Джалал Але Ахмад

Гарбзадеги

Джалал Але-Ахмад

Гарбзадеги

Предисловие к русскому переводу «Гарбзадеги»[1] Джалала Але-Ахмада

Вошедшее в историю эссе Джалала Але-Ахмада (1923–1969) «Гарбзадеги» (1962) на родине[2] автора долгое время оставалось незамеченным. Сам Але-Ахмад удивлялся тому, как его текст уверенно набирал популярность по всему миру, какие дискуссии вызывал среди сторонников и противников. Способствовали канонизации текста и многочисленные переводы на иностранные языки. Со временем ключевое понятие текста –гарбзаде– вошло в разговорную речь как уничижительное определение человека, утратившего связь с корнями и увлекшегося всем «западным» (подобно тому, как после публикации знаменитой книги Эдварда Саида «Ориентализм» (1978) стал популярным термин «ориенталист»).

Читая «Гарбзадеги» в наше время, будь то оригинал или один из многочисленных переводов, мы должны учитывать всю значимость этого произведения. Русскоязычным читателям, вне зависимости от того, впервые ли они знакомятся с этим эссе или перечитывают его, я бы посоветовал мысленно поместить этот текст в ряд родственных ему произведений: «Наша Америка» (1891) Хосе Марти, «Души черного народа» (1903) Уильяма Эдуарда Беркхардта Дюбуа, «Черные якобинцы» (1938) Сирила Джеймса, «Речи о колониализме» (1950) Эме Сезара, «Проклятьем заклейменные» (1961) Франца Фанона, «Сопротивление и деколонизация» Амилкара Кабрала (ум. 1973), «Ориентализм» (1978) Эдварда Саида и «Могут ли угнетенные говорить?» (1988) Гаятри Спивак.

В иранском контексте бытование «Гарбзадеги» поначалу шло по иному пути. Его опубликовали через несколько лет после переворота против Мосаддыка, организованного в 1953 году ЦРУ и MИ-6, и незадолго до народного восстания 1963 года под руководством аятоллы Хомейни, которое, в свою очередь, стало своего рода репетицией революции февраля 1979 года, положившей конец существованию режима Пехлеви. В наши дни популярно ошибочное трактование «Гарбзадеги» как исламистского текста, призывающего к возвращению к исламу. Это далеко от истины. «Гарбзадеги» – это критика колониальной модерности, но не модерности как таковой. В центре внимания Але-Ахмада – центральная роль «машины» и «машинизация» мирового капитализма, однако впоследствии Хомейни и его сторонники исказили смысл текста, объявив его призывом к возвращению к исламу в его сверхполитизированной форме.

Источником вдохновения Але-Ахмада принято считать идеи прославленного философа того времени Ахмада Фардида (1904–1994) и его критику современных технологий, которая, в свою очередь, берет начало у Хайдеггера и других немецких мыслителей, например, Эрнста Юнгера, чей труд «Über die Linie» («Через линию») (1951) Але-Ахмад перевел на персидский. Таким образом, «Гарбзадеги» можно также рассматривать как критику машинизации и колониальной гегемонии, но ни в коем случае не стоит ассоциировать его с воинствующим исламизмом, захватившим страну вскоре после смерти автора. «Гарбзадеги» критикует колониальную (европейскую) модерность, не предполагая при этом перехода к исламизму, – такое толкование шло бы вразрез с идеями Але-Ахмада. Интерес Але-Ахмада к теории центральности «машины» во многом совпадает с лейтмотивом фундаментального эссе Хайдеггера «Вопрос о технике» (1954). Таким образом, два этих текста могут читаться как критический обзор преобладания вещей над человеком, поданный с двух сторон колониальной модерности. Хайдеггер противопоставляетДазайн(Dasein)[3] технологии на равных, тогда как Але-Ахмад рассматривает колонизированную личность как подчиненную технологии. В свете неортодоксального подхода Але-Ахмада взгляды Хайдеггера на универсальность европейскогоДазайнамогут показаться чрезмерно детерминированными.

Русскоязычные читатели знакомятся с «Гарбзадеги» в эпоху, когда этот текст приобретает новое значение. Печальный опыт постколониальных наций насчитывает уже более двух веков, демократические амбиции формируются в узусе постколониальных государств, а Израиль возглавляет союз сил Запада, совершающих геноцид в Палестине. В этом контексте диагноз, поставленный Але-Ахмадом, лишний раз подтверждает нужду Глобального Юга в переосмыслении деколонизации и корректировке своих демократических амбиций.

Эссе Але-Ахмада – это классический текст, со временем обретший статус «означаемого», так как сохраняет актуальность вне зависимости от изменения статуса колониальности, которая некогда послужила поводом для его создания.

Хамид Дабаши, профессор Колумбийского университета

Между вороной и куропаткой. Хитросплетения иранской модерности

Книга Джалала Але-Ахмада, русский перевод которой предлагается читателю этого издания, создает сложности с самого первого слова – название является неологизмом, который ее автору суждено было огранить и популяризировать. На протяжении всей книги Але-Ахмад пытается разными средствами объяснить публике, что он имеет в виду под персидским словомгарбзадеги, – он использует не только свои эмпирические наблюдения, статистику, примеры событий из истории и современности, но и богатое наследие классической персидской литературы. В частности, автор приводит притчу о вороне, которая мечтала стать куропаткой и стремилась копировать ее поступь. Тщетно пытаясь подражать куропатке, ворона теряет свою походку – этой аллегорией Але-Ахмад подводит итог восприятию модерности в Иране.

Модерность – понятие многоаспектное, и ему дано великое множество определений. Не стремясь вступать в дискуссии, которые не являются целью ни данной статьи, ни этой книги вообще, я остановлюсь на характеристике, сформулированной Энтони Гидденсом, который выделяет и мировоззренческие, и экономические, и политические грани модерности. В своем пространном определении модерности Гидденс указывает на три ключевых ее выражения – (1) определенный набор отношений к миру, идею мира как открытого для трансформации посредством человеческого вмешательства; (2) комплекс экономических институтов, особенно промышленного производства и рыночной экономики; (3) определенный набор политических институтов, включая национальное государство и массовую демократию. Несмотря на широкий охват этого определения, не стоит ограничивать модерность только этими областями – так как модерность оказала огромное влияние на литературу и изящные искусства, науку и образование, нравы и привычки людей…

Колыбелью модерности считается Европа, а ее корни принято искать в эпохе Просвещения, деятели которой, рассуждая о религии, науке, политике и обществе, сформулировали новый взгляд на мир, приведший к колоссальным преобразованиям в жизни людей и, среди прочего, к возникновению идеи неумолимого прогресса. С одной стороны, модерность позволила иначе взглянуть на окружающий мир, сделала его рациональным и умопостигаемым, а постепенное ослабление религиозного догмата в обществе превратило мусульман, иудеев, индуистов и последователей других учений из еретиков и отступников в другие религиозные общины, которые ничем не лучше или не хуже христианских. Но, с другой стороны, постоянное стремление к изменению мира, вера в абсолютную рациональность законов его существования и отрицание любого сверхъестественного начала в нем – чуть позже Макс Вебер назовет это «расколдовыванием мира» – создавали единую лестницу прогресса, на разных ступенях которой отныне располагались все народы, населявшие землю. Прогрессизм, выражавшийся в стремлении не только к технической революции, но и к

Будучи объяснительной парадигмой колониальной политики, модерность вместе с тем являлась ее обратной стороной. В Северной и Южной Америке вчерашние колонисты становились лидерами движений, которые потомки назовут национально-освободительными, формулировали новые идеологии и идентичности. Колониальные администрации строили школы и больницы, создавали фактории и плантации, запрещали одни обычаи и вводили другие. С одной стороны, эта политика распространяла и воплощала в жизнь модерные представления о прогрессе. С другой – уничтожала локальные общественные структуры, автохтонные институты и местные практики. Уже в ХХ веке подобные колониальные подходы стали подвергаться жесткой критике, а их наследие – коренным образом переосмысляться. Для понимания природы этих процессов читатели могут попробовать перечитать «Бремя белого человека» Киплинга и определить, насколько уместным в наше время видится полный самопожертвенного благородства пафос стихотворения.

Двадцатый век считается эпохой «высокого колониализма» – временем, когда колониальные империи стремились к пику своего могущества, борясь друг с другом за новые территории, рынки сбыта и торговые маршруты. Колониальная экспансия европейцев в Азии и Африке несла за собой идеи и институты модерности, с которыми знакомились представители местных элит. Колониализм и технический прогресс способствовали укреплению связей между разными территориями, поэтому, начиная с XIX века, европейцы всё чаще посещали Средний Восток и Северную Африку, Иран и Индийский субконтинент, а жители этих территорий – Европу. Во Франции, России и Британии подданные иранского шаха или османского султана восторгались уровнем науки и образования, архитектурой и искусством, политической системой и общественной жизнью. Они ходили в театры и университеты, посещали больницы и суды, становились членами тайных обществ. Так жители региона знакомились с модерностью.

Иран, или Персия, как тогда в Европе называли эти земли, был одним из главных направлений колониальной экспансии. В 1796 году в Иране к власти приходит династия Каджаров, которая стремится расширить зоны своих владений. Так, в Закавказье интересы Каджаров сталкиваются с российскими, что приводит к двум Русско-персидским войнам (1804–1813 и 1826–1828). Тяжелые поражения, потеря территорий и унизительные условия мирных договоров заставляют каджарские элиты иначе взглянуть на положение дел в собственном государстве. Боеспособность армии становится главной заботой правительства, которое приглашает европейских инструкторов для преобразования военного дела в стране. Однако перемены требуются не только в армии.

С самого начала своего правления каджарские шахи были озабочены проблемами собственной легитимности. Будучи выходцами из кочевого тюркского племени, которое на территорию Ирана попало благодаря Сефевидам (1501–1736) – династии, сделавшей эти земли шиитскими, – они пытались управлять государством с весьма пестрым этническим составом. Большую часть пригодных для жизни земель населяли племена иранского, тюркского или арабского происхождения, представители которых зачастую не имели ни общего языка, ни единых целей. Каджарские правители пытались выстроить сложную систему лояльностей внутри управляемого ими государства, а в конструировании своей легитимности опирались на два столпа – иранизм и шиизм.

В течение долгого времени главным воплощением иранизма на территориях от Анатолии до Центральной Азии являлся главный иранский эпос – классическая персидская поэма Абулькасима Фирдоуси (ум. 1020) «Шахнаме» (перс. «Книга царей»). В своем произведении Фирдоуси воспевает доисламское прошлое Ирана и повествует о царях, правивших этой землей с начала времен и до арабского завоевания и прихода ислама. На протяжении столетий «Шахнаме» считалась главной царской книгой, указывающей на «иранскость» правителя независимо от его происхождения. История земель, которые теперь называют Ираном, сложилась таким образом, что в течение долгого времени этими территориями управляли династии тюркского и тюрко-монгольского происхождения, воспринявшие, однако, иранскую придворную культуру, словесность и изящные искусства. «Шахнаме» не только стала частью этого иранского «культурного багажа», но и превратилась в один из мощных механизмов легитимации правителей – с развитием книжного дела почти что каждая крупная династия оставила после себя одну или несколько роскошных и богато иллюстрированных копий главного иранского эпоса.

Вторым столпом каджарской легитимности был шиизм, который с XVI века стал религией как иранских элит, так и большей части населения. Как и их предшественники, Каджары продолжили поддержку шиитских институтов и религиозных авторитетов, выделяя большие суммы на строительство культовых сооружений, обустройство учебных заведений и поддержку шиитских ритуалов. Духовенство стало важной частью поддерживаемого каджарской династией баланса сил, который помогал ей оставаться у власти. Это увеличивало социальный капитал иранских религиозных авторитетов и трансформировало его в капитал политический. В то время, когда в большей части мусульманского мира суннитское духовенство страдало от критики со стороны религиозных реформистов и светских модернистов, в Иране положение шиитского духовенства только укреплялось.

Говоря о роли духовенства в жизни каджарского государства, невозможно обойти вниманием эпизод, связанный с выдачей и отменой табачной концессии. Необходимость пополнения казны в эпоху колониализма толкала Каджаров к выдаче концессий – эксклюзивных прав на разработку той или иной отрасли хозяйства, промышленности или инфраструктуры. Взамен обладатель концессии обязался регулярно платить в казну определенную сумму денег. Концессии выдавались на разработку рыбных промыслов, строительство дорог, открытие банков. В марте 1890 года концессия на разработку табачных промыслов была выдана британскому майору Тальботу – ее условия позволяли майору регулировать закупочные цены на табак. Это, в свою очередь, вызвало негодование торговой среды, которая традиционно имела тесные связи с духовенством. Против концессии начались протесты, которые достигли своего апогея после вмешательства представителя духовенства. Ведущий на тот момент религиозный авторитет Ирана Мирза Мохаммед Ширази издал фетву (богословско-правовое решение), объявлявшую курение табака смертным грехом. В результате иранцы стали массово отказываться от полюбившегося многим из них табака, а выступления против концессии только расширились. В результате в 1892 году шах вынужден был отменить концессию, после чего Ширази отменил фетву. Эти события продемонстрировали, как быстро религиозный авторитет духовенства может трансформироваться в авторитет политический.

Исключительная сложность устройства элит каджарской эпохи, их гетерогенность и многоликость усложняли попытки проведения модернистских реформ, в которых нуждалось государство. Наиболее масштабная среди них относится к середине XIX века – ее вдохновителем был министр Мирза Таги-хан Фарахани (1807–1852) по прозвищу Амир Кабир. Иранский реформатор провел несколько лет в Османской империи эпохи Танзимата – модернистских реформ, которые и вдохновили его на преобразования в Иране. У Амир Кабира было множество противников, которые противодействовали и ему самому, и его начинаниям (противники добились его отстранения, ареста, а затем и умертвили его), однако одному

История Амир Кабира говорит нам как минимум о двух вещах: с одной стороны, главными поборниками модерности в Иране были представители элиты, с другой – среди правящей верхушки было множество противников подобных преобразований. Так или иначе, но в XIX веке гораздо больше иранцев стало посещать европейские страны: они восхищаются свидетельствами научно-технического прогресса, политическими и общественными институтами, культурой и искусством и мечтают привить эти достижения на Родине. Вдохновленные идеями об ограничении власти монарха, национальном самосознании и общности, о роли религии в жизни людей и новых типах отношений внутри общества, эти авторы, которых позже назовутроушанфекран(перс. «ясно мыслящие»), не только внедряли новый язык для описания жизни иранского общества (как древнего, так и современного), но и становились первыми агентами модерности. Так иранская публика получила первую правительственную газету (а затем – и неофициальную прессу), узнала слова вроде «демократия», «конституция» и «парламент», увидела иные способы организации отношений между властью и обществом.

Вдохновленные европейскими примерами, иранскиероушанфекранпредлагали самые разные проекты, направленные на модернизацию государства и общества. Так, Мирза Ага-хан Кермани выступал за полный разрыв с более чем тысячелетним исламским наследием и возвеличивал доисламское прошлое Ирана, опираясь, с одной стороны, на антиарабские пассажи из «Шахнаме», а с другой – на популярные тогда романтический национализм и расовые теории. В его понимании иранцы, потомки ариев, были великой нацией, но они не стали переселяться в Европу, как это сделали другие их собратья, а потом стали жертвами катастрофического арабского завоевания, навсегда повергшего их в пучину невежества. Схожий антиисламский пафос можно найти и в работах его современника – Мирза Фатхали Ахундзаде (в русскоязычных источниках часто встречается вариант фамилии «Ахундов»). Одним из важных проектов еще одного известного просветителя, Мальком-хана, были предложения по реформированию персидского алфавита – от упрощения до перехода на латиницу. Многие интеллектуалы были еще и литераторами, внедрявшими новые жанры и веяния в персидскую литературу (например, драматургию). В их понимании модерность должна была быть всеобъемлющей.

Ключевую роль в распространении новых идей играли тайные общества и газеты. Иранцы, бывавшие в Европе, Османской империи и Британской Индии, знакомились с идеями масонства, а первое подобие ложи в самом Иране основал упомянутый выше Мальком-хан в 1858 году. Посетителями собраний общества были крупные каджарские сановники, философы, поэты, привлеченные идеями реформ, модернизации и просветительства. Ложа была закрыта шахским указом в 1861 году, однако выходцы из нее чуть позже стали основателями других тайных обществ и важными деятелями конституционного движения. Тот же Мальком-хан, проживая в Лондоне, основал в 1890 году газету «Канун» (перс. «Закон») – один из главных рупоров идей конституционализма. Со схожими идеями выступала выходившая в Калькутте «Хабл ал-Матин» (араб. «Крепкая вервь»). Эти издания переправлялись в Иран нелегально, так как внутри страны критика правящей династии со страниц газет была невозможной. Зато получили распространение «ночные письма» – прокламации, которые расклеивали на стенах. В конце XIX – начале ХХ века это был основной способ антиправительственной агитации.

Апогеем чаяний иранских модернистов становится Конституционная революция 1906–1911 годов, в событиях которой можно проследить тренды политической жизни Ирана предшествовавших ей десятилетий. С одной стороны, это небывалый подъем публичной политики и распространение большого числа идеологий – национализма, конституционализма, социал-демократии и т. д. С другой – ослабление государства Каджаров, которые могли управлять страной в относительно спокойное время, но так и не отошли от революционных потрясений, растеряв внутри- и внешнеполитический авторитет. Наконец, важную роль в динамике революционных событий играют крупнейшие колониальные державы. Россия и Британия поддерживали разные стороны этого конфликта (шаха и конституционалистов соответственно), а сама революция закончилась после введения российских войск на территорию Ирана и подавления последних очагов выступлений. Но даже несмотря на такой конец, неоспоримыми результатами революции остаются введение конституции и парламента.

Важно понимать, что лагерь конституционалистов (равно как и их противников) состоял не только из секулярных мыслителей – на стороне борцов за ограничение власти монарха выступали представители духовенства разного возраста и степени влияния. Споры шли и вокруг законности самой по себе конституции как документа, регулирующего порядок вещей в государстве, и вокруг того, какой принцип должен быть положен в основание этой конституции. Должна ли конституция быть основана на шариате или лишь соответствовать ему? Или же в основе конституции могут лежать нерелигиозные установки, представления о естественных и неотъемлемых правах человека, о которых говорили мыслители европейского Просвещения? Этот зародившийся в эпоху Конституционной революции конфликт в значительной степени продолжает определять дебаты вокруг настоящего и будущего Ирана и по сей день.

С политической точки зрения, события Конституционной революции подорвали и без того не слишком крепкое положение Каджаров во главе Ирана. Революционные события не только ограничили власть монарха, который теперь должен был считаться с парламентом и конституцией, но и усилили влияние колониальных держав в стране. В 1907 году между Британией и Россией была подписана конвенция о разделе сфер влияния, согласно которой северная часть Ирана отдавалась под контроль Российской империи, а юго-восточная – Британской. Это соглашение фактически превращало Иран в полуколонию. Как уже отмечалось выше, в ходе революции две империи поддерживали разные стороны: Россия – шаха и абсолютизм, а Британия – конституционалистов. Несколько лет спустя, в годы Первой мировой войны, две страны, уже в статусе союзников, сделали Иран своим плацдармом в противоборстве с Османской империей, стоявшей на стороне Германии. С российской стороны договор был «порван и уничтожен» большевиками, хотя отказываться от притязаний на иранские территории они не собирались.

В мае 1920 года Волжско-Каспийская флотилия подошла к иранскому порту Энзели в провинции Гилян, где находились уведенные белыми корабли. Вернув контроль над кораблями и захватив город, большевики задумались о создании в регионе подконтрольного им правительства и вступили в переговоры с Кучек-ханом, лидером сепаратистского Дженгелийского движения. В июне была провозглашена Гилянская советская республика, однако век ее был недолог. Дальнейшая экспансия была остановлена иранскими войсками, Кучек-хан разругался с коммунистами, а большевики удовольствовались возвратом уведенных кораблей. В результате сепаратистское движение было подавлено, а советское правительство начало выстраивать отношения с Ираном, которые завершились подписанием договора о дружбе в феврале 1921 года.

На фоне большевистской угрозы в

Эра Резы Пехлеви была ознаменована крупными переменами в Иране. Новый шах и его команда, состоявшая из людей, получивших европейское образование, стремились создать новый образ «современной» страны. Примером для иранских преобразований служила соседняя Турция, которая под руководством Мустафы Кемаля Ататюрка вступила на путь вестернизации и секуляризации. Преобразования Ататюрка касались политической системы, общественных отношений, роли религии в государстве, науки и культуры. В видении Реза-шаха и его соратников такой путь должен был пройти и Иран. Модерность встала на государственные рельсы.

Среди терминов, характеризующих эпоху Реза-шаха, особенно популярны два – «авторитарная модернизация» и «государственный национализм». Оба они указывают на роль монархии в преобразовании страны. Реза и его соратники действительно создают в Иране новую государственную структуру, основанную на контроле и порядке. В последние годы правления Каджаров их власть едва ли распространялась за пределы крупных городов, а в отдельных регионах всем распоряжались главы племенных и этнических объединений. Силой созданной им армии Реза-шаху удается положить конец центробежным тенденциям и уничтожить источники авторитета на местах. Власть отныне не должна выстраивать систему сложных альянсов с разными местными силами, теперь она правит этими территориями через бюрократию. Именно в эпоху Реза-шаха в Иране создается модерное государство, которое использует свою монополию на насилие и управляет отдельными землями посредством разветвленных бюрократических механизмов. Государство становится унитарным, а его присутствие – вездесущим.

Также новая власть демонтирует старую систему судопроизводства, основанную на шариате, и вообще стремится ограничить влияние шиитского духовенства. В Иране создаются светские суды, вводятся уголовный и гражданский кодексы и новая система исполнения наказаний. Власть ограничивает и второй инструмент влияния духовенства – образование. Создается новая система образования, изолирующая религиозные школы; в новых школах вводится обязательное изучение персидского языка, а стандарты обучения постоянно уточняются и дополняются. Также при Реза-шахе создается Тегеранский университет, первый в Иране. Бюрократия, суды и школы распространяют влияние государства на всю страну в доселе невиданных масштабах. Связь регионов с центром становится более прочной и быстрой благодаря строительству шоссе, а самым масштабным инфраструктурным проектом Резы Пехлеви становится Трансиранская железная дорога, соединяющая Каспийское море и Персидский залив. Улучшение сообщения между регионами страны означает более быструю доставку не только товаров, сырья или писем, но и вооруженных сил, способных, в случае чего, усмирить недовольство.

Авторитарная модернизация коренным образом меняет не только государство, но и общество. Современный Иран должен выглядеть «современно». Новые указы регламентируют одежду – мужчины, например, должны носить в публичном месте особые кепки цилиндрической формы (в Иране их до сих пор называют «пехлевийками»). Кепки впоследствии заменили на шляпы, сохранив принудительный порядок ношения. Представители духовенства должны получать разрешение на ношение религиозно маркированной одежды. Точно так же не допускаются кочевые и этнические наряды. Государство активно поддерживает созданные с его ведома организации, ратующие за «пробуждение женщин», – появляются женские клубы, кружки и пресса. В 1936 году Реза-шах издает указ «О снятии хиджаба», запрещающий женщинам носить одежду, соответствующую мусульманским правилам целомудрия. Другими словами, отныне женщина не могла прилюдно быть одетой в чадру, никаб или любые другие предметы одежды, указывающие на ее приверженность исламским нормам. То, что для одних становится символом прогресса, для других является поводом для затворничества или даже сведения счетов с жизнью.

Регламентирование одежды священнослужителей становится поводом для самого известного антиправительственного выступления эпохи Реза-шаха. В 1935 году в мечети Гохаршад в Мешхеде – главном шиитском культовом центре Ирана – с антишахской проповеди началась массовая демонстрация против новых законов. Местные военные и полиция отказываются подавлять акцию своих земляков, поэтому властям приходится ждать подкрепления из другой провинции. Так или иначе, духовенство, пользовавшееся исключительным влиянием при Каджарах и поддержавшее Резу при его вступлении на престол, теперь чувствует на себе всеобъемлющий контроль нового государства. Помимо регламентирования одежды и отмены фактической религиозной монополии на образование правительство ограничивает или вообще запрещает целый ряд шиитских практик и ритуалов – опять же, под предлогом их «несовременности».

Ограничения касаются и политической сферы. Парламент, одно из достижений Конституционной революции, становится декоративным органом власти. Ради сохранения жизни несогласные с политикой властей оказываются перед непростым выбором – внутренняя или реальная эмиграция. В 1931 году принимается закон о запрете коллективистской идеологии, фактически делающий нелегальными все левые силы в Иране. В 1937 году по нормам этого закона под арест отправляются 53 иранских коммуниста, а год спустя их приговорят к тюремному заключению. Их судьбы будут воспеты одним из осужденных – литератором Бозоргом Алави, который посвятит этому процессу и тюремной жизни роман «Пятьдесят три» и автобиографические «Тюремные записки». Впрочем, репрессии касаются не только политических противников шаха. Три его ключевых соратника, бывшие архитекторами первых реформ, оказываются в опале – двое из них умирают в заключении, а обстоятельства смерти третьего до сих пор окончательно не выяснены.

Новое государство подкрепляется новой идеологией. Национализм становится доминантой исторической и культурной политики 1920-1930-х годов. Эпоха Ахеменидов – первой иранской империи – называется золотым веком в истории Ирана, а задачей современных иранцев объявляется возвращение утраченного величия. Ведется активная «иранизация» страны. Новая система школьного образования включает в себя обязательное изучение персидского языка – еще за несколько десятилетий до этого жители отдельных регионов страны вполне могли обходиться без него. В архитектуре обретает популярность «неоахеменидский стиль», вдохновленный искусством древней империи. Начинается масштабная кампания по переименованию топонимов – городам и географическим объектам «возвращаются» иранские названия вместо иноземных (в основном арабских и тюркских). В тех случаях, когда

Апогеем государственного национализма становятся масштабные празднования 1000-летия со дня рождения Фирдоуси, прошедшие в 1934 году. Иранские идеологи превращают поэта в главного патриота Ирана, а его «Шахнаме» – в иранский национальный эпос. Восхваление доисламских царей, антиарабский пафос поэмы и ее «чистый» персидский язык теперь вплетаются в государственную политику. Язык также не остается в стороне от «иранизации». В 1935 году учреждается Академия персидского языка, одной из главных задач которой становится «очищение» языка от чужеродных элементов. Академия создает списки слов арабского и тюркского происхождения, которые необходимо заменить на слова, происходящие от иранских корней. Арабизмы и тюркизмы вытесняются из лексикона, а на смену им приходят, среди прочего, заимствования из европейских языков. Далеко не всем интеллектуалам подобные изменения приходятся по вкусу, однако некоторые представители образованных кругов ратуют за еще больший масштаб преобразований. К примеру, публицист Ахмад Касрави, один из ведущих интеллектуалов эпохи Реза-шаха, создает собственный вариант «чистого» языка, состоящего исключительно из слов, восходящих к иранским корням.

Конец правлению Реза-шаха положила его международная политика. После начала Второй мировой войны Иран поспешил объявить о своем нейтралитете, что, впрочем, не устроило СССР и Британию. На протяжении 1930-х годов Реза-шах пытался найти какую-то «третью силу», которая могла бы помочь Ирану избежать вмешательства двух старых соперников в свою политику. К этому периоду относятся попытки установления более тесных связей с гитлеровской Германией (в том числе на почве поисков «арийских корней»). Судя по всему, в реальности германское влияние в Иране было не слишком велико, однако именно оно стало поводом для решительных действий со стороны союзников. Дело в том, что, согласно 6-й статье советско-иранского договора 1921 года, СССР мог ввести войска в Иран в том случае, если иранские территории используются третьей стороной, которая несет угрозу советским границам. Опираясь на это право, 25 августа 1941 года войска союзников вступили в Иран, а уже 16 сентября советские части двинулись на Тегеран. Видя крушение своей армии, Реза Пехлеви отрекся от престола в пользу своего сына Мохаммеда Резы, был арестован и последние годы своей жизни провел на территории Южно-Африканского Союза.

В военные годы Иран был важным перевалочным пунктом в доставке в СССР грузов по ленд-лизу из США, а в 1943 году в стенах советского посольства прошла знаменитая Тегеранская конференция, на которой лидеры стран-союзников договорились об открытии второго фронта в Европе и обсуждали вопросы послевоенного устройства мира. Иран сыграл важную роль в обеспечении победы над фашизмом. Так в общих чертах выглядит привычный нам нарратив об участии Ирана во Второй мировой войне. При этом в самом Иране оккупация союзными войсками и последовавшие за этим события воспринимаются как национальное унижение, признак слабости государства и неспособности его вести независимую политику. Это были годы голода, неурядиц и военного диктата инозем-цев. Если для союзников Иран был «мостом победы», то для самих иранцев Вторая мировая война стала еще одним проявлением колониализма.

Послевоенный период был ознаменован еще одним потрясением для иранского государства. По соглашению союзников в шестимесячный период после окончания войны их войска должны были покинуть территорию Ирана. Вывод советских войск затягивался, а осенью и зимой 1945 года в Иранском Азербайджане, который находился под контролем СССР, и соседнем Курдистане были провозглашены автономные правительства, намеревавшиеся выйти из состава Ирана. Возникшие территориальные споры удалось решить путем международного давления, дипломатии и политической хитрости, однако этот эпизод, получивший название «Иранский кризис», стал еще одним этапом в формировании колониальной травмы в исторической памяти иранцев.

При этом первые годы правления молодого шаха Мохаммеда Резы Пехлеви (на момент вступления на престол ему было немногим больше двадцати) стали для иранского общества глотком свободы. Либерализация первой половины 1940-х годов смягчила жесткие ограничения предыдущей эпохи (в т. ч. законы об одежде), а также оживила политическую жизнь в стране. Многие несогласные с политикой Реза-шаха были выпущены из тюрем или вышли из затворничества, а главным рупором перемен стала коммунистическая партия «Туде», которую создали вышедшие на свободу участники «процесса пятидесяти трех» и поддерживал СССР. Несмотря на репутационный урон, нанесенный Иранским кризисом, партия была важным игроком политической жизни, а ее члены входили в одно из правительств – при их участии был, в частности, принят первый в истории Ирана трудовой кодекс. Членами или симпатизантами «Туде» были многие представители интеллектуальной элиты тех лет – публицисты, писатели и поэты, – хотя обвинения в просоветской ориентации мешали заручиться более мощной поддержкой. Тем не менее деятельность партии в условиях начавшейся холодной войны вызывала опасения иранских властей, и в 1949 году она была запрещена. Поводом стало покушение на шаха, исполнителя которого ошибочно (и, возможно, намеренно) назвали членом «Туде». Партия продолжала свою деятельность, но уже на нелегальном положении.

Главным вопросом иранской политики конца 1940-х – начала 1950-х годов стал статус нефтяной промышленности страны. Эта проблема корнями уходила в 1901 год, когда концессия на разработку иранской нефти (за исключением северных провинций) была выдана британцу Уильяму Д’Арси. Впоследствии нефтяные промыслы были переданы Англо-персидской (с 1935 года – Англо-иранской) нефтяной компании, а условия соглашения пересматривались, хотя результатами пересмотров были довольны далеко не все иранцы, как и нахождением иранской нефти в руках иностранцев вообще. Движение за национализацию нефтяной промышленности возглавила организация «Национальный фронт», лидером которой был Мохаммед Мосаддык. Ветеран иранской политики, начавший карьеру еще при Каджарах (его мать была правнучкой одного из первых шахов этой династии), в эпоху Резы Пехлеви Мосаддык избрал затворничество, однако вернулся в игру после либерализации 1940-х годов. Во главе «Национального фронта» он прошел в парламент, где при его активном участии 15 марта 1951 года был принят закон о национализации нефтяной промышленности (этот день сейчас является национальным праздником). На волне популярности Мосаддык был назначен премьер-министром Ирана.

Следующие два года были ознаменованы противостоянием опытного политика и представителя каджарской аристократии Мосаддыка и Мохаммеда Резы Пехлеви. Премьер вел агрессивную внешнюю политику – после национализации нефти он изгнал из Ирана всех английских специалистов и советников, а позже и вовсе разорвал отношения с Британией. Решения Мосаддыка поддерживала улица, где важную роль играли активисты партии «Туде». Участие иранских левых всерьез беспокоило США, которые опасались

Несмотря на то что официально США признают свою деятельную роль в организации переворота лишь в 2013 году, мысли о том, что все эти события являются срежиссированными, а действия иранских политиков лишены самостоятельности, будоражили иранскую публику еще с конца 1940-х годов. Усугубляющаяся колониальная травма укрепляла влиятельность разнообразных теорий заговора, которые становились всё более важной частью политического ландшафта. Внешне- и внутриполитический курс в 1950-1960-е годы способствовал усилению конспирологии. С одной стороны, Иран всё больше сближался с США и Израилем, постепенно становясь главным партнером еврейского государства среди стран с преобладающим мусульманским населением, что, разумеется, провоцировало сторонников идей о «мировом сионизме». С другой стороны, внутренняя политика страны становилась всё более стерильной – «Туде» была вне закона, «Национальный фронт» разгромлен, а Иран быстро двигался в сторону абсолютно управляемой двухпартийной системы (или, как шутили сами иранцы, партий «Да, господин» и «Слушаюсь, господин»). Кроме того, в обществе усиливалось разочарование в кумирах дня вчерашнего – марксистах и националистах. Наконец, в 1957 году был создан САВАК[4], управление государственной безопасности, которое за короткий срок взяло под контроль всю общественную жизнь страны.

Именно в таких обстоятельствах увидело свет сочинение «Гарбзадеги». Его автор Джалал Але-Ахмад прошел типичный путь для иранского интеллектуала той эпохи. Он родился в религиозной семье. Отец видел будущее Але-Ахмада в торговле, что фактически означало получение лишь начального образования, однако тот тайком посещал вечерние занятия в Дар оль-Фонун. Сам Але-Ахмад даже пытался получить религиозное образование, но этому помешало знакомство с трудами самого, пожалуй, известного иранского антиклерикала Ахмада Касрави. Быстро отказавшись от семинарии, он поступил в Педагогическое училище, которое окончил по специальности «персидская литература».

Уже в студенчестве он увлекся политикой и вместе с сокурсниками вступил в «Туде». Всего за четыре года он дорос до члена тегеранского партийного комитета, однако в 1947 году покинул ряды партии в знак протеста против советской оккупации Иранского Азербайджана. Отстранившись на несколько лет от политики, в 1950 году Але-Ахмад примкнул к «Национальному фронту» и участвовал в организации нескольких объединений внутри него. После переворота 19 августа 1953 года он был арестован и после выхода из заключения, по собственному признанию, окончательно потерял интерес к политике.

Але-Ахмад был разочарован не только в политической деятельности самой по себе, но и в тех силах, которые предлагали конкурирующие концепции прогрессивного развития Ирана. Он приходил к заключению, что европейская модерность, которую несли и левые, и либеральные идеологии, неприменима к иранскому опыту, поскольку она разрушает аутентичность. Кроме того, весь опыт иранской модерности неразрывно связан с колониализмом, который, по мнению Але-Ахмада, обрел новую ипостась – на смену концессиям и разделу сфер влияния пришли консюмеризм и идеологическая экспансия. Эти мысли укрепились в нем после знакомства с философом Ахмадом Фардидом, который, среди прочего, вдохновлялся Мартином Хайдеггером и его критикой модерности и технологий. Именно на семинаре с участием Фардида Але-Ахмад познакомился с его концепциейгарбзадеги– «поражения Западом», – которую Фардид трактовал как доминацию европейской мысли в мусульманской интеллектуальной среде начиная с IХ века, когда труды античных философов были переведены на арабский язык.

Але-Ахмад переосмыслил концепцию Фардида и вложил в свое произведение «Гарбзадеги» все тревоги, страхи и разочарования иранского интеллектуала начала 1960-х годов. Эта книга не только отражает политический и интеллектуальный ландшафт той эпохи с присущими ей переживаниями и фобиями, но и в определенной степени подводит неутешительный, пусть и промежуточный, итог истории иранской модерности, делая акцент на ее обратной стороне – колониализме.

Максим Алонцев, доцент Института классического Востока и античности НИУ ВШЭ

Шестнадцать тонн (вместо эпиграфа)

Я родился утром того дня, когда солнце не светило.

Взял кайло и на шахту пошел,

Выдал шестнадцать тонн угля номер 9.

«Машаллах, мне это нравится!» – сказал бригадир.

Даешь шестнадцать тонн – и что ты имеешь?

На день постарел и по кадык в долгах.

О, святой Петр, очерти наши души кругом!

Мы отдали души в заклад компании.

Когда видите, что я иду, отойдите в сторону!

Многие не отошли, и они умерли.

У меня один кулак железный, а второй стальной,

И если не убьет один, то вас убьет другой.

Кое-кто верит: человек создан из праха.

Но есть сумасшедший среди бедняков:

Он сделан из крови и мускулов,

Из крови, мускулов, кожи и костей,

Из слабого мозга и сильной спины.

Даешь шестнадцать тонн – и что ты имеешь?

На день постарел и по кадык в долгах.

О, святой Петр, не зови нас на смерть!

Мы не можем прийти:

Мы отдали души в заклад компании[5].

Стихи: Мерл Трэвис (Merle Travis)

Музыка: Эрни Форд (Ernie Ford)

Текст взят с пластинки, выпущенной «Кэпитол рекордс», США Я благодарен Бетти Такли, сделавшей для меня выписку из текста песни

Предисловие автора

Первый вариант того текста, который вы собираетесь прочесть, был написан мною в форме доклада для конференции «Цель иранского образования». Она проходила в несколько этапов, и доклад был представлен на двух заседаниях: в среду 8 азара[6] 1340 / 29 ноября 1961 года и в среду 27 дея 1340 / 17 января 1962 года. В месяце бахман 1340 / январь-февраль 1962 года Министерство образования напечатало сборник материалов конференции, однако не смогло и не захотело включить в него мой доклад. Хотя глубокоуважаемые участники конференции мое выступление выслушали, время для публикации его отделом Министерства образования еще не пришло.

