирлипат, едва успев родиться, — прирожденной принцессой.

Впервые увидев свою прелестную дочурку, король-отец пришел в неописуемый восторг; он громко ликовал, приплясывал и скакал на одной ножке вокруг ее колыбели, то и дело восклицая:

«Ух! Видел ли хоть кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь что-нибудь прекраснее, чем моя Пирлипаточка?!» — А все министры, генералы, президенты и даже штабные офицеры прыгали вслед за отцом и благодетелем, тоже на одной ножке, и орали: «Нет, никто, никогда и нигде!»

И, разумеется, на протяжении всей сказки идет сплошняком вот этот вот фирменный микс из высочайшего штиля и откровенно детской дурашливости и опрощения. А заодно милый крестный с самого начала показывает, насколько ему наплевать на купола и титулования. Не "августейшая супруга", а "жена короля", а поэтому, так и быть, королева. А Пирлипат - прирожденная принцесса. Пышто ее ж это... а, природили, вот и прирожденная. :)

Скачущий вокруг колыбельки на одной ножке монарх - тоже то еще зрелище. Понятно, что доверять рассказчику - себе дороже, но в любом случае мы имеем либо откровенно невменяемого правителя, либо, что вернее, низведение всего повествования до игры в куклы. Внешность Пирлипат тоже описывается как абсолютно кукольная, стоит только посмотреть на метафоры:

Личико ее было точно лепесток снежно-белого и нежно-розового шелка, глаза — цвета искрящейся лазури, а локоны — будто завитки золотой пряжи.

Плюс ко всему дитя рождается уже с зубками. Вспоминаем немецких кукол 19 века - как раз такое в моде. Фарфоровая головка, приоткрытый ротик, зубки жемчужные, словом, милота неземная. Правда, ежели увидишь ввечеру - можешь и не проснуться, но то такое...

(1 - C.F. KLING kleine Porzellankopfpuppe, um 1880 2 - Bisque Puppe von Simon & Halbig für Kämmer Reinhardt, Deutschland, 1890er)

Если честно, эти конкретные пупсы выпускались уже ближе к концу столетия (около 1880-1890), а в музей в городе Ню за прааальными из 1816 мне ехать пока жарко и лениво, так что пусть пока побудут как пример. В целом оно не сильно менялось за 70 лет, мода такая и раньше была.

Так вот. Значит, родилось оно уже с зубками. И тут же их применило по назначению: :)

Пирлипаточка появилась на свет уже… с зубами! С двумя рядами маленьких жемчужных зубок, коими она, спустя два часа после рождения, пребольно укусила за палец рейхсканцлера империи, пожелавшего поближе ознакомиться с обстоятельствами дела; да так, что рейхсканцлер взревел: «Ой-ёй-ей!»

Правда, некоторые до сих пор утверждают, что он заорал: «Ай-яй-яй!» — но единого решения в этом вопросе еще не достигнуто; — в общем, Пирлипаточка укусила-таки рейхсканцлера за палец, и, благодаря этому событию, восхищённое отечество окончательно уверилось, что столь ангельски прекрасному созданию присущи и ум, и характер, и душевная проницательность.

Одним словом, веселилось всё вокруг, и лишь королева была печальна и непокойна; но никто не знал, отчего.

Снова тот же головокружительный микс стилей и откровенное ехидство рассказчика. К тому же начинает милый крестный свою историю и впрямь забавно - толпа придворных, скачущая на одной ножке вокруг колыбельки, прокушенный палец рейхсканцлера... Как вдруг - оп, королева-мать вообще ни разу не веселится посреди этой кутерьмы. Да ладно не веселится, - прямо-таки параноит. И на постпартум не спишешь, не изобрели его еще:

колыбелька Пирлипат очень заботливо охранялась, по приказу королевы. Мало того, что возле каждой двери сидело по телохранителю, в комнате должны были неотлучно находиться шесть нянек, да ещё две — подле самой колыбельки, сторожа её ночь за ночью.

И уж совсем непонятно было (всем это казалось какой-то дурацкой причудой), для чего на коленях у каждой из нянек сидело по коту; няньки должны были гладить котов всю ночь, чтобы те не переставая мурлыкали.

И дальше рассказывается, почему. Все дело в свиньях. Как всегда, разумеется. В тех самых королевских свиньях, которых "давно пора колоть", да в неуемных аппетитах папеньки-короля, обожающего сало и колбасу.

Тут Гофман отрывается сразу по всем поводам - и про национальную одержимость правильными колбасками, и про вопиющую нищету мелких "королевских дворов" в раздробленной на кусочки своей отчизне - откуда бы иначе под плитой на королевской кухне развелось целое кубло мышей? - и про прижимистость, сочетающуюся с желанием все же пустить пыль в глаза... Все очень, очень типично немецкое, все свое, родное, и все совершенно не для детей. Лотар-рассказчик действительно мастер.

Случилось как-то раз, что ко двору отца Пирлипат съехалось множество замечательных королей и весьма приятных принцев, по каковому поводу были устроены рыцарские состязания, театральные представления и балы — всё в полном блеске.

Король, чтобы как следует показать, что ни в золоте, ни в серебре у него недостатка нет, решил, в кои-то веки, как следует запустить руку в казну, но предпринять что-нибудь дельное. И захотел он устроить огромный колбасный пир (предварительно узнав по большому секрету от главного повара мнение придворного астролога, высчитавшего, что свиней давно уже пора колоть), — после чего втиснулся в карету и отправился лично приглашать всевозможных королей и принцев, — всего лишь на ложку супа, чтобы тем приятнее удивить потом обилием деликатесов.

А вернувшись, он ласково сказал госпоже королеве: «Тебе ли, душенька, не знать, до чего ж я люблю колбаску!»

Королева, разумеется, тут же поняла, что он хотел этим сказать: ей, как и всегда, предстояло заняться столь полезным ремеслом, как приготовление колбас.

Главный казначей тут же, немедленно, доставил на кухню пребольшой золотой колбасный котёл и серебряные кастрюльки; сандаловым деревом затопили огромную плиту; королева повязала свой камчатный кухонный фартук, и вскоре из котла запахло восхитительнейшим колбасным супом.

Неземной аромат вскорости достиг залы заседаний, и король, охваченный внутренним восторгом, не удержался. Пробормотав: «Извините, господа!», он сорвался с места и, в один прыжок очутившись на кухне, нежно обнял королеву, собственноручно помешал немножко золотым скипетром в котле, после чего, успокоенный, вернулся в залу заседаний.

Тем временем наступил очень ответственный момент: сало необходимо было нарезать кубиками и поджарить на серебряных решетках. Все фрейлины удалились, ибо королева, исполненная глубочайшего благоговения и трепета перед августейшим супругом, хотела непременно сама осуществить сие предприятие.

Священнодейстие над кастрюлей колбасного супа. Золотые и серебряные плошки. Сандаловое дерево для плиты. И сам король, сбегающий с заседания, чтоб лично проконтролировать процесс - ну, как еще показать примат свиных колбасок и супа с ними же над любыми делами государственного толка? Не, колбаса - штука архиважная, с этим никто пусть даже не спорит. А уж изготовление шкварок - и тем паче. Аж фрейлин высылают вон, чтобы уж точно никто не помешал. И ведь не мешают. И не пугают. А только вежливо просят...

Лирическое отступление раз.

Колбаски в Германии - это и впрямь национальная гордость и основа государственности, в этом никаких сомнений нет и быть не может. Причем в кажом регионе они свои. В Берлине толстые боквурсты с нежной горчицей и булочкой-зернышком, в Саксонии - жареные, длинные и толстые карривурсты, надрезанные толстой гусеницей, залитые соусом и посыпанные, понятное дело, порошком карри, в Мюнхене - нежнейшие белые толстые сосиски, которые варить надо осторожнейше, в горячей, но не кипящей воде, а подавать с калачом-брецелем и непременно сладкой особой горчицей, ради которой их все и едят. А в Нюрнберге царят мини-сосисочки на гриле - примерно с указательный пальчик дамы длиной и толщиной, и их по одной не продают, а минимум "три в калаче" или там 6, 9, 12... Непременно с тушеной кислой капустой в комплекте. Хм, а не прерваться ли на обед уже, а? :)

Лирическое отступление два.

В личной жизни автора сих строк был момент, ставший локальным мемом, и тоже связанный с колбасой. В студенческой общаге МОПИ кухня была одна на длинный блок комнаток, и однажды было мне там вменено в обязанность приготовление ужина. Из съестного на тот момент были лишь макароны, уже сваренные, и к ним надо было поджарить колбасу. Обычную докторскую, по 2.20 за кило.

Проблема была лишь в одном. Мне дали на один вечер почитать Ричарда Баха. Ага, ту самую Чайку Ливингстона, да на шестнадцатилетние мозги... Словом, сковородку-то я поставила, колбасу на ней разложила... И опрометчиво ушла "на пару страничек"...

Когда задымился весь коридор, и я наконец осознала, что щаз мне устроят темную (предварительно разогнав дымную), действовать пришлось быстро. Бах был упихан глубоко под подушку, а на свет божий тут же добылся темно-желтый томик с дорическим орденом на обложке... В общем, когда разгневанные Люська с Наташкой влетели в комнату, их ждало видение: самозабвенно декламирующий "Эк-сэ-ги-мо-ну-мен-тум, а-э-рэ пер-ре-ни-ус" придурок со взором горящим... Кротко поинтересовавшийся: "А что не так? Я тут... с Горацием... Это же золотая латынь! Ну, правда, красиво?"

Спасло именно это.

Правда, мем пошел в народ в виде: "Девки, какая колбаса, когда ЛАТЫНЬ?", хотя первое слово точно не из моего узуса. Но устное народное творчество живет по своим законам...

Конец лирических отступлений, и снова к конфликту вокруг сала. У этих-то все наоборот - какое государство, когда КОЛБАСА? Ну, и вот.

Шкварки готовы, пора заняться начинкой колбас, но тут - ах! - явление Мышимры. Да-да, я настаиваю на этом варианте ее имени. У Гофмана она Frau Mauserinks, и традиционно ее переводили как Мышильду, но Мышимра куда ближе к оригиналу и фонетически, и по ехидству. Ну, можно было, наверное, и как товарищ Маузер перевести, но... нет. :)

Итак, откуда ни возьмись, явление главной хтони сказки. Сначала тихой сапой, в виде скромной просительницы-мышки:

Но только что сало начало подрумяниваться, как послышался чей-то очень тоненький пищащий голосок:

— Дай-ка и мне кусочек, сестрица! — Я ведь тоже не прочь пировать, я ведь и сама царица! Дай и мне кусочек, сестрица!

Королева тут же поняла, что говорит с ней госпожа Мышимра, которая вот уже много лет жила в королевском дворце. Мышимра утверждала, что состоит в родстве с королевской фамилией, да и сама она якобы королева, а государство ее зовется Мышеград; на основании чего содержала весь свой двор прямо под кухонной плитой.

И хотя наша королева никогда бы не признала госпожу Мышимру своей сестрой, а уж тем более королевой какого-то там государства, — женщина она была добрая и сердечная, а посему, в столь торжественный день, решила милостиво позволить мышке попировать, и позвала:

— Что ж, госпожа Мышимра, так и быть, отведайте моего сала.

В тот же миг госпожа Мышимра быстро и весело выскочила из-под пола, взобралась на плиту и принялась поедать сало, беря маленькими изящными лапками кусочки, которые протягивала ей королева.