Копии неопубликованного доклада попали к моим друзьям, которые просмотрели текст и внесли предложения по его улучшению.

Между тем в 1341/1962 году начал выходить журнал «Кетабе мах», опубликовавший начало перевода «Через линию» и первую треть «Гарбзадеги», что впоследствии привело к закрытию журнала. Так текст «Гарбзадеги» бросил свое семя, а журнал сменил название на «Кейхане мах», хотя вышел всего один его номер.

Я напечатал книгу частным образом тиражом в одну тысячу экземпляров в месяце мехр 1341 / сентябрь-октябрь 1962 года. Вы видите перед собой именно этот текст, с некоторыми дополнениями, сокращениями и уточнениями суждений.

Термином «гарбзадеги» я обязан устному предложению другого моего наставника, господина Ахмада Фардида[7], одного из участников упомянутой конференции. Если на ней и произошел существенный обмен мнениями, то между ним и мною точно. Наша полемика касалась по-своему важных вопросов, относящихся к теме конференции, и я постарался сделать так, чтобы резкость моих суждений подвигла его выразить свое мнение.

С текстом нынешнего, второго издания произошла еще более запутанная история. Он был написан в конце 1342 / начале 1963 года в манере несколько более подробной, чем первый вариант. Я надеялся на выпуск книги в карманном формате и большим тиражом. Но печать была остановлена, в результате чего издатель, «Бонгахе джавид», к моему большому сожалению, разорился. Однако сдаваться нельзя. В месяце фарвардин 1343 / марте-апреле 1964 года я вновь переписал текст и отправил в Европу, надеясь, что его опубликуют живущие там студенты. Этого не случилось, книга вернулась и зловещим грузом повисла на мне, со всеми дополнениями и исправлениями, которые вы теперь видите. Я не готов еще раз переписать ее: сделай я это, получилась бы совсем иная работа. Между тем перепечатки первого издания появлялись тайно и без ведома покойного автора[8]: несколько раз в Тегеране и однажды – в Калифорнии. И какие суммы пришлось выбросить Божьим слугам на их выкуп! Как велик наш долг перед цензором, который отбирает у автора право издать книгу и, в сущности, отдает это право другим людям, которые захотели это сделать и сделали, так как почуяли прибыль. В результате несчастная книжка стала предметом сплетен, а не обсуждений; о ней говорили, не прочитав ее. Благодаря некоторым критикам – они поздно проснулись, – к которым я прислушался и чье мнение учел, я действительно поверил в способность этой брошюры пробуждать. Я поверил, что эти нестройные заметки, вопреки мнению автора – по прошествии шести-семи лет после рождения на свет, – заслуживают внимания. Первоначально я думал, что пишу на злобу дня и что книжка устареет через год-два. Но вы видите сами, что раны продолжают болеть, а недуг день ото дня усугубляется. Поэтому, несмотря на торопливость содержащихся в книге суждений и выводов, я согласился на ее перепечатку. Простите, что после столь простодушного предисловия я еще дерзаю предложить вам сам текст. А также надеюсь, что вы не дадите использовать книгу дьяволам наших дней в каких-либо злых целях.

1. История болезни

Гарбзадегимы понимаем как поразившую нас эпидемию. Если это звучит грубо, сравним с солнечным ударом или обморожением. Впрочем, речь именно о болезни, сродни долгоносику, заражающему пшеницу. Вы замечали, как долгоносик убивает злак? Изнутри. Остается здоровая оболочка зерна, похожая на пустую куколку от бабочки на дереве. Итак, мы говорим о болезни.

Инфекция пришла извне и начала развиваться в готовой для нее среде. Мы рассмотрим особенности недуга, его причины и, если получится, путь излечения. Угарбзадегидве головы, два полюса или два предела, это два конца лестницы прогресса или два центра мира: Запад и мы, пораженные им. Под Западом я подразумеваю Европу, Советскую Россию и Северную Америку, то есть передовые и промышленно развитые страны, те, которые с помощью технических средств, машин, придают сырью более сложные формы, а затем предлагают на рынке в качестве товаров. Под сырьем нужно понимать не только железную руду, нефть или кишки, хлопок и трагакант, но и обычаи, представления, музыку и религию.

Но втором полюсе – часть Востока, Азия и Африка; страны без развитой промышленности, которые принято называть отсталыми или развивающимися, то есть сообщество народов, которые стали потребителями западных товаров. Сырье для этих товаров добыто в наших краях, то есть в развивающихся странах! Нефть с берегов Залива, джут и специи из Индии, джаз из Африки, шелк и опий из Китая, антропология с берегов Океании, социология из Африки[9]. Две последние дисциплины также корнями уходят и в Южную Америку, к племенам ацтеков и инков, которые целиком стали жертвой христианизации. Всё в развивающихся странах пришло откуда-то. Мы, иранцы, находимся посередине, но со второй группой стран у нас больше сходств, чем отличий.

Целью этих заметок не является описание двух полюсов или двух концов лестницы с экономической, политической, общественной или психологической, цивилизационной точки зрения. Это задачи для специалистов. Но по необходимости я буду рассматривать время от времени все эти аспекты. Отмечу, что, в соответствии с моим подходом, Запад и Восток – не географические понятия. Для европейца и американца Запад – это Европа и Америка, а Восток – Советская Россия, Китай и Восточная Европа. Но для меня Запад и Восток – понятия экономические. Запад – это сытые державы, а Восток – голодные. Для меня государство Южная Африка – также часть Запада, большинство же стран Латинской Америки – часть Востока, хотя они расположены на другой стороне земного шара.

Для того чтобы получить точные данные о землетрясении, нужно воспользоваться университетским сейсмографом; однако до того, как сейсмограф зафиксирует колебания, беспородные крестьянские лошади убегут в пустыню в поисках спасения. Автор этих строк надеется, что превосходит нюхом собаку чабана, а зрением – ворона и способен разглядеть то, чего не замечают другие. Или замечают, но не считают выгодным оповещать об этом.

Итак, для народов первой группы характерны высокие зарплаты;

Очевидно, что мы принадлежим ко второй группе – голодных наций, тогда как первая группа – сытые страны (определение Жозуэ де Кастро из «Географии голода»). Мы разделены не только огромным расстоянием, но и, по словам Тибора Менде, пропастью, которую невозможно заполнить и которая с каждым днем разверзается шире и глубже. Так в мире разделены богатство и бедность, сила и немощь, знание и невежество, благосостояние и разруха, цивилизованность и одичание. На одном полюсе – сытые и богатые, могущественные творцы и экспортеры продукции, на другом – голодные и нищие, немощные, потребители и импортеры. Пульсация созидания на той стороне, в поднимающемся мире, отдается биением упадка на этой, умирающей стороне. Противоречие не обусловлено местом и временем, оно не количественное, а качественное. Два полюса удалены друг от друга по собственному выбору. На той стороне периодически ужасаются своему прогрессу, на этой не нашли еще русла, чтобы направить пока расходуемые впустую движущие силы. Каждый из двух миров несется в своем направлении[11].

Итак, осталось в прошлом деление мира на два блока – «западный» и «восточный», или коммунистический и некоммунистический. Конституции большинства стран в XX веке – надувательство. Но заигрывания Америки и Советской России (неоспоримых лидеров обоих блоков) по поводу Суэцкого канала и Кубы, результатом которых стал договор о запрете ядерных испытаний и другие подобные соглашения, демонстрируют, что предводители двух лагерей способны сесть за один стол. Наше время не только больше не является эпохой классовой борьбы или эпохой национальных революций, но и перестало быть противостоянием «измов», то есть идеологий. За каждым бунтом, восстанием и переворотом – в Занзибаре, Сирии или Уругвае – нужно видеть заговор той или иной колониальной компании или тайно поддерживающего ее государства. Локальные войны нашего времени тоже больше нельзя считать войной убеждений. Это не так даже внешне. Сегодня каждый школьник не только видит подоплеку Второй мировой войны в соперничестве индустриального экспансионизма двух сторон, но и усматривает в кризисах вокруг Кубы, Конго, Суэцкого канала или Алжира борьбу за сахар, алмазы и нефть. А в кровавой резне на Кипре и в Занзибаре, Адене и Вьетнаме – определяющие политику государств попытки построить плацдармы для защиты торговых путей.

Наше время не похоже на эпоху, когда на Западе людей пугали «коммунизмом», а на Востоке – «буржуазией» и «либерализмом». Сегодня даже короли могут рядиться в одежды революционеров, Хрущев – покупать зерно у Америки. Сегодня все «измы» и идеологии стали путем к управлению производственными комплексами. Интереснейшее явление – поворот стрелок политического компаса левых и псевдолевых политических сил на девяносто градусов в сторону Дальнего Востока: теперь они указывают не на Москву, а на Пекин. Советская Россия перестала быть авангардом мировой революции, села за стол переговоров с другими представителями ядерного клуба и превратилась в их первого союзника. А между Кремлевским дворцом в Москве и Белым домом в Вашингтоне проложена прямая телефонная линия, означающая, что больше нет нужды в посредничестве Великобритании.

Тот факт, что угроза от Советской России уменьшилась, осознали даже правители нашей страны. Советская Россия рассчитывала полакомиться остатками страшного пира Первой мировой войны, но пришла эпоха десталинизации, а радио Москвы объявило о поддержке Референдума 6-го бахмана[12]! Сегодня коммунистический Китай занял место Советской России, ведь, подобно Советской России в 1930-х годах, Китай призвал голодных всего мира объединиться во имя завтрашнего рая. Но если население России составляло сто с чем-то миллионов человек, то нынешнее население Китая – семьсот пятьдесят миллионов.

Слова Маркса верны и сейчас: мы по-прежнему видим противостояние двух миров. Но границы этих миров по сравнению с временем Маркса неизмеримо расширились, а конфликт значительно усложнился и несводим к борьбе рабочего с капиталистом. Реальность наших дней – это противостояние нищих и богатых на огромных просторах Земли. В наше время один мир создает, совершенствует и экспортирует машины, другой – импортирует, использует и приводит их в негодность. Один мир созидает, другой – потребляет. Арена этой борьбы – всемирный рынок. Оружие – ФАО, ООН, ЭСКАТО и другие так называемые международные, всеобщие и всемирные организации, действующие заодно с созданными на Западе танками, пушками, бомбардировщиками и пусковыми установками ракет. С помощью этих организаций западные мошенники, явившиеся в новых одеждах в Южную Америку, Азию, Африку, колонизируют второй мир. Вот основагарбзадегивсех незападных стран. Я не отрицанию роль машин и не настаиваю на их запрете, чего желали утописты начала XIX века. Всемирный диктат машины – историческая неизбежность. Вопрос состоит в том, как использовать машину и технологию.

Развивающиеся нации, жители второй группы стран, не производят технологий. Экономическая и политическая неизбежность и противостояние бедного и богатого миров заставили нас пассивно потреблять промышленную продукцию Запада и в лучшем случае обслуживать западную технику за копейки. Одно это заставляет нас подстраиваться под машину, подстраивать наши правительства, культуру и повседневную жизнь, всё. Производители машин привыкали к этому новому богу, к новому раю и аду в течение двух-трех веков постепенного развития, как будто кувейтец, конголезец или иранец только вчера впервые познакомился с машиной. Как нам преодолеть трехсотлетний исторический разрыв?

Я остановлюсь на Иране. Главная мысль этой книги состоит в том, что мы не смогли сберечь нашу культурную и историческую идентичность в борьбе с технологией. Мы позволили себя подчинить[13]. Перед лицом чудовища новых времен мы не смогли занять выверенную и взвешенную позицию. Как осел, натянувший львиную шкуру, мы лишь внешне подражаем западным образцам и подходам, используя их технологии, не постигнув западной природы и сущности, не выработав философии, подобной западной. Известно, чем кончил этот осел. В то время как создатели машины сами сопротивляются ее удушающей хватке, мы облачились в комбинезон механика и гордимся ролью обслуживающего персонала. Мы двести лет ведем себя как ворона, подражающая куропатке (как определить, кто здесь ворона, а кто куропатка?)[14].

Вывод очевиден. Пока мы лишь потребляем чужое, но не создаем свое, мы будем оставатьсяпораженными Западом. Ирония состоит в

В отличие от японцев, мы не пытались разрабатывать собственные технологии. Япония же сто лет назад всерьез решила потягаться с Западом в технизации, разгромила царя в 1905 году и Америку в 1941-м, до этого предприняв попытки завоевать их рынки. В наказание на нее сбросили авиабомбу: от переедания арбуза бывает расстройство желудка. Сейчас так называемые свободные нации допустили Японию к участию в послевоенном пиршестве – к мировым рынкам, но лишь для того, чтобы инвестировать во все отрасли японской промышленности и компенсировать затраты на военную охрану этих островов, чьи руководители после Второй мировой войны пришли в разум, а в вопросе вооружений и подготовки армии и вовсе оказались на одном уровне с арабами. Кроме того, простой американец хочет заглушить угрызения совести, которые свели с ума пилота того адского самолета[16]. Так в Хиросиме и Нагасаки повторилась в обновленной версии история Ада и Самуда[17].

Для Запада район между восточным побережьем Средиземноморья и Индией стал Востоком, как только он проснулся от зимней спячки Средневековья и отправился на поиски солнца, пряностей, шелка и других благ. Вначале Запад явился в одежде паломников к святым христианским местам (Вифлеем, Назарет и др.), затем – в боевых доспехах крестоносцев и одеяниях купцов. Полные товаров корабли приходили под прикрытием своих пушек в сопровождении проповеди христианства, а затем – «цивилизации». Последнее воистину было ниспослано с небес. В нашем языке термин «колонизация» (эстемар) происходит от того же корня, что и «благоустроенность городского типа» или «урбанизация» (омран). И те, кто несут «цивилизованность», неизбежно связаны с городом.

Из всех земель, попавших под сапог этих господ, наиболее податливой и перспективной оказалась Африка. Не только из-за сырья (золото, алмазы, медь, слоновая кость и другое), но и потому, что ее жители не имели ни культуры городов, ни широко распространенной религии. У каждого племени были собственный бог, вождь, обычаи и язык. Это лоскутное одеяло легко поддавалось обработке! Важнее всего то, что африканцы ходили нагишом. В такой жаре не до одежды. Стэнли, относительно гуманного английского путешественника, вернувшегося на родину из Конго с этой чудесной вестью, встречали в Манчестере торжествами и возношением молитв. Ведь три метра ткани в год на душу населения в Конго (чтобы женщины и мужчины могли облачиться в рубахи и посещать в них церковную службу, став таким образом «цивилизованными») означали бы заказы фабрикам Манчестера на триста двадцать миллионов ярдов ткани[18]. Также известно, что роль дозорного в авангарде выполнял для арьергарда колонизаторов христианский миссионер. По всему миру рядом с торговым представительством строили церкви и зазывали в них правдами и неправдами. Теперь, когда колониализм закрывает лавочку, вместе с торговыми представительствами закрываются и церкви.

Африка оказалась привлекательной для этих господ еще и потому, что ее народы служили сырьем для лабораторий Запада. Антропологией, этнографией, социологией, лингвистикой и тысячей других научных специальностей Запад обязан землям и опыту Африки и Австралии. Благодаря этим наукам профессора Кембриджа, Сорбонны и Лейдена утвердились на своих кафедрах, чтобы противопоставлять урбанизацию дикости африканцев.

Однако Средний Восток оказался крепким орешком и не обнадеживал. Почему мы, мусульмане, не оказались покладистыми? – спрошу я прямо. Ответ заключен в самом вопросе. Исследованию не поддавалась исламская целостность. Запад, столкнувшись с нами, пытался раздробить ее (подталкивал шиитов к кровопролитию в начале эпохи Сефевидов[19] и сеял рознь между нами и османской Турцией, поощрял бахаизм[20] в середине эпохи Каджаров[21], разделял Османскую империю после Первой мировой войны, наконец, организовывал нападение на шиитское духовенство от Конституционной революции[22] по настоящее время…), спешил разрушить наше подорванное изнутри видимое единство. Нас, так же как и народы Африки, хотели превратить в сырье и изучать в лабораториях. По этой причине в списке всех энциклопедий, написанных на Западе, важнейшей является «Исламская энциклопедия». Мы еще не проснулись, а Запад поместил нас в энциклопедию и превратил в объект лабораторного исследования.

Индия не уступает Африке по вавилонскому столпотворению языков, расовой и религиозной пестроте. Южная Америка, повинуясь испанской сабле, стала целиком христианской; Океания как собрание островов – идеальное место для организации конфликтов… Таким образом, только мы – в нашем исламском внешнем и внутреннем единстве – стали преградой на пути расширения европейской цивилизации (через колониализм, фактически эквивалентный распространению христианства), иными словами – открытия новых рынков западной промышленности во всём мире. Османские пушки остановились перед воротами Вены, и это завершило процесс, начавшийся в 732 году в Испании (Андалусия)[23]. Чем считать эти двенадцать столетий противостояния и соперничества Востока и Запада, как не схваткой ислама и христианства? В настоящее время, как житель Азии, я являюсь представителем остатков исламской целостности, точно так же как африканец или австралиец – первобытности и дикости. Мы все в одинаковой мере приемлемы для «цивилизованных» наций Запада, для создателей машин, в качестве довольных собой музейных экспонатов. От нас требуется быть объектами исследований в музее или лаборатории, не более того. Только бы сырье не подверглось изменению! Речь в данном случае не о том, что им нужна нефть Хузестана или Катара, необработанные алмазы Катанги или хромовая руда Кермана. Речь о том, что я (как и любой азиат или африканец) должен сохранить свои обычаи и культуру, музыку, религию и всё остальное в полной неприкосновенности, чтобы господа произвели раскопки, извлекли экспонаты, отвезли их в музей и сказали:

– Вот еще артефакт первобытности![24]

После этих вступительных слов разрешите мне, представителю Востока, укорененному в традиции, но жаждущему преодолеть двести – триста лет отсталости и униженности, проживающему в регионе наполовину разрушенной исламской целостности, дать следующее определениегарбзадеги:

Гарбзадеги– это совокупность симптомов, которые возникли в жизни, культуре, цивилизации и образе мыслей народов в некоторой части мира, не имеющих опорной традиции и исторической преемственности, а также способности к активному развитию;гарбзадегиозначает только принятие машины в качестве внешнего дара.

Мы, иранцы, один из этих народов. И, поскольку разговор относится к региону проживания писателя, его языку, традициям и вере, я могу уточнить, что, если мы, иранцы, когда-нибудь и сами создадим машину, не будет нужды ни в том, чтобы принимать ее в дар, ни – тем более – в ее предшественниках и аналогах.

Следовательно,гарбзадеги– особенность определенного этапа нашей истории, на котором мы еще не

Гарбзадеги– особенность того периода нашей истории, когда требования экономики и движение рынков, особенно нефти, заставили нас покупать и использовать машины.

Когда наступила эта эпоха? Как случилось, что мы полностью отказались развивать и совершенствовать технологии, а другие сделали это с огромным успехом и явились к нам; и, проснувшись, мы обнаружили, что каждая нефтяная вышка превратилась в гвоздь, вбитый в нашу землю? Как случилось, что мы оказались поражены Западом?

Обратимся за ответами к истории.

2. Первые симптомы болезни

Мы всегда смотрели в западном направлении. Термин «западный» мы начали использовать раньше, чем европейцы назвали нас «Востоком». Например, Ибн Баттуту[25] называли «Западным» («Магриби»[26]), а еще раньше говорили о Гибралтаре как о «Западе» исламского мира. От зари исламской цивилизации до обрушения всех ее ценностей и убеждений под натиском технологии мы, часть восточной целостности, всегда рассматривали мир через собственную понятийную сетку и соответствующим образом оценивали еще до того, как другие начали делать это в отношении нас самих. Каждому падению предшествует взлет.

Если мы оглянемся на несколько тысячелетий назад и посмотрим вокруг чуть шире, то увидим, что именно в нашем регионе – на Среднем Востоке, от реки Инд до Нила – появились Халдея и Ассирия, Элам и Египет, Иудея, Будда, Зороастр, то есть истоки всего багажа Запада. Я вовсе не превозношусь и не хвалюсь! В эти столетия мы (пестрая группа народов), до того, как нас зачаровал дальний Восток (Китай, Индокитай, Индия), откуда мы получили фарфор, навыки печати, корси[27], ирфан[28], живопись, йогу, медитацию (дзен), шафран, пряности, сок саману[29] и так далее, еще больше интересовались Западом: Средиземноморьем, Грецией, долиной Нила, Лидией (сегодня – Центральная Турция), а также дальним Западом и северными морями, дарящими амбру. Откуда этот интерес? Ограничусь Ираном.

Возможно, мы обратились к Западу, чтобы сбежать от матери-Индии. Не знаю, было ли это бегством от истоков. Пусть это разъясняют специалисты в этнографии и арийских «штучках», а также в индоевропейских языках. Я лишь высказываю предположения. Несомненно, мать-Индия тепло приняла нас в трудные времена. Когда-то она приютила горстку беглых зороастрийцев, которые упрямо не платили джизью[30], в итоге снялись с места и укрылись в Индии. Индийские парсы – их потомки. Парсы скандальным образом помогали англичанам в годы колониального угнетения и до сих пор остаются промышленной аристократией Индии. В другие времена Индия укрыла у себя тех, кто бежал от монголов, а также тех, кто спасался от резни псевдосуфийских Сефевидов[31]. Так в двух последних случаях были спасены поистине бесценные сокровища мысли.

Теплые объятия матери-Индии были всегда открыты для нас, ее блудных детей, но чего достигнет ребенок, оставаясь у матери на руках? Ислам ничего не достиг в Мекке и потому мигрировал сначала в Медину, затем – в Багдад, Дамаск, Каир, Севилью и Кордову; так была заложена основа его имперского величия. Христианство возникло в Галилее и Назарете, но подняло знамя в центре языческого Римского мира. Манихейство возникло в Ктесифоне и легло в могилу в Турфане. Будда вырос в Индии, но донес свою весть до Страны восходящего солнца. Мы бежали из Индии (если принять эту версию) или повернулись к ней спиной и увидели Запад. С Индией нас связывала и дружба, о чем свидетельствуют, например, путешествия Бозоргмихра[32], странничество суфиев и паломничества на Сарандиб (Цейлон), и вражда: на Индию нападал злополучный Махмуд из Газны[33] или неотесанный Надир-шах[34], но мы никогда не искали с Индией тесных отношений. Вероятно, причинагарбзадегизаключается в бегстве от истока, которое также было бегством от тепла.

Другое объяснение – в направлении Запада нас толкали кочевники, обитавшие к северо-востоку от нашего ареала. Подобным образом арии в свое время выдавили от Мазендерана[35] к Заливу те народы, которых «Шахнаме»[36] называетдивами[37]. Или возьмите туранцев[38] и эфталитов из той же поэмы. С периодичностью в несколько десятилетий то или иное племя (иранское или тюркское) садилось на коней и вторгалось в эти земли, спасаясь от постоянных засух. Даже Кир Великий умер, преследуя скифов в дальних пустынях. Оттуда нападали гузы, сельджуки, монголы. Там Афрасьяб пролил кровь Сиявуша[39]. Ни в легендарной, ни в письменной иранской истории не было ни одного столетия, не оставившего следов кочевых лошадей.

Все султанские династии исламского периода, за немногими исключениями, основаны кочевой саблей. Так было и до ислама. Например, кто такие парфяне? Свиток нашей истории всегда разворачивали кочевые племена, а не правители оседлого происхождения. Стоило нам построить дом и начать покрывать крышу, как с северо-востока вторгались голодные чужаки. Они не просто выбивали из-под наших ног лестницу, они разрушали всё до основания. На широком игровом поле, именуемом Иранским нагорьем, города наши были как шахматные фигуры или мячи для игры в чоуган[40], которые измученные засухой кочевники пасовали друг другу[41]. Купол в Сольтание[42], при всём его архитектурном великолепии и громадных размерах, глядит сегодня на пестрое полотно нашей истории сквозь сотни пробоин. Лишь немногим нашим городам выпал на долю обычный жизненный цикл: от юности перейти к расцвету, а от него – к старческой немощи, чтобы затем возродиться, подобно Фениксу, как Багдад из руин Ктесифона. Так нашей мудростью стали поговорки «и это пройдет» и «всему свое время». В глубине наших душ поселилось правило: «Каждый вновь приходящий строит заново».

Таким образом, отечественная история демонстрирует отсутствие возможностей для урбанизации. В строгом смысле мы не имеем опыта городской, т. е. буржуазной цивилизации. Сегодня наши города стремительно растут под влиянием машин, но этот запоздалый ускоренный рост имеет признаки раковой опухоли. Если злокачественные метастазы распространятся на сельские районы, случится беда.

Иранская городская цивилизация не имеет опоры – за исключением Шуша в Хузистане и Исфахана, Кашана и Рея в центральной части страны. Наше историческое прошлое не стоит на плечах колонн, стен, домов и базаров, поскольку каждая новая династия, расстилая во всю ширину свой ковер, убирала перед этим все следы предшественников. От Сасанидов[43], которые разрушили до основания наследие Ашканидов[44], и до Каджаров, заштукатуривших сооружения эпохи Сефевидов. В наши дни Национальный банк возвели на месте государственной молельни Текие Доулат[45], а Министерство

Меня удивляет узость нашего мышления на наших широких просторах. Лишь две эпохи – Ахеменидов[47] и Сефевидов – дали примеры сыновей, продолжавших дела отцов. В остальные времена «каждый вновь приходящий строил заново». И как строил? Из материалов, оставленных усопшими. Только вчера из Абарку привозили снятые с исламских могил мраморные плиты для строительства шахских дворцов в Тегеране. Куда бы вы ни поехали в Иране, в фундаментах зданий вы увидите камни из надгробий предков и в каждом мостике – останки древней крепости.

Итак, наша полугородская цивилизация не опирается на последовательный труд поколений, когда прадеды закладывают фундамент, деды поднимают стены, сыновья украшают, а внуки расширяют строение и т. д. Наша так называемая городская цивилизация, хотя и приемлет централизованную власть, опирается на столбы шатров и вьюки лошадей. Ахемениды меняли резиденции летом и зимой, так же поступали Сасаниды; так возникли столицы – Шуш и Экбатана, Ктесифон и Фирузабад. Археологи обнаружили большое сходство между очертаниями арок и силуэтами шатров в разные исторические периоды. Предположим, что это одна из причин, почему мы стояли на месте, когда Запад вырвался вперед. Я вряд ли сильно ошибаюсь.

На протяжении всей нашей истории мы проводили летние ночи на крышах под сенью звезд. Наш климат сухой. За исключением стихийных бедствий, неизбежных в таком климате, погода не причиняет серьезных неудобств. Зима короткая, дождь, снег и лед не приходят в наши крупные города дольше, чем на три месяца. В этой связи можно согласиться с замечанием Тибора Менде о том, что городские технологические цивилизации возникли в холодных регионах Земли, между Тропиком Рака и Северным полярным кругом[48].

Однако не всегда нападавшие на нас приходили с северо-востока. Александр Великий[49] вторгся на Иранское нагорье с северо-запада, а ислам явился из юго-западных пустынь. Несмотря на более или менее длительное подавление иранской идентичности при преемниках Александра, а также филэллинизм парфян (первое проявлениегарбзадегив нашей истории), столкновение с Александром и его солдатами не было столкновением с кочевниками, так как его армию составляли искатели приключений и наемники из городов Средиземноморья. Вдохновленные «Анабасисом» Ксенофонта, они устремились на разграбление легендарных богатств шахиншахов и на захват Экбатаны, Шуша и Персеполиса. Это были первые (после финикийцев) колонизаторы в истории! Они имели страсть к строительству городов. И если они сровняли с землей Тир и Персеполис, то разбросали семена новых Александрий, возникших от Инда до Нила на местах военных лагерей. Два таких города и сегодня процветают на берегах Средиземноморья, наблюдая за изломами судеб более молодых народов. Грабежам этих наемников предшествовали наши собственные грабежи. Пощечины, полученные от кочевников северо-восточных пустынь, мы передавали дальше – народам Средиземноморья. Сожжение Персеполиса стало ответом на сожжение Афин[50].

Ислам, который стал исламом, достигнув обустроенных земель между Тигром и Евфратом (до этого он был воплощением невежественности и кочевой культуры арабов), никогда не предавался кровопролитию. Да, мы много слышали об исламской сабле, но если эту саблю и обнажали, то в большей степени на Западе, против христианского мира. Корни этой легенды кроются в столкновении исламского джихада с ранним христианским культом мучеников. Мы знаем, на что было способно христианство, когда только закреплялось на той или иной территории. Возьмите испанскую инквизицию, покорение Центральной и Южной Америки, Африки, Юго-Восточной Азии, разрушение кхмерской цивилизации[51]. С любой точки зрения, исламское приветствие «салам» («мир») – самый миролюбивый религиозный лозунг.

Более того, мы сами пригласили к себе ислам. Давайте оставим в стороне Рустама Фаррохзада[52] с его отчаянной защитой сасанидского рыцарства и окаменелого зороастризма. Толпы жителей Ктесифона встречали арабов, разграбивших царский дворец и похитивших «Весенний ковер»[53], с хлебом и финиками в руках. Салман аль-Фариси[54] покинул Джей под Исфаханом и искал спасения в исламе за годы до того, как Йездигерд бежал в Мерв[55]. Роль Салмана в становлении ислама значительно превосходит роль зороастрийских магов в возникновении христианства[56]. Соответственно, мусульман нельзя считать завоевателями Ирана в том же смысле, в котором можно назвать таковым Александра. Его солдаты были наемниками и авантюристами, нацеленными на обогащение; никто из них не хранил в колчане веру, приведшую босоногих арабов на берега Сырдарьи и Амударьи.

Несмотря на заявления многих почтенных ученых, придерживающихся современной версиишуубии[57], несмотря на сожжение библиотек в Рее и Александрии во времена Умара, ислам стал ответом на призыв, брошенный Мани и Маздаком[58] тремя столетиями раньше, – призыв этот раздался в пустыне, измученной междоусобными войнами, но был заглушен влитым в горло расплавленным свинцом. При внимательном изучении этого вопроса оказывается, что ислам был призывом к новой вере, весьма востребованным жителями городов Двуречья и Сирии: последних, как степных волков, загнали непрекращающиеся войны между Ираном и Византией, а следовательно, они потенциально поддерживали любое движение, способное установить в регионе мир. Мы знаем о торговых занятиях пророка Мухаммада в молодости, о его беседах с монахом в сирийском монастыре и т. д. Существует ли религия, основанная на более простой формуле, чем: «Скажи, что „нет Бога, кроме Аллаха“, и процветай»? В конечном итоге, наш интерес к исламу не был ли также интересом к Западу? Ответ на этот вопрос получит тот, кто измерит глубину страданий, застывших в сасанидских обычаях.

Возможно, мы повернулись к Западу потому, что наши выжженные равнины всегда ждали средиземноморских облаков. Свет поднимается на востоке, но к жителям Иранского нагорья дожди приходят с запада. Мы бежали из южных и северо-восточных пустынь за водой и зеленью; европейцы устремлялись в противоположном направлении – прочь от дождей, снега и льда к теплым южным морям. Они искали в Африке, Индии и Америке возбуждающие средства, и постепенно их поиски приняли форму империалистического колониализма. Случаи взаимного притяжения нередки в истории человеческой цивилизации. Так, переселение ариев в Иран – еще один пример бегства с морозного севера, от убежища Джамкард[59] и с равнины Аирйанэм-Ваэджа[60]. Возможно это дерзко с моей стороны, но предположу, что, если бы русские достигли южных морей, если бы они смогли воплотить мечту Петра Великого и (за счет разграбления южных и юго-восточных окраин их нынешних территорий) повысить зарплаты, страховки и пенсии рабочих в Санкт-Петербурге и Баку до уровня рабочих в Манчестере и Лионе, если бы русские рабочие не были принуждены к рабскому труду на ледяных полях Сибири и в каменистых пустынях Туркестана,

Если внимательно присмотреться, то мы увидим множество следов нашего поворота к Западу. Вода жизни находилась в восточной тьме, но Александр, отправившийся на ее поиски, был человеком Запада; а наш поэт Низами Гянджеви прямо называл его не только «двурогим», но и пророком[61]. Эдемский сад, по легенде, лежит на западе, амбру всегда доставляли из северо-западных морей. Багдад, эта Мекка манихеев, расположен на западной оконечности Иранского нагорья. Поэты сравнивали восточноафриканскую и византийскую армии с ночью и днем, а иногда – с черными кудрями и лицом возлюбленной. Быть может, по этой причине ни один восточный гарем не обходился без византийских рабынь, этих вестниц дня, светлолицых прорицательниц светлого будущего. Даже исламские мистики, при всей иховосточенности(если можно употребить такой термин), влюблялись в западных девушек: шейх Санан[62] до такой степени, что отрекся от ислама и надел пояс-зоннар[63]. Ведь и Нарджис-хатун, мать Махди[64], прихода которого ожидают шииты, была рабыней византийского происхождения. Известно множество подобных примеров.

Для нашего народа, который никогда не был ограниченным и нетерпимым, путь к Западу всегда оставался открыт. Вместе с Саади мы шли в Мекку через Триполи и попадали на принудительные работы[65]. Или отправлялись в паломничество в Кербелу и Неджеф[66], чтобы облегчить нашу совесть. А сегодня мы ездим в Европу развлечься и развеяться.

Обмен с Западом естественен для народа, который хотел каждый день жить лучше прежнего, знать больше и умирать спокойнее. В этом нет ничего удивительного. Общение с ближними и дальними соседями удовлетворяет человеческое стремление к поиску нового и направляет его в другие сферы бытия. Удивительно другое: примерно триста лет назад наше отношение к Западу изменилось. Прежние злоба, зависть и соперничество постепенно превратились в горестную покорность и зависимость!

Да, когда-то мы испытывали по отношению к Западу ревность и ненависть. Мы соперничали с ним. Боролись за благодатные земли и шумные порты, за спокойные города и обильные дожди. Мы считали себя вправе владеть этими богатствами, а собственные традиции и убеждения полагали истинными. Мы называли западных людей «неверными» и считали заблудшими. Но и в самые фанатичные зороастрийские времена Сасанидов мы давали приют их ученым, бежавшим из Александрии и Константинополя[67], и, что важно, мы судили их по нашим собственным критериям. Доходило до того, что мы объявляли их души и собственность законной добычей и воевали до победного конца.

Это злое соперничество имело целью расширение пределов Ассирийской империи без ассирийской жестокости. Мы ввозили кедр из Ливана и золото из Лидии. В европейские темные века мы переводили и распространяли Аристотеля[68]. Мы переняли военный строй легионов и римскую архитектуру. Что бы ни говорили о двух тысячелетиях обмена с Западом, о попеременных взаимных разгромах, которые сами по себе символизируют жизнь, в выигрыше были обе стороны. Проигравших не было.

Да, мы не дружили, но соперничали. Что может быть лучше? Мы давали шелк и нефть, мы были мостом для прохода в Индию, к Зороастру и Митре. В колчане ислама мы достигли Андалусии. Мы надели тюрбаны из Индии и Хорасана на головы исламских вождей, мы преобразовали божественный фарр в нимбы христианских и мусульманских святых[69]. Этот список можно продолжать. Но в последние двести – триста лет мы узнали другую сторону монеты – зависть и скорбь.

Дух борьбы позабыт, его заменил дух беспомощности и подчиненности. Мы не чувствуем себя правыми и достойными. (Они берут нефть по своему праву и потому, что мы не можем их остановить; они управляют нашей политикой потому, что наши руки связаны; они отняли нашу свободу потому, что мы ее недостойны.) Мы оцениваем нашу жизнь по их критериям, это предписано их советниками и консультантами. Так мы учимся, так собираем статистику, так ведем научную работу. Последнее оправдано – научные методы стали всемирными и не имеют национальной специфики.

Но, удивительно, мы и женимся по западному образцу. По их же образцу мы изображаем свободу. Мы различаем в мире добро и зло, одеваемся и пишем, определяем время дня и ночи сообразно их установлениям[70]. Можно подумать, что наши собственные ценности отменены. Мы даже гордимся тем, что стали их одноглазыми отпрысками. Один из двух старинных соперничавших бойцов низведен до уровня уборщика ринга; второй владеет рингом – ареной похоти, глупости, хвастовства и тщеславия. Так что же произошло за последние несколько веков? Почему всё перевернулось вверх дном? Снова обратимся к истории.

3. Источники потопа

Последние три века мир Запада загустевал в котле промышленной революции, феодализм сменился урбанизацией, а мы в нашей части Востока прятались в коконе правительства «народного единства» на основе шиизма и с каждым днем всё больше замыкались в себе. Если мы поднимали восстания, то в одежде батинитов, нуктавитов, хуруфитов, бахаитов[71]. На каждую школу и лабораторию, открытую на Западе, мы отвечали новой сектой и более глубоким погружением в Семь Внутренних Смыслов и в Высшее Имя[72]. За эти три столетия Запад вырос в индустриального колосса, нуждающегося в мировых рынках для получения дешевого сырья и сбыта своей продукции. Мы те же два-три столетия проспали за частоколом, которым отгородились от турок. Запад меж тем не только пожрал турок, но и каждую их кость превратил в палицу для усмирения народов Ирака, Египта, Сирии и Ливана; и явился по нашу душу.

Корнигарбзадеги я вижув сильном воздействии западной индустрии, с одной стороны, и в бессилии национальных правительств, державшихся у власти благодаря избиению суннитов, – с другой. Когда наше духовенство стало агентом властей и пособником угнетения, когда Мир Дамад и Маджлиси[73] стали прислуживать при дворе Сефевидов и молчаливо поддерживать их политику в обмен на позволение пропагандировать шиизм, тогда общеисламский караван превратился в хранителей гробниц, нищих, подбирающих крохи на поминках по мученикам. В тот самый день, когда мы променяли возможность мученичества на почитание мучеников, мы сделались кладбищенскими сторожами. Я писал об этой проблеме в романе «Буква „нун“ и калам»[74].

У рассматриваемого явления два полюса, или две стороны, я затрону обе, хотя и не пишу эссе по философии истории. Я не буду останавливаться

Когда Запад – мир средневекового христианства – был почти окружен исламом, то есть когда исламские государства с двух или трех сторон (с востока, юга и юго-запада) угрожали ему полным уничтожением и вынудили Запад уйти в глухую оборону в нескольких северных средиземноморских королевствах, тогда Европа была грубо разбужена и начала действовать с отчаянием загнанной в угол кошки. Это случилось в VI (XII христианском) веке – исламский мир простирался тогда от Университета Кордовы до медресе в Балхе и Бухаре[75]. Иерусалим и его окрестности, все восточные, западные и южные берега Средиземноморья находились в руках мусульман. Даже Сицилия была мусульманской базой. Тогда мирные христиане, браня исламский джихад, превратились в крестоносцев и отправились в долгие походы, из которых принесли в Европу дух исламской науки. Через пять-шесть веков эти заимствования превратили христианский Запад в центр науки и капитала, а через семь-восемь веков – в центр промышленности и технологии. Таким образом, христианский Запад, столкнувшись с опасностью поражения и гибели от рук ислама, пробудился, занял оборону и нанес спасительный контрудар. Не пора ли теперь и нам, почувствовав угрозу уничтожения, подняться, занять оборону и оказать сопротивление Западу?

Но мы апатичны и погружены в сон, поэтому я должен сделать несколько замечаний о том, что вам, возможно, мало известно. Обратимся к истории цивилизаций, чтобы увидеть общую картину.

До открытия морских маршрутов главный, если не единственный торговый путь – Шелковый путь, по нему на Запад доставляли пряности, бумаги и другие товары – с дальнего Востока на дальний Запад, из Китая и Индии к берегам Средиземноморья, проходил через Иранское нагорье. Наши ключевые города возникали вдоль маршрутов этих караванов, несущих богатства с двух концов света. Тень от их стен и башен давала приют караванщикам. Отсюда круги активности расходились по городам и селам. Дорога шла через Кандагар, Герат, Тус, Нишапур и «Сто ворот»[76], Рей, Казвин, Тебриз, Хой и Эрзерум и заканчивалась в Трабзоне или в Диярбакыре и Триполи (Северный шелковый путь). Другой маршрут соединял морем реку Инд с Ормузским проливом и островом Кешм, сушей вел на Керман, Йезд, Исфахан, Саве, Хамадан, Керманшах, Мосул к восточным портам Средиземноморья. Упомянем еще прибрежную равнину Мазендерана и равнину Хузестана. Остатки древнейших цивилизаций Иранского нагорья сохранились в этих городах или похоронены в окрестных холмах.

Однако, когда открылись морские пути и моряки нашли в себе смелость бороздить моря и океаны вдали от безопасных берегов, Запад покорил новый континент, Америку (которая сама по себе была мостом к дальнему Востоку), и торговля покинула наши земли. Города опустели, а наша цивилизация превратилась в пустую сброшенную змеиную кожу, оболочку от караван-сараев, городов, обычаев и культуры, веры и убеждений, экономических устоев. Тогда мы узнали нищету в прямом смысле слова. Мы оказались потеряны для мира живых и стали кладбищем сладких воспоминаний о нагруженных товарами караванах[77]. Когда богатство отвернулось от наших городов и прямиком по морю начало переносить Китай и Индию в Европу, о нас забыли, и мы укрылись в коконе суфизма в сефевидском изводе и правительства национального единства, опирающегося на шиизм. Мир отвернулся от нас, и мы отвернулись от мира. Мы объявили Запад нечистым. Когда две стороны света соединили пути, делающие ненужным гостеприимство наших караван-сараев, мы стали всего лишь нейтральной областью рядом с Индией, от которой требовалось жить спокойно и не совершать глупостей, не создавать проблем для Ост-Индской компании. Так продолжалось до тех пор, пока в Хузестане не забил мощный нефтяной фонтан, благодаря чему мы снова оказались в центре внимания и стали предметом раздора между Западом и Востоком, Британией и Америкой. Кстати, в печати я не встречал анализа указанной причины прогресса Запада и отсталости Среднего Востока за последние три столетия, а она заслуживает исследования.

Второе важное обстоятельство: князья республик и представители авангарда торгующих христиан (или христианских торговцев) не были первыми, кто заключил договоры с языческими кочевыми племенами на нашем северо-востоке: последние были нужны и крестоносцам для дополнительного давления на мусульман. Багдадские халифы с их помощью подавляли восстания в Хорасане и Ираке. Их интриги дотягивались до гор Каракорума; они в разные времена предоставляли племенным бандам – гузов, сельджуков, монголов – право на проход, использование пастбищ и поселение в восточной части исламского мира[78]. К концу эпохи Саманидов[79] все начальники Хорасана, Балха и Ирака были племенными вождями: Атабеки, Арсланы, Сабук-текины. Поиск союзников для возможной войны с исламом начался задолго до того, как поднялись башни и стены генуэзских и венецианских торговых домов[80]. Вот что написал об этом один европеец:

Христианство у тюрок имело большое историческое значение. Мы знаем, что Согдиана[81], где западные тюрки селились с 565 года, была одним из величайших центров Несторианской церкви. Именно отсюда, а также из Балха, несторианские миссионеры отправлялись крестить Азию. Судя по всему, к тысячному году они сумели привести ко Христу арьергард тюркских племен в Центральной Азии. Эти племена включали онгутов Внутренней Монголии, кереитов Центральной Монголии, найманов Западной Монголии. Если не считать уйгуров, которые еще раньше подверглись христианскому влиянию в пустыне Гоби, следует учитывать несторианскую веру всех этих западных тюрок, составлявших важную часть войска Чингисхана; только тогда возникнет правильное представление о полухристианском характере империи Чингисхана. (Grousset R. La face de l’Asie. Paris, 1962. P. 55.)

Наверное, неслучайно исламский мир подвергся нападению с двух сторон в VII–VIII веках хиджры (XIII–XIV веках христианской эры). На мусульман одновременно напали с востока монголы-«полухристиане», а с запада – крестоносцы-христиане. В это время на сцене появился Марко Поло со своими спутниками:

Европейцы XIV–XV христианских веков – те, кто сражался с турками-османами, – освоили западное побережье Африки, обогнули мыс Доброй Надежды и воевали с мусульманами в Индийском океане (исходя из ошибочного предположения, что там, за океаном, они найдут своего давнего союзника в борьбе с мусульманами, то есть предводителя монголов[82]), – продолжили дело первых крестоносцев поколений[83].

Третье обстоятельство заключалось в том, что крестоносцы, отправившиеся покорять исламский мир, происходили из всех европейских стран, от Швеции

Именно в эту эпоху Марко Поло – якобы купец, а на самом деле эмиссар Папы – проехал через разгромленные исламские края, вопрошая: «Где же теперь все эти цари?» Он выразил благодарность Великому Хану за тщательную расчистку путей для венецианской торговли. Итогом путешествия итальянца стало открытие маршрута для транспортировки шелка и пряностей, которым обязаны своим богатством венецианские Ромео и Джульетты: «В результате усилий монгольских ильханов и венецианских купцов были проложены два грандиозных маршрута. Один – „Великий армянский путь“ (Тебриз – Хой – Малазгирт – Эрзерум – Трабзон), второй – „Малый армянский путь“ (Тебриз – Эрзерум – Сивас – Искендерун)»[85]. Однако завоевание турками Константинополя и падение Византии в 857/1453 году отрезали эти только что проложенные пути, и христианская Европа, привыкшая к богатствам Востока, отправилась на поиски новых. Поиски привели к открытию Америки и преодолению южной оконечности Африки. Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды (893/1488) всего через тридцать пять лет после падения Константинополя и за четырнадцать лет до основания Сефевидского государства. Через пять лет Васко да Гама не только обогнул Африку, но и достиг индийского порта Каликут. Еще через семь лет Альфонсо де Альбукерке установил контроль над входом в Персидский залив. Пушками он подавил сопротивление властителей Ормуза, что стало прологом к закреплению португальцев на Гоа (Индия). Так был вбит первый гвоздь империализма в нашем регионе; он будет извлечен на наших глазах лишь пятьсот лет спустя[86].

Перечисленные исторические факты важны сами по себе. Но, помимо вышеизложенного, Запад искал и другие сценарии, упомянем их в качестве последнего фактора. Даже если контакты христиан с жителями дальних пустынь и не были главной причиной монгольских вторжений, то, по крайней мере, мы точно знаем, что Тимура поощряли участники крестовых походов, жаждавшие богатств восточных базаров. Европейцы хорошо заметают следы, поэтому я не стану опираться на их тексты. Процитирую книгу, написанную мусульманином, в ней хорошо виден механизм обмана простаков.

Ибн Халдун[87], который встретил Тимура в конце жизни, писал:

Ранее в Магрибе я не раз слышал предсказания о его появлении. Астрологи, обсуждавшие схождение двух высших планет, ожидали десятого схождения в тригоне, в 766 году. В Фесе в 761 году я встретил в мечети Аль-Карауин проповедника из Константинополя, Абу Али Бадиса, сведущего в этом вопросе. Я спросил его о значении ожидаемого схождения. Он ответил: «Оно свидетельствует о могущественном властелине, который появится в северо-восточном регионе среди людей пустыни, жителей шатров. Они победят царей и станут хозяевами большей части обитаемого мира»… Кроме того, Ибн Зарзар, еврейский врач и астролог при короле франков Ибн Альфонсо, писал мне о том же самом[88].

Обратите внимание на тех, кто передает эту новость: проповедник из Константинополя, только что покоренного турками[89], и еврейский врач при дворе европейского короля! Несомненно, этот исторический факт означает, что монголы, как считалось, сделали недостаточно, чтобы сломить ислам. На Западе мечтали о появлении очередного кровавого шута, который, наконец, положит на лопатки наших богатырей! Ни одна искра монгольского пожара, резни Тимура не достигла христианского мира. То, что Россию слегка проучили, стало ей наказанием за «православие», т. е. за то, что она не склонила голову перед троном Римского Папы. А всего через пятьдесят лет после завоевания мусульманами Константинополя в Ардебиле, непосредственно в тылу османов, было основано государство Сефевидов[90], откуда удобно было всадить османам кинжал в спину. Почти полмиллиона мусульман было уничтожено в Чалдыране[91].

Я не защищаю турок-османов. Я хочу сказать, что наше малокровие, то плачевное состояние, в котором находится Средний Восток сегодня, – результат этих подлых и трусливых местных кровопусканий. Интересно, на каком основании наши почтенные историки защищают подобные сектантские действия? Возможно, если бы османы одержали верх или если бы Сефевиды не пошли за своим сектантским барабанщиком[92] под знамена шиизма, мы бы теперь были всего лишь провинцией Османского халифата. Но разве иранцы сегодня не являются бесправной провинцией Запада? И разве мы не были по всем признакам такой же провинцией Багдадского халифата в первые шесть-семь исламских столетий? Будучи, казалось бы, лишь частью исламского целого, какую целостность мы придавали исламскому миру! Разве не мы, в самые мрачные дни Омейядского всевластья, опираясь на нашу национальную идентичность, на те иранские элементы, которые мы передали исламу, подняли черное знамя Аббасидов в Хорасане и победно водрузили его в Багдаде[93]? Таким образом мы наложили заметный отпечаток нашей цивилизации на ислам – до той степени, что сегодня начинающие востоковеды не могут определить неиранские элементы в исламской цивилизации.

Нам следует проявить широту видения и терпимость, подняться над сеющей раздор, поджигательской и кровавой политикой, понять, насколько для нас, жителей Среднего Востока, всегда была губительна эта подлая бесконечная вражда, которую тайно поощряло духовенство и которую радостно приветствовали послы западных христианских стран, поднаторевшие на разжигании шиито-суннитских конфликтов. Эти конфликты – настоящая катастрофа для всего Востока и для той ее части, которую Запад называет Ближним Востоком. Следует помнить о хроническом малокровии, унаследованном нами от той эпохи. Показательно, с каким самомнением и пренебрежением пишет о нас европейский автор Рене Груссе:

Иран обеспечил себе место в ряду великих государств мира следующим образом. Главная его ставка – на связи двора в Исфахане с монгольскими Великими Ханами, с одной стороны, и с западными державами – с другой. Эти связи с Западом особенно важны в свете мировой истории, так как благодаря им Иран, в отличие от Османской империи, оказался естественным союзником христианского мира. В соответствии с этой его ролью, ко двору в Исфахан прибыли великие европейские государственные деятели XVII века: сначала братья Ширли, непревзойденные английские искатели приключений, ставшие личными друзьями

Ибн Халдун («На иностранцев никогда не жалуюсь, и т. д.») написал о Тимуре так: «Некоторые приписывают ему мистический дух, считают его рафидитом[94], отмечая, что он отдает предпочтение „членам Дома Али“»[95]. Этот ропот раздавался задолго до Сефевидов. И что же сделал называемый рафидитом Тимур? Он в очередной раз разорил исламский мир, не оставив следа ни от лозы, ни от виноградаря. В 657/1258 году монгол Хулагу, опасаясь, что на землю рухнут небеса и что разгневается Господь, приказал завернуть халифа Аббасидов в войлок и забить его до смерти. А следующий громила, Тимур, посадил правителя Турции Баязида Йылдырыма («Молниеносного») в железную клетку, словно тигра, на потеху христианским зрителям[96]. Именно после этих событий, в VIII (XIV христианском) веке мир мелких царьков впал в такое убожество и варварство, что Сефевиды без кровопролития привели подданных к присяге.

Я изложил эти факты не погоревать или поспорить о происхождении героев тех времен. Я хочу понять, как червь заразил дерево. В разгар монгольского вторжения, всего за год до убийства халифа, Саади написал:

В тот час еще для нас фонтан веселья бил,

Шестьсот пятьдесят шестой год хиджры был.

Или возьмите Ибн Халдуна. Судья, министр и секретарь, он имел свободный доступ к правителям всего западного исламского мира и написал замечательную работу по философии истории… Но как он был покорен судьбе! Он пребывал в таком отчаянии и такой усталости от бесконечной борьбы исламских правителей Андалусии, что готов был приветствовать любое придуманное предсказание и любого негодяя, который пообещал бы объединить мир – даже ценой его разрушения.

4. Начало гниения

Одновременно с западным Ренессансом на Среднем Востоке поднял голову демон, сродни духу средневековой инквизиции, и разжег пожар религиозных разногласий и войн. На нашей земле стало меньше караванов, приходилось довольствоваться малым и находить прибежище в духовной нищете и суфизме, другие факторы я упоминал ранее. По словам г-на Фардида, там, где кончается Запад, начинаемся мы. Запад встал, мы сели; Запад пробудился в индустриальном возрождении, мы заснули сном отроков в пещере[97]. Оставим в стороне тот факт, что в нашем собственном веке просвещения мы качаемся на интеллектуальных качелях, которые Запад привел в движение в начале XVIII христианского века, а также то, что наша Конституционная революция произошла в начале XX века, когда Европа начала переходить к социализму и государственному регулированию в экономике, политике и культуре.

Пролистайте путевые дневники любого европейца (многие из них были иезуитами), приезжавшего в наши земли на протяжении эпохи Сефевидов[98] под видом путешественника, торговца, посла или военного советника. Посмотрите, как терпеливо и сочувственно они наблюдали за утверждавшимися племенами, как грубо льстили Аббасу Сефевиду[99], несмотря на совершаемые им убийства, или Султан-Хусейну[100], несмотря на его никчемность. В эту эпоху мы впервые стали прислушиваться к крикам одобрения европейцев, собравшихся у ринга и наблюдавших за нами; по правде говоря, они вот уже триста лет являются настоящими воспитателями наших правителей. Триста лет эти поощрения, словно сказка, льются в ухо престарелого проводника, проспавшего нападение на караван.

Таковы источники потопа под названиемгарбзадеги. К сожалению, мы всё еще слушаем одобрительные возгласы агентов иностранных правительств (издаваемых в их, разумеется, интересах). Из года в год они приезжают к нам под видом востоковедов, послов, советников; они научились лестью вызывать у нас комплекс, подобный мании величия, ведь мы так подвержены самолюбованию и со времен Хосрова Ануширвана[101] полюбили церемонии. Возник новый вид обмена: европейцы поняли наш характер, научились держать нас в подвешенном состоянии, например, давать в долг, а затем брать под контроль наши границы, таможню. Во времена Сефевидов им удалось разрушить находившуюся в руках правящего шаха монополию на шелк, создать конкурентный рынок, а затем, когда схема сработала, натравить афганских головорезов на нелепого сефевидского воина, постепенно превратившегося в пугало. После этого Надир-шах с упрямством осла нападает на Индию в то самое время, когда Ост-Индская компания (читай: западный империализм) разворачивает деятельность на юге Индии, а значит, необходимо создать для двора Мохаммед-шаха проблемы на севере[102], которые будут постоянно отвлекать его внимание. После того как с Надиром расправились, наступил черед Туркманчайского договора (1243/1828 год)[103], это был последний всхлип неосмотрительного государства, облачившегося в львиную шкуру. В довершение всех бед осада Бушера во время Гератской войны (1273/1857 год) вырвала последний клок из накладной бороды[104]. И вот уже труп былого богатыря выставлен на посмешище.

Пятьдесят – шестьдесят лет назад заявила о себе нефть, как будто бы оправдывающая наше существование. Однако в силу уже перечисленных обстоятельств, а также новых интриг политика, экономика и культура нашей страны оказались в руках частных компаний и поддерживающих их европейских государств. Духовенство было последней сопротивляющейся Западу крепостью, однако после Конституционной революции, с приходом машин, духовенство втянуло голову в панцирь и полностью закрылось от внешнего мира. Оно свило вокруг себя такой плотный кокон, что его не разорвать до дня Страшного суда. Отступало духовенство постепенно.

Знаком поражения исламской партии была казнь через повешение виднейшего представителя борьбы за шариатское правление во время конституционного движения[105]. Я согласен с д-ром Тондаром Кией: мученика шейха Нури[106] повесили не как оппонента конституционализма, ведь он поддерживал его на первом этапе, но как сторонника именно исламского права (и защитника шиитской солидарности)[107]. Вот почему они ждали фетвы из Неджефа[108], чтобы убить его – и это в то время, когда лидерами пораженных Западом интеллектуалов были христианин Мальком-хан[109] и кавказский социал-демократ Талибов[110]! После казни шейха Нури клеймогарбзадегибыло выжжено у нас на лбах. Тело этого великого человека на виселице стало знаменем, означавшим победу идеологиигарбзадегив двухсотлетней борьбе.

Под этим флагом мы сами, наша еда и одежда, наши дома, манеры, литература и пресса и, что всего опаснее, наша культура стали чужими нам. Мы стремимся получать европейское образование и решать любую проблему по-европейски[111]. Если в начале эпохи конституционализма опасность лишь коснулась нас снаружи, то теперь она воздействует на нас изнутри. От крестьянина, который не желает возвращаться из города в деревню потому, что у местного парикмахера нет бриллиантина, или там нет кинотеатра, или не купить сэндвич… и до министра, который годами таскается по заграницам, словно

Как это произошло? После Конституционной революции выросли уже два-три поколения; они стали профессорами, писателями, министрами, юристами, генеральными директорами и так далее. Из них разве что врачи имеют настоящую квалификацию, остальные либо внимательно изучали Ага Хана Кермани («Три письма Джалалу ад-Доуле»)[112], либо были заняты воспоминаниями о своей беспутной молодости, проведенной в Париже, Лондоне или Берлине. На них повлияли Мальком-хан и Талибов и другие пораженные Западом фанатики конституции первого поколения[113]. Все эти доморощенные Монтескье упали с одной и той же крыши. Они все инстинктивно почувствовали, что ни нашим старинным традициям, ни нашему обществу не устоять перед натиском западной техники. Они соглашались также в необходимости «принять западную цивилизацию без иранских корректив», но далее, в дополнение к этому неясному и сомнительному рецепту, каждый из них предлагал собственное лекарство[114]. Один хлопотал вокруг западных посольств; другой был убежден, что необходимо возродить древнейшие традиции, проведя «реформацию» на манер Мартина Лютера; третий призывал к исламскому единству – в то самое время, когда турки обрели страшную всемирную славу из-за геноцида армян и курдов.

В начале конституционной эпохи лидеры Ирана исходили из убеждения: «Ислам = правление в соответствии с исламским законом = вера в Бога». Неважно, были ли они адептами ислама или выступали против, но они считали его тотальностью, противостоящей натиску западной техники. Одни нападали на исламское духовенство, другие защищали его, так возникли две взаимоисключающие доктрины: «машруэ» (религиозность) и «машрутэ» (антирелигиозность). Оба подхода сегодня кажутся ошибочными, но как знать, живи мы в те времена, может быть, и мы выбрали бы один из этих путей… Критиковать задним числом легко. Эти господа ближе, чем мы, находились ко временам, когда великий Мирза Ширази мог фетвой перечеркнуть британскую табачную монополию – Régie[115], что свидетельствует о громадном влиянии духовенства и опасности, которую оно представляло. Но наши конституционалисты первого поколения не понимали, что техника в Европе захватила абсолютную власть и превратилась в Бога. Не понимали, что в Европе промышленность осуществляет диктат через банки и биржи и не терпит иного божества рядом с собой, смеется в лицо любой традиции и идеологии.

Итак, конституционализм, будучи авангардом машины, нападал на духовенство. Все духовные школы в Иране были закрыты на двадцать лет: им разрешили работать лишь в нескольких городах. Влияние духовенства на юридическую и нотариальную системы также резко ограничили, даже ношение религиозной одежды запретили. Духовенство на том этапе не нашло ничего лучшего, чем погрузиться в частности по вопросам намаза, ритуальной чистоты и скверны или сомнений по поводу двух или трех ракятов молитвы[116]. Когда муллы очнулись, то запретили радио и телевидение, но к тому моменту они так распространились, что даже Рустам[117] не смог бы им помешать. Духовенству следовало бы перенять оружие противников и противостоять пораженным Западом государственному и окологосударственному вещанию, создавав собственные вещательные центры в Куме и Мешхеде, как это сделал Ватикан. Если бы духовенство осознавало, какое сокровище представляет собой его доктрина «отсутствия необходимости подчиняться обладающим властью» – хранимое в душе народа живое семя восстания против любой диктатуры; если бы духовенство как следует разъясняло народу сущность современных «обладателей власти» (посредством газет, радио, телевидения, фильмов и т. д.), если бы оно умело общие принципы переводить в конкретные указания, а также опираться на участие в международных религиозных организациях, – тогда оно не увязло бы в обсуждении ритуальных мелочей, не оказалось бы на обочине реальной жизни[118]. Но достаточно об этом.

В заключение исторического обзора я расскажу о роли одной нефтяной компании в нашем обществе и политике на протяжении последних шестидесяти лет. В 1901 году шах Каджар предоставил англичанину Уильяму Ноксу Д’Арси нефтяную концессию, которую последний продал хорошо известной компании[119]. В 1906 году началась конституционная смута. Отданный в концессию регион находится на юго-западных склонах Бахтиярских гор. Остатки первой буровой установки еще сохранились на равнине Масджед Солейман. Однако на западных склонах Бахтиярских гор зимовали бахтиярские племена, их пришлось изгнать оттуда, чтобы бурильщики могли спокойно работать. Эти действия вызвали ответ бахтиярских вождей и привели к штурму Тегерана – в нем участвовали также боевики-моджахеды из Тебриза и Решта[120]. И если наш конституционализм половинчат, то лишь потому, что ханы поднялись на защиту движения, отрицавшего сам принцип феодализма – основу их существования. Да, именно так. Мы не могли выпутаться из дебатов о конституционализме и тирании до Первой мировой войны. Но компания начала добывать нефть, а Британское адмиралтейство, официальный держатель концессии на юге, получило гарантию ее поставок. Как видите, я не пишу историю. Я лишь наскоро устанавливаю узловые моменты. А подробности вы найдете в трудах историков.

Примерно в 1300/1920 году, когда Первая мировая война закончилась и горнило ее остывало, а хозяева компании были среди победителей, потребление нефти за границей неизбежно сократилось и появилась необходимость в рынках внутри Ирана. А значит, чтобы нефтеналивные цистерны легко достигали даже отдаленных мест, подобных Кучану, Хою и Макрану, должна была возникнуть сильная централизованная власть, способная обезопасить дороги и убрать внутренние кордоны. Требовалось построить бензоколонку чуть ли не в каждой деревне. А главное, теперь концессионером было Британское адмиралтейство, и оно не желало внутренних смут, своеволия ханов, законодателей, журналистов и предпочитало иметь дело с одним человеком. Это привело к перевороту 21 февраля 1921 года и установлению военной диктатуры, усмирению курдов, устранению шейха Хазала[121] (действуй он разумно, он сейчас мог бы быть хузестанской копией шейха Бахрейна) и разгрому восстания Смитко[122].

К 1311/1932 году истекло более половины первоначального срока концессии Д’Арси. Чтобы продлить концессию, Британское адмиралтейство, иными словами – правительство Великобритании, действовало через центральную власть (через человека, который говорил от лица государства, законодательства, правительства, армии, службы безопасности). Следовало ковать железо, пока горячо. В дело вновь вводят г-на Тагизаде[123]. Марионеточный меджлис устраивает цирк – концессию Д’Арси сначала отменяют, потом продлевают, причем с таким шумом и помпой, что даже ветераны политики не увидели подвоха. Или увидели, но промолчали. Ни один из них не протестовал, хотя бы ради того, чтобы смыть с себя позор перед историей. Некоторые детали стали известны позже, когда афера стала прошлым, но в стране всё смешалось после событий шахривара 1320 / августа 1941 года[124]. Такое некрасивое поведение следовало, конечно, замаскировать играми в духе времени. Например, безжалостным принуждением народа к ношению единообразной одежды, срыванием с мужских голов шапок кочевников,

В 1320/1941 году Европа снова воюет; для союзников возникла угроза со стороны Рашида Али аль-Гайлани[125], заигрывание тогдашнего иранского правительства с Германией стало показателем не зрелости, а дряхлости. В хлеву все коровы ведут себя по-разному, но пахнут одинаково. Однако шутки прочь, чем это закончилось, известно. В два дня рухнуло всё: власть и величие, армия, Второе бюро[126] и полиция. Если Наполеон, побывав властителем Франции, согласился на остров Святой Елены, то ясно, что властитель Ирана не будет возражать против острова Маврикий.

Затем в дело вступили Соединенные Штаты, после Второй мировой войны восстановившиеся гораздо быстрее, чем после Первой. Америке нужно было заправлять свои военные корабли в Персидском заливе. Стали бы вы на ее месте расплачиваться долларами из своего кармана за топливо для флота, чтобы бороться с фашизмом, иными словами – спасать русских и англичан? Причем платить требовалось англичанам. Ответ понятен. Так Америка начала вмешиваться в нефтяную проблему, сперва на юге Ирана. Затем возник вопрос «Республики Южный Азербайджан»[127], и только политический вес США вынудил ООН начать действовать, а Советский Союз – вывести войска из Северного Ирана. Неизбежно последовали смута и требования свободы. Разгорелась дискуссия вокруг нефтяной концессии на севере. Перед Англией возник страшный призрак Америки, претендующий на ее монопольные права. Англичане сопротивлялись. Свобода закончилась к 1329/1951 году: нефть национализировали, Америка объявила Британии «шах», затем убрала с доски одну фигуру за другой. Некоторые фигуры отправились в ящик забвения, другим был объявлен «мат». Американский капитализм в итоге захватил те же 40 процентов акций консорциума, которые принадлежали Британскому адмиралтейству. Такова подоплека народного восстания 28 мордада 1332 / 19 августа 1953 года[128].

Вышеописанное называют у нас «следованием в фарватере» в политике и экономике. Находиться в фарватере западных государств и нефтяных компаний – это и есть ярчайшее проявлениегарбзадегив наши дни. Именно так западная промышленность грабит нас, управляет нами, решает нашу судьбу. Как только вы отдали экономический и политический контроль над вашей страной иностранным корпорациям, они обретают власть решать, что вам продать или, по крайней мере, чего вам не продавать. Естественно, свои товары они стремятся продавать вам постоянно, а лучше всего – чтобы вы испытывали стойкую потребность в них. И пусть Бог хранит нефтяные поля! Западные корпорации забирают нефть и обещают взамен всё что угодно: от птичьего молока до человеческих душ. Даже пшеницу нам продают. Навязанная торговля распространяется на культуру, словесность, мысль. Полистайте наши немногие так называемые серьезные литературные издания. Какие новости о нашей части света вы в них найдете? О Востоке в широком смысле слова? Об Индии, Японии, Китае? Вы прочтете о Нобелевской премии, о новом Папе Римском, о Франсуазе Саган, о Каннском кинофестивале, о последней бродвейской постановке, о новом голливудском фильме. С глянцевыми журналами тем более очевидно. Если это негарбзадеги, то что это?

5. Клубок противоречий

Таковы мы сегодня: уподобляемся чужому народу[129] с незнакомой традицией, с культурой, не укорененной в нашей земле и не имеющей возможности расцвести. Так обстоит дело в повседневной жизни, в политике и культуре: всё мертворожденное. Кстати, кто эти «мы»? Девятнадцать-двадцать миллионов человек, три четверти которых живут в селе или в первобытных шатрах и лачугах, не имеют представления о новых ценностях, обречены на отношения «феодал – крепостной», не знакомы с машиной. У них примитивные орудия труда, пища, топливо, одежда и жилье: соха, ржаной хлеб, коровий навоз, мешковина, хижина. Единственное, что проникло с Запада, – это система призыва на военную службу, да еще транзисторный радиоприемник. Воздействие и того, и другого разрушительнее динамита.

Первым шагом к модернизации должна быть замена корси на керосиновую печку. Но в наших сельских краях не пользуются даже углем, что говорить о керосине. Хотя наша страна богата нефтью и мы поощряем ее использование, но ежегодное потребление нефти и бензина на душу населения в Иране не превышает 250 литров – не помогает и та четырехколесная железная рухлядь, которая разъезжает по улицам наших городов, жжет бензин и создает аварии[130]. На таком количестве топлива не сварить даже простейшей похлебки. Логикагарбзадегитребует, чтобы мы заставляли крестьян работать на тракторах и других сельхозмашинах, которые мы можем и даже вынуждены приобретать на нефтяные доходы. Эти тракторы превращают в хаос наследственные владения и границы. Посмотрите, какие побоища возникают, когда слепой плуг XX века заходит на три пяди участка соседа. Пока я писал этот текст, то собрал целый архив подобных историй: в ход идут лопаты, ими проламывают головы и т. д. И в этих условиях додумались объявить новейшим прогрессивным шагом раздробление поместий и расширение класса мелких земельных собственников. То есть любой кусок пахотной земли превращают в хитросплетение частных владений, в котором трактор запутывается и становится бесполезным. Посмотрите на результат: сельскохозяйственные угодья нашей страны стали кладбищем ржавых тракторов! Нет ни ремонтных станций поблизости, ни открытого горизонта и обширных земель для использования техники, нет шоссе, чтобы доставить ее в город для ремонта. При этом народ в деревнях минимум три месяца в год жалуется на отсутствие работы! И холода, и сходящие с гор селевые потоки, и засуха, и саранча. Кто решит эти проблемы?

Если в развитых странах лишь 9-15 процентов населения заняты производством продуктов питания, то мы отрядили на работу по наполнению наших желудков целых 60 процентов, и при этом ежегодно закупаем зерно в Америке, а сахар – на Формозе[131]. А ведь мы считаемся аграрной страной! Что же делают наши гордые сельские жители те девять месяцев в году, которые они посвящают работе? Косят траву, сушат навоз, поят крупный и мелкий рогатый скот и проводят намазы на ниспослание дождя. «Опять не сработало! А по радио говорят, что в городах деньги гребут лопатой. Причем по средам. Так вперед – в город!» И бросают землю, и бегут толпами в города, куда раньше из сел отправляли только молодежь – в солдаты, денщики, разнорабочие. В города, где остальные 25 процентов нашего населения укрылись от бед современности под глиняными крышами и за толстыми стенами; города эти – в основном, увеличенные деревни

Урбанизация будет продолжаться в любом случае, но бывало ли в истории, чтобы города выживали без окружающих их сел? Скоро вместо городов и сел у нас будут одни свалки, которые в Америке называют junkyard[132], – кладбища железа размером с Тегеран! А ведь автомобиль нельзя навьючить на мула, как это делали с горными пушками во время племенных войн и для охраны кочевий. Если вы приобрели Peugeot, вы обязаны устроить для автомобиля ночлег, в противном случае радиатор лопнет от мороза, и как вы тогда будете выплачивать взносы? Многие таксисты ночуют в гостиницах стоимостью два тумана за койку, а гараж для машины им обходится по одному туману в ночь: этого требует наш климат.

Сама логика использования машин приводит к урбанизации, неизбежной в случае, если крестьянство отрывается от земли. Переезд в город означает расставание с находящимися в наследственном владении участками, побег из села, контролируемого феодалом, или из постоянно кочующего племени. Вот первое противоречиегарбзадеги: мы выкорчевываем людей из сел, чтобы принять навязанную машинами урбанизацию, и отправляем их в города, где для них нет ни работы, ни жилья, а в это время машина приходит в село. Одна машина заменяет десять человек и одного вола, но для ее обслуживания даже в деревне нужен квалифицированный персонал, а где его взять? Эта путаница удручает.

Гарбзадегивызывает и другие противоречия. Первое, о чем заботится человек, переехавший в город, – это желудок, второе – то, что ниже желудка. Для удовлетворения потребностей второго типа он начинает беспокоиться о внешности[133]. В деревне эти блага отсутствуют. Таким образом, базовые потребности новоиспеченной буржуазии обеспечивает в первую очередь пищевая промышленность (кондитерские и мучные изделия, растительное масло, соки, пастеризованное молоко), а также строительная промышленность (цемент, бетонные блоки, кафель и т. д.), затем швейная промышленность (текстиль, синтетика, продукция фирмы General Mode и т. д.). Веками мы хронически недоедали, а для полуголодного оказаться в городе – уже большой прогресс. Крестьянин, выросший в деревне на лепешках и дуге[134], попав в город, первым делом наедается сэндвичами, затем находит парикмахера и портного, затем – чистильщика обуви, затем – публичный дом. Политические партии и объединения запрещены (о так называемых культурных клубах я умолчу), мечеть и михраб давно забыты или вспоминаются только в Мухаррам[135] и Рамадан, поэтому духовные нужды удовлетворяют кинотеатры[136]. В придачу – телевизор и журналы, которые ежедневно вдохновляют тысячи наших гордых соотечественников подражать внешности и жестам кинозвезд! Откуда же берется питание для всех этих людей? Неужели из сел – обезлюдевших, где позабивали скот, где засорены арыки, а двигатель водяного насоса вышел из строя ввиду отсутствия гайки номер пять? Брошенный тракторный плуг ржавеет, запчасти заказаны у заграничной компании, которая доставит их с задержкой на год. Можно ли прокормить целый город подаренным Америкой сухим молоком или австралийским зерном?

Второе значительное противоречие: урбанизация требует безопасности как в городе, так и в сельской местности. Большинство сел и многие города с убывающим населением находятся на путях племенных миграций. Племена пасут скот, который вытаптывает поля и разрушает берега ручьев и рек, бросают мертвых собак в арыки, воруют кур и творят беззаконие. Следовательно, в малых городах, не говоря уже о селах, небезопасно. В этих местах люди не доверяют друг другу, скрытничают и обманывают, прячутся за высокими глинобитными или бетонными стенами. Было время, когда высокие стены вокруг городов избавляли от необходимости возводить стену вокруг каждого дома. Сегодня городские стены и ворота снесены, вместо них проложены широкие улицы, подходящие для бульдозеров, тракторов и грузовиков, так что теперь стеной по необходимости окружен каждый дом. Как высоки эти стены! Наш край стал страной высоких стен и безлюдных пустынь наподобие Деште-Лут. В деревнях стены сделаны из глины, в городах – из кирпичей или бетона. И это характерно не только для внешнего облика: в душе у каждого поднялась стена до небес. Каждый ищет убежище в подозрительности, недоверии и своеволии.

Горожанин (он же – бывший сельчанин), скорее всего, бежал в город от феодала, от нападений кочующих племен или из своего племени, он ищет безопасности. Но этого человека поджидает сюрприз: лет через десять глава племени – хан – окажется в правительстве и сумеет основать мини-династию (как было сказано ранее, в Иране исторически правят кочевые племена). А следовательно, город, в котором можно было укрыться, или село, в котором только что проложили новые ирригационные каналы, окажется в числе феодальных данников нового хана. Замкнутый круг. Последний кадастровый учет ханских владений был проведен у нас в Конституционную эпоху, с тех пор отношения еще более запутались, а кочующие племена вносят дополнительный хаос. В итоге только Всевышний знает, как долго будут сказываться последствия: незащищенность, бродяжничество, подозрительность и неверие в будущее. И всё это в эпоху, когда машина не только стала главным феодалом, сидящим на троне Великого Хана, но и требует безопасности, открытых границ и дверей, наивности (лучше сказать: внушаемости), законопослушности и доверия людей друг к другу, уверенности в завтрашнем дне.

Третье противоречие заключается в том, что, когда в городе или селе утверждается машина (будь то механизированная мельница или текстильное предприятие), она лишает занятости работников местных промыслов. Останавливается деревенская мельница, становится ненужной прялка. Прекращается производство ворсовых ковров, паласов, валяние войлока. И мы начинаем недоумевать: мы имели пусть вялый, но всё же рыночный оборот всей этой продукции, а также ковров, расписной плитки, гиве[137], каламкаров[138], килимов[139], что же теперь случилось? Почему остановился экспорт всех этих изделий? Пока мы наслаждались медовым месяцем с машиной, мы не заметили, как она пришла в наши села и сколько бед принесла! На территории от Кайена до Гонабада все ветряные мельницы прекратили работу,

Есть у этого и положительная сторона: деревенские дети, выделывающие ковры, которыми богачи украшают свои дома, не будут портить себе руки, глаза и легкие. Главным позитивным фактором прихода машины является не то, что она разрушает отношения феодала и крепостного или отношения внутри кочевых племен, но то, что она убивает местные промыслы как таковые. (Их, конечно, можно было бы сохранить, будь на то программа поддержки, подразумевающая вложение достаточного объема средств, чтобы повысить ценность этой продукции. Появились бы новые покупатели, можно было бы расширить продажу матерчатой обуви и т. д. – так увеличился бы и доход ремесленников.)