Но, вслед за госпожой Мышимрой повыскакивали все ее чада и домочадцы; все, даже семеро ее сыновей (совершенно невозможные сорванцы) — и так резво взялись за сало, что королева просто испугалась и ничего не могла с ними поделать.

По счастью, тут появилась обергофмейстерина и сумела прогнать непрошеных гостей, спася таким образом хотя бы остатки сала. Позвали придворного математика, и, следуя его указаниям, весьма ловко распределили эти остатки по всем колбасам…

То есть что мы имеем с гуся. Много лет под плитой на кухне короля существует отдельное государство Мышеград, а он его не просто игнорит, но вообще не в курсе, что и там хотят сала. И как раз его обитателей он на пир по случаю рождения дочери и переработки перекормленных по осени свиней не звал, а вообще-то это нехорошо. Припоминаем, чем это кончилось для папахена Спящей Красавицы, да?

Жена его вроде бы спасает ситуацию - мышку угощает, но не ожидает масштабов бедствия - вслед за правительницей появляется весь двор, и все, капец шкварочкам. Жалкие остатки придворный математик скупо распределяет по колбасам для пира горой - авось проканает. Но нееет...

И вот раздались звуки труб, и все, сколько их было, повелители и принцы, в блистающих парадных одеждах, съехались на великий колбасный пир. Король встретил их с сердечной приязнью и учтивостью, после чего уселся во главе стола, как и полагалось властителю державы, при короне и скипетре.

Но уже во время первой, ливерной части пира стало заметно, как король всё больше и больше бледнел и то и дело воздымал взор к небесам; тихие вздохи вырывались из его груди; казалось, его снедала тягчайшая незримая скорбь. А когда началась вторая часть пиршества, посвящённая кровяным колбасам, — всхлипывая и стеная, король вдруг в изнеможении откинулся на спинку кресла, закрыл обеими руками лицо и принялся причитать и голосить.

Тут все повскакали с мест, не зная, что и делать, а королевский лейб-медик тем временем безуспешно пытался нащупать пульс несчастного монарха, коего терзала глубокая, неизъяснимая боль. И лишь после долгих уговариваний и применения сильнодействующих средств, как-то: махания жжеными перьями и т. п., король еле-еле пришёл в себя и чуть слышно прошептал:

— Мало сала!

Безутешная королева бросилась ему в ноги и прорыдала:

— О, бедный мой, несчастный августейший супруг! — О, какую же муку приходится Вам терпеть! Но вот она, виновная, у Ваших ног! Велите же наказать ее по всей строгости! — ах — госпожа Мышимра со своими семью сыновьями, чадами и домочадцами истребили все сало и… — и с этими словами королева навзничь грянулась в обморок.

А король вскочил во гневе и вопросил (во весь голос):

— Обергофмейстерина, как дошло до этого?

Вопрошаемая рассказала все, сколько ей было известно, и король порешил отомстить госпоже Мышимре и её семейке, сожравшей всё его колбасное сало.

Позвали Тайного Советника Суда, и было решено начать процесс против госпожи Мышимры, дабы отспорить все её имения в пользу казны; но поскольку король придерживался мнения, что, несмотря на это, сия особа будет и впредь в состоянии пожирать чужое сало, — все дело целиком перепоручили придворному часовщику и волшебнику.

Да. Колбаса - это вам не латынь. И не простая борьба за вкуснятину. А столкновение идеологий - чтоб уж точно показать, чьи в лесу шишки. То есть на сковороде шкварки.

А вот стоило ли оно того? - а вот об этом я, следуя за милым крестным, доскажу нынче, ввечеру. Пока что прерываюсь на обед.

Колбасками нюрнбергскими, чем же еще...

Болезнь, бред и хтонь. Немного о шестой главе Щелкунчика

(Сам текст вот тут: https://author.today/reader/587879)

И вот он, очередной гофманский перевертыш. Только что - великая кукольная битва, эпическое полотно, удостоившееся похвалы аж целого генерал-фельдмаршала (см. рассказ о пятой главе), геройство, отчаяние, эмоции вихрем...

И вдруг бенц - совершенно, абсолютно прозаическое: девочка опасно порезалась, чуть не умерла от кровопотери, заигравшись после вечера с подарками, и теперь ее и поругать-то нельзя - болезнь взяла упрямицу под надежную защиту. И взрослые осознают, насколько все еще хрупко и опасно, а Мари пока не очень. Совершенный реализм. Вот вообще все объясняется буквами на бумаге, правда?

Придя в себя после долгого и тяжелого забытья, Мари поняла, что лежит она в своей кроватке...; а в незнакомце, сидевшем у ее изголовья, она скоро узнала доктора Вендельштерна, который тихонько проговорил:

— Наконец-то она очнулась!

Тут подошла и матушка, глядя на Мари как-то нерешительно и вместе с тем пристально.

— Ах, милая мамочка, — пролепетала та, — ведь все гадкие мыши убежали же, а мой славный Щелкунчик спасён?

— Опять сказки про Щелкунчика? И при чём тут мыши, Мари? — отвечала мать, — Кроме того, ты всех нас очень перепугала и заставила поволноваться этой ночью...

Ты вчера заигралась допоздна, задремала над игрушками, и вполне возможно, что какой-нибудь случайно выскочивший мышонок... напугал тебя; отскочив в сторону, ты ударилась локтем о дверцу шкафа и очень сильно порезалась. Господин Вендельштерн, который удалял застрявшие в ране осколочки, говорит даже, что, если бы стекло повредило вену, ты или никогда бы не смогла больше двигать рукой, или потеряла бы опасно много крови.

Слава Богу, я проснулась где-то около полуночи и, не найдя тебя, пошла в залу. Ты лежала возле самых дверей шкафа, вся в крови, без сознания. Увидев это, я чуть сама не упала в обморок от ужаса. Вокруг тебя были разбросаны оловянные солдатики твоего брата вперемешку с твоими куклами, разломанные фигурки-"девизы", пряничные человечки… Щелкунчик лежал отчего-то на твоей пораненной руке, а рядом с тобой валялся твой башмак с левой ноги.

— Но, мамочка, милая мамочка, — перебила Мари — Вы же сами видите, ведь это были следы великой битвы между куклами и мышами; а испугалась я, только когда мыши хотели схватить бедного Щелкунчика; он был у кукол командир! Вот я и бросила башмаком в мышей, а дальше ничего не помню…

Тут доктор Вендельштерн как-то странно подмигнул матери, и она очень мягко сказала:

— Хорошо, хорошо, доченька, успокойся и не волнуйся больше; всех мышей прогнали, а твой славный Щелкунчик здоров, весел и стоит, как и прежде, в шкафу.

Тем временем в комнату вошел отец и обратился к доктору Вендельштерну. Говорили они долго, после чего советник медицины сам сосчитал дочкин пульс, и Мари услышала: «Рана… Горячка…»

Пришлось Мари провести несколько дней в постели и пить горькие лекарства, хотя у неё ничего не болело, если не считать неприятностей с рукой.

Ребенку не перечат, "сказки про Щелкунчика" не оспаривают, успокаивают и со всем соглашаются. Дело откровенно труба. Отец даже сам считает пульс в присутствии коллеги - неслыханное нарушение этического кодекса! Мелочь, казалось бы - но показательнейшая. Все стоят на ушах. Ребенок между жизнью и смертью. Не теребят, не упрекают, ходят на цыпочках и надеются на лучшее. И так несколько дней.

А где же этот гаденыш? То бишь спасеныш? Щелкун который? В шкафу его, разумеется, нет, это ложь во спасение, окровавленную куклу никто на выставку не поставит. И где, черт побери, носит крестного, который всю кашу и заварил? Так отсиживаются оба в кустах. Страшно. Причем один бубнит - ты мне еще нужна, мало помогла, еще помогать нада! А другой тихо лежит на дне и ругается: Столько усилий по внедрению к человекам, а они, оказывается, не игрушечные и хрупкие. Но ура, вроде бы обошлось, и вот уже появляется виновник торжества:

дверь отворилась, и вошел крестный Дроссельмайер, говоря:

— Ну-с, хотел бы я удостовериться собственными глазами, как обстоят дела у нашей больной, израненной Мари.

Но едва завидела Мари желтый сюртучок крестного, как перед глазами ее вновь живо предстала картина той ночи, когда Щелкунчик проиграл битву с мышами; и, не желая того, она громко воскликнула:

— Ах, крестный, ты был такой гадкий; я-то прекрасно видела, как ты сидел на часах и закрывал их своими крыльями, чтобы часы не били громко и не распугали всех мышей; и я хорошо слышала, как ты звал Мышиного Короля! Отчего, отчего ты не поспешил на помощь Щелкунчику, отчего ты не помог мне, гадкий крестный? И еще скажи, что это не ты виноват, что я, вся больная и израненная, должна лежать в постели?

Тут мать спросила испуганно:

— Да что с тобой такое, Мари, детка?

Но господин Дроссельмайер вдруг загримасничал, скорчил невозможную рожу и заговорил скрипучим монотонным голосом:

— Чтобы не было печали, надо часикам ворчать...

И дальше несет все более пуржистую пургу скверными стишатами. Причем приходит не с участием, не справляется о здоровье, не выражает сочувствие - неее, просто убедиться хочу, как оно там все. А когда девочка ему в глаза говорит, что он дрянь, и вел себя по-дрянски - вообще не смущается, а корчит рожи и бредит вслух и громко. Бедная мать не знает, что и думать. Ладно ребенок - у нее рана и горячка, а этот-то что творит?

Мари, широко раскрыв глаза, глядела на крестного; он стал совсем другой, еще безобразнее, чем обычно, и при этом нелепо махал взад вперед правой рукой, точно кукла-марионетка на веревочке; и если бы рядом не было мамы, Мари наверное очень-очень испугалась бы. А вот Фриц, проскользнувший между тем в комнату, разразился громким хохотом.

— Ну, крестный, — воскликнул он, до чего же ты чудной сегодня, а? Дергаешься, как мой паяц, а того я давным-давно забросил за печку!

Мать, оставаясь по прежнему серьезной, отнеслась к господину Дроссельмайеру:

— Странные, однако, у Вас шутки, господин надворный советник. Потрудитесь объяснить, что это было?

— Да боже мой! — рассмеявшись, отозвался тот, — ужели и Вы не помните моей славной песенки, песенки часовщика? Я ее всегда пою пациентам вроде Мари.

Очевидно, что начинается очередная чертовщина: и Мари, и мать постепенно входят в транс от той бессмыслицы, которую несет милый крестный, и лишь забежавший с мороза Фриц не поддается и ржет, разбивая свеженаведенные чары, так что хтонь вынуждена временно перегруппироваться и отползти - "Да это ж я так, шуткую, деточку повеселить".

Матери, ясное дело, все это вот ни разу не смешно, у нее ребенок чуть не погиб, а теперь это чудище еще глумится. Она подчеркнуто холодна и официальна, но его это не смущает ну вот вообще никак. Тут все хорошо - и "славная песенка часовщика", и "всегда пою таким пациентам". Так и подмывает спросить - а скольких ты уже с ума-то свел, дорогой?

И дальше - отводит всем глаза, переключая внимание. Сначала замечает вскользь, что Мышиному Королю глаза выцарапать было "невозможно", а потом щедрым жестом выдает починенного уродца. Классическое "Сначала огорошить, а потом озадачить", прямо по учебнику для манипуляторов:

— Ну, не сердись, что я не выцарапал Мышиному Королю сразу все его четырнадцать глаз; это было, увы, невозможно; а вот сейчас я могу тебя кое-чем порадовать.

Говоря это, господин надворный советник полез в карман и неторопливо извлек из его глубин… кого бы вы думали? — да, конечно же, Щелкунчика, здорового Щелкунчика, которому он весьма искусно вставил потерянные было зубы и вправил вывихнутую челюсть. Мари так и ахнула от восторга, а мама, улыбнувшись, сказала:

— Ну, видишь теперь, до чего добр крестный к твоему Щелкунчику?

— Но всё же признайся, Мари, — перебил ее господин Дроссельмайер, — признайся честно, что и ростом Щелкунчик не вышел, и красавцем его не назовешь. А вот откуда в семействе его взялось такое уродство — как раз об этом я и хотел рассказать, если, конечно, тебе это интересно. Или, быть может, ты уже слышала историю про принцессу Пирлипат, ведьму Мышимру и про часовщика-искусника?

— Послушай-ка, крестный, — встрял тут совсем некстати Фриц, — вот зубы ты Щелкуну вставил, это правильно, да и челюсть у него больше не шатается, а меч-то его где? Ты почему не нацепил ему меч?

— Ох, — весьма неохотно отозвался господин надворный советник, — все бы тебе ворчать да придираться, дружочек! Что мне до его меча? Я врачевал недуги телесные, а меч пусть добывает себе где хочет.

Вообще миленько. Отвлек, пообещал сказочку рассказать, и даже тут не утерпел - снова пристает "зачем тебе этот урод?". И на Фрица зол - тот вдруг про меч спрашивает, как некстати, девочка-то, может, и не заметила бы, а этот... юный солдафон, чтоб его...

То есть всей помощи от крестного Щелкуну - поправил челюсть и укрепил зубы, как и ожидалось, собственно, с самого начала. Функциональность орехокола восстановлена, радуйтесь. А что деревяшка теперь вообще беззащитна и обесчещена - ее проблемы. Хочешь жить - меч сам добывай. До чего же добр крестный, прямо медовый-сахарный. И сказку рассказывать пришел. Больной девочке.

Хорошую такую сказочку. Причем явно не в первый раз. Смотрим на реакцию матери:

— Ну, Мари, — продолжал господин Дроссельмайер, ответь, знаешь ли ты историю о принцессе Пирлипат?

— Да нет же, — отозвалась та, — расскажи, милый крестный, расскажи скорей!

— Надеюсь, — вступила в разговор мать, — надеюсь, господин надворный советник, сия история по своей ужасности не превзойдет обычные Ваши повествования?

— Никоим образом, госпожа советница, — отозвался Дроссельмайер, — то, что я имею честь доложить, напротив, весьма и весьма забавно.

— Рассказывай, крестный, ну же! — закричали дети, и господин надворный советник начал свой рассказ, который назывался

«Сказка про крепкий орешек»

То есть мать более чем в курсе, что сие недоразумение, облеченное высоким титлом, - подлинный мастер пугалок, и далеко не в первый раз приготовляется поразить ее детушек очередной хоррор-стори. Ну, белье-то постельное не ему потом менять, так что...

А "забавное" - понятие ох, и растяжимое. Но хтонь честно старается. И рассказывает "сказку в сказке".

Длинную - аж на три вечера и три главы.

Что же, выдохнем и мы, успокоимся и приготовимся к смене регистра.

Паяцы, девизы, мышиные какашки и золотые пряники. Пятая глава Щелкуна

И вот - не прошло и недели - как я продолжаю вещать про очередную главу из "Щелкунчика".

Итак, глава пятая. "Сражение".В четвертой главе локоть Мари уже разрезан осколком стекла из дверцы волшебного шкафа, и вся пятая приобретает очертания не то сна, не то бреда, не то разгула.

В двух словах о сюжете - Щелкун собирает войско дендрофекальным способом, по принципу "я тебя слепила из того, что было", и ведет яростную и беспощадную битву с мышами вроде как по всем правилам воинского искусства (скажем, в разумении семилетней девочки - а той девятилетний братишка с упоением что-то такое выдавал, в общем, Рабинович напел).

Ну и, разумеется, Гофман не отказывает себе в удовольствии поглумиться, где только можно. Вот, к примеру, как Щелкун подбадривает готового сорваться в истерику паяца:

Щелкунчик бегал взад-вперёд, обращаясь к войску с приветственным словом.

— А трубачи-подлецы и не думают делом заняться! — сердито крикнул он, а затем быстро обернулся к бледному Панталоне, длинный подбородок которого что-то очень уж трясся, и торжественно произнес:

— Генерал, мне известны доблесть и опыт Ваши; главное сейчас — не теряться и улучить момент; посему возлагаю на Вас командование всею артиллерией и кавалерией; но коня Вам не надобно — ноги у вас и без того длинные и для галопа вполне сносные. Исполните же предначертание Ваше.

И Панталоне тут же приложил к губам свои тощие длинные пальцы и свистнул так пронзительно, будто разом затрубили сотни маленьких звонких труб.

Кстати, ничего не напоминает? А мне очень. Фагота. Помните? "Свистнуто, не спорю. Действительно свистнуто". Но я отвлекаюсь. А раз уж отвлеклась, хочу еще раз восхититься этим вот гофманским смешением стилей - от пренебрежительно-разговорного до пафосно-выспреннего, и все это в пределах одного абзаца. Коня не дам, скачи на своих на двоих, дылда, но - исполните же предначертание Ваше, о генерал.

Или вот сцена в шкафу с куклами-зрительницами великого сражения, Клерхен и Трудхен:

Мыши развертывали все новые и новые силы, а маленькие серебряные пилюльки, которыми они очень умело кидались, били уже по стеклянным дверцам шкафа. Там метались Клерхен и Трудхен, в отчаянии заламывая ручки.

— Неужели я погибну во цвете лет — я, самая хорошенькая на свете кукла! — причитала Клерхен.

— Для того ли я себя блюла и консервировала, чтобы испустить дух в четырёх стенах? — вопила Трудхен.

Наконец они упали друг дружке на грудь, обнялись и заревели, да так, что слышно было всем, несмотря на изрядный грохот, стоявший кругом.

Куклы изъясняются ну ах как блааародно, и при этом причитают, вопят и ревут ультразвуком, перекрывая шум сражения. Бабы, чо. Ну, или это что-то на кукольном. Но впечатление производит убойное, простите за военный каламбур-с. Кстати о военном.

В монографии 2001 года Рюдигер Савранский, ой, простите, Сафрански, утверждает, что мастерство батальной сцены "Щелкунчика" по достоинству оценили такие знатоки, как Сикст Эмпирик, Марциан Капелла, упс, простите, Карл Август фон Харденберг и Август Найдхардт фон Гнайзенау. Один из которых был государственный муж, а другой аж целый генерал-фельдмаршал.

Ну, цитируя Костика из "Покровских ворот", "Догнать Савранского - это нереально", так что мы даже и пытаться не будем. Раз монографию издал, видимо, были у него на то основания. К тому же как минимум фон Гнайзенау в Познани обретался примерно тогда же, когда и Гофман, и мог действительно читать и отзываться.

Интереснее тут другое: игрушки и мыши сначала упоенно играют в войнушку, а потом начинают осознавать, что игра-то зашла слишком далеко. И вот уже мыши кидаются в игрушек не серебряными пилюльками, а кой-чем похуже во всех смыслах, и бравые гусары Фрица, в страхе за свои модные одежки, позорно бегут с поля боя:

Кавалеристы под началом Панталоне совершили несколько блестящих вылазок и покрыли себя неувядаемой славой, а вот гусарам Фрица пришлось нелегко. Мыши-артиллеристы обстреляли их отвратительными, дурно пахнущими какими-то шариками, оставляющими совершенно безнадежные пятна на их красных венгерках; понятно, что наступать щеголям-гусарам после этого расхотелось.

Очень аккуратное описание. Но от этого не менее неприятное - мышиные шарики, это ж прям оружие массового поражения. Кто мышей хоть раз нюхал, не даст соврать, - запашок от них тот еще. Особенно от отходов жизнедеятельности. Так что игрушки быренько все переходят на левый фланг и делают ноги - те, кому их еще не пооткусывал неприятель.

Панталоне приказал им перейти на левый фланг, а потом, в упоении своим собственным командованием, он и сам туда перешел, а за ним — его кирасиры и драгуны; то есть получилось, что все они вдруг перешли на левый фланг и пошли домой.

Это вот "и пошли домой" - оно очень детское, очень уставшее. И многое объясняет. А Гофман продолжает издеваться:

Щелкунчик, озадаченный и поражённый, приказал правому флангу произвести отступательный маневр. Но ты, мой слушатель, искушенный полководец Фриц, ты-то наверняка знаешь, что совершить подобный маневр чаще всего означает — просто убежать с поля боя; и, конечно же, сейчас вместе со мной оплакиваешь несчастье, постигшее армию любимца Мари, маленького Щелкунчика! Но отврати свой взор от этой печали, и обозри-ка левый фланг Щелкунчикова воинства; там пока дело обстоит еще очень хорошо, и есть ещё надежда и для полководцев, и для всей армии.

Во время общей ожесточённой схватки из-под комода тихо-тихо выбрались мышиные кавалерийские подразделения, с омерзительным пищанием яростно набросившиеся на левый фланг армии Щелкунчика, — но ах, какое же они встретили здесь сопротивление! Медленно, насколько позволяла открытая местность, перебираясь через порожек шкафа, вперед выдвинулся резервный полк сахарных фигурок-"девизов" под командованием двух китайских императоров — и тут же выстроился чётким каре (каре по-военному значит квадрат).

Сие бравое, пестрое, великолепное воинство состояло главным образом из садовников, тирольцев, китайчат, брадобреев, паяцев, амуров, львов, тигров, а также всевозможных мартышек. И сражались они хладнокровно, доблестно и упорно.

С мужеством поистине спартанским этот батальон Избранных совсем уже было вырвал победу у врага, как некий отчаянный вражеский ротмистр, бесстрашно наступая, бросился на одного из императоров и откусил ему голову, а тот, падая, придавил двух китайчат и какую-то мартышку. Ну, конечно, образовалась брешь, сквозь которую проник неприятель и тут же перекусал весь батальон.

Но сие злодеяние не принесло, однако же, пользы врагу, потому что, стоило лишь какому-нибудь мышиному кавалеристу кровожадно вонзить зубы в храброго противника, как записочка с "девизом", написанная по-печатному, заставляла его поперхнуться и умереть на месте.

Но помогли ли усилия наших храбрецов Щелкунчиковой армии, которая, однажды совершив отступательный маневр, маневрировала все отступательнее и отступательнее, и таяла прямо на глазах? Бедный Щелкунчик с горсткой бойцов оказался прижатым чуть ли не к самым дверцам шкафа.

Про "девизы" вообще шутка гения. С одной стороны, Гофман старательно описывает реальные "девизы" из так называемого трагаканта, особого сорта кондитерской камеди, (попробую отыскать в Нюрнбергском музее игрушек и показать) - их и правда делали в виде разных ярких китч-фигурок, а внутрь клали "записочки, написанные по-печатному" - чаще всего сладкие до безобразия "люби меня, как я тебя", "любовь до гроба" и прочие сусальности.