Четвертое противоречие заключается в том, что примитивные орудия труда и утварь – от плуга, корси, гиве и масляной лампы до серпа, прялки и станка для ручной выделки ковров – порождают примитивный образ мыслей (или наоборот). Битье в тазы во время солнечных и лунных затмений, специальные молитвы и талисманы от сглаза, бед и болезней свидетельствуют о распространении предрассудков и веры в матушку Кольсум[140]. Разумеется, с приходом машины такое мышление должно исчезнуть. Но поклонники «сказок матушки Кольсум»[141] наводняют города и становятся операторами машин или трактористами в селах. Новый человек не падает с небес, его не импортируют вместе с техникой. Нужен как минимум курс обучения, чтобы приучить человека к новому – машинному – мышлению. На острове Харк я видел громадный бульдозер, а в кабине висел голубой шарик – такой же вешают на ослов! В наших такси много подобных амулетов, а в лавках – молитв и заклинаний типа «И это пройдет» или «Эта защита с нами каждый день».

Именно в таких обстоятельствах люди становятся преступниками и грабят банки. Первобытного склада человек, попав в город и сделавшись рабом машины, при всей несообразительности, неспешности и фатализме вынужден бежать с ней в ногу. Он привык гадать по Корану, зернам и четкам, есть благотворительный суп в мечети, но теперь обязан соответствовать машине, которая ничего не знает о судьбе и отказывается ехать медленнее и тормозить быстрее. А ведь он ежемесячно приносит барашка в жертву. Каждый месяц – баран, но число аварий не уменьшается… Человек доходит до исступления и превращается в преступника, законченного циника или приспособленца.

Пятое противоречие состоит в том, что условием, а может быть, последствиемгарбзадегиявляется эмансипация женщин. Вероятно, нам действительно нужны эти 50 процентов трудовых ресурсов страны, раз мы призвали к решительному устранению всех препятствий на пути каравана женщин. Но как проведена эта работа? Имеют ли женщины равные с мужчинами права во всех вопросах? Мы удовлетворились тем, что сорвали покрывала с их лиц и создали школы для девочек. А что потом? Ничего. Женщины не могут работать судьями, свидетельствовать в суде, а идея предоставить им право избирать и быть избранными в меджлис давно потерпела крах. Даже у мужчин нет такого права: выбор отсутствует. Развод – тоже мужская прерогатива. «Мужья стоят над женами»[142] – как хорошо мы это понимаем! Иными словами, мы всего лишь предоставили женщине право демонстрировать себя на людях. Выставлять себя. Женщину, хранительницу традиции и семьи, крови и будущих поколений, мы приговорили к легкомысленности и выгнали на улицу. Мы подталкиваем ее к нескромности и распущенности, к тому, чтобы ежедневно прихорашиваться и следить за модой, и болтаться без дела. А как насчет работы, обязанностей, ответственности перед обществом и собой? Никак. Сегодня меньшинство женщин озабочены такими вещами. Но до тех пор, пока общественное служение и труд женщины и мужчины не оценивается одинаково (то есть не уравнены их зарплаты), пока женщина не отвечает наравне с мужчиной за управление какой-либо частью общества (кроме домохозяйства, которое есть внутреннее дело и совместная забота жены и мужа), пока не установлено равенство в материальном и духовном смысле, мы будем иметь дело с видимостью и лишь увеличим толпы потребительниц пудры и помады – продуктов западной промышленности. А это еще одна формагарбзадеги. Правда, всё сказанное относится к городу и к управлению страной, от чего женщины отстранены. В селах и в племенной жизни женщины веками несли на себе основное бремя[143].

Следующее противоречие – весьма непростое, мало кто обращает на него внимание. Девяносто процентов населения страны по-прежнему живут по религиозным нормам. Всё сельское население, часть городских ремесленников, базарных торговцев, некоторые государственные служащие и те, кто образуют третий и четвертый классы общества[144]. Чем беднее эти люди, тем больше они полагаются на религию как на единственное средство сделать свое существование выносимым. Не найдя успеха в жизни, они ищут его на небесах, в вере в загробный мир. В каком-то смысле им можно позавидовать. Они иногда употребляют алкоголь, а потом полощут рот и читают намаз, каются в течение Рамадана и приносят пожертвования к гробнице Имамзаде Давуда[145]. Крестьянин, чей урожай в этом году составил не семь зерен, а десять, собирает семью и отправляется с ней в паломничество в Мешхед[146] или, по крайней мере, в Кум[147]. Если у него хорошие отношения с соседями, то в Кербелу[148], а если он разбогател, то в Мекку.

Эти люди ждут прихода Имама Времени[149]. Что ж, мы все его ждем, каждый по-своему. Мы имеем на это право, ведь ни одно из наших эфемерных правительств не выполнило даже самого малого своего обещания. Везде угнетение, несправедливость, репрессии, дискриминация. Потому нашему празднику 15-го Шаабана[150] позавидует Новый год. На основании этой веры 90 процентов населения Ирана смотрят на государство как на проводника угнетения и узурпатора прав Имама Времени («его величества Властителя Века, да ускорит Аллах его приход»)[151]. Поэтому они считают себя вправе не платить налоги и обманывать госслужащих, под тысячей предлогов уклоняться от призыва в армию и врать переписчикам. И пусть газеты печатают поздравления гордых жителей деревни Муликан-чай[152] новому чиновнику, вступившему в должность в статистическом управлении, – жители даже этой деревни не признают ни одну организацию, представляющую «государство». Разве что жандармов и радио. В Бушере и Бендер-Аббасе до сих пор популярна поговорка: «У стены перса спать не ложись»[153]. Под «персом» подразумевается государство и его представитель из Тегерана. Иными

По той же причине на всех религиозных объектах, от общественного фонтана в виде часовни, от приходской мечети до гробницы за городом, можно обнаружить символы, выражающие недоверие к государству и его сути, а вместе с ними – и символы ожидания обещанного возвращения Махди, «Властителя эпохи, о чьем скором приходе мы молим Аллаха». В повседневной речи и в настенных надписях, в словах проповедника, в громком азане и молитвенном шепоте, в касыдах поэтов, в размахе праздника 15-го Шаабана, на свадебных пригласительных карточках – словом, везде мы встречаем: «Под сенью попечения Властителя эпохи».

И вот среди такого народа государство хочет распространить идею «национального правительства» – через организации и школы, через казармы и конторы, через тюрьмы и бравурную торжественность радиопередач (себе же они напевают иные мелодии). Под страхом смерти из этого народа выжимают налоги, силой забирают в солдаты, повсюду поощряют взяточничество. Посольства этого государства самые роскошные, а воспевание монарха перешло все границы по наглости трескучего хвастовства. При этом в лицо народа нацелены пушки и винтовки.

Под влиянием этого противоречия школьник, заучивая «Шахский гимн» (как национальный гимн), тут же забывает слова молитв. Перейдя в шестой класс, покидает мечеть. Ходит в кино и оставляет религию. Девяносто процентов выпускников средней школы не религиозны. Безразличны к религии. Подвешены в пустоте. Им не на что опереться, у них нет ни убеждений, ни веры. Государство, со всем его железом и помпой, с департаментами и бюджетом, с иностранной помощью, танками и пушками, не может решить проблему безработицы дипломированных выпускников, а в то же время древняя религия является прибежищем для огромного количества обездоленных, народ радуется 15-му Шаабана – наблюдая за всем этим, молодой человек испытывает полное замешательство. Радио убаюкивает, кино – показывает лучшую жизнь. Да, перед глазами другая реальность: удовлетворенность религиозной верой. Но как долго можно размышлять? И терзаться? Стремиться к истине? Почему бы не бросить всё и не уподобиться остальным? Окраситься в тот же цвет, что и всё общество. Давайте будем циниками. Не будем беспокоиться ни о вере, ни о безверии, ни о будущем, давайте жить сегодняшним днем[154].

Все знают, что наши школы выпускают либо государственных чиновников, либо безработных. Но важнее другое: они выпускают пораженных Западом. Людей, которые несут в себе не больше смысла, чем рябь на поверхности воды. Школы создают условия для распространениягарбзадегив обществе. Это величайшая опасность, исходящая от нашей системы образования! Полный портрет человека, которого выпускают на наших заводах по производствугарбзадеги, я нарисую в отдельной главе. Сейчас напомню вот о чем: вопреки мнению наших почтенных историков, движение «шуубия»[155] никогда нас ни к чему не приводило. Я имею в виду экстремистские религиозные и националистические версии этого движения. Их единственным результатом был фундамент для стен сефевидской эпохи: тогда религия и национальное правительство, духовенство и государственная власть надевали один и тот же кафтан и протягивали друг другу руки из рукавов. Я ранее уже указывал на исторические итоги этого сговора. Такая же ситуация сложилась в сасанидскую эпоху, что привело к восстаниям Мани и Маздака и закончилось пришествием ислама. Но сегодня этот единый наряд разорван и каждый из двух соперников имеет свою собственную организацию, свои приветствия, обычаи и договоренности; словом, дела наши обстоят еще хуже, чем в упомянутые эпохи. Сегодня раскол между религией и ее главным соперником достиг такой глубины, что власти, опираясь нагарбзадегии поощряя подражание иностранцам, каждый день продвигаются всё дальше по пути, ведущему только к упадку, нищете и вырождению. С другой стороны, религия, ее учреждения и порядки опираются на суеверия и отступают к затасканным древним обычаям прошлого. Она удовлетворяется ролью кладбищенского сторожа.

В XX веке религия оперирует инструментарием Средневековья. Чем крепче национальное правительство хватается за подол Запада с целью обрести устойчивость, тем упорнее противостоящая ему внутренняя религиозная власть оглядывается назад и взывает к прошлому, чтобы увековечить себя[156].

Когда власть и правительство видят, что 90 процентов населения не слушают их заклинания, а вместо этого радостно отмечают рождение его величества Властителя эпохи, когда они видят, что религия прибрала к рукам их официальные титулы, а самих их не признает[157], тогда начинают колебаться их опоры и у них нет иного выхода, кроме как еще крепче сплестись с Западом. Опереться на его военную помощь, на подаренные американцами пушки и танки, на европейскую прессу, на корреспондентов и политиков. Возможно, удастся продержаться еще пару дней. Правительства наши таковы, что провозглашают «национальное государство», но втайне пытаются уничтожить скрытое религиозное государство[158]. Для отвлечения народа власти требуют возвратить Ирану Бахрейн, тогда как международные споры вокруг реки Гильменд[159] и пролива Шатт-эль-Араб[160] остаются нерешенными двести лет. В то же время машины требуют разрушить границы и кордоны и интернационализировать всё и вся. Как я уже писал, машина нуждается в общем рынке, открытых границах и закрытых таможнях. Она действует под флагом ООН и проникает всюду, где присутствует интерес корпораций. Мы спрятались в раковине национального государства, отгородились от соседей укреплениями более протяженными и массивными, чем Великая Китайская стена, мы разорвали связи с Ираком, Афганистаном, Пакистаном и Россией. Мы отказываемся быть в курсе дел соседей, а в это время гигантские компании по добыче алмазов и медной руды в глубинах Катанги сбивают пролетающий над этой территорией самолет Хаммаршельда[161]. В такую эпоху мы пытаемся утвердить национальное государство – посредством школ, национального гимна, тайной полиции, военной помощи, празднования двух с половиной тысячелетнего юбилея, наконец, при помощи картонных лидеров. Мы тщимся сделать это, когда во всём мире границы служат лишь для демаркации владений корпораций: вот здесь всё принадлежит компании General Motors, вот там – Socony-Vacuum, здесь – Shell, British Petroleum, Pan American, Agip Mineraria.

Сегодня нации, языки, расы, религии – если не являются всего лишь игрушками востоковедов (о которых я еще скажу), то, по крайней мере, являются вопросами для изучения в лаборатории, учеными, студентами, исследователями[162]. В XX веке никто не будет всерьез конфликтовать из-за этого. Но если афганец и я, имея общую религию, язык и расовый тип, ничего друг о друге не знаем и если поездка в Ирак или Индию оказывается сложнее, чем проникновение за железный занавес, то это потому, что мы находимся в сфере влияния одной корпорации, а афганец – другой. В такую эпоху чем плотнее закрыты

Что касается последнего вытекающего изгарбзадегипротиворечия – и самого опасного из всех, – то позвольте выразиться очень осторожно. Мы находимся в той части мира, где прямо к северу от нас происходят великие события[165]; мы вынужденно ничего о них не знаем и не затронуты ими. Если они и касаются нас, то лишь поверхностно, вызывая ситуативную реакцию на тот или иной факт. А вот Куба находится всего в тридцати километрах от Америки, однако ее эти события затрагивают, и Америка ничего не может поделать! Вероятно, поэтому наши границы столь сильно укреплены, а наши власти, не обращая внимания на религиозное скрытое государство (а это, снова повторю, государство в государстве со своими границами внутри государственных границ), с каждым днем усиливают охрану и с каждым днем всё сильнее опираются нагарбзадегии привязку к Западу. Быть может, они полагают, что единственное безопасное убежище от угрозы с севера находится в коконе фанатизма и неподвижности, невежества и средневековой злобы. В то время как сегодня судьбы мировых правительств, флагов и границ определяются великими державами за столом переговоров, власти Ирана удовлетворяются ролью пограничника для корпораций. По этой же причине они – хотя и подавляют религию и практикуют нерелигиозность и оевропеенность, дабы одурачить народ, – сохраняют отношения с религиозными кругами, небрежно и грубо заигрывают с ними. Эти признаки свидетельствуют об отчаянии, но если мы, находясь рядом с такими великими событиями, не научимся опираться на самих себя и не закроем этот разрыв внутри страны, то, как бы мы ни укрепляли национальные границы, как бы мы (путем обмана религиозных кругов) ни старались удержать религиозный мир от разрушения этих крепостей, – в один прекрасный день, по очень простому закону сообщающихся сосудов, уровень воды в нашем болоте поднимется и наводнение смоет наши песчаные замки.

Речь не идет об угрозах и запугивании. Я уже сказал в начале книги о том, откуда теперь исходит и на что нацелена угроза. Речь о том, чтобы действовать в согласии с опытом передовых человеческих обществ. Прошу прощения за то, что говорю так путано.

6. Как снять заклятие?

Мы – развивающаяся нация, которая столкнулась с техническим прогрессом, хотелось нам этого или нет. Мы выбрали отношение «будь что будет». Что дальше? Должны ли мы оставаться потребителями машин, как было до сих пор, или нам следует захлопнуть двери перед техникой и бежать в глубь веков, вернуться к нашим древним традициям? Есть ли третий путь?

Остаться потребителями машин и полностью подчиниться этому чудовищу XX века – таким до сих пор был наш выбор. Он привел нас к нынешнему состоянию:гарбзадеги. Мы стоим перед Западом с протянутой рукой, мы периодически умоляем предоставить нам новый кредит или безвозмездную помощь, дабы мы и дальше покупали машины, меняли старые на новые. Это легкий путь, он в некотором смысле нейтрализует нашу лень, инертность и праздность. Но он не ведет ни к преодолению хаоса, ни к устранению опасности банкротства, иначе не нужны были бы эти записки.

Что же касается возвращения в кокон… А есть ли на земле такое существо, которое, вылетев из кокона, вернулось бы в него? Мы – нация, которая идет по пути развития, наши нестроения и муки связаны с тем, что мы сбрасываем с тела старую кожу. Мы как будто изучаем пропуск, дающий нам право на вход. И – да, нами овладел ужас перед неизвестным нам явлением, техникой.

Что ж, предположим, мы махнули рукой и отвернулись, упрямо замкнувшись в традициях. Вернулись к первобытным орудиям, которые, кстати, до сих пор используют в селе. Но разве не это уже привело к тому, что, в силу экономической и политической необходимости, а также в силу взаимозависимости человеческих сообществ в современном мире, мы уже отдали половину нашей территории иностранным компаниям? Они пришли с лопатами и киркой, осваивают наши недра, забирают, что хотят, и уносят.

До каких пор мы будем сидеть у дороги, наблюдая за караванами? Или возле ручья, наблюдая за проходящей жизнью? Даже Ибн аль-Сауд во времена, когда царили суеверия, отрубали головы и руки, согласился на технический прогресс. Нельзя ни остановиться, ни повернуть вспять.

Третий путь – и он неизбежен – заключается в том, чтобы посадить джинна техники в бутылку. Иными словами, поставить его себе на службу. Использовать его как рабочий скот, для упряжки. Машина должна естественным образом стать для нас батутом, воспользовавшись которым мы сможем прыгнуть выше за счет отскока. Машину следует производить самим, владеть ей, но не попадать в зависимость от нее, ведь машина – это средство, а не цель. Целью же является уничтожение бедности и предоставление всем материальных и духовных благ.

Когда нашим средством передвижения была лошадь, у нас имелись свежие и зеленые, всегда весенние луга и пастбища. Там мы выращивали коней и улучшали их породу. Потом мы построили загоны, где клеймили лошадей, нанося на их кожу знаки человеческой собственности. Затем возвели конюшни, чтобы содержать, разводить и выращивать лошадей. Следом появился

Не просите меня о подробностях: я не специалист, и не это задача моей книги. Чтобы контролировать машины, нужно их создавать. Предмет, созданный чужими руками, будь это хоть амулет или талисман от сглаза, несет в себе загадку, частицу пугающих и недоступных человеку миров. Он хранит в себе тайну. Владелец амулета или талисмана не является владельцем тайны, в каком-то смысле он слуга талисмана, так как находится под его защитой, нуждается в нем и всё время опасается совершить что-то непочтительное по отношению к нему. Нельзя, чтобы небо увидело его цвет! Нельзя уронить его и наступить на него! Но, когда ребенок вырастает, ему бывает любопытно еще раз взглянуть на подаренный в детстве талисман, открыть и увидеть его уже другими глазами. Наверное, он уже сможет прочесть то, что написано на промасленной бумажке, украшенной треугольниками, квадратами и звездами: «О, безгрешный», «О, могучие духи»… Если этот взрослый разберет слова и цифры, будет ли он по-прежнему испытывать почтение и страх? Машина для нас, пораженных Западом, – это талисман, мы прячемся в ее тени и оттуда смотрим на мир с ощущением безопасности. И мы не понимаем, что талисман на нашей шее – это средство держать нас в страхе и с легкостью эксплуатировать. Так давайте же проявим любопытство, давайте немного повзрослеем, откроем талисман и узнаем его секрет.

Конечно, могут спросить: если всё так просто, почему наши лучшие умы до сих пор не поняли этого? А если поняли, почему до сих пор не сняли заклятье? В ответ на эти вопросы я приведу две причины; об остальных догадайтесь сами.

Прежде всего, мы всё еще находимся под влиянием почтения и страха. Мы знаем, что «запретное» («харам») обозначается словом, однокоренным с другим арабским словом: «уважение» («хормат»)[166]. Страх перед машиной подобен страху перед талисманом: нам запрещено заглядывать внутрь и узнавать секрет. Причем нельзя сказать, вызывает ли этот страхгарбзадегиили проистекает из этого явления. Скорее всего, это парадокс курицы и яйца. Но мы всё еще живем в эпоху сорока багдадских воров[167], потому я расскажу другую притчу. Мы выглядываем из-за угла или в щелочку наблюдаем за ворами, которые трижды произносят заклинание. Вдруг стена перед ними отодвигается, открывая неисчислимые богатства. Теперь нами владеет одно желание: произнести заклинание этих воров. С величайшим трудом мы узнаем эти слова, повторяем их, как попугаи, и стена отодвигается. Но негодяи уже унесли сокровища! Когда мы стряхнем с себя очарованность этим богатством и этим заклинанием, когда мы сосредоточимся исключительно на том, какой механизм отодвигает стену и превращает ее в дверь и какую именно роль играет в этом формула заклятия, тогда мы сможем сказать, что овладели научным методом и достойны познать тайну машины.

Такова нынешняя ситуация: машина работает на нас с утра до вечера, мы даже готовим еду с ее помощью, но страшимся ее, как ребенок пугается собственной матери, если она наденет на голову кастрюлю и превратится в демона. Машина представляется нам демоном, состоящим из той самой кастрюли, в которой варят пищу для ребенка, и из той самой матери, в нежных объятиях которой он ежедневно успокаивается. Ужас перед техникой заставляет большинство наших студентов в Европе изучать медицину, психологию и другие гуманитарные науки (если не по той причине, что в нашей стране почти отсутствуют вакансии технических специалистов); благодаря этому же у нас так много сельскохозяйственных инженеров, работающих в ипотечных банках, химиков, сделавшихся генеральными директорами, а многие наши геологи стали подрядчиками. В наших школах мы годами мучаем детей уравнениями и формулами по физике, химии и математике и почти свели к нулю преподавание литературы, философии и этики. Мозги выпускников забиты теоремами и цифрами, но что в итоге? Поскольку для этих уравнений не предусмотрено практического применения, поскольку мы не приводим студентов от мысли к действию в наших лабораториях, мы вынуждены каждый наш камень, образец смолы и почвы отправлять на анализ в лаборатории европейские.

Мы столь искусны в ремесле и промыслах: ковроткачестве, изготовлении изразцов и мозаики, в миниатюре, которую мы создаем с удивительной кропотливостью, но когда дело касается машины – мы вялы и расслабленны! Не объясняется ли наше равнодушие к машине верой в неисчерпаемость нефтяных запасов? И в неиссякаемый поток техники, который будет литься к нам на нефтяные деньги и кредиты? Некоторые наши лидеры даже теоретизируют в таком духе. Рассуждают примерно так: «Мы – нефтедобывающая страна, европейцы за эту нефть приносят нам на блюдечке всё, чего мы пожелаем. Зачем же нам такая головная боль, как строительство фабрик и создание тяжелой промышленности со всеми сопутствующими проблемами, связанными с обучением персонала и неизбежным низким качеством первых образцов собственной продукции? Прибавьте к этому споры вокруг рабочего вопроса и забастовок, страховки, пенсии и так далее». Именно так мы и действуем. Эта так называемая новая теория была многие годы нашей практической политикой. Одной из причингарбзадегиили одним из ее главных следствий. Опять проблема курицы и яйца.

Если мы столь требовательны к себе и точны в наших традиционных ремеслах, а с машиной нет, то это происходит оттого, что знания об этих ремеслах передаются от отца к сыну и от мастера к ученику лично и в устной форме в течение многих лет, из поколения в поколение. Обучение ремеслу и профессиональному мастерству имеет устоявшийся и укорененный характер и схоже с обучением искусству. Его история уходит в глубины прошлого. Но машина явилась недавно. У нее нет традиции. Нет системы курсов по ее освоению. Не определились уровни мастерства и ученичества. Если, например, мы сооружаем большую плотину или на нашей нефтяной скважине (точнее, наихнефтяной скважине) возник пожар, то мы спешим за помощью

А вот вторая причина, которая вытекает из первой или дополняет ее: мы покупаем западные промышленные товары, и продавец не хочет отпускать удобного покупателя. В мире, построенном на системе обмена, мы – только покупатели, и производитель, он же продавец, знает, за какие ниточки дергать, чтобы эти односторонние отношения оставались в равновесии и никогда не рухнули бы. Говоря по справедливости, Запад имеет право не давать нам разрешения (или не давать кредиты) или постоянно препятствовать тому, чтобы и мы стали однажды производителями машин, – тот самый Запад, ради которого наши власти организуют демократические церемонии или говорят об участии как мужчин, так и женщин в законодательном процессе, тот самый Запад, который ставит и снимает наши правительства, и поддерживает их, создает им тепличные условия, созывает для них конгрессы востоковедов, и раз в неделю или в месяц по радио и в газетах возносит им хвалу, они ведь знают, что наша нация очень интересуется их формулировками!

С точки зрения экономической прибыли производителей машин (или с точки зрения мировой экономики!), чем позже мы овладеем машиной и технологиями, тем лучше! В таком духе высказываются и действуют ЮНЕСКО, ЭСКАТО, ФАО, даже ООН. Все наши беды и нестроения проистекают из того, что на международной арене мы вынуждены действовать в экономических интересах производителей машин. Если наша политика в последние двести – триста лет была производной от изменчивой западной политики, то это потому, что и наша экономика была производной от их экономики. Пример тому – нефтяной вопрос. Единственное исключение составили годы 1330–1332 / 1951–1953 (эпоха Мосаддыка), когда даже фасоль находила экспортный рынок. В этот период общая экономическая политика Ирана вовсе не полагалась на ожидаемые нефтяные доходы. И как же правильно это было! Этот опыт всегда может быть повторен. Но пока качает нефтяной насос, нефтяные доходы и обусловленный ими паразитизм не позволят ситуации измениться (см. Таблицу 1).

Запад добывает, перерабатывает и транспортирует нефть; сам ведет бухгалтерский учет и определяет нашу годовую долю, допустим, 40 миллионов фунтов стерлингов, которые выдает в виде кредитов под закупку техники и кладет на наши счета в своих банках. Мы вынуждены рассчитываться за эти кредиты покупкой их техники. Кто такие «они»? Сорок процентов – это Америка и ее сателлиты, 40 процентов – Англия и ее свита, остальные – Франция, Нидерланды и другие. В обмен на забираемую ими нефть мы должны импортировать машины, следом за машинами – специалистов по машинам, следом за специалистами по машинам – диалектологов, этнологов, музыковедов, историков искусств. Американская компания Morrison-Knudsen ввозит, что хочет, от бульдозеров до проводов, гаек и болтов; то же касается итальянской Agip Mineraria, англичанина Джона Моулема – подрядчика по строительству дорог, французской компании Antar Pétroles.

ТАБЛИЦА 1. ЭКСПОРТ И ИМПОРТ, 1331–1340/1952-1961

ИСТОЧНИК: Iran Almanac. Tehran, 1963. P. 298.

ПРИМЕЧАНИЕ: «Примерно за 32 года только 12 банков с несколькими отделениями работали в Иране, причем 5 из них были специализированными. Но с 1335/1956 по 1339/1960 (эпоха правительства „открытых дверей“) начали работать 14 новых банков с отделениями. Их бизнес заключался в том, чтобы платить рабочим иностранных фабрик, товары которых мы покупали. За 6 лет 1333-39/1954-60 наш импорт неуклонно вырос с 7 млрд риалов до 52,6 млрд риалов, т. е. примерно в 8 раз». (Г-н Хушкиш [один из директоров Банка], Банке меллийе иран [Национальный Банк Ирана], Журнал, № 254.)

Неафишируемые трансакции еще интереснее. Джон Моулем оказался в центре скандала, собрал вещи и уехал[168]; тем же самым он теперь занимается в другом месте, но это никого не интересует. В журналеTimeон расточает похвалы главе организации по планированию, отправившей его в Тегеран[169]. А кто был руководителем Джона Моулема в Тегеране? Уважаемый Питер Эйвери, британский востоковед и иранист, обаятельный и милый господин, преподававший восточные языки в Кембридже и Мичигане. Я посетил его в Кембридже зимой 1962 года. Он хотел познакомиться со мной, и гостеприимная дама, принимавшая меня в Англии, включила нашу встречу в программу. Я взял с собой первое издание этой книги и отправился к Питеру Эйвери. Он тепло меня принял. В ходе нашей беседы я сказал ему: «Вы знаете, сэр, Эдвард Браун[170] стал Эдвардом Брауном, но никогда не покровительствовал Джону Моулему в Тегеране». Мой собеседник в этом месте прослезился и заявил, что «тот был богат, а я был беден»; и я понял, что маленькие люди во всём мире одинаковы. Теперь Эйвери выпустил книгу под названием «Современный Иран», в которой так написал обо мне: «Недавно появилась книга о „болезни“ вестернизации; ее, кстати, запретили власти. Среди образованных иранцев те, кто разделяют мнение ее автора, составляют меньшинство, но история показывает, что нельзя полностью игнорировать ни одно интеллектуальное течение в Иране, каким бы незначительным ни было его начало»[171]. Да, джентльмены наблюдают за нами очень внимательно.

Компания Ford и семья Рокфеллер учредили благотворительные фонды в сфере образования. Они помогают тем, кто распространяет культуру. «Боньяде Иран» («Иранский фонд») с опорой на американские фонды взялся построить в Ширазе больницу и университет. Съездите и посмотрите, какой заповедник для правящего

На новый 1341/1962 год мы ездили в Фирузабад: мохандес Сейхун[173], Фаррох Гаффари[174], мохандес Моктадер[175] и я. Во время прогулки по пустыне в окрестностях Шираза и Казеруна мы узнали, что в местечке Шапуре Казерун ведет раскопки мистер Гиршман[176]. Я предложил заглянуть и поздороваться, узнать о делах. Мистера Гиршмана не было, а может, он спал; в общем, нас не пустили. На раскопках располагалось множество палаток и шатров, и на всех, равно как и на оборудовании, – название и логотип нефтяной компании. Археологические раскопки в Шапуре Казеруне были побочным продуктом нефтяной промышленности! Мистер Гиршман хочет доказать c помощью кайла, что остров Харк являлся центром христианства[177].

Вот так уходит нефть, а взамен приходит техника в сопровождении востоковедов и других специалистов, фильмов, книг и манер. Кому выгоден этот обмен? Прежде всего, корпорациям (доходы, которые они получают вне страны, в которой они зарегистрированы, не облагаются налогом). Затем наживаются посредники. Я назвал некоторых, остальных вы угадаете сами. По итогам закулисных сделок меняются кабинеты министров, парламенты и правительства. Запад направляет наших политиков, льстит и аплодирует им. Вполне естественно, что эти политики больше внимания обращают наReuters, United Press InternationalиTime, чем на Тегеранскую торговую палату, комиссию по целям образования или Муниципальное собрание Бирдженда (если таковое существует). Когда экономика страны находится в чужих руках, а эти чужие производят машины, то ясно, что мы обязаны их покупать и нуждаться в них. К счастью, машины, тракторы и бульдозеры ломаются и ржавеют раньше, чем мы выплатим полную их стоимость, корпорации же не дают гарантию на срок свыше пяти лет[178].

Интересное происходит, когда где-то в мире отношения начинают рушиться. КорреспондентыUnited Press InternationalиReutersпосылают тревожные репортажи. Затем возвышает голос Красный Крест: допустим, ранили двух или трех медсестер. Иностранцы пакуют вещи, а Папа Римский возносит молитвы об окончании конфликта. Потом падают акции на Лондонской и Нью-Йоркской биржах,TimesиNew York Timesпечатают двусмысленные статьи, содержащие инструкции для местных агентов. Затем следует разрыв дипотношений и в дело вступают наемники; приходит в движение Седьмой флот в Средиземном море, или в Персидском заливе, или в водах рядом с Китаем, Африкой. Мы многократно бывали свидетелями подобных событий: во время национализаци иранской нефтяной промышленности, Суэцкого конфликта или кризисов вокруг Кубы, Конго, Вьетнама…

Но справедливости ради надо сказать, что наша собственная политика и экономика играют определенную роль в этих процессах. Пораженные Западом экономисты заседают и спорят, иностранные советники снуют взад и вперед, и вдруг открывается сборочный завод Fiat или Jeep, или фабрика по производству пластмасс, или аккумуляторов для армии, а нескольких офицеров сажают в тюрьму за растрату. Открытие проходит с помпезностью, перерезанием цветных ленточек. Корпорациям невыгодно посылать нам всё – от ситца и сатина до батареек и небьющейся посуды. Они получают прибыль от экспорта тяжелых машин. Если иностранная компания вывозит запчасти для машин, то уменьшаются таможенные платежи, стоимость упаковки и транспортировки, а сборка в Иране дешевле, чем в Европе или Америке. Потому сборочные заводы Jeep и Fiat, радиоприемников и аккумуляторов, а также другие предприятия-посредники обосновались в развивающихся странах, где у них нет корней. Получается подогретый рынок. Для отсталой страны и это – шаг вперед. Пусть не уверенный и не продуманный, но и он – повод для гордости. В годовом отчете отразится увеличение числа рабочих на столько-то процентов, отечественных инвестиций – на столько-то, зарубежных – на столько-то (см. Таблицу 2). На основе этой болтовни проводят семинары и составляют Второй и Третий пятилетние планы. А зарубежные советники прибывают и прибывают. По правде говоря, здесь описан придаток западной промышленности: собирать автомобиль – это почти то же, что держать ремонтную мастерскую. Это не промышленность, не создание машины.

Промышленники Запада должны знать, какое количество их товаров Иран закупит, поэтому необходимы Второй и Третий пятилетние планы, поэтому на них настаивает Всемирный банк, поэтому западное общественное мнение (читай: мнение глав корпораций) позволяет иранскому правительству составлять всё более детальные, объемные и блестящие программы. Западное производство подчинено плану, не носит хаотичного характера, как у нас. Мы все знаем, что перепроизводство ведет к кризисам, безработице и опасности падения режима. Но у г-на де Голля есть амбиции, мистер Макмиллан еще не готов уйти в отставку, а президент Кеннеди молод и горяч[179]. Запад должен знать, сколько за время Третьего пятилетнего плана можно нагрузить на спину этого спокойного и покорного покупателя и какой дополнительный процент из его нефтяных доходов можно удержать в качестве оплаты за холодильники, радиоприемники и скороварки. Работу комиссий, промышленных и культурных семинаров и конференций курируют главным образом западные советники[180]. У них есть определенные цели и мотивы. Не рассказывайте мне про якобы бескорыстность и высокодуховность сотрудников ООН и ЮНЕСКО. Мы видели, как компании по добыче золота и меди в Конго щелкнули пальцами на ныне покойного генсека Хаммаршельда и уважаемая организация превратилась в защитницу их интересов.

ТАБЛИЦА 2. ЧИСЛО ИНДУСТРИАЛЬНЫХ ОБЪЕКТОВ РАБОЧИХ И ОБЪЕМ ИНВЕСТИЦИЙ

ИСТОЧНИК: Iran Almanac. Tehran, 1963. P. 405.

ПРИМЕЧАНИЕ: Это значит, что число рабочих в стране с населением 20 миллионов составляет 130 тысяч человек!

Иранцы, цвет нашей интеллигенции, пораженной Западом, также участвуют в этих семинарах и комиссиях. В какой же роли? Прозвучит неучтиво, но их обязанности, на мой взгляд, не выходят за рамки перевода. А если кто-то нарушает границы и выражает собственное мнение, то его, во-первых, не примут, а, во-вторых, отберут у него право садиться и вставать вместе с настоящими игроками. Таким образом, наблюдаемое следование нашей экономики и политики в фарватере Запада объясняется еще и тем, что большинство иранских интеллектуалов – те, что попали в число руководителей страны, – считают своим моральным долгом служить лишь переводчиками для западных экспертов. Быть всего лишь исполнителями западных программ и задач. В конце концов, разве мы сами не знаем, сколько

Сегодня западные политики и их консультанты опираются на пораженных Западом интеллектуалов в иранском правительстве и ведут себя с нами точно так же, как британский и русский послы вели себя с Атабеком[182] и Амиром Кабиром[183], – если, конечно, сравнение нынешних пораженных Западом политиков с крупными фигурами прошлого само по себе допустимо. В прошлом только послы давали советы, но сегодня советчиков легион. Да и Атабек и Амир Кабир были опытными немолодыми государственными деятелями, их жизнь соответствовала меркам и традициям Востока, проходила в хитросплетениях верований и обычаев нашей части света. Сегодня западные советы получают пораженные Западом интеллектуалы, не имеющие ни политического веса Атабека или Амира Кабира, ни хотя бы предприимчивости Хаджи Мирзы Агаси[184], представления о некомпетентности которого основаны неизвестно на чем[185].

Вот так осуществляется управление нацией. Ее отдали на милость машине, под руководство пораженных Западом интеллектуалов, в руки организаторов семинаров и конференций и составителей Второго и Третьего пятилетних планов. Мы висим на ниточке невозвратных грантов и смешных инвестиций в полуиндустриальные, не имеющие корней проекты.

Однако о зависимости от машин сказано достаточно. Давайте внимательно посмотрим на то, что представляют собой руководители нации и ее пораженная Западом интеллигенция. Суждение мое будет обобщенным, выделить тех, кто, на ваш взгляд, является исключением, вы сможете сами.

7. Осел в львиной шкуре, или Лев на флаге[186]

Член нашего правительства в лице пораженного Западом человека похож на пылинку в воздухе или соломинку на волне. Под его ногами нет опоры. Он отрезан от глубин общества, культуры и традиции. У него нет связи ни с древностью, ни с современностью, он не может даже служить разделительной линией между старым и новым. Прошлого он не знает, будущего не представляет. Он даже не точка на прямой, а скорее точка на плоскости или в пространстве. Частица без опоры. Тут вы, наверное, спросите: каким же образом он попал в руководство страны? Отвечаю: под давлением импорта машин и благодаря той политике, которая не оставляет иного выбора, кроме следования в фарватере более масштабных процессов.

В этой части света, особенно в богатых нефтью районах, закон таков, что на поверхность воды поднимается самое легкое. Волны над нефтяными запасами носят лишь солому и сор, им не хватает сил коснуться дна и выбросить на берег жемчужину. И мы, обсуждаягарбзадегии вытекающие из этой проблемы беды, имеем дело именно с этими плывущими по волнам событий легковесами. На человеке с улицы нет вины, его слов не слышат, и обвинений ему здесь не предъявляют. Он сворачивает на любой путь, на который ему указывают[187]. Принимает любую форму, которой его обучат. Мы все оказались в сложном положении как раз потому, что человек с улицы не властен над собственной судьбой, или, говоря иначе, определяя его судьбу, мы не спрашиваем его мнения, советуемся не с ним, а с западным консультантом. В итоге мы зависим от наших пораженных Западом руководителей; некоторые из них еще и учились в Европе или Америке.