Вот как пример витрина таких фигурок из музея Бибераха, одной из главных мануфактур производства "девизов" того времени. Фигурки эти были яркие и жили недолго - их полагалось разламывать при получении, чтобы добраться до "записочки, написанной по-печатному". Камедь из трагаканта - штука прочная, но все же не настолько долговечная. Дарили их обычно как раз на Рождество, но есть не ели чаще всего: покрытая для прочности гуммиарабиком камедь - это сильно на любителя. Да и жалко, если честно. Вон какие красотки были:

А вторым слоем,совершенно серапионтически, - изумительная ирония: мыши гибнут от печатного слова и запредельной сладости "девизов"! Прямо "собрать все книги бы да сжечь", от того печатного слова одни непотребства и потери.

А дальше настает черед пряничных человечков из Торуня. И это тоже очень интересная реалия. Которая, кстати, тоже в переводах часто оказывается в роли той самой записочки, которая в глотке у переводчиков застревает, увы. Город Торунь все, не заморачиваясь, именуют по-немецки - Торном. А пряники там пекут лет семьсот. Во времена Гофмана в моде были фигурки королей, святых покровителей, рыцарей, дам и прочего возвышенного, да еще с позолотой.

Густав Везе открыл в Торуне пряничную фабрику в 1751 году. К 1816 торуньские пряники становятся популярны не только в Польше, но и за ее пределами. В двадцатом веке в какой-то момент ее национализировали и переименовали в фабрику "Коперник", после чего на какое-то время она стала монополистом, а потом развалилась. Это все к теме сражения в пятой главе мало отношения имеет, но как заметки на полях - интересное.

Вот они, голубчики. Кстати, весьма недешевая штука. А милый крестный дарит их как здрасти. Пустячок.

наружу выбралось несколько коричневых человечков с золотыми лицами, в золотых шляпах и шлемах (тех самых, родом из пряничного города Торуня), но дрались они так неумело, размахивая руками во все стороны, что ни одного из врагов даже не задели, а вот полководцу своему чуть шляпу не сбили; к тому же неприятельские солдаты вскорости поотгрызали им ноги, опрокинув и это воинство;

И вот финал сцены:

Щелкунчик хотел было перепрыгнуть через порожек шкафа, но… ножки у него были слишком коротки, а Клерхен и Трудхен лежали в обмороке, и помочь ему не могли. Гусары и драгуны весело скакали к себе в шкаф, не замечая своего полководца, и тут, в полнейшем отчаяньи, Щелкунчик воскликнул:

— Коня! Коня! Полцарства за коня!

В тот же самый миг двое вражеских снайперов ухватили его за деревянный плащ; и, победно пища во все свои семь глоток, уже приближался к нему Мышиный Король…

Но тут не выдержала Мари.

— Ах, бедный, бедный мой Щелкунчик! — всхлипывая, крикнула она, и, стащив башмак с левой ноги, изо всех сил запустила им прямо в Короля, в самую гущу сражения!

И в ту же секунду все куда-то исчезло, испарилось, — лишь боль в левой руке стала совсем нестерпимой, колющей; и Мари, потеряв сознание, опустилась на пол…

Снова смешение стилей - тут и "ножки коротки", и "полцарства за коня", и торжественное вещание о грозящей гибели ГГ... И так не рекомендуемое сейчас на всяких литкурсах уточнение про именно левую ногу и левую руку героини...

А на самом деле - предельно логично и кинематографично даже. Левый локоть, как и было сказано, поврежден и вне игры, так что стащить башмак можно только правой рукой. А какой башмак? Правильно, левый, так проще.

А финал главы вдруг натуралистично жуткий - Мари теряет сознание от кровопотери, падает в обморок, а хтонь озадаченно чешет репу и бормочет: "Ну, как так-то, хорошо ж играли, ты чоооу..."

Посмотрим, куда же выведет нас сия кривая в шестой главе...

Стёкла, битвы, отношеньки. Рассуждения о четвертой главе "Щелкунчика"

Итак, глава четвертая. «Чудеса». В решете, блин.

https://author.today/reader/587879

В доме советника медицины Штальбаума, в большой зале, как войдешь, от дверей налево, у широкой стены стоит высокий шкаф со стеклянными дверцами, в котором дети хранят все свои замечательные подарки, полученные к Рождеству. Когда старшая, Луиза, была еще совсем крошкой, отец заказал этот шкаф одному необычайно искусному краснодеревщику, и тот застеклил дверцы столь невероятно прозрачными стеклами, да и самый шкаф сработал так искусно, что внутри него любая игрушка выглядела гораздо лучше, чем если бы ты держал её в руках.

Лотар — свинья ехидная. Ну, рассказчик, который угощает коллег-серапионтов сказочкой про Щелкуна и милых деток. Создает не просто дорогой, многоуважаемый шкаф, но мечту всех родителей — место, куда игрушкам самим хочется попасть. Раз в нем они выглядят лучше, чем в руках. Ах, какой стимул для детушек поставить и любовацца, а не играть и разбрасывать по комнате!

Кстати, шкаф дает намек на длительность отношений с той самой хтонью, которая крестный. Раз он крестный детей — как минимум младших — то явно не вчера появился, в крестные-то обычно выбирают старых знакомых. И игрушки к Рождеству — похоже, давняя традиция. Раз шкаф заказали уже в младенчестве старшей дочери. Шкаф очень умно введен — логично и понятно. А выстрелит он чуть позже.

А, и про возраст детей. Про Мари сказано прямо — «ей только что исполнилось семь лет». Фриц и Луиза старше. Фриц слегка, а Луиза, поскольку важничает и выделывается, явно с отрывом. Ну, и прикинем навскидку: чисто физиологически Фриц минимально старше Мари на полтора года. Допустим, ему девять. Луизе, скажем, пятнадцать. Она этих паучат слишком уж свысока поучает — про Господа, который направляет руку родителей, прям с первых же строк первой главы. А они слушают и осознают, а не протестуют.

Получается, что лет тринадцать (да, я притягиваю красивое хтоническое число, но почему бы и нет?) милый надворный советник обретается в доме Штальбаумов, вхож к ним в любое время (это будет понятно в главе про болезнь Мари), крестит как минимум младших детей, и имеет полный доступ к изучению человеков и их поведения. Он к ним привыкает, они к нему.

Ну, а теперь к событиям главы. Дети расставляют по местам новые игрушки и любуются ими. Между прочим, у каждого своя личная полка, и они вполне мирно делят, кого куда. Фриц ставит солдатиков повыше (логично — он и старше, и совсем уж мелкой мелочи в его хозяйстве меньше, чем у сестренки). Мари — на самую нижнюю полку, у нее там кукольное царство.

Лотар описывает его сладенько-сладенько. И, похоже, Дюма-отец, который в 1844 и перепёр Щелкуна на французский, подавился сладостью настолько, что в ярости перепутал имена куклы и хозяйки, да так и оставил. Поэтому в либретто «Щелкунчика», которое как раз с французского писано, она вдруг становится Кларой. Хотя вообще-то Клерхен, Клара — это то имя, которое новая кукла сообщает Мари:

«новая кукла (как выяснила в тот же вечер Мари, её звали мамзель Клерхен)»

Кстати, очень по-детски, и не только. БЖДшники, к примеру (люди, играющие в шарнирных кукол), очень часто пишут — ждали Х, а приехал У. То есть имя как-то само проявляется, когда начинается взаимодействие.

Впрочем, я отвлекаюсь. Итак, дети разложили новые игрушки, полюбовались, пора и спать. Фриц готов, а Мари хочет еще побыть в комнате одна…

Снова большая цитата, но там много всего случается, так что вот:

Оставшись одна, Мари тут же принялась за дело, с самого начала не дававшее ей покоя, но о котором она почему-то совсем не хотела рассказывать матери. Раненого Щелкунчика, завернутого в носовой платок, Мари всё ещё держала на руках. Только теперь она заботливо положила его на стол, осторожно-осторожно сняла повязку и осмотрела раны, Щелкунчик был очень бледен, но улыбался он так грустно-ласково, что у Мари защемило сердце.

— Ах, милый Щелкунчик, — тихо-тихо проговорила она, — не сердись, пожалуйста, что братец сделал тебе больно, он ведь совсем не хотел, он вообще-то очень хороший мальчик, честное слово, только вот немножко жестокий из-за своего солдафонства. Но теперь я буду за тобой ухаживать, пока ты совсем не выздоровеешь и не повеселеешь. А крестный Дроссельмайер сделает тебе новые крепкие зубки и вправит вывихнутое плечо, уж на это он мастер!

Но едва произнесла Мари имя крестного, как ей почудилось, что дружище Щелкунчик вдруг невероятно скривил рот, а в глазах его так и запрыгали зелёные колючие огоньки. Она чуть было не испугалась, но в то же мгновение увидела, что Щелкунчик по-прежнему улыбается ей грустно-ласково, и тотчас поняла, что перемена выражений произошла просто-напросто от сквозняка, колыхнувшего свечи в люстре, свет которой озарял лицо Щелкунчика.

— Какая же я глупенькая! Вот уж и испугалась, да ещё вообразила, что деревянная кукла может корчить мне рожи! Но своего Щелкунчика я все равно люблю, он хоть и смешной, а добрый, и потому заслужил, чтобы за ним ухаживали, как полагается.

Мари остается, чтобы поговорить с уродцем наедине. Ей и стыдно, и важно это. Маме сказать не решается. Но ей нужно завершение вечера миром — и вот она просит прощения за безобразное поведение брата: он хороший, но заигрался в солдафона, прости. Ну, и вот крестный тебя скоро починит…

Вроде бы все нормально — дитя играет с куколкой, что такого. А вот только куколку внезапно корежит от одного имени милого крестного. Не выдерживает деревяшка. Прорывается. Типа — спасибо, он мне уже так напомогал, что выше ушек. Плавали, знаем. Нунафик. И глазами так сверк-сверк, хоть камин искрами зажигай. Р-р-р.

И спохватывается. Ребенка-то пугать до икоты тоже не хочется. Так что высказался, и снова в домик — улыбаться «грустно-ласково». Мари и сама пытается не поддаться панике — вполне рационально объясняя смену выражений лица товарища Щелкуна трепетанием свечей в комнате.

А Лотар грамотно нагнетает дальше. Мари уговаривает новую куклу Клару уступить раненому свою постельку, та не удостаивает ее и словом, после чего рациональное дитя и без ее разрешения переставляет кроватку с уродцем к Фрицу на полку — и правильно, чего спать рядом с тем, кто тебя недолюбливает. При этом сидит она на полу, рядом с открытой дверцей того самого шкафа с супер-прозрачными стеклами. Разумеется, не триплекс там, ох, не триплекс на силикатной пленке. А нормальное качественное стекло того времени. То есть не для «детей неразумных». Увы, чайлдпруфить дома двести лет тому назад было не очень принято. А зря.

И вот-вот должна наступить полночь, и часы пробить собираются. Ан нет.

И только что закрыла она шкаф и собралась идти в спальню, как… — да, да, дети! — как вдруг послышался тихий-тихий шепот, шелест, шорох, рокот — кругом, вокруг печки, под стульями, под шкафами… А часы тем временем вдруг заворчали — громче, громче — но все никак отчего-то не могли пробить.

Мари поглядела в ту сторону. На часах, вытянув уродливую кошачью голову с кривым клювом, сидела большущая позолоченная сова; ее-то растопыренные крылья и закрывали часы, мешая им.

Опачки. Прилетели. И вот теперь настоящая хтонь-то и начинается. Уродливая сова с позолоченными крыльями — потом эта позолота перейдет на Кракатук, и появится самое ехидное и до визга прекрасное про пенсион и возмещения, но это все потом, а пока у нас внезапная сова, и часы бы и хотели перевести всех в полночь, а не выходит… И вот они пытаются, ворчат, песенку поют, а в песенке — предсказание того, что может, случится, а может, и нет… И наконец прорываются они через преграду крыльев — а вот в который из миров, уже не так и понятно.

И — бом, бом! — глухо-глухо и как-то хрипло пробило двенадцать.

Мари стало очень страшно, и она чуть было не убежала в испуге прочь, когда увидела, что вместо совы на часах сидит крестный Дроссельмайер, разложив фалды своего жёлтого сюртука в стороны, точно крылья; но она все-таки собралась с духом и крикнула, чуть не плача:

— Крестный, крестный, что ты задумал там, наверху? А ну-ка спускайся вниз, да не пугай меня больше, гадкий, гадкий крестный!

То есть аццкая сова с позолоченными крыльями превращается в милого аццкого крестного в желтом сюртуке. Норм, чо. Ну, жутенько и непонятно, чё он там расселся, но вроде как своя хтонь лучше чужого кошмара, пусть и на чуточку. Так что лучше ее призвать к порядку, пока не разбушевалась. Кстати, парой штрихов показано, что ребенок все же храбрый и держится достойно.

Ужасно жаль, что в «официальных» переводах это полностью утрачено, и там Мари зовет крестного «плаксивым голоском» — хотя из текста оригинала этого никак не вычитаешь. И потом — в оригинале ее поведение продолжается логично на фоне нарастающей тревоги. Она нетипично не боится мышей, причем «ни капельки», и пугается только при виде семирылого чудища со спецэффектами в виде фонтанов известки из взрытого пола и жуткого писка…

Это показалось Мари очень забавным, и страх её совсем было прошёл, потому что мышей она ни капельки не боялась (не то что многие другие дети), но вдруг раздался такой противный, режущий ухо свист, что у неё по спине мурашки пробежали.

О, что она увидела! — Нет, право, Фриц, уважаемый мой читатель, я, конечно же, не сомневаюсь, что мужеством и храбростью ты, разумеется, не уступишь даже и самому мудрому и бесстрашному полководцу Фрицу Штальбауму, но если бы ты только увидел, что же представилось в тот момент взору Мари, — ой, честное слово, ты бы тут же убежал прочь, и мне даже кажется, прыгнул бы поскорей в свою постель, а одеяло натянул бы на уши гораздо-гораздо выше, чем требовалось…

Увы! Мари этого сделать никак не могла, ибо — да-да, дети! — прямо из-под ног у нее, будто движимые невидимой силой, забили фонтаны песка, извёстки и битых кирпичей, а вслед за ними, страшно шипя и свистя, показались семь мышиных голов в семи сверкающих коронах.

Вскоре вылезло и туловище, на котором росли все семь голов; несметная армия трижды оглушительно пискнула, приветствуя огромную мышь с семью коронами, после чего вдруг зашевелилась и шур-шур, шарк-шарк — двинулась… ах, двинулась она прямо к шкафу, прямо на Мари, все ещё стоявшую возле его застекленных дверей.

Сердце Мари от страха билось так, что она думала, оно вот-вот выпрыгнет из груди, и тогда ей конец (ведь без сердца человеку нельзя); но тут ей показалось нечто такое, что кровь застыла у нее в жилах. В полуобмороке отшатнулась она назад, и — дзинь! — стекло шкафа разлетелось вдребезги, задетое её локтем. В тот же миг Мари почувствовала резкую боль в левой руке, но на сердце у неё вдруг сразу полегчало; всё стихло: не слышалось больше ни писка, ни свиста, и хотя Мари всё ещё не решалась взглянуть перед собой, она подумала, что звон стекла напугал мышей, которые оттого разбежались по норкам.

И опять — баланс на тонкой грани реальности и небылицы. Все объяснимо, более чем — дитя напугалось выскочившей мышкой, рефлекторно дернуло рукой, стекло шкафа разбилось, и вдруг все становится очень и очень опасно. Локоть порезан, сознание ребенок теряет, радионяни еще не изобрели, обычной няньки в доме тоже нет, родители спят, и прийти некому.

И так красиво все дальнейшее списывается на бред и грезы. Какие рояли, какие кусты, какие боги из машины — все логично, все укладывается в концепцию. И не думает прекращаться. И вот уже Щелкун вскакивает с постели и оказывается, ко всем прочим своим недостаткам, еще и поэтом навроде Лютика. Или Цветика. Орет нескладушки-неладушки, а по макушке ему за них дать некому.

«Непонятно как! В бой идет дурак!

Не бояться драк! Щелк и щёлк и крак!»

После чего он выхватил свой маленький меч и, потрясая им в воздухе, возгласил:

— Любезные мои подданные, други и братья, пойдете ли со мной в жестокую сечу?

Тут же откликнулись ему три скомороха, Панталоне, четыре трубочиста, двое лютнистов и барабанщик, вопя во все горло:

— Да, отец наш и благодетель, мы тебе верны; с тобой и на смерть, и за победой, и в битву! — и бросились вслед за своим восторженным повелителем, предпринявшим рискованный прыжок с верхней полки.

Да уж, им-то что; платье у них было у кого из сукна, у кого из шелка, да вдобавок и внутри них, кроме как тряпок да ваты, ничего не было, так что свалились они с полки, как мешки с тряпьем, без особенного вреда для здоровья. А вот несчастный Щелкунчик всенепременно переломал бы себе руки-ноги; ведь, представляете, от его полки до пола было почти целых полметра, а сам он был так твёрд, словно из дерева выточен.

Да, обязательно поломал бы себе Щелкунчик руки-ноги, если бы в момент его прыжка мамзель Клерхен не соскочила бы с дивана и не приняла бы героя с обнажённым мечом в свои объятия.»

Тут опять много разного красивого. Во-первых, Щелкун с самого начала задает тон и словами через рот обзывает все фарсом — «в бой идет дурак», и всякое такое. Потом крайне возвышенно обращается с «поддаными» — а откликаются ему три скомороха и прочая кукольная сволочь. Тоже выдают что-то на выспреннем и бросаются воевать вслед за «повелителем». Абсурд усиливается, и вот уже мамзель Клерхен привносит в него легкую нотку безумия и едва заметный флер фрейдизма. Ага, я про героя с обнаженным мечом и ее мягкие объятия.

Далее — попытка Клерхен отговорить Щелкуна от опасностей, его «неучтивые брыкания» и крайне учтивая слегка фепелявая речь после освобождения из удушающей заботы. Фепелявая — дык жубы-то шатаются, челюстью двигать несподручно. Но речь тем не менее блистательна и бережна по форме и отлуп а-ля Татьяна Онегину по содержанию — мол, я другому отдана и буду век ему верна. Тут Дюма ваще орет, плюется и теряет контроль, а бедную Мари заменяет в либретто на дуру Клару на веки вечные.

— Ах, милая, славная Клерхен! — всхлипнула Мари, — Как я ошиблась в тебе, ведь оказывается, ты по доброй воле уступила другу Щелкунчику свою кроватку!

Но мамзель Клерхен тем временем увещевала юного героя, нежно прижимая его к своей шелковой груди:

— Умоляю Вас, сударь, не рвитесь в бой, к опасности! Вы больны и израненны, а Ваши храбрые вассалы уже собрались внизу. Вы вдохнули в них азарт и волю к победе. Скарамуш, Панталоне, Трубочист, Лютнист и Барабанщик уже там, да и на моей полке собирается народное ополчение! Не угодно ли будет Вам, сударь, отдохнуть в моих объятиях, а то и обозреть поле боя с полей моей шляпки?

Так увещевала его Клерхен, но Щелкунчик вел себя весьма неучтиво (брыкался изо всех сил), и Кларе пришлось поскорей поставить его на пол. В тот же миг он изящно и церемонно опустился на одно колено и произнес, слегка пришепётывая:

— Сударыня! На поле брани, в сражении — вечно буду помнить я о Вас с почтением и благодарностию!»

Перевожу его слова в финале цитаты — мерси, что помогла не разбиться, а теперь отстань, я драться, и нет, тебе ничего не светит, но за подстилку спасибо.

Засим четвертая глава заканчивается. Локоть уже порезан стеклом, на сердце Мари умиротворение, возможно, вызванное нехилой кровопотерей, а впереди жестокая сеча — мыши и их семиголовая тварь в коронах против игрушек с деревянным уродцем и его мааааленьким мечом. Кто кого?

Уродцы из детства, или немного про головоногов

« — Прежде чем говорить о международном дне, скажем несколько слов о венерических болезнях!»

А также копытки, лабубы и прочая хтонь.

Кхм. Я ж все про Щелкунчика. До него тоже очередь дойдет, покажу пару красавцев из тех, кем Гофман мог вдохновляться. Но пока что пару слов в целом о странных игрушках, которые бывают нелогично милы детскому сердцу.

Вот собакен в курсе, да. Игрушки, говорите? А давайте посмотрим, во что современные детушки играют. На всеобъемлемость не претендую, так, пара примеров.

Слева по часовой стрелке - Лабубу, Монстр Хай, Энчантималз, Телепузики и Хаги-Ваги. Картинку мы с кибером смастрячили на скорую руку.

Ну, хтонь же как есть. Хоть местами и милая. Как у Карлсона - "дикое, но симпатишное".

А когда мне хочется поворчать про очередного нового монстрика, - тут же напоминаю себе:

"А в твоем детстве были копытки!"

И да. Это была такая гадость, что не оторваться. До сих пор не понимаю, что в них было цепляющего, но - ужасно хотелось обладать той головоногой хтонью.

Мини-пупсы производства ГДР. Сантиметров десять высотой. Три точки артикуляции (крутились только ручки и голова). Башка огромная, мягкая, с вшивными волосами. Взгляд... Нордический. Руки тоже условно мягкие, из, скажем, чего-то резиново-пластмассового. На правой руке выдвинут средний указательный палец, левая в кулачок. Тельце серии "рогатка" - твердый пластик, ножки прямые, и заканчиваются "копытцами", почему и "копытки". То есть обрубленный кусочек пластика телесного цвета, на который надевались резиновые ботинки, обычно белые.

У копыток было колоссальное разнообразие гардероба. Шить самим на них было сложновато, но особо и не хотелось. Они обычно находились внутри прозрачного цилиндра, с обеих сторон заткнутого овальными белыми заглушками. На верхней была еще ручка-держалка. Как есть инопланетяне.

Продавалось сие великолепие (как минимум в Москве) в магазине "Лейпциг". Периодически их там "выбрасывали". В каких именно одежках выбросят - было, разумеется, непредсказуемо. Приходилось питаться изысканным дежурным блюдом "Жричодали".

Впервые я увидела у кого-то из девчонок на поселке копытку-пилота. В изящной синей форме с золотыми погонами, белой рубашке и пилотке. Ботинки не помню точно - может, они были и черные.

Разумеется, завожделела именно такого. Папа расшибся в лепешку и достал. Двух. Он вообще редко мог остановиться на адын штука. И в этот раз тоже не удержался и привез аж два цилиндрика. С бабами-копытками. В одинаковых розавиньких платьицах на белых войлочных бретельках. И в белых ботинках на копытцах. Одна брунетка, другая блондинка. Без трусов. Трусы копыткам не полагались. Лишнее это.