И если бы дело было только в лидерах, получивших западное образование… К власти, как правило, приходят люмпены. Иными словами, безвольные неудачники и бездельники. Самые ненадежные из базарных торговцев становятся во главе торговой палаты, самые бескультурные управляют культурой и образованием, наименее удачливые менялы возглавляют банки. Депутатами меджлиса становятся тряпки или бандиты. Самые заблудшие указывают путь народу (я уже предложил вам самим отвести обвинения от тех, кого вы считаете исключением). В наших краях стало правилом отдавать власть тем, у кого нет ни корней, ни индивидуальности; если не сказать – мошенникам и подлецам. Тем, кто придерживается закона и говорит правду, видит правильно, идет в верном направлении, в аппарате нет места. По закону следования в фарватере, власть в стране должны получать люди легко управляемые; не представляющие ни родовитых семей, ни большинства. Те, у кого нет корней и кто не стоит твердо на этой земле.

Наш пораженный Западом лидер качается на волнах, под ногой его нет тверди, статус его неясен. Он не может занять определенную позицию ни по одному вопросу. У него кружится голова, и его мотает из стороны в сторону. Собственная воля отсутствует: он подчинен волне событий. Он ни с чем не борется. Минует самую опасную скалу благодаря лести и угодливости. Соответственно, ни один кризис или чрезвычайная ситуация не представляют для него угрозы. Правительство уйдет – будет новое, в этой комиссии не вышло – тогда на том семинаре, в этой газете не прошло – тогда на телевидении, в этом департаменте не получилось – тогда в том министерстве, если не посол – то министр. Словом, как бы ни менялась ситуация и как бы ни тасовались правительства, вы снова увидите того же самого пораженного Западом руководителя, неподвижного, как гора Ухуд[188].

Этот пораженный Западом лидер весьма коварен. Он в любой ситуации понимает, где его место в мире. Он знает, что не смеет вздохнуть. Ветер дует всегда с новой стороны, но он знает – хотя у него нет компаса, – куда направлено притяжение власти. Потому он везде: в партии и в обществе, в газете и в правительстве, в образовательной комиссии и в меджлисе; в объединении подрядчиков. А поскольку он везде, он должен общаться со всеми: уметь распоряжаться и слушаться. Он не проявляет упрямства. Он умеет опускать голову и держать строй, быть невозмутимым и даже писать статьи[189] против «агрессивного поведения»[190]. Он обязан иметь представление о философии и уметь говорить о свободе; иногда сердце подсказывает ему, что он должен проявить характер и что-то сделать. Но, поскольку его несет волна событий, то он решается на поступок слишком поздно и терпит поражение, но получает очередной урок: нельзя проявлять ни малейшей инициативы.

Пораженный Западом человек циничен по отношению к религии: он ни во что не верит, но и ничего категорически не отвергает. Он неорганичен, держит нос по ветру и безразличен

Пораженный Западом – сибарит. Он живет по принципу «лови момент», но без его философской составляющей. Если с автомобилем и внешностью всё в порядке, то остальное его не волнует. В далеком прошлом Саади от странствий по духовному миру удерживала «печаль по детям и по хлебу, и по скудели бытия»[191], но пораженный Западом уткнулся в свою кормушку, у него нет других забот. Он не создает себе проблем, а от чужих отделывается, пожимая плечами. Его работа просчитана, как и каждый шаг; он выстраивает всё, подобно уравнению, не суется в чужие дела и уж точно о них не беспокоится.

Пораженный Западом человек, как правило, не имеет специальности. Он мастер на все руки, хотя ни в чем не виртуоз. Но он учился, читал книги, быть может научные, и знает, как в каждом предложении использовать многосложное слово и с его помощью создать себе репутацию. Возможно, когда-то он был специалистом, но увидел, что одной специализацией не подкуешь осла Кариму[192], и был вынужден перейти к работе не по специальности. Он стал похож на тех пожилых родственниц, которые благодаря большому опыту знают почти обо всём, но только с одной, женской стороны; вот и он знает обо всём, но со своей, прозападной стороны. Обо всём, что актуально, а актуально то, что подходит для телевидения, многотиражных газет, для комиссий и семинаров по образованию и для выступлений в деловом клубе.

У пораженного Западом нет индивидуальности. Он нечто без свойств. Ни сам он, ни его дом, ни его слова ничем не пахнут. Скорее он – представитель всего и всех. Он не космополит или гражданин мира. Ни в коем случае. Он ниоткуда. А это не то же, что быть всюду дома. Он смесь личности без индивидуальности и индивидуальности без особенностей. Поскольку он не чувствует себя в безопасности, он держится закрыто, и, притом что обаятелен и умеет себя подать, он не уверен в своих словах. Подозрительность есть общее свойство эпохи, вот и он никогда не раскрывает душу. Единственная особенность, которую в нем можно ухватить, – это страх. Если на Западе человек приносит свою личность в жертву специальности, то здесь пораженный Западом не имеет ни личности, ни специальности, а только страх. Страх перед завтрашним днем, перед увольнением, перед анонимностью. Страх, что узнают про пустоту того вместилища, которое, под названием мозга, отягощает его голову[193].

Пораженный Западом – пижон. Он женственен[194]. Он очень заботится о внешности, вплоть до того, что иногда выщипывает брови. Он придает большое значение обуви, гардеробу и домашней обстановке и всегда выглядит так, будто его только что доставили из французского maison (дом) и распаковали из золотой подарочной бумаги. Каждый год он обновляет автомобиль, его дом когда-то был традиционным домом с террасой под навесом, подвалом, домашним водоемом, коридором и прихожей, а теперь он ежедневно выглядит по-новому. Сегодня это приморская вилла с громадными окнами, залитая неоновым светом[195]. Завтра это кабаре с блестящей мишурой и барными стульями. Еще через день в доме каждая стена выкрашена в свой цвет и все поверхности покрыты разноцветными треугольниками, в одном углу Hi-Fi, в другом – телевизор, в третьем – пианино для упражнений юной леди, поодаль – стереосистема. В кухне и повсюду в каждом углу – то газовая плита, то электрическая стиральная машина, то другие приспособления. Пораженный Западом – преданнейший потребитель западной техники. А если однажды утром он узнает, что парикмахер и портной, чистильщик обуви и ремонтник позакрывали свои заведения, то он впадет в отчаяние и повернется к кибле[196] (если он, конечно, знает, в какой она стороне).

Западные приборы и связанные с ними увлечения ему нужнее, чем школы и мечети, больницы и фабрики. Именно ради него у нас существует архитектура, не имеющая корней[197], фальшивое градостроительство. Ради него проспекты и перекрестки городов бесстыжим неоновым сверканием напоминают салоны красоты. Ради него выпущена кулинарная книга о пути к желудку под названием «Путь к сердцу» («Рахе дель»)[198] – она полна рецептов мясных блюд со сливками и сметаной, несъедобных в нашем сухом и жарком климате. Эта книга – лишь предлог для продажи произведенных в Европе газовых плит… Ради него сносят своды базаров[199], ради него разрушили Текие Доулат[200]. Ради него соорудили безобразное здание сената. Согласно его вкусам, наши военные разряжены в аляповатую форму, на которую как будто истратили запас целой галантерейной лавки, с аксельбантами на плечах и груди.

Пораженный Западом настолько привык ориентироваться на другую сторону света, что не воспринимает всерьез происходящее в нашей части Востока, в этом, как ему кажется, незначительном средневосточном мирке. Если его интересует политика, то он в курсе малейших отклонений вправо и влево британской Лейбористской партии, а об американских сенаторах знает больше, чем о министрах собственного правительства. Имена и карьеры обозревателей изTimeиNews Chronicleему известны лучше, чем жизнь его племянника из далекого Хорасана. Он считает, что эти обозреватели красноречивее пророка ислама, а почему? Потому, что они больше влияют на дела страны, чем отечественные политики, обозреватели и депутаты. Если он принадлежит к сфере литературы, то интересуется только нынешними лауреатами Нобелевской, Гонкуровской и Пулитцеровской премий. Если он ученый, он палец о палец не ударит, чтобы самостоятельно исследовать проблему в стране, он

В былые времена достаточно было одного аята из Корана или весомой цитаты на арабском, чтобы замолчали оппоненты и прекратились споры. Сегодня такой эффект производит цитирование европейца, причем в любой отрасли знания. Дело доходит до скандалов: предсказания западных гадателей или астрологов вдруг всю планету погружают в смятение и ужас. Откровение ищут сегодня не в вероучительных книгах, а в европейских карманных изданиях, читают по губам репортеровReutersиUnited Press– эти корпорации делают сегодня фальшивые и не фальшивые новости.

Логично пользоваться западными книгами для знакомства с научным методом и способами производства машин, а также с основами западной философии, но пораженному Западом нет дела до европейской философии, он прибегает к западным источникам даже тогда, когда хочет узнать о Востоке. Вот отчего востоковедение (почти наверняка являющееся наростом на корне колониализма) властвует над умами и мнениями в пораженных Западом странах. По любым восточным вопросам – исламская философия, обычаи индийских йогов, суеверия индонезийцев, национальный характер арабов и т. д. – пораженный Западом ищет сведения в западной литературе и только ее критерии считает надлежащими. Даже самого себя он познает в терминах востоковедения. Он своими руками превратил себя в объект изучения востоковедом под микроскопом. На эти наблюдения, а не на то, что он видит, чувствует и испытывает сам, он опирается.

Считать себя ничем, не думать самостоятельно, отказаться от всякой опоры, собственных глаз и ушей, отдать право распоряжаться своими чувствами последнему западному шарлатану, написавшему и сказавшему хоть слово в качестве востоковеда[201], – это и есть отвратительнейшее проявлениегарбзадеги! Я понятия не имею, с каких пор востоковедение стало «наукой»! Западный ученый – специалист по восточным языкам и диалектам, по музыке звучит приемлемо, как и специалист в этнографии, социологии, пусть спорно, однако тоже приемлемо. Но что значит быть востоковедом в широком смысле? Разбираться во всех тайнах Востока? А мы что, живем в эпоху Аристотеля? Поэтому я назвал востоковедение наростом на корне колониализма. Забавно: у востоковедов есть связанная с ЮНЕСКО организация[202], они проводят конгрессы каждые два или четыре года, участвуют в других организациях и где только не участвуют. Беда в том, что наши выдающиеся деятели, особенно политики и литераторы (а пораженные Западом страны характеризует то, что многие литераторы, причем знаменитые, приходят в политику, а крупные политики обязаны писать книги), в большинстве своем позволили востоковедам заговорить им зубы. Эти востоковеды, не имевшие призвания в своей собственной стране, совершенно несведущие и бесталанные в технике, науке, взялись изучать восточные языки и поступили на тайную или открытую службу в свое министерство иностранных дел, после чего их экспортируют в нашу часть мира вместе с машиной и техническими специалистами или даже в качестве передовых отрядов, обеспечивающих экспорт. В свободное от продаж западных товаров время востоковед мычит какие-то стишки, чтобы верный покупатель мог воскликнуть: «Вы видели? Слышали? Как хорошо он говорит по-персидски!» Так появляются у нас востоковеды с их книгами и теориями, с раскопками и изучением поэзии и музыки… Рынок для продажи машин успешно освоен, и в этой обстановке что делает европейский пришелец? Пишет исследование о Мулле Садре[203], или рассуждает о вере и неверии в Имама Времени, или исследует чудесные дела шейха Заплаткат-дина Нищеброда[204]. Затем на его мнение ссылаются, и не только пораженные Западом… Я сам не раз слышал упоминания Карлейля, Гюстава Лебона, Гобино и Эдварда Брауна[205] как бесспорных авторитетов в анализе личностей, событий или верований на проповедях в мечетях (якобы последних бастионах борьбы сгарбзадеги).

Здесь уместно отметить следующее. Допустим, западный специалист, опирающийся на университеты и другие исследовательские возможности, на хорошо укомплектованные библиотеки, действительно, в сравнении с восточным коллегой, лучше владеет научным методом, у него шире мировоззрение и свободнее подход – даже в изучении восточных языков, религий и обычаев. Его мнение в связи с этим неизбежно обладает большим весом, чем мнение представителей Востока, не имеющих доступа к ресурсам. Не секрет, что музеи, библиотеки и университеты на той стороне света хранят горы награбленных древностей и рукописей, что опять же дает западному исследователю возможность распоряжаться бóльшим количеством материалов и, как следствие, иметь бóльший авторитет. Восточному интеллектуалу не до научных побед, он озабочен тем, как добыть пропитание и другие необходимые вещи. Существуют и тысячи других допущений. Это неизбежность. Но что, если восточный и западный специалисты применили один и тот же метод, но заняли разные позиции? Я раз за разом убеждаюсь, что в такой ситуации пораженный Западом человек обязательно признает правоту востоковеда или европейского исследователя, но не восточного специалиста.

И последнее. Пораженный Западом в нашей стране полностью игнорирует нефтяной вопрос. Он помалкивает, его благосостояние и успех не подталкивают его озвучивать эту проблему; даже если именно в этой сфере он зарабатывает, запах нефти не заставит его выразить обеспокоенность и заговорить. Вы не услышите ни намека, ни какого-нибудь «однако»! В нефтяном вопросе он покладист, услужлив, а при случае выступает полезным посредником. Иногда он даже издаст для западных коллег журнал по этому вопросу (смотрите «Кавеш» [ «Изыскания»]) и снимет фильм (например, «Моудж ва марджан ва хара» [ «Волна, коралл и гранит»][206]). Но всё происходит так, будто вопроса или проблемы не существует. Пораженный Западом человек не мечтатель и не идеалист, он имеет дело с конкретикой. А конкретика состоит в том, что нефть обеспечивает легкий и бесперебойный доход в этой стране.

8. Распад общества

Посмотрим теперь на общество, управляемое такими лидерами. Мы уже видели, что наше общество с хозяйственной и политической точек зрения страдает от несогласованности и пестроты; экономика представляет собой смесь пастушеского, оседло-сельского и неустоявшегося городского укладов, на которые оказывают мощное воздействие внешние силы в форме трестов и картелей. У нас всё перемешано. Мы – живой музей новых и древних социальных институтов. По официальной, то есть подчищенной и приукрашенной статистике, по-прежнему как минимум полтора миллиона нашего населения – кочевники. Но если обратиться к Министерству обороны и Департаменту племен, находящемуся в ведении Двора, то окажется, что число кочевников на самом деле превышает три миллиона[207]. Не привязанные к месту, они живут выпасом скота и разоряют населенные пункты на своем пути. Девяносто пять процентов из них – воплощение бедности, несчастья и

Чтобы что-то сдвинуть в нашей стране, надо в первую очередь посадить на землю кочевников. Причем без применения насилия – вопреки сложившейся традиции. Нет; выделить на душу населения определенное количество воды и посевной земли; приобрести для каждой племенной группы современные сельхозорудия, за которые можно будет расплатиться излишками скота; обязать каждого члена племени финансово участвовать в строительстве жилья, медицинских и образовательных центров, а также мастерских в селах – вот точно взвешенный и логичный способ. До тех пор, пока фундаменты сельских домов не заменят столбы шатров, пока все мужчины и женщины племени не освоят методы сельского хозяйства, пока не сядут за парты их дети, – все попытки реформ в этой стране останутся демагогией, ложью или инфантилизмом. Такова реальность, но политика властей в отношении племен состояла в том, чтобы предоставить кочевников самим себе, дабы они продолжали гнить в гарантированной бедности и болезнях, дрожать от страха перед засушливым годом, чтобы в итоге у них не осталось никакой жизненной силы, а от них – никакого следа.

Шестьдесят – семьдесят процентов нашего гордого населения живет в поселках, которые я уже вкратце описал – и в этой книге, и в книгах «Ауразан» и «Татнешинхайе булуке захра»[209]: селения эти день ото дня становятся всё более запущенными и обезлюдевшими, в то время как новые города разрастаются, подобно раковым опухолям. Город раздувается и без всякого плана, без водопровода и электричества, без улиц, без телефонной связи и канализации расползается в разные стороны. С чем же еще сравнить его, как не со злокачественной опухолью? Из сел мы выдавливаем крестьян и переселяем их в города, которые отличаются от сел только тем, что там можно изредка получить сезонную работу, а в сельской местности нет и ее. На протяжении последних десяти лет в результате псевдомодернизации, увеличившей класс мелких земельных собственников, положение села стабильно ухудшалось. Если бы начали создавать этот класс двести лет назад, то к сегодняшнему дню имели хотя бы подлинную конституционную форму правления. Сегодня же требуются кооперативы. Практика раздробления земель с целью создания класса мелких собственников давно устарела. Делить землю – значит чинить величайшее препятствие на пути механизации сельского хозяйства. Как машина не приемлет системы мелких участков, так и мелкий собственник не имеет возможности приобретать современные механизированные сельхозорудия. Учитывая наш специфический индивидуалистический нрав, невозможно поверить, что большинство селян добровольно объединятся, чтобы вложить средства в приобретение машин для деревни. Здесь я остановлю свой анализ и отошлю читателя к очень подробному плану сельского хозяйства, который мой друг Хосейн Малек вынес на общественное рассмотрение в нескольких номерах журнала «Ильм ва зендеги» («Наука и жизнь»)[210].

До тех пор, пока села не избавлены от гнета военной обязанности, пока продолжают действовать чары городов, пока наводят ужас кочевые племена, в деревню не придет процветание. Пока до деревень не дотянутся дороги и дома не осветит электричество, пока не появится хотя бы одна машинно-ремонтная станция на каждые тридцать – сорок сел, до тех пор нельзя будет говорить о механизированном сельском хозяйстве. И пока мы не откажемся от идеи мелких собственников, пока не наладим обучение механиков в каждой сельской школе, машина останется для деревни чужой и будет появляться там, лишь неся с собой разрушение, хаос и смятение.

Города – бесформенные раковые образования – ежедневно поглощают всё больше западной продукции. Упадок, отсутствие корней и безобразия делают их похожими друг на друга. На каждом перекрестке в центре площади – статуя согласно приказу; крыши базаров обрушиваются; районы города оторваны один от другого, отсутствуют вода, электричество, телефонная связь, социальные службы. Нет ни общественных центров, ни библиотек; мечети, как текие, так и хосейние[211], разрушаются. Нет ни партийных центров, ни клубов, ни мест для прогулок – парков, бульваров. В лучшем случае – один-два кинотеатра, лишь возбуждающие низменные инстинкты. Места бессмысленных увеселений и убийства времени. Кинотеатры не предлагают ни разумных развлечений, ни возможности для социально значимого духовного роста. Смело можно сказать, что в нашей части света они становятся детской копилкой, куда еженедельно каждый горожанин бросает по два-три тумана, чтобы акционеры Metro Goldwyn Mayer[212] становились миллионерами.

Властители душ наших горожан – кинотеатры, государственное радио и иллюстрированные журналы. Все они способствуют конформизму, превращают людей в копии друг друга: одинаковые дома, одежда, чемоданы, пластиковая посуда, позы и выражения лиц. И, хуже всего, одинаковый образ мыслей. Вот наибольшая опасность нашей новой волны урбанизации.

Если так опасен конформизм в мыслях и жизни развитых, создающих машины обществах – настолько опасен, что превращает людей в рабов машин, – то он вдвойне опасен для нас, всего лишь потребителей машин; он порабощает нас с удвоенной силой. Западный слуга машин, по крайней мере, имеет понятие о демократии, поскольку политическая партия есть продолжение машины. У нас же нет партий, а наши религиозные общины с их школами слабеют день ото дня, притом что государство уходит корнями примерно к эпохе Деция[213]. Горе нам, если в такой ситуации мы окажемся слугами машин и при этом все на одно лицо! Не останется ни корня, ни ветвей. В стране, подобной нашей, громадные формирующие мысль инструменты не должны контролироваться крупными корпорациями (как, например, телевидение в Америке – но мы не Америка) или государством (как, например, радио, но мы – не одна из стран за железным занавесом). В развивающейся стране, подобной нашей, такие инструменты должны служить общественному благу и

Давно принято рассуждать об опасности крупных землевладений, больших поместий. Но мы забываем, что крупные владения сегодня уже не прибыльны. Все, начиная от первого лица государства, озабочены тем, как бы разделить эти владения, ошибочно полагая, что в этом ключ к решению всех проблем. Но опасность сегодня сосредоточена в другом: в громадной концентрации движимого имущества; в деньгах, акциях, банковских кредитах и вложении капиталов в иностранные банки; опасны и представители властей, которые контролируют целые отрасли промышленности. Крупные акционеры и отечественные тресты, управляющие тем, что можно было бы назвать культурной индустрией, – об этом нужно задуматься и работать над планом по национализации и обобществлению этой сферы.

С политический точки зрения мы живем под знаменем власти одновременно автократической и легкомысленной. Несмотря на половинчатые свободы, которыми прикрывается эта власть, она автократична, от нее нельзя сбежать, нет надежды, нет подлинной свободы, нет справедливости. Но она легкомысленна, потому что всё-таки позволяет набрать воздуха в легкие и отчаянно прокричать в колодец безобидные слова, что я сейчас и делаю. Любой обычный человек с улицы, даже вооруженный и в форме слуги государства, даже цензор, в глубине души снисходителен и лишен фанатизма, он исповедует принцип «и это пройдет». Неумолимая логика машины еще не превратила его в бесчувственный и безжалостный винтик в руках той или иной организации (и горе нам в тот день, когда мы лишимся этого последнего преимущества отсталости и примитивности).

В стране заправляют вооруженные силы; они в конечном итоге определяют всю политику и являются главным бенефициаром всех преимуществ. Официально 30 процентов, а неофициально все 54 процента национального бюджета тратятся на вооруженные силы, и это не считая безвозмездной иностранной помощи – она на фоне нашего общего бедственного положения идет только на армию. Оставим в стороне также то, что законодательная власть годами и по сей день пребывает в прострации; а также то, что судебная и исполнительная власти вмешиваются в работу друг друга, равно как и то, что колеса государственного управления крутятся столь же медленно, как во времена, когда гонцы перемещались на мулах. Основная проблема состоит в том, что хилое тело государства не способно поддерживать такую голову: громадную, больную и полную амбиций[214].

Когда мы спрашиваем, зачем нужны все эти вооруженные силы, нам отвечают: для защиты границ и поддержания безопасности и национального единства. Но мы видели, как проницаемы границы для корпораций, видели, как национальное единство разрушается изнутри. От какого еще внешнего нападения необходима защита?

От солдат и их оружия не было толка ни в шахривар 1320 / август 1941, ни 28 мордада[215]. Главное и единственное назначение военного учреждения в нашей стране – вооружить до зубов 150 тысяч (по официальным данным) наших лучших молодых людей, кормить и тренировать их, чтобы пользоваться их поддержкой ради сохранения власти одного правящего лица. Но это плохое решение! В нынешней горячке преобразований и в том непрекращающемся строительстве, которое нам предстоит, нельзя превращать такую силу в непроизводительный капитал. Непозволительно вырывать из деревни столько рабочих рук, загонять этих людей в казармы и учить искусству боя с неизвестным будущим противником.

Нельзя сложа руки наблюдать, как более чем триста тысяч мускулистых рук берут оружие и тренируются для того, что ни разу не принесло нам пользы со времен осады Герата[216]. Тем более в эпоху, когда даже развитые индустриальные нации ставят во главу угла именно блоковую, коллективную оборону.

В наше время судьбы правительств и границ решаются за столом переговоров, а не на поле боя. В такую эпоху смешно обсуждать дальнобойность подаренных новых пушек, выгонять на парад танки, как и тренировать парашютистов-десантников. Последние годятся лишь для подавления студенческих протестов или протестов учеников религиозных школ, вроде беспорядков в Фейзие[217]. Но для разгона таких слабеньких демонстраций не требуется столько солдат и оружия.

Давайте беспристрастно и без гнева посмотрим на Японию и Германию. Только благодаря принудительному разоружению после Второй мировой войны они смогли восстановить полностью разрушенные экономики – и как! Менее двадцати лет прошло, а их конкуренты на всех мировых рынках подают сигналы тревоги. Державы-победительницы озабочены. Продолжай оба эти государства делать то, чем они занимались до войны, то есть тратить огромные человеческие и экономические ресурсы на вооружение, разве достигли бы они таких успехов в экономическом и политическом обновлении? Или возьмем Алжир. После восьми лет кровопролития решающими лекарствами оказались национализация обнаруженной в пустыни нефти и провозглашение независимости. Для чего нужны солдаты и оружие? Для братоубийства? Всё величие Франции, ее коммандос и парашютисты не смогли подавить волю десяти миллионов алжирцев; с кем справятся нашими ста пятьюдесятью тысячами? Наш интерес состоит в том, чтобы вооружить лишь полицию и жандармерию – силы правопорядка. Но если мы на такой мужественный шаг не способны, то уж точно и определенно должны думать о том, чтобы превратить казармы в центры профессионального технического обучения, необходимого для возрождения села. Сегодняшних солдат, то есть завтрашних крестьян, необходимо обучать новым технологиям для обустройства села с учетом общих принципов и индивидуальных характеристик конкретной местности[218].

Следующим в ряду политических соображений рассмотрим отечественную проблему подражания западной демократии или, точнее, организации демократического представления. Ни наши условия, ни предпосылки даже отдаленно не напоминают западные. Свобода слова и свобода выражения взглядов, свободный доступ к средствам массовой информации (на них сейчас монополия у государства), свобода публикации точек зрения, противоречащих официальной позиции, – ничего этого у нас нет; тем не менее и в основном для того, чтобы пустить пыль в глаза иностранцам, ответственным за предоставление кредитов, власти устраивают демократическое шоу. Западная демократия опирается на партии, а партии следуют за передовой экономикой, в противном случае они превращаются (как у нас) в разновидность группировок или тайных обществ. Наши псевдопартии созданы или по приказу, или в погоне за сиюминутными материальными интересами. В тайные общества они превращаются из-за того, что условия для открытой политической борьбы (ни клубов, ни свободных газет, партийные и уличные мероприятия запрещены) отсутствуют. Остается конспиративная работа, а также мученичество напоказ. Эти общества – неважно, религиозные они или политические – не более чем зерна сопротивления, которые, возможно, когда-то прорастут. Пока они оторваны от народа и не вовлечены в его борьбу, их возмущение мало убедительно. Они могут стать опорой для движения, спонсируемого из-за границы, внешней силы, нуждающейся в местном, национальном прикрытии, – это максимум, чего можно от них ожидать. Большинство переворотов

Коротко говоря, в таких условиях мы не можем иметь демократию западного образца. Нам это и не позволено, и это не в наших интересах. Причем внешнее подражание их демократии – еще один симптомгарбзадеги. Когда-то землевладельцы насильно грузовиками привозили народ на избирательные участки, но 6-го бахмана[219] и на выборах после этой даты методы стали другими. Урны для голосования установили у дверей министерств и департаментов, было объявлено, что зарплата будет выплачена по результатам выборов! Как гласит известная мудрость в стихах: «Коль груз тяжел, ты сам к ослу его неси». А сколько было шума по поводу якобы свободного волеизъявления и народного энтузиазма на этих выборах!

Говорить о настоящей демократии в нашей стране – то есть о действительном выражении воли народа – можно будет только тогда, когда будут выполнены следующие условия:

1. Крупные местные игроки, собственники земель и уцелевшие племенные ханы не оказывают влияния на свободное волеизъявление народа во время выборов.

2. Правительство не монополизирует средства массовой информации, они становятся доступными для оппозиции.

3. Партии обретают реальные очертания не презренных политических клик, но объединений, действующих с большим размахом.

4. Службы безопасности, особенно САВАК, категорически отстраняются от вмешательства в дела нации.

Когда-то всеобщее возмущение вызывало вмешательство (наряду с веским словом сельского старосты, жандарма, судьи, землевладельца и главы района) в выборы лиц, доставлявших людей на участки для голосования и обратно и оплачивавших им потерянную половину рабочего дня. Это расценивалось как отсутствие свободы. Теперь же САВАК манипулирует избирательными урнами и выдает список избранных кандидатов – и на это ничего нельзя сказать. Нет смысла даже протестовать. Провал интеллигенции стал триумфом САВАК. Те нити, которые сплели интеллектуалы, оказались в руках кукловодов этой недавно созданной организации. Угрозами и запугиваниями, подкупом, арестами и ссылками она действует так умело, что комар носу не подточит, и в назначенный срок обе палаты меджлиса раскрываются подобно цветам в двух букетах. Так случилось потому, что народ не понял значения демократии. А если понял, то не решился поддержать тех, кто требовал свободу, а предпочел молча отдать судьбу в руки этих преемников интеллигенции. До тех пор, пока смысл демократии – через длительное разъяснение и обучение – не проникнет в глубины общества, пока народ не поймет истинного значения партий, – все разговоры о демократии в Иране будут на руку только заседающим в меджлисе. Они уже перевели своих ослов через мост, а народное голосование им нужно лишь для подтверждения их статуса.

9. Роль образования и культуры

Теперь давайте посмотрим на современный Иран сквозь призму образования – именно с такой точки зрения я всегда смотрю на общество.

В области образования мы похожи на дикую траву. Вот земля; семечко принесено ветром или птицей; прошел дождь, и что-то вырастает. Растительная жизнь – это игра случая и стихий. Так возникают и наши школы, их строят по самым разным причинам: чтобы поднять цену земли вокруг школы; чтобы прославиться; чтобы разбойник мог искупить вину, точнее, потратить часть тех денег, которые он украл в период смуты; как результат благочестивых устремлений жителей деревни; в качестве пожертвования трети собственности покойного в вакф[220]. Когда школа построена, к ней протягивается хрупкая веточка образовательной системы. Начинаются беготня и суета. Никакого предварительного планирования. Не учитывается, какая именно школа нужна в данной местности, а какая будет учить ради учебы. В системе образования у нас по-прежнему мыслят категориями количества.

Конечная цель иранского образования – это производство людей, пораженных Западом. Выпускникам под видом аттестата или диплома выдают ничего не значащую бумажку; без нее не примут на работу, а работа для них – это сидеть в конторе. Школ у нас великое множество, они функционируют бессистемно: есть религиозные, исламские, итальянские, немецкие. Есть школы, выпускающие полурелигиозных людей, и школы, выпускающие студентов-религиоведов; технические училища и профессиональные училища; другие многочисленные типы. Но нет единого реестра. По какой причине возникли эти школы? Кого они готовят? И чем занимаются их выпускники через десять лет после выпуска?

Само по себе разнообразие, в смысле разделения труда и как ответ на палитру вкусов и дарований народа, полезно и является вершиной свободы. Но наши школы разнообразны в силу дикого произрастания. Зерна попадают в разную почву и дают разные всходы. Государственные школы отличаются от негосударственных, как небо от земли, так же как тегеранские школы – от провинциальных. Программы могут быть одинаковыми, учителя – похожими, но в одном классе учатся двадцать пять человек, в другом – восемьдесят. Программы не опираются на традиции, не учитывается культура прошлого; нет ни этики, ни философии; никакого понятия о литературе; никак не связаны вчера и завтра, дом и школа, Восток и Запад, коллективное и индивидуальное. Может ли наша полумертвая традиция создать программу? Может ли фундамент разрушенного дома служить фундаментом для школы?

Примерно двадцать тысяч наших выпускников в год – это материал для будущих беспорядков, комплексов, кризисов, а возможно, и восстаний; это люди без веры, без вдохновения, безвольные орудия власти, приспособленцы, трусы, неумехи! Возможно, поэтому в последние десять лет нечто вроде возрождения переживают исламские школы. В них не боятся учеников из семей со строгими религиозными традициями, не затронутых ядовитым дыханиегарбзадеги. Но что толку? Религиозная традиция на свой лад тоже приводит к окаменению учеников. Тем более что сама проблема – противостояние религиозности или нерелигиозности, образованности и необразованности – ограничивается лишь городами.

Посмотрим на деревни: из пятидесяти тысяч сельских общин в стране по меньшей мере в сорока тысячах до сих пор нет школ[221]. Иногда хочется пожелать, чтобы там, где они есть, их не было, в таком случае катастрофа и условия везде были бы одинаковыми. На сегодняшний день у катастрофы тысяча проявлений и все разные. Проблемы с учебниками, нехватка учителей, переполненные классы, разнобой в возрасте, сообразительности, языке и вероисповедании среди учеников; проблема с профессиональными навыками или с отсутствием таковых у учителей; школы похожи на могилы; неясность статуса физкультуры и музыки. И важнее всего – отсутствие цели в образовании и хаос в учебных программах.

До сих пор непонятно, зачем ходить в начальную и среднюю школу, с какой целью, для приобретения каких навыков? А в старшие классы средней школы? А в университет? Университет должен быть центром самых живых и передовых исследований в точных науках, в технике, в словесности. У нас есть Тегеранский университет,

Поговорим о региональных университетах и вузах. Пишевари[222] организовал Университет Тебриза в знак независимости Азербайджанской республики; он действовал на основании Закона о региональных и провинциальных ассамблеях (Кануне анджуманхайе аялати ва велаяти), о котором мы с тех пор ничего не слышали. Когда сепаратизм в Азербайджане пошел на спад, правительство увидело, что невозможно без возбуждения ненависти уничтожить этот последний остаток автономии. Но и сохранить его не могли, так как он был наследием «Димукрат фиркаси»[223]. «Что же нам делать? Давайте создадим университеты и во всех остальных провинциях». Так появились региональные университеты. По крайней мере, нашлась работа для всех вернувшихся из Европы кандидатов в профессора. Но чем должен заниматься такой университет? Какая специализация должны быть у него? Какую специализацию может поддерживать климат той или иной провинции? Какой из них работает лучше, а какой хуже? Кого они выпускают? Лишь Всевышний знает, когда будут получены ответы на эти вопросы.

Что касается Университета Тегерана: при всей его почтенной значимости, при утерянных традициях и урезанной независимости, он всё-таки должен был, казалось, оставаться центром наиболее живых, передовых и уникальных исследований, каким был когда-то. Но так ли обстоит дело? Университетские специализации, связанные с прикладной наукой, техникой, с машиной (колледжи прикладной науки), выпускают в качестве наиболее квалифицированных специалистов не более чем хороших ремонтников для западных промышленных товаров. Нет оригинальных исследований, открытий, изобретений, решений, а есть только специалисты по ремонту, по запуску техники, пользователи западных машин и промышленных товаров, специалисты по расчету сопротивления материалов и прочему пустословию. Те редкие примеры истинно научных отечественных исследований проводятся в Институте Рази[224] и Институте Пастера[225]. Я не знаю, следует ли их считать частью Университета и Колледжа сельского хозяйства, а может быть – Министерства здравоохранения, а может быть – центрального Института Пастера в Париже. Наша Школа медицины также не слишком отстает от других медицинских вузов мира. Но я сразу должен добавить, что этими успехами мы обязаны очень высокому уровню смертности в нашей стране. Один мой друг, врач, изучал медицину в Париже. Там обсуждали локальную болезнь, которая называется алеппский прыщ (пендинская язва). Но как ни старались французский профессор и его ассистенты найти кого-либо, страдающего от этого заболевания, им это не удавалось, пока, наконец, мой друг не указал на свое лицо с заметными последствиями этого недуга. Решили, что этот эффект на коже представляет собой допустимую презентацию. Но у нас – только Господь знает, сколько неопознанных трупов проходит через руки студентов-медиков! Я убежден, что студент-медик в Тегеране, Ширазе и любом другом иранском городе гораздо более опытен в препарировании и хирургии, чем его коллега из Европы и Америки; эта сильная сторона иранских студентов-медиков обусловлена нашей слабостью, состоящей в высокой смертности.

Университетские подразделения, не связанные с прикладными точными науками, занимаются либо искусством и словесностью (например, Колледж изящных искусств и Колледж словесности – в Тегеране и провинциях), либо вопросами ислама и иранской культуры; в том числе проводят научные исследования. Колледж изящных искусств, отвечающий лишь за две области (живопись и архитектура), является единственным высшим учебным заведением, которое обучает искусству – если ему можно обучить. Беглый взгляд на стены художественных галерей, которые сейчас открываются, и прогулка по соответствующим улицам позволяют понять уровень этих художников[226]. За редкими исключениями вся их работа сводится к потреблению красок, холста, стекла и металла – то есть опять же западных товаров. Очень редко встретишь иранских художников и архитекторов, которые не подражали бы Западу, работы которых отличали бы подлинность и оригинальность; таких художников, которые добавляли бы в копилку достижений человечества. Дело дошло до того, что мы импортируем из Европы критиков, чтобы они оценивали работу наших художников.

В колледжах словесности не только игнорируют литературу в ее истинном, общемировом смысле, но и не обращают внимания даже на современную персидскую литературу. В этих учебных заведениях всё еще царят принципы покойного Аббаса Экбала[227], утверждавшего, что изучать, разбирать и оценивать можно только произведения, которым не менее ста лет. В итоге такого подхода к литературе мы воспитываем исключительно гробокопателей. Соответственно, колледжи словесности должны стоять в одном ряду с теми подразделениями, которые изучают исламское право и исламские науки, а также традиционную иранскую культуру, то есть их можно приравнять к факультетам права и философско-богословским факультетам.

Исламские школы, раз уж мы их упомянули, считают, что могут остановить наступление безверия, на самом деле являющегося симптомомгарбзадеги, одним лишь изучением религии и пропагандой религиозных принципов. Подобные им колледжи словесности, права, религиозных и философских исследований полагают, что могут противодействовать этой опасности, укрывшись в арабистике, исследовании старинной изящной словесности, путей передачи знания и традиций. Огромные усилия, например, Колледжа словесности, в котором так много эрудированных профессоров, тратятся на выкапывание гробов, на погружение в седую старину, на изучение цепочек передачи традиций. В этой разновидности учебных заведений мы видим, с одной стороны, прямую реакцию нагарбзадеги(бегство к древним текстам, древним личностям и к мертвым литературным памятникам), а с другой стороны, вопиющий и безобразный признакгарбзадеги, в том, как эти профессора полагаются на мнения востоковедов.

Типичный преподаватель этих колледжей – традиционно мыслящий, образованный, усидчивый, погруженный в вопросы литературы и права и в исламскую и иранскую культуры, – когда видит сметающий всё на своем пути натиск Запада и западной техники, полагает, что, чем сильнее он опирается на «Калилу и Димну»[228], тем лучше он защищает нашу культурную идентичность. Потому-то в последние двадцать – тридцать лет работа этих колледжей не оказывала никакого влияния на общество и легко затмевалась и подавлялась теми, кто вернулся из Европы. Конечно, можно поблагодарить Бога за труды этих почтенных востоковедов: они написали по целой энциклопедии на тему «Илахи-наме»[229] и по словарю на тему «Риш-наме»[230]; они дали людям, боготворившим «Калилу и Димну», богатую пищу для обсуждения субстанции и акциденции, тварного и вечного, принципа невиновности и так далее. За очень редкими исключениями выпускники этих колледжей за последние двадцать – тридцать лет становились видными учеными, хорошо знающими языки и «науку о мужах»[231]; это добросовестные работники, которые успешно

Все эти профессора и их старательно обученные студенты заткнули уши и, подобно семи отрокам[234], так глубоко ушли в пещеру текстов, вариантов и спорных мест, что даже рев машины их не разбудит. Кажется, они заткнули уши текстами, дабы спастись от самого отвратительного в мире звука. Наступление иностранных языков день ото дня сильнее подрывает позиции родного языка, так что хорошее владение им становится всё менее нужным. Перебежчики в стан точных наук и техники еще более ослабляют ряды словесников-патриотов. И в такой ситуации национальные центры словесности, права и образования, почти все соответствующие колледжи спрятались в коконах старых текстов и удовлетворились подготовкой педантов, подобным же образом духовенство укрылось в коконе фанатизма и паралича и ничем не отвечает на агрессию Запада. Духовенство озабочено сомнениями по поводу двух или трех ракятов молитвы, вопросами ритуальной чистоты или скверны; аналогично, центры иранской, восточной и исламской словесности ведут дебаты о том, нужна ли декоративная буква «бе» и следует ли отражать на письме немую букву «вав»[235]. Те, кого изгнали из мира важных вещей, цепляются за частности. Ваш дом унес бурный сель, или его разрушило землетрясением, а вы роетесь в обломках, чтобы найти дверь и на ней, как на носилках, отнести на кладбище гниющий труп родного человека.

Обсуждая вопросы университетского образования, мы сталкиваемся еще с одной важной проблемой, а именно – с толпами вернувшихся из Европы и Америки, каждый из которых претендует как минимум на должность в министерстве, а вместе они образуют костяк наших образовательных учреждений. Каждый из этих людей, получивших западное образование, для нас, несомненно, – приобретение, такое же, как непарный башмак в пустыне. Давайте присмотримся. В какой мусор превращаются эти вернувшиеся из-за границы люди, отыскав должность и закрепившись на ней! Для настоящей работы у них нет ни энергии, ни компетенции; они холодны и отличаются диктаторскими замашками. И они искренне сами себя считают за ничто рядом с задающими тон западными советниками и консультантами.

Хотя принято думать иначе, но чем больше армия этих вернувшихся с Запада, тем на меньшее они способны и тем больший хаос они вносят в принявшие их иранские учреждения. Ведь никто не планировал отправлять этих юношей на Запад. Никто не рассчитывал, какую специальность и какую технологию они будут там изучать, они ехали, выбрав часть света и то, какой опыт будут получать, на свой вкус. Вернувшись, они вливаются в ту или иную группу себе подобных, и становится очевидно, как сильно они отличаются друг от друга и как сложно им чего-либо добиться. Сравните иранца, получившего образование во Франции, с тем, который учился в Англии, Германии, Америке: каждый по-своему настраивает инструмент и играет свою мелодию.

Но здесь я добавлю следующее: если у меня и теплится надежда на будущее иранских интеллектуалов, то она связана именно с разнообразием их европейского образования, с тем, что они изучали разные области знания в разных местах. Это источник богатства иранской интеллектуальной среды. Посмотрите на Индию: как одинаково по-английски ведут себя их интеллигенты, получившие образование в Оксфорде! Наши юноши в текущих условиях похожи на красивые тюльпаны, нарциссы и гиацинты, которые мы в виде луковиц закупаем в Голландии и выращиваем в тегеранских теплицах. Когда они зацветают, мы покупаем для них очень дорогие горшки и дарим друзьям и знакомым, они ставят их в жаркую комнату на солнце, где цветы эти продержатся неделю, не больше. В цветочной корзине нашего общества они быстро вянут в нашем климате. Если нет, то они выцветают до оттенка остального общества. Хотя пропаганда делает всё, чтобы описать райские условия, которые якобы ждут у нас возвращающихся с Запада, я не верю в их существенный вклад во что-либо, так как для этого нет подходящей среды. Кто подготовит для них эту среду? Ведь у нас – лютые холода, а это может сделать лишь тот, кто и сам жарился в печи, а потом привык к нашему леднику.

Второе соображение. Большинство этих юношей во время жизни в Европе и Америке и в подражание тамошней среде усвоили идею свободы. Они создают студенческие союзы. Они очень часто горячи и чрезвычайно активны. У них есть опыт прокламаций и акций, демонстраций и публикаций. Но вот они вернулись, и их привязали к пахотному быку, и все те миры забылись. Возможно, уход юности сам по себе сопровождается угасанием пламени, сам по себе становится причиной беспамятства. Но не в том ли дело, что правительство наше не поощряет свободолюбивых речей и не предоставляет пространства для соответствующих действий? Я слежу за многими юношами, вернувшимися с Запада, и «перебираю» их, как бусины на четках: все они устроились в уголке и удовлетворились тем, что сумели ухватить. И не поверишь, что когда-то они обладали темпераментом борцов за свободу. Многие оправдываются домом, женой и детьми, особенно если жена – европейка.

Третье соображение. Многие мужчины возвращаются с европейской или американской женой, но лишь немногие женщины – с западным мужем. Это создает дополнительную проблему. В нашем обществе происходит крушение традиционной иранской семьи, состоящей из мужа и жены примерно одинаковой крови и воспитания, и, несомненно, в этом свою роль играет дурной пример этих смешанных полузападных семей. К таким молодым людям относится поговорка «слуга двух господ»[236], эти смешанные браки – прямое следствиегарбзадеги. Внутри семьи у этих молодых людей возникает много проблем, решением которых они озабочены до такой степени, что энергии для решения проблем внешних (то есть общественно значимых) не остается. Можно выделить немного, две-три, разновидности таких молодых людей:

1. Выходцы из бедных семей, которые с трудом собрали средства на учебу в Европе. Для представителей этой группы европейская или

2. Те, кто взял европейскую супругу, чтобы избежать закостенелых и очень материально затратных и обременительных обычаев, связанных с браком в Иране. Они возвращаются с квалификациями, степенями, знанием европейских языков и видят, что никаких особых требований к женитьбе в Иране не предъявляют, то есть они напрасно женились на европейке (вышли замуж за европейца). Как только они начнут сравнивать свое положение с положением соотечественников, последствия будут очевидными.

3. Молодые люди (любого пола), которые потеряли девственность в Европе или Америке, кто впервые сошелся там с партнершей или партнером. Возвращаясь обратно с иностранным супругом, они уже не верят ни в Бога, ни в человека; или, наоборот, приходят к пониманию того, какую ужасную ошибку совершили.

Если образованный иранский юноша женится на европейке или американке, сработало по меньшей мере одно из двух следующих условий. Первое. Возможно, он женился на иностранке (или она вышла за иностранца) потому, что этому способствовали условия в иностранном окружении, среде (например, в Германии после войны наблюдалась большая убыль мужчин, в результате у иранцев больше иностранных жен, происходящих из Германии, чем жен из всех других стран вместе взятых). Но чувство, что тебя принимает иностранная среда через твою иностранную жену, не равноценно ли разрыву связей со своей собственной, отечественной средой? И не приводит ли это к потере для нас человеческих ресурсов, причем образованных и квалифицированных? Это почти всегда происходит с женщинами, вышедшими замуж за иностранцев. Второе. Юноша или девушка может таким образом компенсировать чувство неполноценности, связанное с тем, что он иранец (или она иранка). Униженность иранской традиции рядом с европейской или американской может касаться любой стороны жизни, и я не буду далее углубляться в этот болезненный предмет[238].

Таким образом, мы видим, что смешанный ирано-европейский или ирано-американский брак – один из тяжелейших симптомовгарбзадеги. Пришло время тщательно разработать и принять программу, рассчитанную, например, на двадцать лет и отвечающую научным и техническим нуждам Ирана, согласно которой мы будем отправлять юношей для учебы только в Индию и Японию; категорически не в Европу и Америку. Я упомянул именно эти две страны в надежде, что мы узнаем, как они научились обращаться с машиной, как они переняли технологии (особенно Япония) и как они справились с проблемами, актуальными для нас сейчас. Только в случае реализации такой программы возникнет равновесие между пораженностью Востоком тех, кто в будущем вернется из Азии, и пораженностью Западом наших соотечественников, вернувшихся из Европы сейчас. Лишь в этом случае можно с надеждой смотреть в будущее нашей образовательной системы.

10. Несколько слов о машинзадеги[239]

Общество переходного типа с его неотъемлемыми кризисами характеризуется следующими чертами. Первое: прогресс науки; второе: развитие техники, технологий, машин; третье: возможность говорить о западной демократии[240]. У нас в Иране эти три особенности присутствуют лишь номинально, они скорее представлены как темы для пропаганды, чем реальность. Развитие машины, технологические скачки провоцируют социальные кризисы, пропорциональные скорости технических перемен, и мы, находящиеся только на первом повороте этого пути, лишь теоретически представляем себе последствия. А предстоят нам двести – триста лет сложного путешествия: мы находимся в гораздо более тяжелых условиях, чем нам кажется[241]. Лихорадка и бред кризисов, которые выпадут на нашу долю, будут более длительными и опустошающими, чем те, что переживали другие страны при сходных обстоятельствах.

Предположим тем не менее, что в одно прекрасное утро мы прибыли туда, где сегодня находятся Швейцария и Швеция, Франция и Америка, – это почти невозможно представить, но, может быть, это реально. Что мы будем собой представлять? Разве мы не столкнемся с теми же проблемами, с которыми Запад столкнулся давным-давно? Что это за проблемы и как мы будем их решать?

Одна из главных проблем западной цивилизации – с которой Запад столкнулся в контексте развития либерализма XIX века – постоянная необходимость не терять бдительности в отношении ростков фашизма. Во Франции мы видели, как де Голль увяз в алжирском кризисе, столкнувшись с радикалами правого крыла в армии и вне ее; их застрельщиками выступают бандиты из Иностранного легиона, ежедневно обагряющие кровью своих противников улицы Парижа и Алжира[242]. В Италии и Германии продолжают свою активность остатки коричневорубашечников, а в Америке недавно появилось Общество Джона Бёрча[243], которое даже г-на Эйзенхауэра считает коммунистом. В Британии существует движение за независимость Шотландии. В других странах свои черви в яблоках, столь же опасные. Французский Иностранный легион – в том же ряду проблем. Мы знаем, что многие вероломные преступники, убийцы, ссыльные и авантюристы Европы добровольно вступают в этот легион, если в родной стране их загнали в угол и они не могли в ней оставаться или если им не удалось попасть в африканские джунгли в качестве наемников компании, добывающей золото, слоновую кость или медь. Откройте книгу Луи-Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи»[244]. Бендер-Аббасом для бельгийцев стала река Конго, а островом Кешм[245] для французов – Алжир, Джибути или Мадагаскар. Для итальянцев – Ливия и Сомали, для португальцев – Ангола и Мозамбик. Голландцы застолбили Южную Африку (завоевавшие ее буры были голландского происхождения), а также Индонезию. Этот легион напоминает армии наемников древних времен, его задача – подавлять свободу там, где это необходимо, выручать нефтяные и золотодобывающие компании, когда местное население начинает протестовать, служить моторизованными головорезами для любого бандита, который больше заплатит. От Испании 1936 года до Алжира, Конго, Анголы – везде эти европейские негодяи топтали и топили в крови свободолюбивые движения. Европа экспортирует вместе с машинами головорезов и достигает этим, быть может, еще более важной для себя цели: обеспечивает безопасность собственных городов, музеев, театров, удаляя преступные элементы и перенаправляя их на эксплуатацию колонизированных отсталых народов[246]. Сегодня бывшие колонизированные нации одна за другой обретают свободу, посмотрим, что будет делать Европа, когда дурные деньги прилипнут к бороде хозяина[247]? Теперь и в самой Европе неизбежны многочисленные проблемы. Хотя, судя по всему, Ангола, Мозамбик и Южная Африка еще надолго останутся полем деятельности для наемников. Более того, следует ожидать, что многие из этой категории людей снимут военную форму и сядут рядом с шейхом Кувейта в качестве советников, консультантов и экспертов. А может быть, и в качестве сотрудников правительства шейха Катара или в нашей собственной стране.

Почему же Европа сталкивается с такими

Итак, единообразие на заводе приводит к единообразию в партии и в союзе, а затем – к единообразию в казарме, то есть на службе у машины войны. Какая разница? Машина есть машина. Одна выпускает бутилированное молоко для детей, другая – минометные мины для детей и взрослых. Стандартизация поведения, одежды и мысли на службе у машины (Чарли Чаплин снискал такую популярность, мы так высоко его ценим благодаря тому, что он первым заметил опасность: люди, как бараны, идут на убой к машине), потом – в союзе, клубе, партии, а затем – в казарме. Стандартизация мысли и одежды неизбежно ведет к черным и коричневым рубашкам, в итоге западные нации каждые двадцать лет приходят к кровопролитию, а весь мир – к войне. Такие памятники оставляет за собой эта цивилизация. Воинственность (оставим сейчас в стороне то, что она вызвана расширением производства и необходимостью поиска новых рынков сбыта) перенимает все приемы и подходы у машины. У машины, которая сама есть продукт прагматизма, сциентизма, позитивизма… Можно было бы добавить и другие «измы». Сегодня даже дети знают, что когда машина достигает этапа перепроизводства и обретает силу экспортировать свою продукцию, то ее владельцы (корпорации) начинают военные действия против конкурентов с целью монополизировать экспортные рынки[248].

В западном демократическом обществе партии – собрания для излечения меланхолии у неуравновешенных и не вполне здоровых людей, которые – в силу ежедневной мобилизации ради машины, того, что вынуждены ежедневно вставать и точно в срок приходить на работу, не пропускать поезд и т. д., – потеряли возможность проявлять собственную волю. Фашистские партии и другие группы, радикальные по программам и образу действий, прилагают громадные усилия для того, чтобы помочь болезненному душевному состоянию таких людей: от выбора для своих знамен самого красного из красных цветов, использования в качестве символов орлов, львов, тигров – вот варварские тотемы XX века – до детально проработанных ритуалов инициации, принятия в свой круг и, наоборот, исключения из него. Вспомним странные формы поведения членов этих партий. Во всём этом просматривается и первопричина этих болезней, и способ их излечения или профилактика обострения. Таковы проблемы развитых стран Запада и пораженного машиной западного человека, над решением которых бьются их собственные мыслители.

А что же мы? Мы не имеем понятия о демократии и машине, однако же по приказу создаем партии и политическую среду. Вместо того чтобы сначала подвергнуться регламентации ради машины, а затем быть переданным соответствующей партии и обществу (демократия), после чего попасть в военные казармы, мы начинаем с конца. Мы сначала приучаем себя к казарме (которая, кстати, для войны непригодна, разве что для уличной), к ровному строю и единообразию, чтобы таким образом подготовиться к приходу машины (чтобы машина не столкнулась у нас с серьезными помехами). Такое описание ситуации в Иране – самое щадящее, на которое я способен. Запад прошел путь от машины и технологии к регламентации, к партии, к казарме и войне. Мы – в точности наоборот: от казармы и подготовки к уличным войнам до выравнивания строя, затем – до вступления в партию и затем – до состояния машинной прислуги. В таком направлении мы движемся.

Запад в период колониального освоения Востока, Азии, Африки и Южной Америки находился в одном состоянии, а сегодня находится в другом. Западный человек XIX века, явившийся в эти части света следом за первыми произведенными машиной товарами, обладал свободой инициативы. Он помыкал ханами, эмирами и правителями. Ему подчинялись и у него просили позволения. Его посольство предоставляло в Тегеране убежище деятелям Конституционной революции. В Ширазе любой дом, над которым был поднят его флаг, становился неприкосновенным укрытием для сторонников Кавама и кашкайцев[249]. Но сегодня даже в Конго племенные вожди говорят о национализации нефти; развивающиеся страны усвоили уроки Суэцкого кризиса и сахарных компаний на Кубе. Восток научился узнавать иностранца в любой одежде и перестал быть ему дружелюбным гидом; соответственно, и западный человек сменил личину. Он ведет себя по-новому, чтобы не быть узнанным. Если в начале колониальной эпохи он являлся в Азию и на Восток как хозяин или «саиб», а его жену называли «мемсаиб», сегодня он – советник и консультант под эгидой ЮНЕСКО. Исчез пробковый шлем и поменялись костюм и привычки, но миссия его осталась той же или изменилась незначительно. Нам на Востоке, в Азии, еще предстоит осознать то, что западный человек уже понял: во второй половине XX века невозможно перевернуть календарь на двести лет назад.

Помимо господ-колониалистов Запад иногда привозил в своем караване деятелей искусств: художника Гогена или писателей Джозефа Конрада, Жерара де Нерваля, Пьера Лоти, позднее – Андре Жида и Альбера Камю; каждый из них был очарован красотой и свежестью какого-либо из уголков Востока, а затем потряс до основания западные критерии в жизни, искусстве или политике. Гоген пересмотрел саму сущность света и цвета и представил их Европе на своих полотнах, тем самым встряхнул темную и мутную живопись фламандской школы, а эксперименты Пикассо и Дали оказались заранее устаревшими. В 1934 году Андре Жид разоблачил коррупцию конголезских компаний, специализирующихся на слоновой кости и золоте («Путешествие в Конго»), а Андре Мальро открыл для мира цивилизацию Юго-Восточной Азии (кхмерскую), которая по времени сильно опередила четыре колонны Римского форума и афинский Акрополь[250]. Другие в поисках иного образа жизни обнаруживали на Востоке, в Азии и Южной Америке удивительные миры, о которых в Европе, замкнувшейся в четырех стенах, ничего не слышали. Или джаз – чернокожий американец, ревущий и рычащий под небом Нью-Йорка, – тот же самый африканец, которого однажды в качестве раба привезли прислуживать новорожденной американской аристократии. Когда-то он участвовал в становлении западного капитализма, сажая хлопок в Нью-Джерси и Миссисипи, а сегодня его труба и барабан сотрясают своды Карнеги-холла. Вот-вот он появится и в готических церквях, в

В начале колониальной эпохи Запад, подобно пиявке, лишь пил кровь Востока (слоновая кость, нефть, шелк, специи и другие материальные богатства), но постепенно осознал, что на Востоке есть и духовные богатства, те, на которых стоят университеты и лаборатории. На материалах, собранных в нашей части света, они основали антропологию, мифоведение, диалектологию и тысячи других «логий». Сегодня изучение духовных ценностей Востока, Азии, Африки и Южной Америки становится едва ли не главным занятием западного интеллектуала. В скульптуре он подражает африканскому примитивизму, в музыке испытывает влияние джаза, в литературе – влияние Упанишад, Тагора, даосизма и дзен-буддизма. Так кто же такие Томас Манн или Герман Гессе? Что такое – в итоге – экзистенциализм? Разбивать японские сады, подавать индийские блюда и пить чай по-китайски сегодня умеют даже не вполне оперившиеся западные юнцы.

Отступление Запада к ценностям Востока и Африки в изобразительном искусстве, литературе, быту и морали (что, с одной стороны, свидетельствует об отчуждении Запада от собственной среды, собственных искусств и обычаев или, по крайней мере, усталости от них, а с другой стороны, отражает глобализацию искусства, литературы и культуры) постепенно распространяется и на политику. И не кажется ли вам, что после того, как Запад обратил внимание на искусство Востока, наступила очередь обратить внимание на политику Востока? Думаю, дело обстоит именно так. Этого требует бегство отмашинзадеги. Страх перед ядерной войной не оставляет другого выбора.

Мы, пораженные Западом, отказываемся изучать собственную музыку, называем ее бессмысленным треньканьем и одобрительно высказываемся о симфониях и рапсодиях. Мы совершенно невежественны в области иранской живописи – как фигуративной[251], так и миниатюрной; вместо ее изучения мы подражаем западным биеннале и рассуждаем о фовизме и кубизме. Мы отвернулись от иранской архитектуры, характеризующейся выверенной симметрией и наличием таких элементов, как пруды и фонтаны, сады, подвальные помещения с богатой отделкой, в которых пережидают жару, крытые бассейны и водохранилища, залы с витражными окнами, резными ставнями и жалюзи. Мы закрыли зурхане и забыли про чоуган[252]. На Олимпийских играх, где основное соревнование – марафон, нас представляет команда из четырех борцов. А не пора ли вспомнить, что сам «марафон» – аллюзия на разгром того негодяя времен Деция[253], о котором до сих пор многое неизвестно, в том числе и то, зачем он вообще повел армию отсюда на тот край света[254].

Почему бы народам Востока не очнуться и не осознать, какие богатства им принадлежат? Почему, под предлогом того, что машина возникла на Западе и мы вынуждены ее принять, мы должны принимать и все остальные западные стандарты в жизни, словесности и искусстве? Почему в качестве символа ЮНЕСКО избраны ионические колонны Акрополя, а, допустим, не крылатый бык ассирийцев и не колонны Карнакского храма в египетском Абу-Симбеле? Почему бы восточным народам не предложить свои идеи для международных событий, например, на Олимпийские игры – свои виды спорта: танцы, стрельбу из лука, йогические упражнения?

Еще одна проблема западных обществ – помимо того, что они превратили человека в послушного и внушаемого слугу машины – состоит в том, что они создают культ «сборных героев», подобно существующим сборным домикам. Это явление хорошо заметно по кинозвездам и астронавтам. Логика понятна: если вы уподобили людей друг другу, так что никто не стоит выше остальных, вам придется время от времени разбивать это единообразие с помощью специально сконструированного гиганта, дабы показать, что не одна только унылая посредственность существует в мире. Соответственно, так же как компания Ford ежегодно отправляет заявку в американские университеты на определенное количество инженеров-механиков и инженеров-электриков, так и киностудия выпускает героев согласно плану.

Когда-то акт мужества (одна из четырех добродетелей по Платону) был личным поступком, а не заранее спланированным мероприятием. Человек становился героем, и его воспевали поэты. Но сегодня киностудия заказывает актеру изобразить некий легендарный акт героизма для фильма и затем тратит фантастические суммы для рекламы этих героев, их жизни, их браков и разводов, похищения их детей, их участия в борьбе черных и белых, их ночных танцев с королевой красоты и так далее. Эта деятельность начинается за год или за два до появления фильма: газеты, радио и телевидение сообщают о нем, новости долетают до Тегерана, Сингапура и Хартума. А потом приходит время собирать урожай: фильм выходит на экраны в пятнадцати мировых столицах с участием ведущих общественных деятелей в рамках одной гала-премьеры. В результате ряды героев экрана пополнились еще одним. А это значит, что настоящий легендарный герой был обескровлен и лишен достоинства и правдоподобия.

Другой пример искусственных героев – астронавт. Еще вчера его всерьез не принимала даже собственная жена (если он женат), а сегодня он суперзвезда. Между тем ученые и конструкторы, которые проектируют ракеты и создают топливо для космических полетов, живут в полной анонимности, как в России, так и в Америке, поскольку их работа и даже само их существование являются военной тайной. Но тот, кто пилотирует ракеты, не засекречен. Он является орудием для оболванивания населения. Он – трещина на ровной плоскости посредственности, которой является жизнь народных масс; он зажигает в их душах надежду: «Да, и ты можешь стать астронавтом». Сколько будет фотографий и репортажей, и почтовые марки, и поздравления, и грубая лесть! Мы забываем о том, что астронавт – такой же человек, как другие, быть может, чуть более храбрый или удачливый: ведь мы не знаем о тех, кто погиб в космосе, это тоже военная тайна! Но не кажется ли вам, что во время космического полета этот человек превратился в вещь или лабораторного кролика? У него отняли человеческую сущность! Господа не скрывают, что такой-то астронавт «готов пожертвовать жизнью во имя человечества». А я скажу: «Во имя техники». Было время, когда Авраам готов был пожертвовать сыном во имя Бога, а теперь человеком жертвуют во имя машины и технологии. И сопровождается это столь громкой рекламой, что целые толпы в деревнях от Сибири до Аляски записываются в очередь, чтобы тоже пожертвовать собой. Разве это само по себе не является бегством от посредственности, которую навязывает машина? Именно так: это – новейший результат наступления машины на человечность!

Первоначально космические ракеты на Востоке описывали сатирически. Мы читали о том, что Иса из-за иголки застрял на четвертом небе, но теперь ракеты пронзили все семь[255] и так далее. Эта сатира призвана была сокрыть тот факт, что небеса перестали быть обиталищем ангелов, сделались материальными. Посвятивший

Таковы проблемы развитых обществ. Но у нас нет машины, мы не передовое общество, и не подвержены последствиям описанных выше проблем, и не обязаны производить ни послушных, внушаемых людей, ни искусственных сборных героев – зачем же мы производим тех же самых выдуманных героев? А ведь мы делаем это, когда вручаем наши премии, когда избираем депутатов в меджлис или когда выбираем жителя села, чтобы он декламировал стихи на церемонии. Хуже того, мы читаем на первой же странице официально утвержденной образовательной программы о необходимости «воспитать сбалансированного человека» и тому подобные глупости. Конечно, можно воскликнуть, что это очередной симптомгарбзадеги.Но разве достаточно только назвать болезнь?

Настоящая программа, достойная нашей системы образования, должна состоять в поиске тех выдающихся личностей, которые в условиях общественного смятения (вызванного кризисомгарбзадеги) способны куда-то привести наш караван. Роль нашей системы образования не может и не должна сводиться к воспитанию одинаковых, послушных и обезличенных существ, которые смиряются с ситуацией и встраиваются в нее. Особенно для нас, переживающих кризис переходного периода, важно воспитывать людей принципиальных, способных возвыситься над собой и пожертвовать собой, – тех самых людей, на которых популярная психология наклеивает ярлыки асоциальных, упрямых, неконструктивных и несбалансированных. Но только они могут выдержать давление переживаемой нами трансформации и излечить нас от болезни, описываемой в этой книге.

В нашей истории бывали эпохи (во времена династий Каджаров, Сефевидов и более ранние), когда образование было уделом аристократии и нацелено на воспитание правителей[256]. Обучение подгоняли под нужды правящего аппарата и не распространяли за пределы узкого круга. И сегодня страной руководит, вопреки требованиям века, небольшое число феодалов: это аристократы, придворные льстецы и так называемые двести семей[257]. Эти руководители – приказчики, выполняющие волю иностранных держав, однако сегодня возможности для получения образования резко расширились и появляется громадное количество выпускников, способных к административной работе. Это кандидаты в новые лидеры. Какими бы ни были остальные особенности нашей образовательной системы, ее плюсы и минусы, но ежедневно она увеличивает армию недовольных, которые учились на управленцев, но не могут ими быть, так как не имеют связей с политической и финансовой элитой, не принадлежат к двумстам семьям и не входят в число крупных владельцев движимого имущества.

С каждым днем увеличиваются ряды тех, кто получил образование в школах, в университетах, в Европе. Расширяются возможности создания интеллектуальной среды, но правящий аппарат страны с каждым днем становится всё более закрытым и монополизированным, а САВАК ужесточает проверки. Что делать с этим противоречием? Получается, что наше время – время усиления социальной напряженности. В такой ситуации воспитывать уравновешенного и послушного человека и тормозить все непокорные творческие силы общества есть наиболее опасный и удушающий шаг, который можно было бы предпринять. Наши власти осуществляют этот шаг с помощью САВАК и армии, с помощью сегодняшнего Корпуса просвещения и завтрашнего Корпуса здравоохранения.

В наше время образование и национальная политика должны определить противоречия и несоответствия: различия между поколениями, классами и типами мышления. Мы должны по меньшей мере знать, какие проблемы стоят перед нами, тогда найдутся и пути их преодоления. Роль образования состоит в том, чтобы сломать стену, которая окружила центр управления страной и блокирует доступ к нему, сделала его монополией. Я говорю о демократизации власти и о том, чтобы лишить монополии на нее того или иного человека или семью. Более ясно выразиться я не могу. Задача образования – снести все преграды на пути прогресса и развития, в том, чтобы усилить ту сторону интеллектуального, фактического и человеческого уравнения, которая принадлежит будущему, а не ту сторону, которая движется к упадку или не имеет отношения к сегодняшнему дню. Система образования и власть должны использовать молодые и энергичные силы в качестве рычага, чтобы взломать фундамент старых построек и из их материала начать строить другой мир.

В нынешнюю эпоху преобразований нам нужны люди с характером, энергичные и одаренные специалисты – не пораженные Западом индивиды, которых я описал. Нам не нужны мешки, набитые информацией, якобы мастера на все руки, которые ничего не умеют. Не нужны те, кто только добродушен и уступчив, покладист и послушен и подобен ангелам. Именно такие люди до сих пор писали нашу историю, и нам достаточно.

Западу повезло: после того как закончили работу энциклопедисты, он перестал нуждаться в описанных мной пресмыкающихся. Не нужны стали эрудиты и первые учителя, ходячие кладези информации. Пришло время разделения труда и специализации. Но тому специалисту, которого воспитывает Запад, не хватает характера. Именно в этой точке мы должны начать. То есть воспитывать специалистов с характером. Способна ли на это наша образовательная система? А если нет, то почему? В чем ее недостаток? Нужно идентифицировать проблему и устранить ее.

Если на Западе, в силу неумолимой логики техники (и капитализма), то естьмашинзадеги, специалисты заменили людей с характером, то мы, повинуясь логикегарбзадеги, заменили как специализацию, так и характер цинизмом. А также воспитанием пораженного Западом индивида. Наши школы и университеты, вся наша образовательная система, то ли сознательно, то ли повинуясь давлению эпохи, воспитывают только таких людей и снабжают ими руководство: пораженных Западом, без опоры под ногами, лишенных веры в саму возможность веры. У них нет партийной принадлежности и нет надежды на будущее человечества, нет ни традиций, ни суеверий. Они всему предпочитают вульгарное эпикурейство. Они коррумпированы и одурманены развратом. Они сосредоточены на низменных чувствах и прочих телесных удовольствиях. О завтрашнем дне они не заботятся, живут сегодняшним. Всё это лишь усугубляется радиопередачами и прессой, учебниками, закрытыми лабораториями, пораженной Западом

1.Меланхолия величия.Маленькому человеку внушают, что он велик потому, что связан (это ложь!) с великими общими свершениями: с величием националистических демонстраций, помпезных празднеств, с обветшалыми триумфальными арками, с драгоценными камнями Национального банка, с красивой упряжью лошадей и красивой униформой их всадников, с бахромой на мундирах армейских начальников, с громадными зданиями и еще более громадными плотинами (много сказано о том, какая немыслимая часть национального богатства потрачена впустую на их строительство), – в общем, со всем, что привлекает внимание маленького человека и убеждает в величии.

2.Меланхолия бахвальства национальной историей.Хотя этот комплекс проистекает из предыдущего, он в большей степени нацелен на уши. Вы в основномслышитеэтот тип меланхолии: ослиное самовозвеличение с многочисленными ссылками на Дария, Кира и Рустама льется из каждой радиоточки страны, а оттуда перекочевывает в публикации. Эта меланхолия наполняет уши. Вам приходилось наблюдать за тем, как усталый молодой рабочий идет темной ночью по безлюдной улице? Он обычно напевает себе под нос, поскольку боится остаться в одиночестве. Он наполняет уши собственным голосом и этим прогоняет страх. Точно такую же функцию выполняет радио. Оно включено везде, чтобы создать шум и заполнить уши.

3.Меланхолия постоянной борьбы.Вы создаете каждый день нового врага для несчастного народа; вы накачиваете новостями о нем радио и прессу, чтобы напугать народ и еще глубже вогнать его в состояние мрачной задумчивости. Вы делаете людей благодарными за то, что они имеют. Эта постоянная борьба принимает множество форм. Сегодня разоблачают заговор партии «Туде»[258], завтра начинают войну с опиумом, послезавтра – с героином; затем обостряется ситуация вокруг Бахрейна или спор с Ираком о Шатт-эль-Арабе[259]; затем кого-то похищают; затем в сердца людей сеют страх перед САВАК.

11. Приблизился час

Пора откладывать перо. В качестве заключения позвольте кратко рассказать о нескольких великих людях и сделать предсказание, но на самом деле обозначить неизбежный финал, к которому приближается человечество.

Покойный французский писатель Альбер Камю прославился романом «Чума». Вероятно, это его главная книга. В ней рассказана история города в Северной Африке, на который невесть откуда напала болезнь. Эпидемия похожа на судьбу: возможно, ее послало небо. Сначала больные крысы в испуге покидают норы, выбираются на улицы и в коридоры. Их трупы с окровавленными мордами заполняют помойные баки. Умирает всё больше людей, и вот уже не смолкают погребальные сирены, трупы приходится силой отнимать у близких, чтобы дезинфицировать и хоронить. Единственный выход – изолировать город. Жители чумной тюрьмы находятся в поиске: один ищет лекарство от болезни, другой – путь для бегства, третий – опиум, чтобы забыться. Еще кто-то, обезумев, бродит по базарной площади. Поражает не только картина обреченности и торжества смерти, тщетности усилий спастись, не только висящее в воздухе, как пыль, страдание, но и то, что появление чумы – этого демона смерти – лишь ускорило движение людей по пути, по которому они шли до эпидемии, не важно – честному или бесчестному, праведному или нет. Болезнь не только никого не вынудила свернуть с дороги, но заставила бежать по ней. Именно в таком состоянии находимся и мы, страдающиегарбзадеги: болезнь лишь ускорила наше погружение в коррупцию.

После публикации романа некоторые правые критики заявили, что Камю в образе чумного города показал Советский Союз. Левые утверждали, что изображена алжирская проблема Франции. Высказывались и другие предположения, но какие именно, я не помню, в любом случае, этим рассуждениям здесь не место. Сам я, чтобы постичь главную мысль автора, принялся за перевод романа и отложил его, переведя треть книги, – я понял идею. Я увидел, что для Альбера Камю «чума» – это механизм, убивающий красоту и поэзию, человечность и духовность.

Затем появилась пьеса французского драматурга Эжена Ионеско «Носорог». Снова болезнь поражает беззаботных горожан. Отметьте этот повторяющийся образ эпидемии, подобной холере, чуме илигарбзадеги. Заразная болезнь у Ионеско превращает человека в носорога. Сначала развивается горячка, потом меняется голос, он становится грубым и неразборчивым. Потом на лбу вырастает рог, а речь превращается в животные крики. Утолщается кожа и так далее. Заражаются все: домохозяйка и бакалейщик на углу, банкир и чья-то возлюбленная – все носятся по городу и затаптывают цивилизованность и красоту. Разумеется, мне не нужно переводить эту книгу, чтобы ее понять. Но я думал о переводе пьесы[260] с того дня, как я ее прочел, делая на полях пометки о том, что и наши соотечественники день за днем всё больше напоминают носорогов. Вот развязка противостояния с машиной.

В 1961 году я посмотрел в Тегеране фильм Ингмара Бергмана «Седьмая печать». Режиссер из Швеции, с самого севера западного мира, из края полярных ночей. Действие фильма происходит в Средние века, снова в пораженной эпидемией местности. С войны домой возвращается крестоносец, он потерпел поражение, устал и разочаровался. Он искал в Святой земле Бога и ничего не нашел, кроме того, что и сегодня можно наблюдать в землях Востока и Африки, подвергшихся колонизации. Рыцарь отправлялся на Восток не в погоне за нефтью, пряностями или шелком, он искал абсолютную истину. Он надеялся в землях Палестины узреть Бога. То есть он в точности вторил ученикам Иисуса, которые считали, что увидели Бога, и возвестили христианское послание всему свету. Шведский рыцарь из края полярных ночей явился в край палящего восточного солнца в поисках Бога. Однако вместо этого он на каждом шагу встречает дьявола: иногда тот приходит к нему в образе противника по шахматной партии, иногда – в образе монаха, но всё время дьявол принимает обличье Азраила[261], который разбросал по земле семена эпидемии и собирает урожай человеческих душ. Вернувшийся из похода измученный рыцарь слышит предупреждение церкви о Страшном суде и вечных муках; церковь возвещает, что час близок. Своим фильмом Бергман говорит: эпоха веры прошла и ее сменила эпоха мучений; час убеждений сменился часом испытаний. А испытание – это атомная бомба. Таков вывод Бергмана, или так я понимаю его вывод.

Теперь я, не как человек Востока, но подобно одному из первых мусульман, ожидавших при жизни всеобщего воскресения в

«Мы прикончим выживших, когда объявим войну врагам Спасителя». Источник:Самади М.Мах ва афтаб [Луна и солнце] // «Кетабе хафте». 13 мехр 1342/1963. С. 65–66. –Примеч. авт.

Примечания

Слово «гарбзадеги», которое буквально переводится как «поражение Западом», является неологизмом, введенным в иранские интеллекту-альные круги мыслителем Ахмадом Фардидом (1910–1994), который определял его как зависимость Востока от картины мира, сформированной на Западе античной философией. Але-Ахмад перенял этот термин у Фардида, придав ему значение, которое считается основным и по сей день, – технологическая, культурная и идеологическая зависимость Ирана от Запада. Для адекватного восприятия значения неологизма необходимо иметь в виду семантику болезни, которую в своем произведении неоднократно использует Але-Ахмад. Эта семантика также отражается в переводах на европейские языки: «Weststruckness», «Westoxification», «Occidentosis» – на английском; «Occidentalite» – на французском; «Geplagt vom Westen» – на немецком. –Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания редакторов и переводчика.

Иран.