Ну, на беспилотьи и "розочки" сгодились. Поселились у меня, я с гордостью их таскала на детскую площадку пару раз, а вот играть не играла - как уже сказано, шить им было сложновато, укладывать спать в ботинках - ну такоэ, а без ботинок копытца их не выглядели эстетично. Да и снимать-надевать замаешься.

Так что остались копытки в памяти скорее статусным символом необделенности общей гадостью, чем любимой игрушкой. Но ведь было, было... Так что не сторож я детям своим, и не судья вкусам подрастающего поколения с их монстряхами и энчантиками.

У самой рыльце в копытках потому что.

А у вас такие были?

Ниже пара картинок с немецкого ибея и прочих кукольных ресурсов открытого доступа. Примеры копыток.

Спасеныш? Гаденыш? Подменыш? Немного о любви детушек к уродцам

Итак, третья глава "Щелкунчика". Слово "Спасеныш" в заглавии выбрано отнюдь не случайно - там сразу несколько смыслов и ассоциаций. Немецкое Schützling тоже имеет оттенок пренебрежительности: суффикс -ling это ледок тонкий.

А самое главное - это такая тикающая бомба. Подарочек... от трикстера. Жутенький уродец, спрятавшийся за горой подарков. Очень, в отличие от крестного, сочувственно описываемый:

рост его не всем пришелся бы по душе, ибо ножки были, пожалуй, коротковаты для столь крепкого и массивного туловища, а голова чересчур велика. Но многое исправлял безукоризненный костюм, сразу отличавший человека образованного и с большим вкусом

Черный, черный стеб про костюм. "Платья делают людей" - для раннего 19 века это аксиома. Вспомним хотя бы "Шинель" (угадайте с трех раз, кем Гоголь вдохновлялся?), да и вообще все заморочки с одеждой того времени. "Безукоризненный" костюм у уродца, ага.

Была на нём блестящая фиолетовая гусарская курточка со множеством белых шнуров и пуговиц, такие же лосины и сапоги — самые чудные сапожки, красовавшиеся когда-либо на ногах студента или даже офицера. Они сидели так ловко, будто были просто нарисованы. Немножко странно было, что к столь роскошному костюму незнакомец нацепил на себя какой-то нелепый куцый плащ, торчавший, будто сучок, да вдобавок шахтёрскую шапочку; но Мари подумала: «Вот, скажем, крестный Дроссельмайер носит ужасный сюртук, и шляпа у него тоже такая нелепая; а всё же он милый и славный крестный», — «И к тому же», — продолжала размышлять Мари, — «даже если бы крестный и был одет так же изящно, как этот маленький господин, все равно не смотрелся бы лучше него».

Тут вот сразу много чего. Внезапная влюбленность в уродца - да это бы ладно. Мало мы в детстве в фигню всякую влюблялись. Лабубу, Хаги-Ваги, Монстер Хай, или там "копытки" из моего детства - да кого только дети ни любят. Потом отдельно покажу подборочку "красавчиков". Но тут дело не во внешности. Тут полюса. Внезапное очарование - и внезапные же мысли о крестном.

Семилетнее дитя прекрасно видит, в каком непотребном виде дорогой крестный обычно шлындает по окрестностям. "Ужасный сюртук" - это мягко сказано. Очень мягко. В оригинале там Matin, сиречь... утренний халатик.

Это чудо, которое вообще-то советник высшего суда, на минуточку, мотыляется по городу в пеньюаре и чем-то вроде шляпы. Ну, ясно же, что мимикрирует. "Фрукт?" - "Фрукт" - "Сиська?" - "Сиська", логика та же. Сюртук надел? Шляпа есть? Вот и ладушки. Трикстер же, как есть он. Но обаятельный, гад. "Милый и славный крестный". По случаю Рождества вон приоделся, а так в затрапезном гуляет.

А самое-то главное - сколько волка ни корми, он не будет ми-ми-ми. И это Мари тоже понимает. Причем сначала только думает, а потом и вслух скажет, но не будем забегать вперед. Прикидывает, что вот и приодень его, а все такой же дундук останется. Вежливо, правда, прикидывает. Пока что вежливо.

Дальше - суета вокруг дивана, то бишь уродца. Обнаружили функцию, попользовались, сломали. И тут Фриц, который виноват в поломке, начинает нагнетать и истерить:

Фриц нарочно выбирал все более твердые и крепкие орехи, пока не раздалось: «Хр-р-руп!» — и изо рта Щелкунчика вылетели три зуба, а нижняя челюсть зашаталась и чуть-чуть не отвалилась.

— Ах, бедный мой милый Щелкунчик! — громко вскрикнула Мари и выхватила его из рук Фрица.

— Недотёпа он, твой Щелкунчик, — буркнул Фриц, — Собрался орехи колоть, а зубами не запасся, — хорош гусь! Ничего в своём ремесле не смыслит, как видно. Дай-ка его сюда, Мари! Уж я его заставлю колоть орехи, по мне, пусть хоть все зубы переломает, или там челюсть свихнёт, — поделом бездельнику!

— Нет, нет, — плача, повторяла Мари, — не отдам я тебе бедного моего Щелкунчика; смотри, как жалобно он глядит на меня, как показывает мне свой израненный ротик! — Ты очень жестокий человек: бьёшь лошадей, а на днях у тебя даже расстреляли солдата.

— Что бы ты в этом понимала, так положено, — возмутился Фриц, — а Щелкун такой же твой, как и мой, отдавай!

Мари горько заплакала, и принялась завёртывать раненого в свой носовой платок. Тут подошли родители, а с ними и крестный. К ещё большему огорчению Мари, господин Дроссельмайер почему-то взял сторону Фрица. Но отец сказал:

— Я ведь велел Мари опекать Щелкунчика, и, как я вижу, он сейчас более всего нуждается в её защите; поэтому она теперь его полновластная хозяйка, и с этим пусть никто не спорит. А Фриц меня удивил. Требует, чтобы больной продолжал службу? Хорошему военному не мешало бы знать, что раненых ни в бой, ни в строй не посылают…

Фриц очень сконфузился и, оставив и орехи, и Щелкунчика, тихонько ускользнул на другой конец стола, где его гусары были уже расквартированы на ночь (конечно же, расставив перед тем караулы).

Мари отыскала все выпавшие Щелкунчиковы зубы, перевязала его красивым белым бантом со своего платьица, а потом еще заботливей укутала бедного, бледного и испуганного человечка в свой носовой платок. Она принялась убаюкивать его, как ребенка, а при этом разглядывала новую книжку с картинками, полученную сегодня среди прочих подарков; а крестный всё смеялся и приставал к ней с вопросами вроде: ну что она нашла в таком уродце? И зачем он ей?

И наконец она порядком рассердилась (вообще-то с Мари этого почти никогда не случалось). То странное сходство с крестным, которое она подметила, впервые увидев маленького господина, вновь припомнилось ей, и она очень серьёзно ответила:

— Милый крестный, а ведь если тебя даже и нарядить, как моего дорогого Щелкунчика, и обуть тебя в такие же начищенные сапожки, — ты все же не будешь таким милым и нарядным, как он!

И совсем уж непонятно было, почему так громко расхохотались после этой фразы родители, а у крестного охота смеяться тут же пропала, и нос у него сразу покраснел. Но, наверное, были у него на то причины.

Опять большая цитата, извините. Но тут тоже масса всего. Если на простом уровне - дети дерутся за игрушку, орут и ругаются, приходят взрослые и разруливают.

И опять. Так, да не так.

1. Фриц выдает классическое "самадуравиновата" - собрался орехи колоть, а зубами не запасся, дык и поделом, ща я его доломаю. И вообще отдавай, мне тоже можно. (О, это вечное "и мне тоже"...)

2. Мари переходит на личности - "злой ты стал и противный". Фриц, натурально, апеллирует к "так положено" и "мне причитается".

Подтягиваются взрослые. И крестный вдруг тоже за несправедливость. Тоже играет в "самдурак". И ни словом, ни полсловом не дает понять - да не реви ты, я его породил, я его и починю. Мари рыдает уже всерьез.

И тут посреди этого совершенно внезапно и прекрасно - отповедь отца обоих растрепанных воробьев. Вот опять приложим линейку реализма 1816 года. Дети орут, портят вечер, сломали игрушку и не могут успокоиться? Одному по жопе, другой - "сопли подбери", деревяшку поломатую в камин, обоих вон в детскую, подальше от приличного общества. Ну, как бы ожидаемо.

А тут Лотар. Рассказчик. С его серапионтическим принципом. И вдруг - совершенно неожиданно и оттого прекраснейше - великолепный пример настоящей хорошей педагогики. Не в лоб, без моралей, без поучения, без явного унижения и "молчи, плесень неразвитая, и делай, как велено". Что говорит отец?

— Я ведь велел Мари опекать Щелкунчика, и, как я вижу, он сейчас более всего нуждается в её защите; поэтому она теперь его полновластная хозяйка, и с этим пусть никто не спорит. А Фриц меня удивил. Требует, чтобы больной продолжал службу? Хорошему военному не мешало бы знать, что раненых ни в бой, ни в строй не посылают…

Оп - девочка получает искомое, на законных основаниях. Опекун того, кому плохо. А деревяшке реально плохо. Все справедливо. С отцом не поспоришь.

Оп-два - косвенно, безлично, рассудительно. С точки зрения лягушки советника медицины. Сиречь не просто медика, а врача и медицинского чиновника, сведущего в эпидемиологии и военных действиях. В общем, отец не просто знает, что делает, но двумя фразами гасит конфликт, при этом с минимальным репутационным ущербом. И это высшая проба педагогики - такой, какой ее хотелось бы видеть в идеале. Даже в 21 веке.

Лотар ведь не просто так это делает. Наверняка же наблюдал несколько иные картины с племяшами в реальности, в гостях у сестрицы и ее мужа. Говорить шурину прямо, что не стоит так с детьми, - об стену горох. Да и просто невежливо. А внутри сказки, да без явно назидательного тона, - а может, и поймет что для себя.

У меня так пару раз в жизни случалось. Просто писала про своих детей и нашу жизнь на одном там ресурсе. А потом оказывалось, что люди на себя примеряют. И таки иногда применяют осознанное.

Одна знакомая аж словами через рот сказала: "Я, пока тебя читать не стала, вообще не думала, что своих детей можно защищать. И что можно с ними говорить словами, а не поджопниками. В меня было вколочено - учитель всегда прав". И таки да, младший ребенок у нее вырос вообще непоротый. Кажется. И с ним она наконец-то научилась школе в голимой фигне противостоять.

Горжусь, да. Нет для меня ничего слаще, когда человек сам по себе делает"Ковть" "Клик" - и что-то осознает внезапно. Если я при этом катализатор - так и вообще счастье-счастье.

Кхм, впрочем, я отвлекаюсь. Итак, к нашим детушкам.

Фриц сразу же все понимает, мгновенно переключается в режим "и правда, какой я после этого военный" и ушивается тихонечко, не скандаля более. А Мари потихоньку успокаивается.

Казалось бы - ну, все, мир-дружба-жвачка. Ан нет. Это ехидное кобольдовое продолжает ребенка мучить. Пристает и глумицца. А на кой тебе этот урод. К тому же поломатый. Играть больше не с чем?

Починить уродца - вполне в его силах. Но это вообще не предлагается - не для того подкидывал и ситуацию создавал. Провоцирует конкретно, с исследовательским интересом. Лягушку гальванизирует.

Ну, и получает отлуп. Хамский. Отчаянный. От доведенного до предела и зажатого в угол ребенка, который уже не может терпеть, но не дает себе права перечить взрослому. Я так в три года, глотая слезы, просила: "Пап, скажи ему: "ПетьЮха"!" - меня дразнил его сослуживец Петр, который только что жаловался, что Петром мало кто зовет, все больше Петрухой, а ему не нравится. Я физически не могла тогда сказать взрослому гадость, но и существовать безответно уже не получалось.

Тут ровно та же логика. Мари крепится изо всех сил. Но уж когда решает ответить - получается крайне резко, если отбросить красивый фантик словесной упаковки:

— Милый крестный, а ведь если тебя даже и нарядить, как моего дорогого Щелкунчика, и обуть тебя в такие же начищенные сапожки, — ты все же не будешь таким милым и нарядным, как он!

Перевожу: Урод вы, дяденька, и не лечитесь. А и лечились бы - не помогло бы.

И пробивает защиту. Нос у крестного краснеет, родители ржут конями, и больше он к ней не пристает.

Как минимум пока.

Трикстер же.

Кобольд кобольдом.

Думаете, не отыграется?

Ха-ха три раза.

=============== (Собираю все статьи понемножку вместе вот тут: https://author.today/work/589500)

Серапионтика и серапионты, или КГАМ не пройдет. А также Гофман и обоснуй

Когда Гофман наконец понял, что рассказов понаписано уже как-то овердофига, и куда-то девать их, пожалуй, надо, а издатели во все времена рассказы брали очинь ниочинь, — он придумал одну крутую шутку*.

Собрал их воедино и объединил переходами, но не просто так, а с подвыподвертом. Создав в книжке аналог того литературного кружка, который у него был в реале. И назвал его точно так же — «Серапионовы братья».

Почему «Серапионовы»? А почти рандомно. Просто собрались они впервые в день св. Серапиона, 14 ноября 1818 года. День этот был посвящен лишь одному из многих Серапионов, потому что святых с этим именем было пруд пруди.

Участников кружка обычно набиралось с полдюжины, все люди пишущие, думающие и читающие. И примерно одного возраста. Плюс-минус сороковник.

Приходили они сначала главным образом слушать Гофмана, а уж потом понемножку стали и сами писать интересное и читать вслух по очереди.

Ну, то есть с современной точки зрения просто обзавидоваться можно. Правда. Такой идеальный писательский клуб равных и поддерживающих друг дружку авторов. Вхожи туда были, среди прочих, Шамиссо и де ла Мотт Фуке. У которых Питер Шлемиль и Ундина, но это уже мало кто помнит.

А величайшее этого клуба достижение было — провозглашенный участниками «Серапионтический принцип творчества». Если совсем кратко его сформулировать, переведя на язык 21 века, — «пиши такое, которым хочется делиться, и которое не стыдно притащить в клуб и почитать крутым единомышленникам».

Потом, в романе, это все еще тыщу раз отшлифуется, огранится. Участники кружка получат красивые «гофманские» имена — Теодор, Киприан, Лотар, Оттмар, Сильвестр и Винценц. Прототипом Теодора, разумеется, станет сам Гофман.

И еще Гофман напишет вводную новеллу про отшельника Серапиона и о попытках Киприана с ним сблизиться и вернуть в мир. А на основании фиктивного жития сего придуманного именно для романа «анахорета» будет сформирован уже упомянутый «серапионтический» принцип.

Вот он, собственно, прямиком из романа:

«как совершенно верно отметил Теодор, он означает не более чем обещание [Серапионовых братьев] никогда и ни при каких обстоятельствах не мучить своих товарищей скверными поделками».

Что, собственно, это означает для «братьев»? Во-первых, отказ от подражательной поэтики, а во-вторых — точно такой же отказ от реализма. Для них творчество — не отражение действительности, но дотошная запись внутреннего состояния творца, способность донести движения своей души до других такими словами, от которых бы и слушатели могли проникнуться красотой видений рассказчика. Чем больше мир становится для творца досадной помехой, тем автономнее, гениальнее и серапионтичнее его творения.

Ну, и априори это исключает любой КГАМ. По умолчанию — человек принес крутой рассказ, и мы обсуждаем его крутой рассказ. Не заклепки — идею и поэтику. Не советуем, как его переписать, не предлагаем что-то поменять, и не сомневаемся, сколько хоботков у его блохи.

Просто работаем с текстом, исходя из того, что текст нам принесли полакомиться, а не потошниться.

А еще вот какая штука тут происходит. Пока участники фиктивного романного кружка обсуждают только что прослушанные произведения, в чат входит эстетика их творчества, которая теперь тоже становится составной частью собственно поэтики их произведений.

То есть что получается: «Серапионты» пишут рассказ, обсуждают его вшестером, в процессе обсуждения приходя к более глубокому его пониманию, а те, кто читает весь роман о том, как они там читают и обсуждают, теперь могут и сам текст оценить, и мысли авторов про него заодно узнать.

Идеально же.

Гофман — король обоснуя, так-то.

И произведения его представляют, как сказал бы Бегемот, ту самую «вереницу прочно упакованных силлогизмов, которые оценили бы по достоинству такие знатоки, как Секст Эмпирик, Марциан Капелла, а то, чего доброго, и сам Аристотель».

Ничего случайного у него нет.

Как и у Булгакова, кстати.

Или там Набокова.

Главное — суметь распознать логику, а для этого имеет смысл опять-таки вернуться к тексту.

Пошли обратно в «Щелкунчика». Третья глава, и голимая серапионщина продолжается.

(Поскольку меня сейчас все это очень-преочень прет и ташшшит, а в общий блог можно постить не чаще двух раз в сутки, я анализ «Щелкунчика» вешаю под статусом для друзей и подписчиков, когда мне шлея под фост попадет. Если интересно — можете ко мне временно подписаться, а потом уйти.)

* - ну, не с нуля он эту штуку придумал, конечно. Подобная форма существовала и до него, "Декамерон", к примеру. Он только ввел обсуждение как собственно часть текста, важную для понимания и прояснения темных местечек прямо по ходу чтения.

А был ли мальчик? Про персонажей "Щелкунчика" и их надмирность

Итак, "Щелкунчик".

Первые две главы "славной сказочки", угу. Все сладко и гладко - сочельник, милые детушки ждут подарков, старшая сестрица морализаторствует, темнота сгущается, потом традиционное "динь-динь", свет из-под двери, бегут в зал, делят подарки, дерутся за игрушку, ломают игрушку, ругаются, мирятся, общаются с крестным и все такое.

Так?

Ну, да.

Только вообще нифига не так.

Читаем текст. Только текст, ничего кроме. За качество перевода Ипардовой шкурой ручаюсь и всеми пятнушками - он верен и соответствует.

И что получается?

А ничего не получается. Не бьется текст с реальностью. Вообще примерно никак.

Формально - дети ждут своего чудаковатого крестного по фамилии Дроссельмайер (дальше как Д.), который по профессии часовщик, а в свободное время ваяет офигенские механические игрушки. Ждут его подарка. А его самого видят как-то так:

"Надворный советник Дроссельмайер, маленький, тщедушный человечек с морщинистым личиком, был нехорош собой: на месте правого глаза у него был черный пластырь, а волос совсем не было; поэтому он носил великолепный белый парик, весьма искусно сработанный из стекла."

Тэкс. Прежде, чем идти дальше, поставим четкую рамку: 1816 год. Двести десять лет назад. Сословное общество. Высшая знать. Дом советника медицины Штальбаума. Крестный детей - ни много ни мало надворный советник. Оба крайне уважаемые и высокопоставленные люди в обществе. От правителя два рукопожатия, не бюргеры простые. Ну, так-то бюргеры, но дослужившиеся до высоких чинов. Не наследные дворяне. В оригинале, кстати, титул Д. четко прописан как "советник высшего суда", Obergerichtsrat.

И тут мы уже говорим: стопэ! Какой, ко всем чертям, "часовщик", если он госслужащий, и вообще юрист высшего эшелона?

И сразу второй вопрос - раз он такой высокопоставленный, как смеет мелюзга семи и девяти лет (ну, и Лотар как ненадежный рассказчик "славной сказочки", само собой) описывать его такими словами?

Потом. Дети ведут себя с ним совершенно по-хамски. С другими взрослыми тоже. Но им абсолютно все сходит с рук! Двести лет назад это было совершенно невообразимо. И тем не менее. Вот Фриц, девятилетний, рассматривает механическую игрушку, которая ему быстро надоедает. И вот какой разговор у них происходит:

"Фриц, облокотившись на стол, долго разглядывал чудесную игрушку, танцующих и гуляющих куколок, а потом попросил:

— Крестный, впусти-ка и меня в свой дворец!

Но господин Дроссельмайер объяснил ему, что из этого, увы, ничего не получится. Он, разумеется, был прав; интересно, как бы нашему маленькому дурачку удалось влезть во дворец, который со всеми своими золотыми башенками был гораздо ниже его самого? И Фриц с этим согласился. Но, немножко погодя, заметив, что дамы и господа гуляют только взад-вперед, дети танцуют все тот же танец, а изумрудно-зеленый человечек выглядывает все в то же окошко, мальчик нетерпеливо воскликнул:

— Крестный, да выйди же хоть раз в другую дверь!

— Увы, нельзя дружок, — отвечал надворный советник.

— Ну, тогда пусти того зеленого господина, что так часто высовывается в окошко, погулять с другими, — продолжал Фриц.

— И этого нельзя, — вновь отвечал крестный.

–Так пусть хоть дети выйдут, — настаивал мальчик, — я хочу их поближе разглядеть!

— Ах да пойми же ты: нельзя, — слегка раздражась, отвечал господин Дроссельмайер, — внутри механизм, он сделан раз навсегда и уже ничего не изменить.

–У-у-у, — разочарованно протянул Фриц, — Значит ничегошеньки нельзя? Ну, крестный, мало проку от твоих накрахмаленных штучек во дворце, раз они ничего не умеют, только бегают, точно заводные. И чего я тут расспрашиваю, как дурачок! Ну уж, гусары мои, верно, получше будут, ими-то я могу играть, как хочу: захочу — в наступление, захочу — в отступление; и ни в какой дом не заперты, вот!

И с этими словами он ускакал прочь от рождественского стола, а за ним — и его гусары на серебряных конях; галопом, рысью, в атаку, марш, сабли наголо, коли, руби, пли!

Тут и Мари тихонечко отошла в сторонку: ей, в общем-то, тоже быстро надоел однообразный танец куколок во дворце, но она была девочка добрая и очень вежливая, и не хотела обидеть своим уходом крестного, как сделал это ее братец.

А надворный советник господин Дроссельмайер уже и вправду рассердился, и слегка раздраженно говорил их родителям:

— Ну, для детей ли неразумных такое произведение искусства? Заберу-ка я дворец обратно!

Но тут Mama упросила господина Дроссельмайера показать ей внутреннее устройство дворца, а также колесный механизм, столь искусно приводящий куколок в движение. Советник тотчас же все развинтил, объяснил, а потом свинтил обратно, и при этом совершенно успокоился и повеселел — настолько, что подарил детям еще несколько коричневых человечков. Это были дамы и господа с золотыми лицами, ножками и ручками; все они были родом из пряничного города Торунь, и так вкусно пахло от них пряниками, что не обрадоваться им дети не могли."

Да, цитата пространная. Но она дает контекст - и вызывает массу вопросов.

Пацан получает шикарный дворец с движущимися фигурками. 1816 год. Казалось бы - восторгу не будет конца, как и благодарностям дарителю. Авотфиг. Ему мгновенно надоедает, и он пытается рулить процессом - а давай ты все поменяешь? А пусти меня вовнутрь? А почему нельзя? - а Д. совершенно спокойно объясняет, почему нет, и даже особо не злится. И обижается уже лишь на конкретное хамство - "мало проку от твоих накрахмаленных штучек", погнал я отсюда в крутые игрушки играть, адью.

Вот прикиньте ситуацию с поправкой на двести лет назад. Куда бы отправился девятилетний пацан, действительно посмевший такое при гостях выдать высокому гостю, будь он хоть трижды крестный? Прааальна - к отцу на колено под пук розог. Скорее всего, еще и с парочкой оплеух как аперитив, и с извинениями крестному на коленях и в слезах.

Но нет. Преспокойно уматывает играться в солдатики. Как и семилетняя сестрица - та тоже ушивается, но тихонько.

А что при этом делают родители? Сходят с ума от невоспитанности отпрысков? Призывают к порядку? Извиняются перед крестным?

Как бы не так.

Они его ОТВЛЕКАЮТ. Как капризного ребенка. Ублажают, спрашивая, скока там хорс форсез, сиречь как механика устроена, и - о чудо - он тут же успокаивается. Да так, что сам идет к юным хамам мириться с пряниками. Причем торуньскими. Дорогущими. Которые, кстати, через французский перевод стали вообще чем-то странным, но не суть.

А суть в том, что поведение Дроссельмайера очень слабо похоже на поведение человека.

А вот на кобольда, затесавшегося меж людей, - да более чем.

Он не в человеческое общество вживается - он реакции имитирует.

И, кажется, общество по какой-то причине ему подыгрывает.

Про детей и родительские реакции будет следующая часть.

Но перед тем расскажу немного про "Серапионов принцип" - основу философии литературного кружка Гофмана как в жизни, так и в литературе.

Кто вы, доктор Зорге? Или немного о странностях "Щелкунчика" Э.Т.А.Гофмана

Сим креслом мастер Гамбс… Тьфу, сим опусом Ипард принимается вещать про Гофмана, только Гофмана и никого, кроме Гофмана.

Ибо сегодня на этой страничке опубликованы на русском три начальные главы его «Щелкунчика» — в том виде, в каком эта вещь собственно была написана и издана.

Гофман, при всей его невероятности и древности (шутка ли, в январе 250 годиков стукнуло), похож на ту самую хромую безглазую собачку по кличке «Везунчик».

Как минимум в переводах на какие угодно языки. Особенно ужасными, к сожалению, были прижизненные и вскоре после смерти изданные его переводы на французский и английский. А первые русские переводы вообще с французского перепирали на нижегородский. Если же учесть, что французы на тот момент ни капли не заморачивались и не переводили, а пересказывали, урезая, изменяя и адаптируя оригинал по своему усмотрению, чтоб пипл хавал — то остается изумляться необыкновенной живучести гофманских текстов.

И ужасно жаль, что так ему не везло и не везет. Поскольку товарищ был не просто интересный, а мега-разносторониий и много в чем серьезно удавшийся. Да так удавшийся, что и двести с лишком лет спустя все еще народ от него колбасит.

Тот народ, который понимает, конечно.

Давным-давно собираю я коллекцию уникумов из истории человечества, которым присваиваю звание «Мои любимые говнюки».

Угадайте, кто в ней первый брульянт на бархатной черной подкладочке.

Почему — это разговор отдельный, и он еще впереди. А пока спросим, вслед за Ренатой Мухой:

«Что мы знаем о лосе?» — и вслед за ней же ответим:

«Ничего. И то не все.»

Прааальна — почти ничего.

Если сказать «Гофман» — то процентов 90 народонаселения пожмет плечами и переспросит — чё?

Из оставшихся десяти процентов кто-то, возможно, вспомнит — в лучшем случае — «про кошек писал каких-то… про бутылки… про алхимиков…».

Ну и безвариантно — Щелкунчик. Детская сладкая сказочка. Балет Чайковского. Фигня на палочке. Про орешки и сладости.

«Думали вы», ага.

А вот покажу-ка я сейчас изнаночку этой сказочки. А вы почитайте — вдруг понравится.

Хочу по первым трем главам разговор завести. Ближе к вечеру.

Вместо манифеста. Анонс методологии

Пытаюсь собрать воедино мысли касательно различия между литературоведением, литературной критикой и всевозможными школами того и другого.

Прихожу к заключению о том, что в моем конкретном случае я могу говорить только об испытанном лично и о том, что такое литературоведение в понимании меня и моей alma mater, то есть Берлинского университета имени братьев Гумбольдтов. Поскольку воспитывала меня именно эта школа, то говорить я могу, пожалуй, даже не о немецкой литературоведческой традиции в целом, а лишь конкретно об ее берлинской школе.

В частности же, я хочу сказать пару слов о сравнительном литературоведении, которое во главу угла ставит произведения в их естественной среде обитания — в литературном контексте с традицией и преемственностью. И в этом, на мой взгляд, заключается основное различие между литературоведением как таковым и литературной критикой как прикладной дисциплиной и отраслью литературоведения.

Впрочем, мне кажется, что различия эти даже еще более широки и глубоки. В частности, литературная критика, которая в том виде, в каком она сейчас существует на, как минимум, русскоязычном интернет-пространстве, с моей точки зрения, представляет собой некую попытку дозволения существования.

Литературоведение же, в моем понимании, с точки зрения классической берлинской школы (и меня как ее представителя), заключается совершенно в другом.

Литературный критик в данный момент — это некий сферический в вакууме объект, который, сдвинув очки на нос, вещает о том, что да, вот этому тексту мы, наверное, дозволим быть текстом и произведением литературы, а вот этому тексту мы это запрещаем, поскольку волею нашею мы решили считать его макулатурой.

На портале Автор Тудей я человек новый, но и тут, да и, в общем-то, на всём пространстве среди людей пишущих, я сейчас вижу примерно одну и ту же тенденцию. Я прочитал книжку, она мне понравилась, потому что. Она мне не понравилась, потому что. Я считаю, что это хорошая книжка, я считаю, что это плохая книжка, не читайте, читайте, КГАМ, аффтар, убейся ап стену на олбанском, ну и так далее.

То есть пока что всё, что я наблюдаю там, где я читаю, а читаю я достаточно много и подробно, сводится к личной заинтересованности реципиента и к его взаимодействию с текстом, скажем так, на первом буквальном уровне.

Это никоим образом не плохо, но несколько опрощает ситуацию и не даёт полного охвата. Что же касается литкритики, то, как я уже сказала, там выборка идёт изначально весьма жёсткая по мнению человека, который решил провозгласить себя литературным критиком (с основанием или без, это уже не так важно).

А дальше критик решает, что данная книга либо представляет собой достойный материал для чтения, либо не представляет собой достойный материал для чтения. Аргументированно поясняя, почему. И, как правило, в рецензиях литературных критиков, в том понимании, в котором я только что осветила, текст прочитанный заявляет о своих правах, но вместе с тем литературный критик является некоторым образом, простите, но в чём-то палачом, ну или, говоря словами Марики Становой, экзекутором. То есть он волен казнить либо миловать текст, критикуя его, отмечая, возможно, сильные стороны, но, как правило, в литературной критике редко обходится без ложки, а то и целого бочонка дёгтя на ложку мёда.

Известный же мне приём литературоведения и литературоведческий подход в целом — в том виде, в котором я его знаю, в том виде, которому учили меня в Берлине, — заключается не в том, чтобы разрешить тексту быть или не быть, а в том, чтобы взять текст априори интересный тому, кто его читает, и не пытаться решить, достоин этот текст называться литературой или недостоин, а вместо этого ввести его в контекст эпохи, связать с личностью автора и с прочими созданными примерно в это же время произведениями, с которыми я могу установить логическое тождество либо антитезу.

Уровень «нравится — не нравится», бесспорно, имеет право на существование, но лично мне оставаться на этом уровне просто скучно.

Я, разумеется, могу написать «ах, как мне понравилось», «ах, как здорово», «пиши еще», «великолепно, я прямо почувствовала, как мурашки бегут по коже», «какие ровные синие квадратики»и так далее, но этого всего хватает и без меня. Подавляющее большинство рассказов о впечатлениях про каждый написанный текст примерно такое и есть.

Мне же гораздо более интересно встать на позицию человека, который дегустирует различные пирожные в красивом кафе. Я априори предполагаю, что всё, что в этом кафе произведено, и всё, что я выбираю попробовать, изначально хорошо на вкус. Но я в данном случае сравниваю, как гурман, то, что я уже знаю, то, что я когда-то уже пробовала, с тем новым, что я сейчас вижу в витрине. Мой личный выбор, он исключительно и только мой.

Я имею полнейшее право остаться в кондитерской либо выйти из неё. Я имею право взять себе и один кусок торта, и даже, может быть, пять или шесть. Я имею право не доесть свой торт. Если я заплатила за свой десерт, дальше я могу с ним делать что угодно: выкинуть на помойку, съесть, забыть о том, что я его заказала, подарить кому-нибудь ещё.

Примерно то же самое я делаю и с книгами, которые читаю. Поэтому мои рецензии на данном сайте я бы хотела писать именно с точки зрения литературоведческого обзора в том варианте, который я имела удовольствие наблюдать у мастеров этого жанра в Берлине и в Лейпциге.

Итак, перед тем как обратиться непосредственно к написанию рецензий, я хотела бы здесь, в этом своём очерке, закрепить понятийную систему. В частности, то, что я буду называть здесь «моими рецензиями», будет представлять собой скорее литературоведческий анализ конкретного произведения в контексте времени его создания, периода рецепции и взаимосвязи с похожими либо контрастными ему текстами, исходя из имеющегося у меня литературоведческого багажа и читательского опыта.

Я планирую анализировать лишь те произведения, которые мне интересно читать, в которых я вижу богатую систему взаимосвязей, уровней и вариантов прочтения, и те, которые дают мне базу для анализа. При этом я оставляю за собой право не рецензировать то, что я не считаю важным для меня, но в любом случае могу написать отзыв в стиле «нравится — не нравится».

Ну а теперь, закончив это большое вступление, я перехожу непосредственно к размышлениям над книгой Марики Становой «Рождение Экзекутора».

Немного об основном тексте по немецкому литературоведению

Полезла сегодня искать кое-какие теоретические выкладки о литературоведении, и наткнулась на полностью выложенный том основоположника немецкой школы - Эрнста Эльстера. (Elster, Ernst: Prinzipien der Litteraturwissenschaft. Bd. 2. Halle a.S. 1911)

Ссылку положу пока сюда, чтобы была под рукой.

Вообще мне кажется, что Эльстер свой объемный труд по классификации бабочек... Кхм, немецких литературных текстов, разумеется, начал потому, что непонятно было, что делать с наследием герра Гете. Тащ Гете успел столько всего натворить, что его одного можно изучать, как того уникального больного у Джерома, у которого не было только родильной горячки.

Но вообще от этой книжки хорошо встают на место мозги - там реально классификация текстов, их эстетики и места под солнцем.

Не рекомендую и не приглашаю, это мой кусок сухого сыра, и грызть его я планирую в одиночестве. Строго по Чернышевскому, угу.

«Он с усердным наслаждением принялся читать книгу, которую в последние сто лет едва ли кто читал, кроме корректоров ее: читать ее для кого бы то ни было, кроме Рахметова, то же самое, что есть песок или опилки. Но ему было вкусно». [1, 2]