Одно из центральных понятий философии М. Хайдеггера, в русском языке до сих пор нет общепринятого перевода этого термина в его хайдеггеровском употреблении. Как варианты предлагаются «бытие», «здесь-бытие», «сиюбытность» и т. д.

САВАК – созданное в 1957 году Управление государственной безопасности Ирана с исключительно широкими полномочиями, которые фактически позволяли контролировать всю иранскую внутреннюю политику.

Подстрочный перевод песни на русский язык выполнен с авторского перевода Але-Ахмада на фарси оригинального английского текста.

В Иране с 1925 года действует календарь, который принято называть «солнечной хиджрой». Как и в лунной хиджре, которую использовали в мусульманских государствах на протяжении большей части истории (и до сих пор используют в целом ряде арабских стран), точкой отсчета в иранском календаре является хиджра – переселение пророка Мухаммада из Мекки в Медину в 621 году. Однако в основу иранского календаря положены солнечные циклы, а не лунные. Кроме того, названия месяцев в солнечной хиджре отсылают к названиям зороастрийских божеств.

Ахмад Фардид (1910–1994) – иранский мыслитель, находившийся под большим влиянием работ Мартина Хайдеггера, считается одной из ключевых фигур в становлении антизападного дискурса в Иране во второй половине ХХ в. Получил прозвище «устный философ» из-за того, что был известен публичными выступлениями и практически не печатал своих работ.

Фраза «покойный автор» вызвала предположение, что предисловие (или его часть) написано не Джалалом Але-Ахмадом, а добавлено от его имени анонимно, возможно, его братом Шамсом Але-Ахмадом. С другой стороны, не исключен черный юмор самого Джалала Але-Ахмада, который мог подразумевать либо свое полное истощение после десятилетий напряженного литературного труда, либо тот факт, что он сильно изменился после первого издания книги и стал другим человеком. Предисловие не датировано, хотя части его были включены в издание сентября-октября 1962 года. Полная версия книги «Гарбзадеги» была опубликована лишь после того, как Исламская революция 1978–1979 годов отменила в Иране цензуру.

Запад импортировал антропологию из Океании и социологию из Африки в том смысле, что эмпирические данные, используемые в этих науках, были собраны в указанных регионах. См. также Главу 10, в которой автор разбирает этот вопрос подробнее.

Во время написания книги иранский туман стоил приблизительно двадцать американских центов.

Я перефразирую Тибора Менде:Mende T.Entre la peur et l'espoir: reflexions sur l'histoire d'aujourd'hui. Paris, 1958. Пер. на фарси: Халил Малики, Тегеран, 1339/1960. –Примеч. авт.

6-го бахмана 1342 года (26 января 1963 года) шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви организовал референдум в поддержку своей программы реформ, носившей название «Белая революция».

Я привел наглядный пример того, что имею в виду, в тексте: Джазирейе Харк [Остров Харк]. Тегеран, 1339/1960. –Примеч. авт.

Вероятно, Але-Ахмад имеет в виду притчу о вороне и куропатке, в которой ворона мечтала быть похожей на куропатку и пыталась подражать ее походке. Ходить как куропатка она не научилась и более того – забыла свою воронью поступь.

Для примера см.:Bernanos G.La France contre les robots. Paris, 1947. –Примеч. авт.

Летчик Клод Изерли (Claude Eatherly) пилотировал самолет[-разведчик] над Хиросимой. Подробности см. в:Laffont R. ed.Avoir détruit Hiroshima. Correspondance de Claude Eatherly, le pilote d'Hiroshima, avec Gunther Anders – опубликованной переписке Клода Изерли с австрийским писателем Гюнтером Андерсом, предисловие Бертрана Рассела. На фарси книга переведена Ираджем Карибом, публиковалась частями в еженедельном журнале «Фирдоуси», 1342/1963. –Примеч. авт.

Ад и Самуд – доисламские племена, многократно упоминаемые в Коране. Оба этих племени отказались от веры, поэтому были уничтожены гневом Аллаха.

Livingstone, Stanley.Du Zambeze au Tanganyika, 1858–1872. Paris, 1959. –Примеч. авт.

Сефевиды – основанная Исмаилом I династия шахов, правивших в Иране, Закавказье и части Центральной Азии в 1501–1736 годы. Именно при Сефевидах на этих территориях укрепился шиизм.

Бахаизм – возникшее в Иране учение последователей Бахауллы (1817–1892). Бахаулла объявил себя «Тем, кого явит Бог»

Каджары – династия шахов тюркского происхождения, правившая в Иране в 1795–1925 годы (иногда годом начала правления называется 1789-й). На ее правление приходятся, в частности, русско-персидские войны, гораздо более интенсивное проникновение интересов европейцев в Иран и знакомство иранцев с достижениями технического прогресса и западной мысли.

Конституционная революция в Иране (1905–1911) – внутрииранский конфликт, результатом которого стали значительные изменения в системе управления в Иране эпохи Каджаров. Благодаря усилиям конституционалистов была ограничена власть шаха – введены Конституция и Меджлис (парламент). Революционные события закончились военным поражением конституционалистов после того, как в северо-западные регионы страны были введены войска Российской империи.

Я имею в виду поражение, которое было нанесено Абд ар-Рахману Омейяду (главе династии халифов в Андалусии) французским полководцем Карлом Мартеллом при Пуатье, что и стало концом экспансии западного исламского халифата в начале VIII века христианской эры. И не забудьте, что «Мартелем» называют сегодня известный французский коньяк! [В авторском примечании к этому предложению Але-Ахмад смешал Абд ар-Рахмана ибн Абдаллаха аль-Гафики, командующего исламскими войсками в битве при Пуатье, и Абд ар-Рахмана «ад-Дахиля», основателя Омейядского халифата в Испании. Последний прибыл на Иберийский полуостров только в 756 году, через двадцать четыре года после битвы при Пуатье. –Примеч. пер.] –Примеч. авт.

У моего друга Самина Бахчебана, теоретика музыки, есть неопубликованные воспоминания о музыкальном конгрессе в Тегеране в марте 1961 года. Он пишет: «Для Алена Даниэлу, французского делегата, нет ничего интереснее, чем то, что мы, оказывается, живем в эпохе сасанидских шахов и доступны к изучению для него, прибывшего из сердца XX века с точными инструментами и новейшими звукозаписывающими устройствами, чтобы отыскать путь ко двору Сасанидов и записать на пленку музыку Барбада и Накисы, а потом из аэропорта по соседству со столицей Сасанидов, построенного для востоковедов и специалистов по стихам, живописи и музыке, улететь самолетом Air France в Париж». –Примеч. авт.

Ибн Баттута (1304–1368) – мусульманский путешественник и купец, объехавший страны исламского и неисламского мира, автор книги «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий».

Магриб (араб. «место заката») – название, данное арабскими географами североафриканским территориям к западу от Египта. В современном арабском языке так называется Марокко.

Корси – четырехугольный низкий столик с жаровней и углями под ним, накрытый одеялом для сохранения тепла. Члены семьи прячут ноги под одеялом и таким образом согреваются. Судя по всему, данное приспособление и само слово пришли из Японии, хотя в произношении и написании слово «корси» совпадает с арабским, означающим «кресло».

Ирфан – мистическое учение в шиитской мысли, возникшее под влиянием суфизма и воспринятых мусульманскими авторами идей неоплатонизма. В современном Иране часто используется в паре со словом «тасаввуф» («суфизм»), а в целом ряде случаев просто обозначает гностические или гностико-мистические идеи.

Саману – сладкая паста, которую традиционно готовят на Ноуруз во многих регионах Ирана, обычно из пророщенной пшеницы и воды без добавления каких-либо других ингредиентов.

Джизья – налог, взимавшийся в мусульманских странах с иноверцев.

С приходом к власти династии Сефевидов в 1501 году в Иране началось насаждение шиизма, что привело, в частности, к переселению многих суннитских интеллектуалов в Империю Великих Моголов. Сами Сефевиды происходили из суфийского братства, которое позже склонилось к шиизму, с чем и связана ремарка автора.

Бозоргмихр (ум. 580/590) – министр, служивший ряду сасанидских монархов, например Хосрову I Ануширвану. Существует легенда о том, как он обыграл индийских мудрецов в шахматы (вероятно, свидетельствующая в том числе о распространении этой игры из Ирана на Запад) и изобрел нарды. В классической персидской литературе воспринимался как идеал советника правителя. Ряд средневековых мусульманских историков считают, что Бозоргмихр привез из Индии сочинение, которое в иранском мире стало известно под названием «Калила и Димна». Впрочем, подавляющее число источников считает, что книгу привез не Бозоргмихр, а Борзуя, придворный лекарь Хосрова.

Махмуд из Газны (971-1030), также известный как Махмуд Газнави, был правителем и фактическим основателем государства Газневидов, возникновение которого ознаменовало начало периода правления тюркских династий в Иране и Центральной Азии. Махмуд прославился своим грозным характером, а также был известен благодаря походам против неверных в Индию, в ходе которых он разрушал статуи «идолов».

Надир-шах Афшар (ум. 1747) – основатель правившей в Иране династии Афшаридов, прославился как выдающийся полководец. В 1739 году он совершил поход в Индию, в ходе которого разграбил Дели, устроив там массовую резню.

Мазендеран – один из прикаспийских регионов Ирана, в иранской мифологии считался местом, населенным дивами.

«Шахнаме» – персидская эпическая поэма Абулькасима Фирдоуси (940-1020), считающаяся главным иранским эпосом.

Дивы – демоны, в зороастризме – порождения и приспешники дурного божества Ангра-Майнью (Ахримана), понятие сохранилось в иранской картине мира и в исламский период.

Туранцы – обитатели Турана, области, которая в мифологии называется главным врагом Ирана. В разные периоды истории ассоциировалась с кочевыми племенами с северо-востока иранской Ойкумены, например, с упомянутыми далее эфталитами.

Афрасьяб и Сиявуш – два персонажа иранской мифологии, выведенные в т. ч. в иранском эпосе «Шахнаме» и представляющие две противоборствующие стороны – Иран и Туран. Сиявуш был сыном иранского правителя, однако нарушил приказ отца и отправился в Туран, где по наущению Афрасьяба был оклеветан и убит. Топос мести за Сиявуша и оплакивания Сиявуша получил широкое распространение как в персидской литературе, так и в обрядах и ритуалах ираноязычных народов.

Чоуган – распространенная в Иране, Центральной Азии

Есть исторический факт, который не любят признавать. Нам со времен Октябрьской революции внушали страх перед Россией и коммунизмом, но именно образование Советской России и зависимых от нее республик, таких как Туркестан, Киргизия и Таджикистан, избавило наши города от всегдашней опасности нападений со стороны этих кочевых народов. Утверждение советской власти на этих землях после 1917 года привело к переходу кочевников к оседлой жизни, к обводнению пустынь и росту сельского хозяйства, к урбанизации и индустриализации. Массовое кочевничество исчезло, а если бы оно и осталось, то для него не было бы необходимости в тысячемильных вторжениях в Иран вплоть до Хорасана. Хватило бы близлежащих ферм и городов. Таким образом, нападения кочевников с северо-востока исчезли из повестки дня. С начала XX века их заменили вторжения «цивилизованных» иностранцев с запада и юго-запада, индустриальная экспансия и набеги за нефтью. –Примеч. авт.

Сольтание – населенный пункт, расположенный примерно в 240 километрах к северо-западу от Тегерана. Он был когда-то столицей монгольских правителей Ирана, а сегодня – всего лишь деревня; над ней высятся величественные развалины погребального купола, построенного Олджейту – одним из представителей этой династии.

Сасаниды – династия, правившая в Иране, Средней Азии, Месопотамии и части Закавказья в 224–651 годы. При Сасанидах в Иране укрепился зороастризм, ставший своего рода государственной религией, а также происходили регулярные конфликты с Римом (позднее – Византией) и кочевниками Средней Азии. Сасанидское государство было завоевано арабскими войсками в VII веке, а его земли вошли в состав Халифата.

Ашканиды (Аршакиды) – парфянская династия (III век до н. э. – III век н. э.), пришедшая к власти в Иране после вытеснения эллинистической династии Селевкидов. В иранской исторической науке распространен вариант наименования «Ашканиды», в западной традиции также используется вариант «Арашакиды» (в отечественной иранистике стал основными). Але-Ахмад без комментариев употребляет термин «ашканиха», т. е. «Ашканиды».

Текие Доулат – здание в Тегеране для проведения шиитских религиозных мистерий тазие, построенное в 1868 году по приказу шаха Насир ад-Дина (1848–1896) из династии Каджаров. Было разрушено в 1947 году, а на его месте возвели здание банка.

Карим-хан Зенд (ок. 1705–1779) – правитель Ирана, основатель иранской династии Зендов, которая просуществовала очень недолго и была вытеснена Каджарами.

Ахемениды – иранская династия, правители государства (558–330 до н. э.), основанного Киром II Великим. Государство Ахеменидов достигло наибольшего могущества при Дарии I и распалось в результате завоевания Александром Македонским.

См.:Mende T.Entre la peur et l’espoir. –Примеч. авт.

В зороастрийской литературе вторжение Александра считается величайшим бедствием Ирана, а сам он наделяется эпитетом «поганый». При этом в литературе мусульманского времени под влиянием эллинистического «Романа об Александре» закрепился образ Александра как искателя приключений и мудрого царя.

См.:Дарьюш П.Искандаре годжасте йа бозорг [Александр проклятый или Великий] // «Кейхане Мах». Хордад 1341 / июнь 1962. –Примеч. авт.

Что касается инквизиции, обратитесь к истории Европы. О Южной Америке, где конкистадоры во имя христианского мира и любви разрушили цивилизации ацтеков и инков, а также об Африке, Юго-Восточной Азии и Индии смотрите, соответственно: Андре Жид. «Возвращение с озера Чад» и «Путешествие в Конго» (1927–1928); Андре Мальро. «Королевская дорога» (1930); и, важнее всего:Cesaire A.Discours sur le colonialism, 1962. [Неточность автора. Кхмерская цивилизация была разрушена еще до французского колониального вмешательства, во время вьетнамского вторжения в Камбоджу в XV веке н. э. –Примеч. пер.] –Примеч. авт.

Рустам Фаррохзад – представитель иранской аристократии, главнокомандующий при последних сасанидских правителях, в т. ч. при Йездигерде III. Погиб в 636 году в битве при Кадисии, в которой сасанидская армия потерпела поражение от арабов.

Несохранившийся сасанидский царский ковер, который был увезен арабами после захвата Ктесифона.

Салман аль-Фариси (568–657) – сподвижник пророка Мухаммада и его вольноотпущенник. Первый перс, принявший ислам.

Йездигерд III (632–651) – последний правитель династии Сасанидов. Потерпев несколько поражений от арабских армий, бежал в восточные земли своего государства и был убит в Мерве.

Имеется в виду эпизод поклонения волхвов, которые, как считается, были магами – зороастрийскими жрецами. Это отражается в т. ч. и в названии этого эпизода на европейских языках.

«Шуубия» (отараб. «шу‘уб» – «народы») – политическое движение в Халифате в VIII–IX веках, отрицавшее исключительные права арабов на господство в государстве и привилегированное положение в умме. Наибольшего распространения достигло среди этнических иранцев. Под «современной шуубией» автор подразумевает современных ему иранских историков националистического склада, которые продолжали скорбеть по поводу исламизации Ирана.

Маздак – основатель религиозно-политического учения в Сасанидском Иране в конце V века, которое по большей части известно по враждебным к нему источникам. Эти источники приписывают маздакитам притязания на передел благ и общность жен. Наивысший успех имело при сасанидском правителе Каваде I (488–498/499; 501–531), который вернулся на трон благодаря союзу с последователями Маздака.

В зороастрийской мифологии – убежище, построенное легендарным царем Джамшидом. В нем должны были укрыться люди, растения и животные во время катастрофических стихийных бедствий.

Аирйанэм-Ваэджа (авест. Airiianəm vaējah, «арийский простор») – легендарная прародина ариев.

Низами Гянджеви (ум. 1209) – выдающийся персидский поэт, автор, среди прочего, поэмы «Искандер-наме», в которой описаны походы и другие подвиги Искандера (Александра Македонского). В персидской литературе мусульманского времени Искандер выводится в образе мудрого царя и смешивается с образом

Зу-л-Карнайна (араб. «Двурогий»), пророка, отрывочно упомянутого в Коране и известного построением стены, защищающей от народов Йаджудж и Маджудж (библ. Гог и Магог).

История о шейхе Санане получила широкое распространение в персидской литературе. Будучи уважаемым религиозным наставником, Санан без памяти влюбился в христианку и отправился в Рум

Зоннар – грубый волосяной пояс, который обязаны были носить иноверцы, являющиеся подданными мусульманских правителей.

У шиитов-двунадесятников – последний имам, который ушел в Сокрытие и вернется только в конце времен.

Один из рассказов из частично автобиографического сочинения Саади «Гулистан», где автор, как считается, описывает эпизод попадания в плен к крестоносцам.

Кербела и Неджеф – города, расположенные в Ираке и являющиеся традиционными местами паломничества для иранских мусульман-шиитов. В этих городах находятся гробницы, соответственно, третьего и первого шиитских имамов (Хосейна ибн Али и Али ибн Абу Талиба).

На территории Сасанидского государства укрывались представители, например, гонимых христианских учений – несториане, монофизиты и др.

Имеется в виду т. н. «переводческое движение» – явление в культурной жизни Аббасидского халифата VIII–IX веков, в ходе которого на арабский язык было переведено множество греческих, среднеперсидских и санскритских текстов, среди которых были сочинения древнегреческих философов. Уже в арабских переводах эти работы попали в средневековую Европу: до т. н. «Открытия Аристотеля» (распространения оригинальных работ философа) в основном хождение имели латинские переводы с арабских рукописей.

Фарр – концепция в иранской мифологии, обозначающая божественное благословение, таинственную силу, даруемую праведному царю.

Возможно, Але-Ахмад имеет в виду то, что в Иране временем смены суток всё чаще считают полночь, как и в современных европейских странах, а не закат предыдущего дня, как это принято в исламской традиции.

Батиниты – пейоративное наименование различных религиозных течений, уповавших на методы глубинного толкования Корана и поиск скрытых значений в священном тексте. Нуктавиты – последователи Махмуда Пасихани (ум. 1428), который объявлял себя Махди, принесшим новое откровение; секта существовала в Центральном Иране до начала XVII века. Хоруфиты – последователи Фазлаллаха Астарабади (1340–1394), утверждавшие существование тайных смыслов арабских букв (араб.иперс.«хоруф»). Движение было распространено в XIV–XV веках в Иране и Анатолии. Бахаиты (см. примеч. 20).

Имеются в виду элементы мировоззрения упомянутых выше учений.

Мир Дамад (ум. 1631) – один из крупнейших ученых-энциклопедистов сефевидского Ирана, считается одним из основоположников ирфана (см. примеч. 28). Мулла Мохаммед Бакир Маджлиси (ум. 1699) – один из ведущих шиитских религиозных ученых сефевидской эпохи, автор множества влиятельных работ.

Роман «Буква „нун“ и калам» (вариант перевода заглавия: «Что написано пером») – исторический роман Але-Ахмада, опубликованный в 1340/1961 году.

Балх – город в Северном Афганистане. На самом деле в указанное время исламский мир был еще более протяженным, чем описывает Але-Ахмад: арабские и другие мусульманские торговцы колонизировали восточный берег Африки почти до ее южной оконечности, а также южные берега Индии и Индокитая, включая побережья современных Малайзии и Индонезии.

«Сто ворот» – древний город на северо-востоке Ирана, греческое его название Hecatompylos, персидское – «Саддарвазех», оба слова означают «Сто ворот». Город был разрушен землетрясением и покинут, сегодня остатки его локализуют в населенном пункте Шахри-Кумис, расположенном между городами Семнаном и Дамганом, в провинции Семнан.

У нас много таких городов, например, Ормуз, Бендер-Аббас, Бушер, Керман, Йезд, Эберку. Я бывал в большинстве из них. См. фрагмент из рукописного «Путеводителя по Ирану» Фарроха Гаффари: «Истахри в 340/951 году описал Эберку, процветающий город, а двадцать пять лет спустя Ибн Хаукал называл его базары богатыми. Город был расположен на одной из главных ветвей торгового пути Монгольской эпохи, идущего от Ормуза через Керман, Йезд, Кашан, Сольтание и Тебриз, далее – на Средиземное море. Хамдуллах Мустауфи видел его в 740/1339 году. К концу XV христианского века (IX век хиджры) этот маршрут полностью вышел из употребления в связи с тем, что португальцы проложили путь через Индийский океан. Караван-сараи, дома и мечети Эберку превратились в руины. Нападение афганцев в 1335/1723 году так разрушило город, что сегодня имя Эберку является синонимом наиболее заброшенного селения в стране». –Примеч. авт.

Имеются в виду отношения Аббасидского халифата с тюркскими племенами Центральной Азии. Халифы ввозили тюркоязычных рабов (по большей части – для нужд армии), а также давали право отдельным тюркским племенам кочевать на территориях мусульманского мира. Так тюрки становились частью военной и административной элиты в Халифате и возникших на его территории мусульманских государствах.

Династия Саманидов (819–999) – династия иранского происхождения, правившая в Восточном Иране и Центральной Азии. На их эпоху приходится расцвет персоязычной словесности. При последних Саманидах тюрок Сабук-тегин, отец основателя династии Газневидов, стал наместником Газны и фактически перестал подчиняться сюзеренам.

Когда Хасан II (Джалал ад-Дин Хасан), глава исмаилитов, узнал о приближении монголов, он в страхе послал миссию во Францию, чтобы заручиться поддержкой «людей Книги» для совместной борьбы с неверующими. Но «люди Книги» не изъявили желания помочь; тогда, разочаровавшись во французах, посланник переплыл море и прибыл в Англию с той же миссией. Он явился к английскому двору в 636/1239 году. Мэтью (Матвей) Парижский рассказывает о злополучной встрече с английским королем в своем историческом тексте (Monachi Albanensis Angli): епископ Винчестерский, присутствовавший при разговоре, вспоминает об ответе короля: «Пусть эти собаки грызутся и жрут друг друга.»

Согдиана – древняя историческая область в Средней Азии, в бассейне реки Зеравшан (в восточном междуречье Амударьи и Сырдарьи). Главным городом Согдианы была Мараканда, в районе нынешнего Самарканда.

Имеется в виду пресвитер Иоанн – легендарный правитель вымышленного христианского государства в Центральной Азии. Рассказы о нем возникли во время Крестовых походов и приобрели популярность одновременно с монгольскими кампаниями в Иране и на Среднем Востоке – якобы он мог стать союзником европейских христиан.

Из книги:Дарьюш П.,пер. Тарике тамаддоне гарб ва мабанейе ан дар

Имеется в виду эпизод из частично автобиографического произведения «Гулистан» персидского поэта Саади Ширази (ум. 1292).

Экбал А.Моталеате дар бабе бахрейн ва джазаер ва савахиле халидже фарс [Исследования Бахрейна, островов и побережий Персидского залива]. Тегеран, 1328/1949. С. 5. –Примеч. авт.

Але-Ахмад Д.Джазирейе харк [Остров Харк]. С. 71–72. –Примеч. авт.

Ибн Халдун (1332–1406) – арабский мусульманский государственный деятель, философ, историк, социальный мыслитель. В своей краткой работе «Введение» («Аль-Мукаддима») изложил теорию подъема и спада цивилизаций.

Fischel W. J., ed.; trans.Ibn Khaldun and Tamerlane. Berkeley; Los Angeles, 1952. P. 35–36. Але-Ахмад цитирует перевод Саида Нафиси и Нушиндохт Нафиси, Тегеран, с. 57. –Примеч. авт.

Але-Ахмад допускает здесь ошибку, на которую указали комментаторы к английскому переводу «Гарбзадеги». Ибн Халдун, действительно, встречался и неоднократно беседовал с Тамерланом, в том числе, и о том предсказании, которое слышал много лет назад. Однако утверждение, что Константинополь якобы был «только что покорен турками», является ошибочным, так как Ибн Халдун умер в 1406 году, Тамерлан – в 1405 году, а Константинополь был захвачен только в 1453 году. Ошибка Але-Ахмада объясняется тем, что в арабском и персидском языках словом «кестантиние» обозначается как город Константинополь, так и город Константина в Алжире. В североафриканском городе Фес Ибн Халдун, скорее всего, встретил проповедника не из Константинополя, а из Константины. В персидском переводе книги, которую цитирует Але-Ахмад, переводчики специально латиницей указали, о каком городе идет речь, однако Але-Ахмад не обратил на это внимания.

907/1501 год: коронация шаха Исмаила. 857/1453 год: взятие Константинополя. Также отметьте еще одно историческое событие: «Жена Узуна Хасана была дочерью Кало-Иоанна и сестрой Давида, последнего императора Трабзона. Ее звали Деспина Катерина… Она родила Узуну Хасану одного сына и трех дочерей. Одна дочь, по имени Марта, вышла замуж за султана Хайдара… Она была матерью шаха Исмаила Сефевида и дочерью Деспины Катерины, греческой христианки». Источник:Наваи А. Узун Хасан// Махнамейе фарханг [Ежемесячник культуры]. Вып. 4, 1341/1962. –Примеч. авт.

«Национальное возрождение Ирана на базе шиизма поддерживалось не только изнутри страны; помогали и снаружи: османы, называвшие шиитов еретиками. Султан Селим I зашел так далеко, что объявил: убийство одного шиита имеет [в глазах Бога] такую же ценность, как убийство семидесяти христиан. На основании этой фетвы в османских владениях в течение нескольких дней было убито 40 тысяч шиитов». Источник:Grousset. La face de l’Asie. P. 112; далее эта тема развивается на трех следующих страницах. Давайте не забудем, что вдвое большее количество суннитов было убито в Иране. Я с прискорбием узнал, что недавно было ликвидировано Кладбище мучеников в Ардебиле, где были похоронены иранские солдаты, павшие в Чалдыране; на месте кладбища была, как обычно, построена «Школа нового фундамента». [Чалдыран – равнина на северо-западе Иранского Азербайджана, где в августе 1514 года османы одержали решительную победу над войском Сефевидов, остановив тем самым расширение Сефевидского государства на запад. –Примеч. пер.] –Примеч. авт.

Судя по всему, имеется в виду основатель династии Сефевидов Исмаил I, который одновременно был и лидером государства, и главой шиитизированного суфийского братства.

У рода Аббасидов, который в 750 году пришел к власти в Халифате, были черные знамена. В победе Аббасидов, которые вскоре после воцарения сделали Багдад своей столицей, важную роль сыграли этнические иранцы. Восстание, приведшее Аббасидов к власти, началось в Хорасане.

Рафидиты (отараб. «отвергающий», «оставляющий») – одно из уничижительных прозвищ шиитов, данное им суннитами.

Fischel.Ibn Khaldun and Tamerlane. P. 47. –Примеч. авт.

Баязид I Молниеносный (1354–1403) – султан Османской империи, одержавший многочисленные победы над христианами в Европе: в битвах на Косовом поле, при Никополе и т. д. В Азии интересы Баязида столкнулись с интересами Тамерлана, в битве при Анкаре Баязид был разбит Тимуром и пленен, через год в плену умер. Он был помещен Тимуром в железную клетку не «на потеху христианским зрителям», как написал Але-Ахмад, а с целью недопущения его побега. Поскольку Византия справедливо видела именно в османах главную опасность, она осторожно приветствовала появление Тимура, завоевания которого ослабили турок-османов и отсрочили падение Константинополя на полстолетия.

Намек на упоминаемую в Коране историю о «семи спящих отроках», которых Бог уберег от гонений, приведя их в пещеру и погрузив в сон.

Имя им – легион. Лучший источник о них:Фалсафи Н.Зандеганийе шахе аббас [Жизнь шаха Аббаса], в трех томах. [Труд фактически состоит из пяти томов: два были напечатаны после того, как Але-Ахмад закончил «Гарбзадеги». –Примеч. пер.] Эти путевые дневники – непревзойденный востоковедческий источник; большинство востоковедов – всего лишь упрощенная версия этих господ. Прочтите книгу Фалсафи, чтобы убедиться в правоте моих слов. –Примеч. авт.

Аббас I Великий (1571–1629) – шах Ирана из династии Сефевидов. При Аббасе Сефевидская империя достигла наибольшего расцвета и могущества, простираясь от реки Тигр на западе до города Кандагар на востоке.

100

Султан-Хусейн I (1668–1726) – последний шах Ирана из династии Сефевидов. Был низложен афганскими войсками из племени Гильзаи в 1722 году.

101

Хосров I Ануширван (правил с 531 по 579 год) – наиболее знаменитый из доисламских правителей Ирана, его эпоха считается временем наивысшего расцвета Сасанидов.

102

Мохаммед-шах (1834–1848) из династии Каджаров в первые годы своего правления удержал власть в борьбе со своими родственниками, а также подавил восстание в Кермане на юго-востоке Ирана (область, приграничная с британскими владениями в Индии). В 1837 году он начал безуспешную осаду Герата (город с персоязычным населением и важный центр персидской культуры), в чем его поддерживала Российская империя (Британская, напротив, стояла на стороне Гератского ханства). Этот эпизод получил название Первой

103

Туркманчайским договором закончилась Вторая русско-персидская война (1826–1828). Ее главным итогом стало отторжение от Ирана и присоединение к России Эриванского и Нахичеванского ханств, а также наложение на Иран большой контрибуции. Кроме того, по условиям одновременно подписанного акта русские купцы получали право свободной торговли на территории Ирана.

104

При Насир ад-дин-шахе (1848–1896) Каджары предприняли вторую попытку осады Герата, нарушив тем самым договор с Британией, запрещавший шаху вмешиваться в дела на гератском направлении. После продолжительной осады персидским войскам удалось взять Герат, однако это стало поводом для введения британских сил в южную часть Ирана. В ходе кампании британцам удалось захватить портовый город Бушер, Ахваз и еще ряд опорных пунктов, что вынудило Каджаров подписать мирный договор и отказаться от притязаний на Герат.

105

Але-Ахмад описывает дискуссии между сторонниками двух типов законодательства в Иране начала ХХ века – конституционализма (mašrūṭe), опиравшегося на идеалы эпохи Просвещения, и правления, организованного в согласии с шариатом (mašrū‘e).

106

Шейх Нури (1843–1909), также известный как Фазлаллах Нури, был крупной фигурой в иранской Конституционной революции, но выступил против нее после смерти поддерживавшего конституцию шаха. Он был обвинен конституционалистским правительством в «сеянии раздора на земле» и повешен.

107

См.:Кия Т.Биографическое эссе, посвященное шейху Нури // Шахин. Тегеран, 1335/1956. С. 210–319. –Примеч. авт.

108

Неджеф, расположенный в современном Ираке (в начале ХХ века – территория Османской империи), был крупнейшим шиитским образовательным центром, где трудились наиболее авторитетные законоведы, имевшие право выносить фетвы – правовые решения по отдельным вопросам. В годы Конституционной революции одним из наиболее важных сторонников конституционалистов был Ахунд Хорасани (1839–1911), фетвы которого поддерживали введение Конституции и открытие парламента. В одной из фетв Хорасани указал на то, что противники преобразований (судя по всему, имея в виду и Нури) являются «либо невеждами и глупцами, либо противниками досточтимой исламской религии», что, по одной из версий, позже стало основанием для обвинения Нури и его казни.

109

Мальком-хан (ум. 1908) – иранский просветитель, публицист и дипломат, член тайных обществ и сторонник крупных преобразований в Иране по европейскому образцу. Широко известен предложением по реформированию персидского алфавита.

110

Абдельрахим Талибов (ум. 1911) – иранский интеллектуал и публицист, один из ключевых деятелей «Иранского просвещения». Пропагандировал идеи конституционализма и важность естественнонаучного знания. В 1851 году покинул Иран, после чего жил в Тифлисе и Темир-Хан-Шура (нынешний Буйнакск). Был весьма обеспеченным человеком, что позволяло ему публиковаться за свой счет.

111

См.Шадман С. Ф.Тасхире тамаддоне фаранги [Покорение европейской цивилизацией]. Тегеран, 1326/1947. Сейед Шадман имеет приоритет по отношению ко мне в поисках лекарства от фоколи-маби («франтовства»). Уже много лет назад он выступил за серьезное изучение родного языка, а также за перевод западных работ, посвященных философии, наукам и повседневным обычаям. Он поставил правильный диагноз, но, увы, не предложил надежного рецепта. С тех пор тысячи европейских книг были переведены и каждый из нас поглотил большое количество этой мыслительной продукции. Однако день ото дня мы всё больше поддаемся этому явлению, потому что «франтовство» (или то, что я еще называю «пижонством») – это лишь внешний симптом тяжелого течениягарбзадеги. Возможно, никто не понял главную причину проблемы лучше, чем Мохаммед Бакир Хушйар. Он известен как бахаит, но написал в 1327/1948 году: «Подсматривая сквозь щель в дверях, вы заметили, что европейцы образованны, но вы не увидели, каким образом их обычаи и манеры связаны воедино; вы не знаете, что их система обучения, от детского сада до университета, имеет церковную основу. А вы, во имя западного интеллектуализма, давно выбросили эту основу из собственной страны, то есть пытаетесь стать большими католиками, чем сам Папа».Хушйар М. Б.Амузеше хамегани ва райеган [Бесплатное всеобщее образование] // Амузеш ва парвареш [Воспитание и образование] (ежегодник). 1327/1948. –Примеч. авт.

112

Ага Хан Кермани (1854–1896) – иранский публицист и интеллектуал, был последователем бабизма и крайне негативно относился к исламскому периоду в истории Ирана, возвеличивая доисламское прошлое региона.

113

Такие работы, как «Ислам, ахунд ва хатиф аль-каиб» [ «Ислам, священник-ахунд и голос невидимого»], «Хафтад о до меллат» [ «Семьдесят две нации»], «Рисалейе йек калиме» [ «Трактат об одном слове»], «Сиасате талиби» [ «Талибова политика»], «Сиахат-намейе Ибрахим бек» [ «Путешествия Ибрагим Бека»], прокладывают путь длягарбзадеги, приравнивая религию к предрассудкам. –Примеч. авт.

114

Выше приведена точная цитата из:Мальком-хан.Маджмуэйе асар [Собрание сочинений] / ред. М. Табатабаи. Тегеран, 1327/1948. См. также:Адамийат Ф.Фекри азади [Свободная мысль]. Тегеран, 1340/1961, в этой работе автор ловко обличает одну группу масонов, дабы оправдать другие. А на мой взгляд, все масоны одним миром мазаны. –Примеч. авт.

115

В конце XIX века производство и продажа табака в Иране были в качестве концессии переданы британскому майору Тальботу и практически стали монополией британской компании, которую иранцы называли Régie. Однако Мирза Хасан Ширази (ум. 1894), наиболее уважаемый шиитский правовед того времени, сумел подорвать эту монополию, выпустив фетву (богословско-правовое решение), приравнивавшую курение табака к «войне против Имама Времени» (один из наиболее тяжелых грехов для шиитов). После этой фетвы протесты против концессии усилились, что привело к ее отмене.

116

Намек на дискуссию по поводу обстоятельств, делающих молитву недействительной: если в процессе выполнения второго земного поклона (суджуд) верующий сомневается, выполнил ли он два комплекса молитвенных действий (ракят) или три, то он должен после завершения молитвы выполнить добавочный ракят (позиции авторитетов по поводу его содержания отличаются), чтобы не допустить «отмены» молитвы.

117

Легендарный богатырь, одна из центральных фигур эпической поэмы «Шахнаме».

118

Между первым и вторым изданиями этой книги появился сборник статей «Марджайат ва руханийат» [ «Религиозное лидерство и духовенство»], Тегеран, 1341/1962. Сборник, хотя написанный в обычной для духовенства напыщенной манере, демонстрирует относительно ясное понимание заявленных в нем проблем и ответственности за их решение. Это особенно относится к статьям Мухандиса (Мехди) Базаргана и Сейеда

119

На основе концессии в 1909 году была создана «Англо-Персидская нефтяная компания». Сегодня эта компания известна как British Petroleum –Примеч. авт.

120

Не забудьте, что одним из акционеров компании British Petroleum был полковник Асад Бахтияри. Еще одним – Мошир ад-Доуле (Насраллах-хан). И если в эпоху Резы-шаха полковник Асад был ликвидирован, то не кажется ли вам, что он, как шейх Хазал, который заявлял о своем праве на земли в Хузестане, тоже мог заявлять о своем владении нефтеносными землями – они же зимние пастбища, – а это мешало правительству того времени, как мешали права Хайят-Давудов с острова Харк, в итоге зверски убитых? Об этом см.:Абу-л-Фасл Лисани. Талайе сиях, йа балайе иран [Черное золото, или Напасть Ирана]. –Примеч. авт.

121

Шейх Хазал был лидером арабских племен и практически независимым правителем Хузестана до насильственного отстранения его от власти Резой-шахом в ноябре 1925 года.

122

Исмаил-ага Смитко (Симко) – лидер курдского национального движения, пытался создать независимое курдское государство в Западном Азербайджане, но был разгромлен в 1926 году, убит в 1930 году.

123

Сейед Хасан Тагизаде – один из крупнейших политических деятелей в Иране первой половины ХХ века. Был сторонником реформ по западному образцу, активным участником конституционного движения, а затем – одним из важнейших идеологов эпохи Резы Пехлеви (1925–1941).

124

Имеется в виду оккупация Ирана войсками союзников (Великобритании и СССР), повлекшая за собой отречение шаха Резы Пехлеви.

125

В апреле 1941 года Рашид Али аль-Гайлани совершил переворот в Ираке и попытался присоединиться к нацистской Германии. В результате Англо-иракской войны, которая длилась всего два месяца, Великобритания восстановила свой контроль над Ираком, после чего вторглась в Сирию, где также поменяла правительство.

126

Управление военной разведки шахской армии, создавалось по образцу одноименного французского подразделения.

127

В период пребывания советских войск на севере Ирана (1941–1946) там возникла Республика Южный Азербайджан, отстаивавшая свою независимость от Тегерана.

128

В эпоху Пехлеви – официальное наименование организованного ЦРУ и МИ-6 переворота, в результате которого от власти был отстранен иранский премьер-министр Мохаммед Мосаддык, а вся полнота власти была возвращена шаху Мохаммеду Резе Пехлеви.

129

Аллюзия на хадис (особым образом устроенное сообщение о пророке Мухаммаде) «Кто уподобляется некоему народу, тот – из их числа».

130

Суммарное потребление нефтепродуктов в Иране в 1342/1963 году (исключая битум и производимые из нефти лекарства) равнялось пяти миллионам метрических тонн. Разделив на двадцать миллионов населения, получим двести пятьдесят литров в год или чуть более полулитра в день на душу населения. –Примеч. авт.

131

Формоза – историческое название острова Тайвань.

132

Junkyard – кладбище автомобилей. –Примеч. авт.

133

«Точные статистические данные показывают, что Иран находится на 16-м месте в мире по числу парикмахеров и косметологов… В Тегеране насчитывается 2200 лицензированных мужских и женских парикмахеров и 2500 нелицензированных… Сравнив с числом парикмахеров и стилистов в Лондоне (4300) и в Москве (3900), можно сделать вывод о том, что население Тегерана в последние годы очень заботится о своей внешности». Еженедельный журнал культуры «Фирдоуси», вторник 21 хордада 1342/12 июня 1963, с. 2. –Примеч. авт.

134

Иранский кисломолочный напиток, типологически сходный с айраном.

135

Месяц мусульманского лунного календаря, на который приходятся важные для шиитов дни траура по третьему имаму Хусейну.

136

«Кино в Иране стоит в одном ряду с опиатами и сигаретами в качестве средства спасения для тех, кто страдает от тревог, от семейных, школьных, сексуальных и других проблем: только в одном Тегеране посещаемость кинотеатров достигает 33 миллиона в год, а билеты продаются на сумму 500 миллионов риалов в год». См.: Синема ва мардом аз йекдигар че михаханд? [Чего ожидают друг от друга кино и люди?] // Масаиле Иран [Проблемы Ирана]. азар 1342 / ноябрь 1963. В той же статье приводятся материалы из «Иран: исследование 16 американских специалистов», посвященные кино: «В фильмах вестернизированный иранец находит тот тип современной культуры, который ему обещало образование, но не дала жизнь. Кино обеспечивает бегство из общества разочарований в мир грез, в котором его западные ценности осуществились».Herbert Е.Vreeland, research chairman and editor // Iran. New Haven, 1957. –Примеч. авт.

137

Иранская традиционная обувь на матерчатой подошве с плетеной верхней частью.

138

Распространенная в Иране декоративная ткань ручной набойки.

139

Тканый гладкий двухсторонний ковер ручной работы.

140

В Новый год 1340/1961 мой зять, Манучехр Данешвар, был свидетелем молитвы о ниспослании дождя в Агаджари, одном из центров нефтедобычи! Каждая женщина поднимала вверх

141

Матушка Кольсум – фольклорный персонаж, вера в которого приписывается женщинам. В современном языке выражение «вера в матушку Кольсум» используется в пейоративном значении по отношению к суеверному человеку.

142

Коран 4: 38 (34): «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним право перед другими» (пер. И. Ю. Крачковского).

143

Между первым и вторым изданиями этой работы в стране произошли определенные события, а именно – номинальная эмансипация женщин из высших слоев. Они даже вошли в марионеточные собрание и сенат. Но это равнозначно побелке стен перед приездом шаха: пустословие, притворство, призванное обмануть иностранных политиков. При всём при том не думаете ли вы, что дамба разрушена? –Примеч. авт.

144

Вероятно, под «третьим и четвертым классом» автор подразумевает самые бедные слои общества.

145

Имамзаде Давуд – потомок имама Хасана в двенадцатом поколении, его гробница находится на севере Тегерана.

146

Город, в котором находится усыпальница восьмого имама Резы – главная шиитская святыня Ирана.

147

Крупный шиитский духовный центр, расположенный относительно недалеко от Тегерана.

148

Город, в котором находится усыпальница третьего шиитского имама Хусейна.

149

Одно из прозвищ двенадцатого шиитского имама Махди, который ушел в Сокрытие и вернется в Конце времен.

150

Шаабан – 8-й месяц иранского лунного календаря хиджры. 15-е Шаабана, день рождения двенадцатого имама (Махди). Праздник всех обездоленных, поскольку возвращение Махди должно знаменовать установление всеобщей справедливости.

151

Имеется в виду устоявшееся среди шиитского духовенства представление о том, что в период Сокрытия Махди любая земная власть незаконна.

152

Муликан-чай – название деревни в Северном Иране, используемое автором как имя нарицательное.

153

Ссылаюсь на устное свидетельство моего дорогого друга Исмаила Раина, он родом из тех мест. –Примеч. авт.

154

Халил Малики был первым из нас, кто обратил внимание на «бесформенность» молодежи. См. еженедельник «Мехреган» за годы 1332/1953, 1333, 1334. А также смотрите многочисленные статьи под тем же заголовком в журнале «Ильм ва зандеги» [ «Наука и жизнь»], с 1338/1959 по 1339. –Примеч. авт.

155

См. примеч. 57.

156

Дебаты по радио между шахом и религиозными лидерами (эсфанд 1341 – фарвардин 1342 / февраль-март 1963) подтвердили правильность моего анализа, как и последовавшая безжалостная резня 15 хордада 1341 / 6 июня 1963. Даже Радио «Москва» назвало эти события подавлением реакционного восстания! –Примеч. авт.

157

Имеется в виду постулат шиитского политического учения, утверждающий, что до возвращения из Сокрытия имама Махди любая власть не является легитимной.

158

Начиная с 15 хордада они открыто нацелились на то, чтобы ликвидировать это скрытое государство. И монархия, и религиозные институты являются пережитками прежних веков. Причем нет двух других сил, которые бы больше нуждались друг в друге. Два соперника после 300 лет заметания разногласий под ковер вновь вернулись к открытой борьбе. Это знаменует начало нового этапа, на котором распространение культуры и образования отнимет главную роль у обоих соперников. Соперничество в эпоху Мирзы Ширази закончилось покушением на Насреддин-шаха, а в Конституционную эпоху привело к низложению Мохаммед-Али-шаха и установлению нового режима, – а чем всё закончится сегодня? Ответ остается за интеллектуалами. –Примеч. авт.

159

Спор между Ираном и Афганистаном по поводу реки Гильменд, протекающей в обеих странах.

160

Спор между Ираном и Ираком по поводу территориальных вод и смежных территорий.

161

Даг Хаммаршельд (1905–1961) – шведский государственный деятель, генеральный секретарь ООН в 1953–1961 годах. Погиб в авиакатастрофе в Африке во время миротворческой операции ООН в Конго. Точные причины и обстоятельства катастрофы остались неизвестными.

162

Двое или трое шведских исследователей сейчас составляют лингвистические атласы Ирана и Афганистана. Это хорошая или плохая новость? Афганская часть закончена, иранская не завершена. По причинам, которых я не буду здесь касаться. –Примеч. авт.

163

В этом месте Але-Ахмад, скорее всего, подразумевает Мохаммеда Мосаддыка, сторонников которого он называет «народными лидерами». Мохаммед Мосаддык (1882–1967) стал премьер-министром на волне движения за национализацию нефтяной промышленности Ирана. Это событие повлекло за собой разрыв отношений с Великобританией на внешнеполитическом поле и противостояние с молодым шахом Мохаммедом Резой Пехлеви на внутреннем. Был отстранен от власти после переворота 19 августа 1953 года, организованного ЦРУ и МИ-6 (официальным предлогом была угроза расширения коммунистического влияния в Иране). После переворота было подписано соглашение о разработке иранских месторождений международным консорциумом нефтяных компаний.

164

Хотел бы еще опереться на слова французского исследователя Рене Гроссе, который в ранее процитированной книге «Лицо Азии» на с. 132 написал: «В своей борьбе против западного контроля над нефтью Иран получил одобрение одновременно Афганистана, Пакистана и Арабской лиги. Впервые иранские шииты, которые на протяжении веков препятствовали исламскому единству, присоединились к нему. А почему? Потому что прошло то время, когда в борьбе против османского султана – халифа всех суннитов – сефевидские шахи и защитники суфизма должны были прибегать к союзу с Европой». А я скажу: прошло то время, когда Европа обманывала иранцев. Хорошая ли это новость для нас, жителей Среднего Востока, или это означает опасность для нефтяного консорциума, в котором у французов нет большой доли? Как бы там ни было, то, на что я лишь намекнул, этот джентльмен выразил проще и яснее. –Примеч. авт.

165

Вероятно, речь о холодной войне.

166

Употреблявшееся ранее слово «почтение» происходит от того же арабского корня.

167

Контаминация двух известных сюжетов, вдохновленных циклом «Сказок тысячи и

168

Имеется в виду скандал с крупным проектом по строительству дорог в Иране во второй половине 1950-х годов. Моулем был отстранен от проекта после того, как выяснилось, что построенные участки дороги не соответствуют техническим требованиям, а подрядчик ради экономии не проводил геологическую разведку местности.

169

См.Time,28 февраля 1964 года, с. 40, последняя колонка, посвященная Абу-л-Хасану Ибтихаджу. –Примеч. авт.

170

Эдвард Гранвил Браун (1862–1926) – знаменитый британский иранист, автор, среди прочего, многотомной истории персидской литературы, возглавлял в Кембридже кафедру персидской филологии с 1888 по 1926 год.

171

Avery P.Modern Iran. London, 1968. P. 468. –Примеч. авт.

172

См. мою статью: Балбашуйе кетабхайе дарси [Учебники в хаосе] // Сэ макалейе дигар [Еще три очерка]. Тегеран, 1337/1958. –Примеч. авт.

173

Хушанг Сейхун (1920–2014) – иранский скульптор и архитектор, известный проектами мавзолеев великих деятелей прошлого. Обращение «мохандес» (перс.«инженер») часто используется по отношению к людям, имеющим техническое образование, или как титул, указывающий на их заслуги в этой сфере.

174

Фаррох Гаффари (1922–2006) – иранский кинорежиссер, считается одним из основоположников Иранской новой волны.

175

Реза Моктадер (1931–2004) – иранский архитектор, спроектировавший ряд университетских кампусов в Иране.

176

Роман Гиршман (1895–1979) – французский археолог, проводил раскопки памятников Древнего Ирана.

177

См. мою работу «Джазирейе Харк» [ «Остров Харк»], а также то, что написал на эту тему Р. Гиршман. Следует помнить, что в Хузестане нефть была обнаружена представителем той же разновидности археологов-востоковедов, французом Жаком Жаном Мари де Морганом, прибывшим в Иран еще раньше, чем Д’Арси, якобы для раскопок в Шуше. Он опубликовал результаты своих раскопок в периодическом издании «Геология» в Париже, что вызвало большой шум. См.:Фатих М.Панджах сал нафт дар Иран [50 лет нефти в Иране]. –Примеч. авт.

178

Шарль Малик, ливанский философ и представитель Ливана в ООН, обвинил западных капиталистов в том, что в отношениях с развивающимися странами они ограничиваются лишь материальной стороной: «Шоссе, плотины, эффективность и улыбки лидеров – вот всё, что имеет значение; но дух, свобода, радость, счастье, истина, человек – это выпадает из поля зрения. Целью является мир идеальных технических специалистов, а не мир человеческих существ, не говоря уж о существах божественных». См. журналTime, 27 сентября 1963 года, с. 79, Репортаж о 13-й международной конференции по менеджменту. Конференция проводилась на Манхэттене, в ней участвовали 4200 человек из 84 стран. –Примеч. авт.

179

Прошу не забыть, что первое издание этой книги было напечатано в месяце мехр 1341/1962. –Примеч. авт.

180

У меня нет официальных цифр, но говорят, что в 1341/1962 году в стране работали 30 тысяч иностранных экспертов, инженеров и специалистов. –Примеч. авт.

181

Вот некоторые цифры для иллюстрации. В 1341/1962 году мы имели 5915 врачей при потребности в 9500; 1000 акушерок и фельдшеров при потребности в 38 000; 19 000 больничных коек при потребности в 190 000. В области образования вместо 9500 преподавателей со степенью в разных науках мы имели только 4200, а из 50 000 населенных пунктов только в 7000 или максимум 8000 были школы. В условиях такой нехватки в сфере образования в 1342/1963 году все студенческие общежития (в числе 43) педагогических учреждений и подготовительных курсов в стране оказались закрыты под предлогом чрезмерных расходов на проживание и т. п. –Примеч. авт.

182

Мирза Али Асгар Амин ас-Солтан (1858–1907), имевший звание Атабека (наставника монарха), занимал при Каджарах значительные должности, содействовал предоставлению концессий России и Великобритании. Был убит, находясь в должности премьер-министра.

183

Мирза Таги-хан Амир Кабир (1807–1852) – иранский премьер-министр, автор первого крупного проекта модернизационных реформ, вдохновленных примером преобразований эпохи Танзимата в Османской империи. Из-за противодействия части элит того времени оказался в опале и был умерщвлен в тот момент, когда находился в бане в саду Фин недалеко от города Кашана.

184

Хаджи Мирза Агаси был воспитателем Мохаммед-шаха Каджара, а в период с 1836 по 1848 год занимал должность премьер-министра. Пользовался безграничным доверием шаха, несмотря на многочисленные обвинения в коррупции.

185

Абдаллах Мустауфи, в «Шархе зандеганийе ман» [ «Очерк моей жизни»], с. 45–50, защищает этого деятеля, доказывая, что его отрицательная репутация была создана правителем той эпохи. –Примеч. авт.

186

Первая часть названия – «осел в львиной шкуре» – отсылает к фразеологизму, обозначающему притворство, попытку выдать себя за того, кем ты не являешься. Вторая часть названия главы отсылает, с одной стороны, к национальному флагу Ирана до Исламской революции, на котором был изображен лев на фоне восходящего солнца, а с другой – противопоставляет настоящего льва нарисованному.

187

Меня критиковали за то, что в этой работе я игнорирую роль народа в политических событиях, от Конституционной эпохи до нынешней. Я не упустил из виду этот аспект, но умалчиваю о нем. Если бы не ошибки народных лидеров (я учитываю, конечно, потери, которые они несли: тюрьмы, убийства, ссылки), то мы находились бы сейчас в гораздо лучшем положении. Народ нельзя винить за эти неудачи: неумелое руководство привело к ним. –Примеч. авт.

188

Ухуд – гора недалеко от Медины, возле которой в 625 году состоялась битва между мусульманами и политеистами Мекки, в которой последние одержали победу.

189

Судя по приведенному ниже примечанию самого Але-Ахмада, речь идет о статье «Неудовлетворенность и агрессия» психолога Махмуда Санаи, в которой тот рассуждает о высокой атомизации и агрессивности современного ему иранского общества.

190

См. журнал «Сохан» [ «Речь»], хордад 1340/июнь 1961. –Примеч. авт.

191

Цитата из сочинения Саади «Гулистан».

192

Поговорка «подковать осла Кариму» подразумевает человека, который ради исполнения своего желания готов использовать нечестные методы (подкуп, взятки и т. д.).

193

Подтверждение этого портрета вы найдете в эссе моего дорогого друга Мохаммеда Али Ислами: Иран ра аз йад набарим [Давайте не будем забывать Иран] // Ягма. Эсфанд 1340/1962. –Примеч. авт.

194

Относительно пижонства или европейского франтовства см.:Шадман С. Ф.Тасхире тамаддоне фаранги [Покорение европейской цивилизацией]. Тегеран, 1326/1947. –Примеч. авт.

195

Оцените фразы из большой (на страницу) цветной рекламы в газете «Эттелаат» (12 ордибехешта 1342 / 9 мая 1963, с. 12), описывающие красоту недавно построенного квартала на окраине Тегерана: «Особые механизмы и чудесные возможности поселка принесли в нашу страну элементы европейской и американской архитектуры. Современные виллы этого поселка в сельской местности ‹…› очаруют тех, кто любит западную цивилизацию и получил образование на Западе, они будут себя чувствовать жителями Европы и Америки». Можно ли выразиться яснее? –Примеч. авт.

196

О человеке, который тяжело болен или находится при смерти, говорят, что он спит лицом к кибле. Часто это выражение используется в ироничном ключе.

197

Мы поехали покупать дом для друга. В Дурусе мы видели дом, являющийся точной копией западной церкви, построенной Ле Корбюзье в модернистском стиле, под названием Notre Dame du Haut. Не хватало только колокольни, но все остальные особенности, арки и т. д. были на месте. –Примеч. авт.

198

Автором или переводчицей этой очень богато оформленной книги, выпущенной издательством «Ибн Сина», является г-жа Юсифи. –Примеч. авт.

199

См. мою статью: Чанд калиме ба машшатаха [Несколько слов о стилистах] // Андише ва хонар [Мысль и искусство]. Абан 1337/1958. См. также:Сипанта А. Х.Каравансарайе сафавийе исфаханра чегуне хараб карданд [Как разрушали сефевидский караван-сарай Исфахана] // Армаган. Фарвардин 1342 / март 1963.

Кроме того, мой дорогой наставник Таки Фидакар поделился воспоминаниями детства о том, как разрушали «Минарет Шахрестан» на дороге в Йезд, рядом с рекой Заенде-руд. Хотя минарет с двумя лестницами был уникальным и важным объектом архитектуры, его кирпичи хотели использовать для строительства казармы на месте садов Фарах-абад в Исфахане. Кто отдал приказ? Шведский генерал Глооруп, тогдашний военный начальник или что-то в этом роде в Исфахане. Фидакар рассказал, как с одной стороны минарет подперли бревнами, выкопали фундамент, затем бревна подпорок снизу обмотали одеялами, пропитали их нефтью и подожгли. Когда нижние концы подпорок сгорели, минарет рухнул… И конец! –Примеч. авт.

200

Согласно девизу «каждый приходящий строит заново» и по инициативе Мухандиса Фуруги, Национальный коммерческий банк теперь планируется возвести не на этом месте, а значительно дальше. –Примеч. авт.

201

Последний образчик того, о чем я говорю:Рипка Я.Дар махзаре арефи ирани [В присутствии иранского мистика] / пер. А. Ахмади // Рахнемайе кетаб [Книжное обозрение]. Вып. 1–3, фарвардин-хордад 1342/1963. В этой статье свалены в кучу похвалы мистическим видениям, чудесам и т. д. шейха Шамс аль-Урафа. Но вспомним, что г-н Рипка прибыл в Иран в эпоху Резы-шаха как переводчик для технических специалистов компании «Шкода», а затем написал для нас «Историю иранской литературы»! [В примечании Але-Ахмада в качестве примера приведен шейх Сейед Хосейн Хосейни Шамс аль-Урафа (ум. 1935), который был главой суфийского братства Ниматуллахи с большим числом последователей, собиравшихся в его резиденции на юге Тегерана. См. французский оригинал статьи, на которую ссылается Але-Ахмад:Rypka J.Dans l’intimité d’un mystique iranien / ed. R. Grousset, Е. Massé, L. Massignon // L’Ame de l’Iran. Paris, 1951. P. 181–200. –Примеч. пер.] –Примеч. авт.

202

«Международный конгресс востоковедов» (International Congress of Orientalists) впервые был организован в Париже в 1873 году и проводился регулярно в течение ста лет. Затем его заменил «Международный конгресс по изучению Азии и Северной Африки».

203

Садр ад-дин Ширази, также известный как Мулла Садра (ум. 1640) – крупнейший мыслитель эпохи Сефевидов и важнейший представитель школы ирфана.

204

Шейх Заплаткат-дин Нищеброд – юмористический неологизм Але-Ахмада. В оригинале: «Пашм-ад-дин Кашкули», то есть «шерстяная вера – нищенская сума». От слов «пашм» («шерсть») и «кашкуль» (чашка для подаяний, часто изготовлявшаяся из ореха сейшельской пальмы). Различные юмористические производные от традиционных имен являются частым приемом в средневековой мусульманской литературе. См., например, известную книгу плутовских новелл «Макамы» аль-Харири, где встречаются аналогичные персонажи, имена которых переводчица А. А. Долинина передала как «Абу Ходил Клянчил ибн Просил», «красавица Побирала Умм Прилипала» и т. д.

205

За экзотизированный облик Ирана Эдварда Брауна, в частности, критиковал знаменитый иранский интеллектуал Ахмад Касрави.

206

Документальный фильм о прокладке труб на острове Харк, неоднократно упоминаемом Але-Ахмадом, был снят знаменитым иранским литератором и кинематографистом Ибрахимом Голестаном в соавторстве с Аланом Пендри. Здесь служит примером западных представлений о достижениях Ирана.

207

«Согласно переписи, проведенной в ноябре 1962 года, число кочевников в Иране составляло 15 процентов населения (при 25 процентах городского и 60 процентах сельского). В силу определенных исторических причин в Иране феодализм и племенная система дополняли друг друга и единственной силой, которая имела самостоятельность внутри феодального общества, были племена. Неслучайно все правившие в Иране монархические династии происходили из той или иной племенной верхушки; даже в эпоху Конституционного восстания руководители бахтиярских племен и крупные землевладельцы (Сепахсалар Тонкабони и другие) непосредственно участвовали в событиях». Iran Almanac. Tehran, 1963. P. 419. –Примеч. авт.

208

Мохаммед Хосейн Кашкаи (1914–2011) – один из ханов племенного объединения кашкайцев, поддерживал движение за национализацию нефтяной промышленности Ирана, после чего был выслан из страны и проживал в США и Швейцарии. Другие лидеры кашкайских племен также были лишены имущества и вынуждены были покинуть Иран.

209

«Ауразан» и «Татнешинхайе

210

См. «Ильм ва зендеги» [ «Наука и жизнь»], год 1338/1959, номера 4, 5, 6, а также номер 10, дата выпуска: Абан 1339/октябрь-ноябрь 1960. –Примеч. авт.

211

Хосейние – особое помещение, в котором происходит обряд оплакивания имама Хосейна и где устраиваются религиозные мистерии. В частности, в таких помещениях шииты проводят повсеместно практикуемый обряд битья себя в грудь (во время траурных дней Мухаррама). В современном Иране помимо стационарных хосейние существуют и временные, представляющие собой крытые павильоны, быстро возводимые из стандартных частей.

212

«Население Тегерана ежемесячно тратит на кино 23 миллиона туманов. Владелец кинотеатра получает в виде прибыли в семь раз больше, чем изначальная стоимость любого фильма». Такова подводка к статье в «Ханданиха», 96, 30 Мордада 1341 / 21 августа 1963. Цитируется по перепечатке, дружественное издание: «Роушанфекр» [ «Интеллектуал»]. –Примеч. авт.

213

Иранский фразеологизм, аналогичный русскому «при царе Горохе».

214

В наши дни (1340/1961) дискуссия о вооруженных силах выплеснулась даже на страницы многотиражных газет – возможно, благодаря давлению из-за границы. См.Хомаюн Д.Арзъябийе нагше артеш [Оценивая роль армии] // Иттилаат. 19 хордада и 16 тира 1341 / 9 июня и 7 июля 1963. Дарьюш Хомаюн принадлежит к числу авторов, являющихся гордостью газеты «Иттилаат». Из первой статьи: «Масштаб иранской армии слишком велик по отношению к интересам и возможностям страны; армия не может не соотноситься с экономическим и социальным развитием. Соображения обороны законны, но главная роль армии – внутренняя…»

Из заключения статьи: «В такой стране, как Иран, нельзя игнорировать влияние, оказываемое вооруженными силами на строительство нации…»

Из второй статьи: «Иранская армия с численностью почти 150 000 человек, учитывая ее долю в бюджете и в национальном доходе и то, что десятки тысяч мужчин ежегодно поступают на службу и увольняются с нее, не является таким отдельным социальным институтом, который можно ограничить выполнением задач, связанных с сохранением нашей независимости и поддержанием безопасности… Неужели в нашей стране не возникло понимания того, что без опоры на международные военные организации потенциал нашей собственной армии не имеет никакого значения?» –Примеч. авт.

215

См. примеч. 128.

216

Имеются в виду длительные, но безуспешные попытки иранской армии овладеть Гератом во время Афганской кампании в 1836 году.

217

Массовые антишахские выступления 1963 года, катализатором которых стала обличительная проповедь Рухоллы Хомейни, будущего лидера Исламской революции, в медресе Фейзие в городе Куме 3 июня. В своей речи Хомейни выступил против проекта реформ Мохаммеда Резы Пехлеви, получивших название «Белая революция». После ареста Хомейни массовые выступления в его поддержку прошли в Куме, Тегеране, Ширазе, Мешхеде 5 июня (15 хордада по иранскому календарю) – день считается памятной датой и широко отражен в топонимике.

218

Между первым и вторым изданием этой книги министр образования сформировал Корпус просвещения [Сепахе данеш], что сопровождалось помпезными речами. Смысл проекта в том, что выпускников средней школы, отобранных по жребию, после четырех месяцев армейской службы вместо ее продолжения отправляют (в военной форме) работать школьными учителями в деревню с зарплатой сто пятьдесят туманов в месяц. К настоящему времени проведено два или три цикла этой программы, в каждом цикле в деревню отправились две-три тысячи «солдат просвещения», что сопровождалось громкими церемониями в городе и деревне. На первый взгляд, эта мера кажется конструктивной, избавляет часть избыточного количества выпускников (двадцать тысяч в год) от бесцельной траты времени, но на деле это – громадный шаг в сторону милитаризации образовательной системы страны. На славу или позор, автором идеи явился Парвиз Натель Ханлари, когда-то поэт, бывший сенатор, бывший министр образования! Такая программа была бы полезной, если бы проводилась не под эгидой армии, но педагогическими институтами, если бы в нее принимали больше волонтеров и если бы этих волонтеров освобождали от армейской службы. С моей точки зрения, предпринятые шаги оказались провальными по следующим причинам:

1. С помощью этого плана – после тридцатипроцентного сокращения бюджета Военного ведомства, предпринятого благодаря давлению Америки, – часть нагрузки легла на плечи Министерства образования.

2. Профессия учителя, которая только-только начала достойно оплачиваться (когда пост министра занимал Дерахшеш, в 1341/1962 году, минимальная зарплата учителей составила 500 туманов), теперь опять превратилась в низкодоходную, сравнимую с принудительным солдатским трудом.

3. Из всех государственных учреждений Министерство образования работает на наибольшем удалении от армии, а теперь его толкнули под армейское крыло. –Примеч. авт.

219

См. примеч. 12.

220

В мусульманском праве – имущество, переданное на религиозные или благотворительные цели. За счет вакфов функционировали многие религиозные институции.

221

Корпус просвещения заявляет с присущей ему помпой и бравадой, что организовал временные школы еще в десяти тысячах сел. Это, конечно, хорошая новость, но не будем забывать о недостатках, упомянутых мною ранее. –Примеч. авт.

222

Сейед Джафар Пишевари (1892–1947) – политический деятель, возглавивший сецессионистское движение в Иранском Азербайджане во время советской оккупации региона в период Второй мировой войны. После того как советские войска были выведены из Ирана, укрылся в СССР, где внезапно погиб после автокатастрофы.

223

Демократическая партия Азербайджана, которую возглавлял Джафар Пишевари, выступала за автономию и сецессию Иранского Азербайджана. Интересно, что Але-Ахмад использует тюркское, а не персидское название партии – одним из ключевых пунктов программы был статус местного тюркского наречия.

224

Научно-исследовательский институт вакцин и сыворотки Рази – иранский фармацевтический и биологический институт. Расположен в Кередже (северный пригород Тегерана). Институт был основан в 1924 году как национальный центр борьбы с эпидемиями среди домашних животных.

225

Институт Пастера в Тегеране (основан в 1920 году) – филиал французского одноименного института.

226

Относительно плодов работы этих художников

227

См. журнал «Йадгар» того периода, когда им руководил Экбал. [Аббас Экбал Аштияни (1897–1956) – иранский историк, публицист, филолог. Автор трудов по средневековой и новой истории Ирана, издавал средневековые источники, мемуары европейских путешественников по Ирану, основал литературно-исторический журнал «Йадгар» («Память»). –Примеч. пер.] –Примеч. авт.

228

«Калила и Димна» – литературно-дидактический памятник на арабском и персидском языках. Восходит к индийской книге «Панчатантра», переведенной в VI веке н. э. на среднеперсидский язык и получившей название «Калила и Димна» (по именам двух шакалов – персонажей первой главы).

229

«Илахи-наме» – персидская суфийская поэма Фарид-ад-дина Аттара (ум. 1221).

230

«Риш-наме» – сатирическое произведение Убейда Закани, персидского поэта (ум. 1371).

231

Отдельное направление в исламских науках, изучающее передатчиков хадисов.

232

Согласно шиитским представлениям, эта сура Корана содержит скрытые указания на руководящую роль имамов, которые в шиизме считаются единственно легитимными лидерами мусульманской общины после смерти пророка Мухаммада.

233

Зейд и Амр – два традиционных героя примеров классической арабской грамматической традиции.

234

См. примеч. 97.

235

Декоративное «бе» в языке классического периода и в фольклоре служит для подчеркивания однократности действия глагола в простом прошедшем времени. Без потери смысла могла опускаться, как и упомянутая далее немая буква «вав».

236

В оригинале – «голубь двух башен»: во многих сельских районах Ирана (как в средневековой Европе) голубей разводят на мясо, их держат в башнях, а помет используют в качестве удобрения.

237

Кажется, есть общераспространенное мнение о таких весьма непопулярных союзах: если мужчина с западной женой получил высокий пост, то это, несомненно, благодаря жене, а его собственная квалификация тут ни при чем. –Примеч. авт.

238

Я размышлял над этим вопросом, читая книгу Феридуна Ховейды «Карантин» («Les Quarantaines»), опубликованную в Париже в 1962 году (на французском языке). Роман описывает весьма положительного юношу с Востока (Феридун заменил себя на юношу ливано-египетского происхождения, но принципиальной разницы нет), который стал жертвой противостояния Востока и Запада, что выразилось в борьбе этих двух миров в его душе. Он преодолевает психологические проблемы, стыд и чувство неполноценности тем, что завоевывает европейскую женщину, которая покорила его несколькими годами ранее. Самое интересное в книге то, что даже само осознание этой любви приходит к нему после того, как он добивается своей цели; до этого протагонист не решался признаться себе в этой любви. –Примеч. авт.

239

Слово машинзадеги, которое буквально переводится как «поражение машиной», является авторским неологизмом Але-Ахмада, образованным по аналогии с термином гарбзадеги. В этом термине прослеживается влияние идей Мартина Хайдеггера и Эрнста Юнгера, критиковавших европейскую модерность, несущую за собой противоестественные технологизацию и машинизацию жизни.

240

См.: Хадафе фарханге Иран [Цель иранской культуры]. Тегеран, 1240/1961, опубликовано Центром изучения и распространения образовательных материалов (Министерство образования). Это тот самый сборник, в который предполагалось включение данной работы, но включена она не была. –Примеч. авт.

241

Там же. –Примеч. авт.

242

Прошу не забыть, что первое издание этой работы появилось зимой 1340/1961. –Примеч. авт.

243

Основанное в 1958 году ультраправое антикоммунистическое движение в США, названное в честь Джона Бёрча – баптистского миссионера, убитого в Китае в 1945 году. Участники движения считали Бёрча первой жертвой холодной войны.

244

Céline L. -F.Voyage au bout de la nuit. Paris, 1967. –Примеч. авт.

245

Бендер-Аббас (город на побережье Персидского залива) и остров Кешм в заливе были первыми европейскими колониями на нынешней территории Ирана.

246

Экспорт негодяев имеет взаимный характер: с Запада на Восток и наоборот. Мы видели, как они попадают к нам из Европы, теперь позвольте привести примеры обратного экспорта. Хотя его размах скромнее, так же как и наш экспорт товаров сильно уступает импорту, но наши негодяи, когда их загоняют в угол и от скандалов некуда деться, бегут за советом к европейским жуликам, сегодня обретающимся у нас (и имеющим порой респектабельный вид экспертов-востоковедов, экскурсоводов по руинам, репортеров и других агентов империализма нового типа), пакуют вещи и переезжают в Европу и Америку, где находят возможность затаиться в небедных местах и переждать, пока дома ситуация успокоится и они смогут вернуться. Я знаю одного разорившегося банкира из Тегерана, который скрылся в Лондоне и теперь продает там вареный рис с шашлыком. И вы знаете одного потерпевшего крах политика, который два года служил представителем Ирана в ЮНЕСКО, и еще одного, который был студенческим представителем, и так далее. Если экспорт европейских негодяев на Восток следует за экспортом машин или является способом очистить Европу от авантюрных, проблемных личностей, что необходимо для европейской безопасности, то наш экспорт негодяев – это форма награды для них со стороны собственных властей, которым эти люди оказали определенные услуги. Видите, какое тут значительное различие? Я считаю, что, даже если всё написанное в этой книге будет опровергнуто, одно это наблюдение в примечании реабилитирует ее. –Примеч. авт.

247

Персидский фразеологизм, означающий, что обман или другое дурное дело всегда отразится на том, кто его совершил.

248

Конкурентом может оказаться любой. Западная «свободная торговля» не признает ни друзей, ни врагов. Помимо известного сюжета о том, как бельгийцы скупали брошенные на полях сражений под Эль-Аламейном танки, чтобы отремонтировать их и продать египтянам и израильтянам для использования в новой войне, обращу внимание на такую новость, опубликованную журналомTime: «Приближалась дата открытия гостиницы „Хилтон“ в Гонконге, когда власти обнаружили китайскую мебель и украшения на сумму сто

249

Кавам ас-Салтане (1876–1955) – иранский политический деятель, неоднократно занимал пост премьер-министра в иранских правительствах разных лет. Использовал кашкайское племя для подъема антикоммунистического восстания 1946 года, которое задумывал в качестве противовеса советскому влиянию в Иранском Азербайджане.

250

«Четыре колонны Римского форума»: вероятно, имеются в виду триумфальные колонны императоров в Риме, хотя только одна из них (Колонна Фоки, 608 н. э.) находится на Римском форуме, остальные, соответственно: Колонна Траяна (113 н. э., находится на Форуме Траяна), Колонна Антонина Пия (161 н. э., находится на Марсовом поле), Колонна Марка Аврелия (до 193 года, находится на Площади Колонны). Афинский Акрополь (укрепленная часть города на холме) по возрасту гораздо старше триумфальных колонн в Риме: наиболее важные сооружения на этом месте (Парфенон и др.) были построены в V веке до н. э. Кхмерская империя существовала примерно одновременно с Византийской, дошедший до нас храм Ангкор-Ват был основан в XII веке н. э.

251

Термином «фигуративная живопись» переводится с персидского слово «шамаэл», означающее, в точном смысле, портрет (обычно святого) или икону. Але-Ахмад имеет в виду, прежде всего, традиционные иранские изображения гибели имама Хосейна в битве при Кербеле.

252

Зурхана – спортивная арена для иранских классических спортивных игр и упражнений. Чоуган – традиционный вид спорта кочевых тюркских и иранских народов.

253

Судя по всему, речь идет о правителе Ахеменидской династии Дарии I (522–486 до н. э.), по приказу которого персидская армия отправилась на завоевание греческих городов.

254

Марафон – название греческой деревни, возле которой в 490 году до н. э. греки разбили персов. Первый человек, который прибежал с этой вестью в Афины, был прославлен как герой. Для увековечения памяти о нем и об этом событии марафонский бег стал одним из главных олимпийских видов спорта. Но кто из нас знает об Ариобарзане и о героической обороне против Александра, которую он со своими солдатами держал в Фарсе, в местечке Танге-Такаб? –Примеч. авт.

255

Традиционная мусульманская космология постулирует наличие «семи небес», или «семи сфер», которые исламские ученые отличают от наблюдаемых (поддающихся чувственному восприятию) небес. Традиционно с семью небесами связываются семь пророков, Иса (так в Коране именуется Иисус Христос) ассоциируется с четвертым небом. Другим верованием мусульман является то, что Иисус в земной жизни работал портным, причем, возносясь на небо, он не оставил на земле иглу, что, как считают, свидетельствовало о его нежелании полностью порвать с земной жизнью.

256

См.: Хадафе фарханге Иран [Цель культуры Ирана]. Тегеран, 1240/1961. –Примеч. авт.

257

Считалось, что до Исламской революции власть в Иране была сосредоточена в руках представителей двухсот семей.

258

Партия «Туде» – название коммунистической партии Ирана (сокр. от «Хезбе тудейе Иран» – «Народная партия Ирана»). Основана в октябре 1941 года, в 1946 году представители «Туде» вошли в состав коалиционного правительства Кавама, и благодаря их усилиям в Иране был принят Трудовой кодекс. Была запрещена после покушения на шаха в 1949 году, однако, работая подпольно, поддерживала Мосаддыка. Легализована после Исламской революции в Иране, принимала участие в выборах. В 1982 году вновь подверглась репрессиям: арестованы свыше пяти тысяч членов и сторонников партии, значительная часть ее состава покинула Иран, с тех пор действует в подполье и в эмиграции.

259

Трагикомизм ситуации состоит в том, что благодаря ученым из нашего Колледжа словесности мы начали по радио и в газетах реку Тигр называть рекой Арвандруд (вместо арабского слова «Диджле»), после чего разгорелся спор с Насером, который попытался переименовать «Персидский залив» в «Арабский залив». В результате на целых два месяца иракцы закрыли проход для всех танкеров, пытающихся попасть в Абадан по проливу Шатт-эль-Араб. Из-за этого Абаданский нефтеперерабатывающий завод не работал два месяца в 1340/1961 году. –Примеч. авт.

260

В конце концов я сделал эту работу. –Примеч. авт.

261

Азраил – ангел смерти в еврейской и исламской традиции. В Коране его имя не упоминается, вместо этого он назван «ангелом смерти» («маляк аль-маут»). По исламским поверьям, ангел смерти – один из самых близких к Аллаху ангелов. По приказу Аллаха он забирает души умерших.

262

Коран 54:1. –Примеч. авт.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге