Люси Мод Монтгомери

Джейн с Холма над Маяком

Люси Мод Монтгомери

Джейн с Холма над Маяком

Lucy Maud Montgomery

JANE OF LANTERN HILL

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

⁂

Памяти песика Лаки,

который четырнадцать лет был мне верным и преданным спутником

Джейн всегда считала: название у Веселой улицы совершенно неподходящее. Как по ней, не было в Торонто места более унылого… хотя, если честно, немного ей довелось повидать улиц Торонто за свои одиннадцать лет.

Но Веселой улице, считала Джейн, все-таки полагалось быть веселой, радовать взгляд веселыми приветливыми домами, тонувшими в цветах, – домами, которые кричали бы каждому прохожему: «Как поживаете?», махали бы руками деревьев и подмигивали глазами окон в сумерках. На деле же Веселая улица была темной и обшарпанной, застроенной мрачными старомодными кирпичными особняками, закопченными от старости, – и высокие, подслеповатые, закрытые ставнями окна отнюдь не собирались никому подмигивать. Старые, высоченные и величественные деревья, которыми была обсажена Веселая улица, и на деревья-то не походили, равно как и чахлые росточки в зеленых горшках у входа на заправочную станцию на углу напротив. Бабушка страшно рассердилась, когда старый дом Адамса на этом углу снесли и на его месте построили новенькую красно-белую бензиновую станцию. Бабушка строго-настрого запретила Фрэнку там заправляться. При этом Джейн считала бензоколонку единственным веселым местом на всей улице.

Джейн жила в доме номер 60. В огромной угловатой кирпичной постройке с колоннами у крыльца, высокими арочными окнами в георгианском стиле, а также башнями и башенками повсюду, куда можно было всунуть башню или башенку. Дом был обнесен высоким железным забором с чугунными воротами; таких в былые времена в Торонто было много. Они всегда стояли закрытыми, а когда на ночь Фрэнк запирал их на замок, у Джейн возникало неприятнейшее чувство, что ее заточили.

Участок был обширнее большинства участков на Веселой улице. Перед домом расстилался просторный газон; впрочем, трава на нем росла плохо, потому что прямо за оградой стояли строем старые деревья. Между боковой стеной дома и улицей Блур был довольно широкий зазор, которого, однако, не хватало, чтобы полностью заглушить вечный шум и гам, – улица Блур на перекрестке с Веселой была особенно людной. Многие удивлялись, почему старая миссис Роберт Кеннеди никуда отсюда не съезжает, хотя денег у нее пруд пруди и она запросто могла бы купить себе добротный новый дом на Лесном Холме или на Королевском проспекте. За большой участок, такой как при доме номер 60, наверняка приходилось платить прорву налогов, да и особняк безнадежно устарел. Но миссис Кеннеди только презрительно улыбалась, если кто-нибудь предлагал ей такое вслух, даже ее собственный сын, Уильям Андерсон, единственный член семьи, которого она уважала, потому что он преуспел в бизнесе и сам заработал приличное состояние. Она его никогда не любила, а вот уважать себя он ее все-таки заставил.

Миссис Кеннеди дом номер 60 полностью устраивал. Она въехала в него в качестве невесты Роберта Кеннеди, когда Веселая улица еще считалась последним криком моды, а здание, построенное отцом Роберта, – одним из самых роскошных «дворцов» в Торонто. В глазах миссис Кеннеди оно таким и осталось. Она прожила в нем сорок пять лет и не собиралась никуда съезжать. Кому здесь не нравится – никто не задерживает. Это произносилось с язвительным взглядом в сторону Джейн, которая вслух никогда не говорила, что ей не нравится Веселая улица. Впрочем, Джейн давно уже выяснила, что бабушка умеет читать чужие мысли.

Однажды темным унылым утром, когда Джейн сидела в «кадиллаке» посреди заснеженного мира и ждала, когда Фрэнк, как всегда, отвезет ее в Святую Агату, она услышала разговор двух женщин, стоявших на углу.

– Ты когда-нибудь видела такой выморочный дом? – спросила та, что помоложе. – Похоже, он уже лет сто как помер.

– Помер тридцать лет назад, после кончины Роберта Кеннеди, – согласилась та, что постарше. – А до того было вполне живенькое место. Нигде в Торонто так не веселились. Роберт Кеннеди любил общество. И сам был таким красивым, приветливым. Никто так и не понял, зачем он женился на миссис Джеймс Андерсон… вдове с тремя детьми. Она по рождению-то Виктория Мур, дочь старого полковника Мура… Благородное семейство! Хорошенькой тогда была как картинка и влюбилась в него просто по уши! Прямо, знаешь ли, до обожания. Говорят, ни на секунду не выпускала его из виду. А еще говорят, что к первому мужу она была совершенно равнодушна. Роберт Кеннеди умер лет через пятнадцать после того, как они поженились… как я слышала, сразу после рождения первого ребенка.

– Она что, одна живет в этом замке?

– Да нет. С ней две дочери. Одна вдова или вроде того… И еще, кажется, у нее внучка есть. Говорят, старая миссис Кеннеди ужасная тиранша, но младшая дочка… которая вдова… она живет весело, ходит на вечеринки, про которые пишут в «Saturday Evening». Красотка… а уж как одевается! Это та, что от Кеннеди, вся в отца. Ей, наверное, страх как неприятно принимать великосветских гостей у себя на Веселой улице. Дом-то не просто выморочный… Он еще и разваливается. Помню времена, когда Веселая улица была одной из самых модных в городе. А теперь что?

– Остатки былой роскоши.

– И того нет. Посмотри, в пятьдесят восьмом доме устроили пансион! Впрочем, шестидесятый миссис Кеннеди содержит в порядке, хотя, как видишь, краска с балконов уже облезает.

– Могу только порадоваться, что не живу на этой Веселой улице, – хихикнула младшая, и обе побежали за автобусом.

«Ну и радуйся», – подумала Джейн. Впрочем, если бы ее саму спросили, где бы она хотела жить вместо дома номер 60, она вряд ли сумела бы ответить. Почти все улицы, по которым ее возили в Святую Агату – очень дорогую привилегированную частную школу, куда ее отдала бабушка, – были хмурыми и непривлекательными, да и окрестности самой школы давно стали немодным местом. Впрочем, сама Святая Агата ничего не имела против… Тут важно понимать, что Святая Агата осталась бы Святой Агатой даже посреди пустыни Сахары.

Дом дяди Уильяма Андерсона на Лесном Холме был очень симпатичным: ухоженные газоны, альпийские горки, но жить там Джейн не хотела. Там даже по газону ходить было страшно – вдруг испортишь любимый дерн дяди Уильяма. Не смей и шагу сделать с дорожки, выложенной плоскими камнями. А Джейн любила побегать. В Святой Агате бегать тоже не разрешалось, если не во время игр. В игры Джейн играла так себе, потому что смущалась. В свои одиннадцать лет ростом она была почти как тринадцатилетние. На целую голову возвышалась над одноклассницами. Им это не нравилось, а Джейн чувствовала себя не в своей тарелке.

А побегать в доме номер 60… Разве в нем кто-то когда-то бегал? Ну, наверное, мама – давным-давно… Походка у мамы была такой легкой и пружинистой, что казалось: на ногах у нее крылья. Когда один раз Джейн все-таки решилась пробежать от парадного входа до черного, через весь длинный дом (который занимал почти половину городского квартала), да еще и с громким пением, бабушка (Джейн-то думала, что ее нет дома) вышла из утренней столовой и посмотрела на внучку с той самой улыбкой на мертвенно-бледном лице, которую Джейн ненавидела особенно сильно.

– И в чем, – произнесла бабушка вкрадчивым голосом, который Джейн ненавидела еще больше, – причина этого безобразия, Виктория?

– Я просто решила побегать для удовольствия, – объяснила Джейн.

Вроде бы ничего особенного. Но бабушка лишь улыбнулась и сказала тоном, каким умеют говорить только бабушки:

– Я бы на твоем месте, Виктория, больше так не поступала.

И Джейн

А еще Джейн ненавидела имя Виктория. Тем не менее именно так ее называли почти все, кроме мамы – та звала ее Джейн-Виктория. Девочка чувствовала, что бабушке это совсем не по душе… что по некой неведомой ей причине бабушка ненавидит имя Джейн. А Джейн оно всегда нравилось… и она хотела, чтобы ее называли только так. Она понимала, что Викторией ее окрестили в честь бабушки, а вот откуда взялось имя Джейн, не знала. Ни у Кеннеди, ни у Андерсонов в роду никаких Джейн не было. На одиннадцатом году у нее возникли подозрения, что оно могло прийти со стороны Стюартов. Это Джейн смущало, потому что ей совсем не хотелось думать, что любимое имя досталось ей от отца. Отца Джейн ненавидела – настолько, насколько способно было ненавидеть юное сердечко, не умевшее испытывать неприязнь ни к кому, даже к бабушке. Иногда Джейн с ужасом думала: а вдруг она все-таки ненавидит бабушку? Это было бы ужасно, ведь та ее кормит, одевает, дает ей образование. Джейн знала, что бабушку ей положено любить, вот только очень уж тяжело ей это давалось. Зато у мамы получалось без труда – но, с другой стороны, маму-то бабушка любила, и это многое меняло. Любила так, как никого другого. Внучку же бабушка не любила. Это Джейн прекрасно знала. А еще чувствовала, хотя и не понимала до конца: бабушке не нравится, что мама так сильно к ней привязана.

– Да что ты так над ней трясешься? – презрительно бросила бабушка, когда у Джейн однажды разболелось горло и мама очень переживала.

– У меня, кроме нее, никого нет, – ответила мама.

Старое бледное бабушкино лицо залилось краской.

– Я, выходит, никто, – обронила она.

– Ну, ты же знаешь, что я не это имела в виду, – жалобно произнесла мама, всплеснув руками – в такие моменты они всегда напоминали Джейн двух белых бабочек. – Я хотела сказать… хотела сказать… она моя единственная дочь…

– И эту дочь… его дочь… ты любишь сильнее меня!

– Не сильнее… просто иначе.

– Неблагодарная! – выкрикнула бабушка.

Сколько желчи она вложила в это слово! А потом вышла из комнаты, все еще с румянцем на щеках, бледно-голубые глаза так и метали искры из-под седых волос.

– Мамочка, почему бабушка не хочет, чтобы ты меня любила? – спросила Джейн, как только распухшие гланды позволили ей говорить.

– Лапушка, все не так. – Мама склонилась над дочкой, ее лицо в свете ночника с розовым абажуром напоминало розу.

Но Джейн-то знала, что именно так. Понимала, почему мама почти никогда не целует и не ласкает ее в бабушкином присутствии. У бабушки эти нежности вызывали приступы холодного свирепого гнева, который, казалось, леденил все вокруг. Джейн только радовалась, что мама нечасто себе такое позволяет. Зато когда они оставались наедине, все было иначе… только наедине они оставались очень редко. Вот и сегодня вместе они проведут совсем чуть-чуть, потом мама поедет на вечерний прием. Мама куда-то ездила почти каждый вечер, да и днем тоже частенько. Джейн всегда старалась перед отъездом взглянуть на нее хоть краешком глаза. Мама это знала и специально улучала для Джейн такую возможность. Она всегда была так красиво одета, так прелестна! Джейн считала свою маму самой красивой на свете. Иногда она гадала, как у такой прелестной мамы могла родиться такая невзрачная и нескладная дочь.

– Не будешь ты красавицей… у тебя рот слишком большой, – заявила ей одна из одноклассниц по Святой Агате.

Мамин рот напоминал бутон розы – маленький, алый, с ямочками в уголках. Глаза у нее были голубые… но не льдисто-голубые, как у бабушки. Голубые глаза бывают разные. Мамины были цвета утреннего летнего неба, проглядывающего в просвет между облаками. Волосы у нее были как теплое струистое золото, сегодня она их зачесала назад, оставив на свободе кудряшки за ушами и несколько завитков, ниспадающих сзади на белую шею. Мама надела платье из светло-желтой парчи, ее изящное плечо украшала большая роза более насыщенного желтого цвета. Джейн подумала, что мама похожа на прелестную золотую принцессу. Ее гладкую кремовую кожу на запястье украшал бриллиантовый браслет, который бабушка подарила ей на прошлой неделе на день рождения. Бабушка постоянно дарила маме всякие прелестные вещи. И всю одежду для нее тоже выбирала сама: изумительные платья, шляпки, накидки. Джейн не слышала чужих пересудов о том, что миссис Стюарт не стоит так вычурно одеваться, однако подозревала, что маме и самой больше нравится одежда попроще и она только делает вид, что предпочитает все эти вычурные туалеты, выбранные бабушкой: мама не хотела ее обижать.

Джейн очень гордилась маминой красотой. Трепетала от радости, когда слышала, как другие перешептываются:

– Правда она прелестна?

Так что она почти забыла, как сильно у нее болит горло, когда мама надела роскошную узорчатую накидку цвета своих глаз с пышным воротником из чернобурой лисицы.

– Какая же ты, мамочка, милая, – сказала Джейн, поднимая руку и дотрагиваясь до маминой щеки.

Мама наклонилась и поцеловала ее. Поцелуй напоминал прикосновение лепестка розы. Мамины ресницы шелковым веером скользнули по щекам девочки. Джейн знала, что некоторые люди красивее на расстоянии, но ее мама вблизи выглядела еще прелестнее.

– Лапушка, ты очень плохо себя чувствуешь? Так не хочется тебя бросать, но…

Мама не договорила, однако Джейн поняла, что она имеет в виду: «Бабушке не понравится, если я останусь».

– Я совсем не плохо себя чувствую, – самоотверженно объявила Джейн. – Да и Мэри за мной поухаживает.

Но стоило маме уйти под шелест парчи, как Джейн ощутила в горле огромный комок – и он не имел ничего общего с гландами. Так легко было заплакать… но Джейн себе этого не позволила. Много лет назад, когда ей было пять, она услышала, как мама с гордостью говорит:

– Джейн никогда не плачет. Не плакала даже совсем крохой.

С тех пор Джейн старательно запрещала себе плакать, особенно ночью, когда лежала в кроватке одна. Ведь, если вдуматься, в том, что касалось Джейн, маме почти нечем было гордиться, так что это «почти» отбирать у нее было нельзя.

При этом Джейн было ужасно одиноко. На улице завывал ветер. Высокие окна горестно дребезжали, большой дом заполняли непонятные неприветливые звуки и перешептывания. Джейн много бы дала, чтобы пришла Джоди и немножко с ней посидела. Впрочем, желать этого было совершенно бессмысленно. Она навсегда запомнила тот единственный случай, когда Джоди появилась в доме номер 60.

– Ну ладно, – обратилась к самой себе Джейн, стараясь приободриться, хотя горло саднило, а голова раскалывалась. – Хоть не придется сегодня читать им Библию.

«Им» – значит бабушке и тете Гертруде, поскольку мамы почти никогда не было дома. Каждый вечер перед сном Джейн полагалось прочитывать вслух главу из Библии. Из всех мыслимых занятий это Джейн ненавидела сильнее всего. А еще она прекрасно знала, что именно поэтому бабушка и заставляет ее читать.

Чтение неизменно происходило в гостиной, и, входя в дверь, Джейн каждый раз невольно содрогалась. Большая элегантная комната, заставленная так тесно, что, куда ни повернись, обязательно что-нибудь смахнешь на пол, всегда казалась холодной, даже самыми жаркими летними вечерами. А зимними – совсем ледяной. Тетя Гертруда брала с мраморной столешницы стола, расположенного в центре комнаты, тяжелую семейную Библию с массивной серебряной застежкой и переносила на столик между окнами. Потом они с бабушкой усаживались по обе стороны от столика, а Джейн садилась между ними, причем с мутной старинной картины в тяжелой раме из потускневшего золота за темно-синими бархатными драпировками на нее все время скалился прадедушка Кеннеди. Та женщина на улице сказала, что дедушка Кеннеди был симпатичным

– Открой на четырнадцатой главе «Исхода», – командовала бабушка.

Разумеется, каждый вечер она называла новую главу, но всегда одним и тем же тоном. Он сильно смущал Джейн, и она редко находила нужное место с первого раза. Тогда бабушка, с этой ее противной улыбочкой, говорившей: «Что, и это не можешь сделать по-человечески?», вытягивала тощую морщинистую руку, украшенную массивными старомодными перстнями, и ловким точным движением открывала нужную страницу. Джейн, запинаясь, продиралась через очередную главу, коверкая слова, которые прекрасно знала, исключительно от смущения. Бабушка иногда говорила:

– Если можно, погромче, Виктория. Я думала, когда отправляла тебя в Святую Агату, что тебя хотя бы научат открывать рот, когда читаешь, если уж не в состоянии научить истории и географии.

Джейн тут же резко повышала голос, и тетя Гертруда подскакивала на стуле. А на следующий вечер бабушка могла сказать:

– Помилуй, Виктория, не так громко. Мы же не глухие.

И голос бедняжки Джейн падал почти до шепота.

Когда она заканчивала чтение, бабушка с тетей Гертрудой наклоняли головы и шептали молитву. Девочка пыталась молиться вместе с ними, что было не так-то просто, потому что бабушка обычно на пару слов опережала тетю Гертруду. Поэтому Джейн всегда испытывала облегчение, добравшись до «аминь». Дивная молитва, исполненная всей прелести древней веры, для нее превратилась в настоящую пытку.

Потом тетя Гертруда закрывала Библию и укладывала в точности на прежнее место на столе – ни на волосок в сторону. Наконец Джейн дозволялось поцеловать бабушку и тетушку на ночь. Бабушка всегда оставалась сидеть, и Джейн приходилось нагибаться к ее лбу.

– Спокойной ночи, бабушка.

– Спокойной ночи, Виктория.

А вот тетя Гертруда стояла у стола в центре комнаты, и Джейн была вынуждена к ней тянуться – тетя была очень рослая. Она слегка наклонялась, и Джейн целовала ее узкое серое лицо.

– Спокойной ночи, тетя Гертруда.

– Спокойной ночи, Виктория, – откликалась тетя Гертруда своим писклявым ледяным голосом.

После этого Джейн могла убраться за дверь, и порой ей даже везло – она ничего не роняла по дороге.

– Когда вырасту, никогда не буду читать ни Библию, ни молитвы! – бормотала она себе под нос, взбираясь по длинной великолепной лестнице, о которой раньше судачил весь Торонто.

Однажды вечером бабушка улыбнулась и спросила:

– Что ты думаешь про Библию, Виктория?

– Мне кажется, она очень скучная, – честно ответила Джейн.

В главе, которую они сегодня читали, все было «пурпуровым и червлёным», и она понятия не имела, что это такое.

– Ага! И ты полагаешь, твое мнение хоть что-то да значит? – осведомилась бабушка, раздвигая тонкие губы в улыбке.

– Если нет, зачем тогда спрашивать? – удивилась Джейн, после чего ее ледяным тоном отчитали за дерзость, хотя она вовсе не собиралась никому дерзить.

Так разве удивительно, что в тот день она поднялась к себе в спальню, исполненная отвращения к дому номер 60 по Веселой улице? Отвращения, которое она испытывать не хотела. Джейн была не против почувствовать к этому дому любовь… или хотя бы дружеские чувства… приносить ему пользу. Но она не могла… Дом не проявлял к ней дружелюбия… и пользы никакой ему было не надо. Тетя Гертруда и Мэри Прайс, их кухарка, а также Фрэнк Дэвис, слуга и шофер, делали все необходимое по хозяйству. Тетя Гертруда не позволяла бабушке нанять служанку, потому что предпочитала сама заниматься домом. Рослая, хмурая, сдержанная тетя Гертруда сильно отличалась от мамы. Джейн трудно было поверить, что они сестры, пусть и сводные: тетя Гертруда горой стояла за порядок и систематичность. Все в доме полагалось делать в определенный день и определенным образом. Чистота в комнатах царила устрашающая. Холодный серый взгляд тети Гертруды злобно упирался в каждую пылинку. Она постоянно расставляла вещи по местам и за всем следила. Даже маме ничего не приходилось делать, кроме как составлять букеты к столу, если приходили гости, и зажигать свечи к ужину. Джейн их и сама бы с удовольствием зажгла. А еще ей очень бы понравилось чистить серебро и готовить. Ничего ей не хотелось так сильно, как готовить. Время от времени, когда бабушка уходила из дома, она пробиралась на кухню и смотрела, как добродушная Мэри Прайс колдует над плитой. Выглядело это так просто… Джейн не сомневалась, она отлично справится, если ей позволят. Так здорово было бы приготовить что-то самостоятельно! Нюхать еду было почти так же приятно, как ее есть.

Но Мэри Прайс не подпускала ее к плите. Она знала: старая хозяйка не любит, когда мисс Виктория заговаривает со слугами.

– Виктория воображает себя прислугой, – объявила бабушка как-то раз за воскресным ужином, на котором, как обычно, присутствовали дядя Уильям Андерсон, тетя Минни, дядя Дэвид Колман, тетя Сильвия Колман и их дочка Филлис. Бабушка отлично умела выставить человека смешным и глупым в чужих глазах. А Джейн по ходу дела гадала, что бы сказала бабушка, если бы узнала, что в этот день Мэри Прайс, окончательно забегавшись, позволила девочке вымыть и разложить зелень для салата. Зато Джейн точно знала, что бы та сделала: она бы к этому салату не прикоснулась.

– А разве плохо, если девочка умеет вести хозяйство? – удивился дядя Уильям не потому, что решил принять сторону Джейн, а потому, что никогда не упускал случая провозгласить, что место женщины – дома. – Все девочки должны учиться готовить.

– Мне кажется, Виктория совершенно не стремится освоить кулинарию, – заметила бабушка. – Ей просто нравится торчать на кухне и в других подобных местах.

Бабушка явно намекала на то, что у Виктории дурной вкус, а кухня – место малопочтенное. Джейн удивилась, заметив, что мама внезапно вспыхнула, а в глазах у нее мелькнула странная воинственная искра. Но сразу погасла.

– Как там твои успехи в Святой Агате, Виктория? – спросил дядя Уильям. – Переведут тебя в следующий класс?

Джейн не знала, переведут или нет. Этот страх терзал ее днем и ночью. Она понимала, что оценки за месяц у нее так себе… Бабушка очень разозлилась, когда получила ведомость, и даже мама жалобно спросила, не может ли Джейн постараться. Джейн очень старалась, но история и география казались ей такой беспросветной скукой. Другое дело арифметика и правописание. В арифметике Джейн просто блистала.

– Я слышала, что Виктория прекрасно пишет сочинения, – саркастически заметила бабушка. По некой совершенно непостижимой для Джейн причине ее способность хорошо писать сочинения бабушку чрезвычайно раздражала.

– Ну-ну, – ответил дядя Уильям. – Виктория, если захочет, без труда перейдет в следующий класс. Главное – усердно учиться. Она уже большая девочка и наверняка это понимает. Назови мне столицу Канады, Виктория.

Джейн прекрасно знала, как называется столица Канады, но дядя Уильям так неожиданно выпалил свой вопрос, а все гости перестали жевать и прислушались… В первый миг ей никак было не вспомнить. Она покраснела… запнулась… съежилась. Если бы она посмотрела на маму, то увидела бы, что та произносит нужное слово одними губами, но Джейн ни на кого не могла смотреть. Она готова была умереть от стыда и унижения.

– Филлис, скажи Виктории, как называется столица Канады, – распорядился дядя Уильям.

Филлис тут же выпалила:

– Оттава.

– О-т-т-а-в-а, – объяснил дядя Уильям Джейн.

Джейн чувствовала, что все, кроме мамы, смотрят на нее с неподдельным осуждением, а тетя Сильвия Колман еще и нацепила на нос очки на длинной черной ленточке, будто пыталась внимательно разглядеть, как выглядит девочка, не знающая названия столицы собственной страны. Джейн, парализованная этим взглядом, уронила вилку – и затряслась от ужаса, перехватив взгляд бабушки. Та качнула своим серебряным колокольчиком.

– Дэвис, вы не могли бы принести мисс Викторииновуювилку? – произнесла она, как бы намекая на то, что Джейн уже использовала несколько вилок.

Дядя Уильям положил только что отрезанный кусок белого куриного мяса на край общего блюда. До этого разговора Джейн надеялась, что он отдаст этот кусок ей. Белое мясо ей доставалось нечасто. В отсутствие дяди Уильяма, когда разделывать тушку было некому, Мэри ее нарезала на кухне, а потом Фрэнк передавал

– Дорогая Виктория, не забывай, есть и другие, кому нравится грудка.

Джейн подумала: ей еще повезло получить ножку. А то ведь с дяди Уильяма станется – он мог выдать ей шейку в наказание за то, что она не знает названия столицы Канады. Зато тетя Сильвия от доброты душевной положила ей двойную порцию брюквы. Брюкву Джейн терпеть не могла.

– Что-то ты ешь без всякого аппетита, Виктория, – с укором заметила тетя Сильвия, поскольку горка брюквы долго не уменьшалась.

– Полагаю, что с аппетитом у Виктории все в порядке, – возразила бабушка, как бы давая понять: это единственное, с чем у нее все в порядке. Джейн прекрасно знала, что в бабушкиных словах всегда кроется больше того, что лежит на поверхности.

В тот день она едва не испортила себе послужной список, чуть не расплакавшись прямо за столом, – такой несчастной она себя чувствовала, но тут посмотрела на маму. Вид у мамы был очень ласковый и сострадательный, так что Джейн сразу же взяла себя в руки и просто решила больше не есть эту брюкву.

Дочка тети Сильвии Филлис, учившаяся не в Святой Агате, а в «Зеленой роще» – куда более новой и дорогой школе, – могла назвать не только столицу Канады, но и столицы всех провинций в доминионе[1]. Джейн недолюбливала Филлис. Иногда она даже пугалась того, что недолюбливает стольких людей – с ней явно что-то не так. Но Филлис была такой высокомерной… а Джейн ненавидела, когда на нее смотрели свысока.

– Почему тебе не нравится Филлис? – спросила однажды бабушка, глядя на Джейн глазами, умевшими – в этом Джейн не сомневалась – видеть сквозь стены, двери и все остальное, в самые глубины чужой души. – Она миловидная, воспитанная, умная, с хорошими манерами… в отличие от тебя. – Этого бабушка не добавила, но, по мнению Джейн, явно хотела.

– Она мной помыкает, – ответила Джейн.

– А ты уверена, что знаешь смысл всех слов, которые употребляешь, дорогая Виктория? – поинтересовалась бабушка. – И не кажется ли тебе, что ты… возможно… немного завидуешь Филлис?

– Нет, мне так не кажется, – твердо ответила Джейн. Она знала, что совсем не завидует Филлис.

– Должна признать, что она совсем не похожа на эту твою Джоди, – добавила бабушка.

Язвительная нотка в ее голосе заставила Джейн гневно сверкнуть глазами. Она не выносила никаких насмешек над Джоди. С другой стороны, что она могла поделать?

Джейн и Джоди дружили уже год. Джоди тоже было одиннадцать лет, она тоже была выше большинства сверстниц… но не такой крепкой и рослой, как Джейн. Джоди, худенькая и хрупкая, выглядела так, будто всю жизнь недоедала… что было очень похоже на правду, хотя она и жила в доме номер 58 по Веселой улице, который когда-то был роскошным особняком, а теперь превратился в обтерханный трехэтажный пансион.

Однажды вечером, весной предыдущего года, Джейн сидела на дерновой скамеечке в старой заброшенной беседке на задах своего дома. Мамы с бабушкой не было дома, а тетя Гертруда лежала в постели, потому что сильно простудилась, – в противном случае Джейн не оказалась бы на улице. Она выскользнула из дома, чтобы как следует разглядеть полную луну. У Джейн были свои особые причины разглядывать луну… а заодно и вишню в саду дома номер 58, всю в белом цвету. Вишня, над которой огромной жемчужиной висела луна, выглядела так красиво, что у Джейн перехватило горло… будто она сейчас заплачет. А потом оказалось, что во дворе дома номер 58 кто-то действительно плачет. В тихом хрустальном воздухе весеннего вечера совершенно отчетливо звучали сдавленные жалобные рыдания.

Джейн поднялась со скамьи, вышла из беседки, обогнула гараж, миновала пустую конуру, в которой никогда не жила ни одна собака… по крайней мере, на памяти Джейн… и добралась до забора, который между домами номер 60 и 58 становился деревянной изгородью. Прямо за конурой в заборе имелась дырка: среди зарослей вьюнка сломалась одна рейка, так что Джейн протиснулась в отверстие и оказалась в неопрятном соседнем дворике. Еще не стемнело, и Джейн сразу же увидела девчонку, которая скорчилась у корней вишни и, спрятав лицо в ладонях, горько рыдала.

– Может, тебе помочь? – спросила Джейн.

Сама Джейн, пожалуй, этого не осознавала, но эти слова служили ключом к ее характеру. Любой другой, скорее всего, спросил бы: «Что случилось?», однако Джейн всегда была готова прийти на помощь, и главная трагедия ее пока еще недолгого существования заключалась в том, что никто и никогда не нуждался в ее помощи… даже мама, у которой было решительно все, что душе угодно.

Девчушка, сидевшая под вишней, умолкла и поднялась на ноги. Она посмотрела на Джейн, а Джейн посмотрела на нее, и тут с ними обеими что-то случилось. Много-много позже Джейн описала это так: «Я поняла, что мы с ней из одного теста». Джейн увидела девочку примерно своих лет, с крошечным, очень бледным личиком под копной густых черных волос и ровно обрезанной челкой. Судя по всему, голову она не мыла уже довольно давно, но под челкой обнаружились изумительные карие глаза, пусть и совсем иного оттенка, чем у Джейн. У Джейн глаза были золотисто-карие, как цветок бархатец, и в них постоянно переливался смех, а у этой девочки глаза оказались совсем темными и очень грустными… настолько грустными, что у Джейн как-то странно трепыхнулось сердце. Она хорошо знала: такому юному созданию не полагаются такие глаза.

На девочке было страшно уродливое заношенное синее платье, явно не для нее сшитое. Слишком длинное, слишком фасонистое, при этом грязное и в жирных пятнах. На тощих плечиках оно висело, как мешок на пугале. Джейн, однако, платье совсем не занимало. Она видела только взгляд, молящий о помощи.

– Может, тебе помочь? – повторила она.

Девочка покачала головой, ее глаза вновь затуманились слезами.

– Гляди. – Она указала рукой.

Джейн поглядела и увидела между вишней и изгородью что-то вроде наспех сделанной клумбы, на которой валялись втоптанные в землю розы.

– Это Дик, – пояснила девочка. – Он специально… а у меня тут был садик. Миссис Саммерс эти розы на прошлой неделе прислали… двенадцать вот таких огромных роз на день рождения… а нынче утром она говорит: все, завяли, и мне – иди их выброси в мусор. А я не смогла… они такие красивые. Пришла, вскопала клумбу, воткнула туда-сюда. Знала, что долго они не протянут… но было так красиво, и у меня понарошку получился настоящий садик… и вот… пришел Дик и все растоптал… да еще и смеялся.

Она опять зарыдала. Джейн понятия не имела, кто такой Дик, но в тот момент с радостью бы свернула ему шею своими сильными ловкими руками. Она обняла девочку за талию.

– Не переживай. Не надо плакать. Давай наломаем с вишни веточек и натыкаем их в твою клумбу. Они свежее этих роз… ты только подумай, как это будет красиво при свете луны.

– Я боюсь, – призналась девочка. – Вдруг мисс Уэст рассердится.

Джейн опять пронзило чувство узнавания. Похоже, девочка, как и она, боится людей.

– Ну тогда давай заберемся вон на ту длинную ветку, посидим там и полюбуемся на вишню, – предложила Джейн. – На это-то мисс Уэст вряд ли рассердится?

– На это, наверное, нет. Ну то есть, она на меня сегодня в любом случае рассердится, потому что я, когда подавала за ужином на стол, споткнулась с подносом и три стакана разбила. Она сказала, что если я и дальше так буду… Вчера вечером я пролила суп мисс Тэтчер на шелковое платье… она меня отошлет.

– И куда она тебя отошлет?

– Не знаю. Идти мне некуда. Но она говорит, от меня одни убытки и меня держат только из милости.

– Как тебя зовут? – спросила Джейн.

Они ловко, как две кошечки, вскарабкались на вишню, где их скрыла и объяла белизна, оставив наедине друг с другом в недоступном другим благоуханном мире.

– Джозефина Тернер. Но все зовут меня Джоди.

Джоди!

– А я Джейн Стюарт.

– А я думала, Виктория, – созналась Джоди. – Так мисс Уэст говорит.

– Нет. Джейн, – твердо ответила Джейн. – То есть, вообще-то, Джейн-Виктория, но лучше Джейн. А теперь, – добавила она решительно, – давай знакомиться.

Когда, совсем уже поздно вечером, Джейн пролезла обратно в дыру, она знала про Джоди почти все. Папа и мама у Джоди умерли… давно, когда Джоди была совсем маленькой. Мамина двоюродная сестра работала кухаркой в доме номер 58, взяла ее к себе и получила разрешение держать девочку в доме, если она не будет выходить из кухни. Два года назад тетя Милли умерла, а Джоди просто «осталась». Помогала новой кухарке… чистила картошку, мыла посуду, подметала, протирала, бегала по поручениям, точила ножи… а в последнее время получила повышение – ей позволили подавать на стол. Спала она в каморке на чердаке, где летом было жарко, а зимой холодно, ходила в обносках, которые ей отдавали жильцы, а если дел по хозяйству было не много, даже посещала школу. Ни у кого не находилось для нее доброго словечка, никто ее вовсе не замечал… кроме Дика, любимого племянника мисс Уэст, который ее дразнил, мучил и обзывал приживалкой. Дика Джоди ненавидела. Однажды, когда никого не было дома, она пробралась в гостиную и подобрала на пианино одну мелодию, так Дик наябедничал мисс Уэст, и Джоди строго наказали, чтобы она никогда больше не прикасалась к инструменту.

– А я бы так хотела научиться играть, – протянула Джоди мечтательно. – Только этого и хочу. И еще садик. Вот бы мне свой садик!

Джейн в очередной раз поразилась тому, как криво все устроено в этом мире. Она совсем не любила играть на пианино, но бабушка требовала, чтобы она брала уроки музыки, и Джейн усердно упражнялась, чтобы порадовать маму. А бедная Джоди мечтала о музыке, однако безо всякой надежды, что ее мечта осуществится.

– Так ты думаешь, тебе не позволят посадить садик? – спросила Джейн. – Места тут много, и солнца хватает, не то что у нас во дворе. Я тебе помогу вскопать клумбу, и я уверена, мама даст нам семян…

– Не выйдет, – угрюмо произнесла Джоди. – Дик все опять вытопчет.

– Тогда вот что, – решительно объявила Джейн. – Обзаведемся каталогом семян… Фрэнк мне его достанет… и устроим себе садикпонарошку.

– Ух как ты здорово придумала! – восхитилась Джоди.

На Джейн нахлынуло счастье. Впервые в жизни кто-то ею восхитился.

Разумеется, бабушка очень скоро узнала про Джоди. Раз за разом высказывалась о ней сладковато, но ядовито, однако напрямую не запрещала Джейн играть с Джоди во дворе дома номер 58. Только через много лет Джейн поняла почему… Бабушка хотела продемонстрировать всем, кто станет задаваться этим вопросом, что вкус у Джейн плебейский и она любит водиться с простолюдинами.

– Лапушка, эта твоя Джоди хорошая девочка? – с сомнением спросила мама.

– Она очень хорошая девочка! – с чувством ответила Джейн.

– Но у нее вид такой неухоженный… она грязная…

– Мамочка, лицо у нее всегда чистое, и она никогда не забывает мыть за ушами. А я ей покажу, как надо мыть голову. У нее очень красивые волосы, вот еще бы они были чистыми… они у нее мягкие, черные, шелковистые. И можно я подарю ей баночку кольдкрема… у меня две, ты же знаешь… чтобы она смазывала руки? Руки у нее очень красные и растрескавшиеся, потому что она много работает и постоянно моет посуду.

– Но ее одежда…

– В этом она не виновата. Носит то, что ей отдадут, и у нее никогда не было больше двух платьев одновременно: одно – на каждый день, одно чтобы ходить в воскресную школу. Но даже воскресное не такое уж чистое… Это бывшее платье Этель, дочери миссис Белью, розовое. Этель пролила на него кофе. А Джоди столько работает… Мэри говорит, они ее прямо в рабстве держат. Мамочка, мне очень нравится Джоди. Она славная.

– Ну… – Мама вздохнула и сдалась. Мамы всегда сдаются, если проявить твердость. Это Джейн сообразила уже давно – безошибочно распознала ее главную слабость. Мама совсем не умела никому «давать отпор». Джейн слышала, как Мэри говорит об этом Фрэнку (они не знали, что Джейн рядом), и тут же поняла, что это правда.

– За кем последнее слово, того она и слушается, – сказала Мэри. – А последнее слово всегда за старой хозяйкой.

– Ну, старая хозяйка к ней очень добра, – заметил Фрэнк. – Вон как ей весело живется.

– Весело-то весело. Но счастливо ли? – спросила Мэри.

«Счастливо? Разумеется, мама счастлива», – мысленно возмутилась Джейн… возмутилась тем более сильно, что в самых потайных мыслях у нее успело зародиться странное подозрение, что, несмотря на все танцы, приемы, меха, платья и драгоценности, мама все же несчастлива. Джейн понятия не имела, откуда она это взяла. Может, время от времени читала это у мамы в глазах… Она напоминала Джейн птичку в клетке.

Весенними и летними вечерами, после того как Джоди перемоет груды тарелок, Джейн могла пойти поиграть с ней во дворе дома номер 58. Они понарошку растили свой садик, кормили крошками малиновок, черных и серых белок, сидели на вишне и смотрели на первую звезду – и все это вместе. А еще они разговаривали! Джейн, у которой никогда ничего не находилось сказать Филлис, всегда находила, что сказать Джоди.

О том, чтобы Джоди пришла поиграть во дворе дома номер 60, даже речи не было. Однажды, в самом начале их дружбы, Джейн пригласила Джоди в гости. Она снова обнаружила Джоди под вишней, та опять плакала – оказалось, что мисс Уэст потребовала, чтобы Джоди выбросила в мусорное ведро своего старенького плюшевого медведя. Он совсем обтрепался, сказала мисс Уэст. Его много раз латали, так что медведь превратился в сплошные заплатки, и пришивать пуговицы от ботинок в драные глазницы тоже стало невозможно. И вообще, большая она уже, чтобы играть в плюшевых медвежат.

– Но у меня больше ничего нет! – всхлипывала Джоди. – Будь у меня кукла, я бы не переживала. Я всегда хотела куклу… а теперь мне придется спать совсем одной там, наверху… а там так одиноко.

– Пойдем к нам, я подарю тебе куклу, – сказала Джейн.

К куклам Джейн относилась совершено равнодушно – они же не живые. У нее была прелестная кукла, которую тетя Сильвия подарила ей на Рождество, когда ей было семь лет: кукла настолько нарядная и совершенная, что делать с ней было решительно нечего, так что Джейн так ее и не полюбила. Ей проще было бы полюбить плюшевого медведя, которого каждый день нужно латать.

Она провела Джоди – изумленную и завороженную – через весь свой роскошный дом и вручила ей куклу, которая давно уже валялась без дела в нижнем ящике огромного черного шкафа у Джейн в спальне. Потом отвела Джоди к маме в комнату показать вещички на столе: щетки с серебряными спинками, флаконы для духов с пробками из граненого стекла; пробками можно было пускать «радуги» – дивные колечки на золотом блюдце. Там их и обнаружила бабушка.

Она встала в дверном проеме, посмотрела на них. Чувствовалось, как молчание холодной колючей волной катится по комнате.

– Что, позволь спросить, Виктория… это означает?

– Это… Джоди, – запинаясь, произнесла Джейн. – Я… я ее привела, чтобы подарить ей куклу. У нее своих нет.

– Вот как? И ты собираешься подарить ей ту, которую тебе подарила тетя Сильвия?

Джейн тут же поняла, что совершила нечто непростительное. Раньше-то ей и в голову не приходило, что она не имеет права кому-то отдать свою собственную куклу.

– Я, – продолжила бабушка, – не запрещала тебе играть с этой… этой Джоди на ее участке. Кровь, она такая – рано или поздно даст о себе знать. Но… если ты ничего не имеешь против… не таскай свою грязнулю сюда, милочка Виктория.

Милочка Виктория поспешила поскорее убраться восвояси, утащив за собой бедную разобиженную Джоди; куклу пришлось оставить. Но бабушке не удалось выйти сухой из воды. Джейн впервые в жизни

– Это несправедливо, – произнесла она. Голос слегка дрогнул, но Джейн знала, что обязана это сказать, как бы вызывающе бабушка себя ни вела. После этого она вслед за Джоди спустилась вниз и вышла из дома, испытывая незнакомое чувство удовлетворения.

– Я не грязнуля, – выпалила Джоди. Губы ее дрожали. – Я, конечно, на вас не похожа… Мисс Уэст говорит, выособенные… но и мои тоже жили честно. Мне это тетя Милли сказала. Сказала, что они, пока не померли, всегда на себя зарабатывали. Да и я стараюсь, работаю на мисс Уэст, чтобы на себя заработать.

– Ты никакая не грязнуля, и я очень тебя люблю, – ответила Джейн. – Я во всем мире люблю только маму и тебя.

Джейн произнесла эти слова – и сердечко ее почему-то мучительно дрогнуло. Она вдруг сообразила, что два человека из многих миллионов, которые живут в мире – сколько там именно миллионов, Джейн не помнила, но знала, что достаточно, – это очень мало любимых людей.

«Мне нравится любить, – подумала Джейн. – Это так замечательно».

– А я никого не люблю, кроме тебя, – сказала Джоди, которая забыла все свои невзгоды, как только Джейн предложила построить в углу двора замок из старых консервных банок.

Мисс Уэст собирала консервные банки для какой-то сельской родственницы, использовавшей их для чего-то загадочного. Родственница не появлялась всю зиму, и банок накопилось на здоровенную постройку. На следующий день Дик, разумеется, разрушил замок одним пинком, но все равно строить его было очень интересно. Девочки так никогда и не узнали, что мистер Торри, один из жильцов дома номер 58, начинающий архитектор, когда ставил в гараж машину, увидел замок, блестевший в свете луны, и аж присвистнул.

– Изумительную штуковину построили эти две девчонки! – сказал он.

Джейн, которой давно полагалось бы спать, тогда просто лежала в кровати, допридумывая историю своей жизни на луне, светившей за окном.

«Лунная тайна» – так Джейн ее называла – была единственной вещью, которой она не делилась с Джоди. Просто не могла себя заставить. Слишком уж это была сокровенная тайна. Про такое рассказать – значит все разрушить. Вот уже три года Джейн понарошку летала на луну. Там существовал мерцающий вымышленный мир, где она жила изумительной жизнью, утоляя глубинную жажду души у неведомых зачарованных ключей, бивших среди блестящих серебристых холмов. До того как она придумала способ оказаться на луне, Джейн очень хотела попасть в Зазеркалье, как когда-то Алиса. Она подолгу стояла перед зеркалом в надежде на чудо – в результате тетя Гертруда объявила, что Виктория просто безнадежно самовлюбленная девочка.

– Правда? – удивилась бабушка, как бы ненавязчиво спрашивая, во что там вообще можно влюбиться.

В итоге Джейн пришла к печальному выводу, что в Зазеркалье ей не попасть, но потом однажды ночью, лежа в одиночестве в своей большой угрюмой спальне, она увидела, как в одно из окон на нее смотрит луна… прекрасная и невозмутимая, неизменно неторопливая; и тогда Джейн начала создавать на луне свой собственный мир, где она ела волшебную пищу, бродила по волшебным полям, усыпанным странными белыми лунными цветами, а с ней рядом шли придуманные ею спутники.

Впрочем, даже не луне мечты Джейн оставались в русле ее главных пристрастий. Луна ведь вся из серебра, значит каждый вечер ее нужно чистить. Джейн с ее лунными друзьями с большим удовольствием занимались этим делом, причем существовала целая система поощрений и наказаний для усердных чистильщиков и ленивых. Ленивых, как правило, изгоняли на обратную сторону луны… а Джейн считала, что там очень темно и очень холодно. Когда они там промерзали до костей и им разрешали вернуться, они только рады были согреться, драя поверхность луны изо всех сил. Именно в такие ночи луна светила особенно ярко. Как это было весело! Теперь Джейн никогда не бывало одиноко в кровати, если не считать тех ночей, когда луна куда-то скрывалась. Сердце у нее радостно трепетало, когда на западе появлялся тоненький серп, возвещая, что подруга ее вернулась. Очень часто продержаться до конца тяжелого дня Джейн помогало лишь то, что она знала: ночью можно снова отправиться в путешествие.

Пока Джейн не исполнилось пять лет, она думала, что ее папа умер. Вспомнить, чтобы ей кто-то об этом сказал, она не могла, но, если бы вдруг задалась этой мыслью, сразу бы пришла к выводу, что так оно и есть. Вот только она не задавалась… Папу никто никогда не упоминал. Знала она о нем только то, что звали его, по всей видимости, Эндрю Стюарт, потому что мама была миссис Эндрю Стюарт. А что до всего остального, то в жизни Джейн его будто бы не существовало вовсе. Она вообще плохо разбиралась в отцах. Лично была знакома только с одним – с папой Филлис, Дэвидом Колманом, импозантным, пожилым, с мешками под глазами, который иногда что-то ей хмыкал, когда приходил на воскресный обед. Джейн предполагала, что хмыкает он из дружелюбия, и не то чтобы он ей не нравился – просто в нем не было ничего такого, что заставило бы ее позавидовать Филлис, у которой был папа. Если у тебя есть такая добрая, изумительная и любящая мама, зачем тебе еще и отец?

А потом в Святую Агату поступила Агнес Рипли. Поначалу она понравилась Джейн, хотя при первой встрече довольно невоспитанно показала ей язык. Она была дочерью какого-то человека, которого называли «великим Томасом Рипли». Он строил железные дороги, и почти все ученицы Святой Агаты пресмыкались перед Агнес и страшно чванились, если она их замечала. Агнес очень любила тайны, и вскоре каждая девочка считала за особую честь, если Агнес делилась с ней очередным секретным знанием. Именно поэтому Джейн сильно взволновалась, когда в один прекрасный день Агнес подошла к ней на игровой площадке и мрачно, загадочно обронила:

– Я знаю одну тайну.

«Я знаю тайну» – самая, наверное, интригующая фраза на свете. Джейн с ходу проглотила наживку.

– Поделись, ну пожалуйста! – попросила она. Ей ужасно хотелось попасть в заветный замкнутый кружок девочек, знавших одну из тайн Агнес; да и вообще узнать тайну всегда интересно. Потому что тайны – штуки изумительные, занимательные.

Агнес сморщила толстый носик и с важным видом произнесла:

– Ну, когда-нибудь поделюсь.

– Когда-нибудь я не хочу. Хочу знать прямо сейчас! – взмолилась Джейн, и ее глаза-бархатцы засияли от любопытства.

На эльфийском личике Агнес, обрамленном прямыми прядями каштановых волос, заиграло озорство. Она подмигнула Джейн зеленым глазом.

– Ну ладно. Только если тебе не понравится, я не виновата. Слушай.

Джейн слушала. Слушали башни Святой Агаты. Слушали обшарпанные улицы вокруг школы. Джейн показалась, что слушает весь белый свет. Она одна из избранных… Агнес сейчас поделится с ней своей тайной.

– Твои папа с мамой не живут вместе.

Джейн уставилась на Агнес. Она услышала какую-то бессмыслицу.

– Конечно не живут, – сказала она. – Мой папа умер.

– А вот и нет, – возразила Агнес. – Он живет на острове Принца Эдуарда. Твоя мама его бросила, когда тебе было три года.

Джейн показалось, что сердце ей стиснула какая-то большая холодная рука.

– Это… не… правда, – выдохнула она.

– А вот и правда. Я слышала, как тетя Дора рассказывает про это маме. Она сказала, что твоя мама вышла за твоего папу, когда он только вернулся с войны, в то лето твоя бабушка повезла ее в Приморские провинции. Твоя бабушка была против. Тетя Дора сказала, все знали, что долго это не продлится. Он был бедным. Но самые большие беды случились от тебя. Лучше бы тебе вообще не родиться. Ни он, ни она не хотели ребенка, так сказала тетя Дора. И после этого уже жили как кошка с собакой, и в конце концов твоя мама просто взяла и ушла от него. Тетя Дора сказала, что она бы наверняка с ним

Рука так стиснула сердце Джейн, что она почти перестала дышать.

– Я… я тебе не верю, – сказала она.

– Если будешь так со мной разговаривать после того, как я поделилась с тобой тайной, больше ни одной никогда не услышишь, мисс Виктория Стюарт, – заявила Агнес, покраснев от гнева.

– А я больше и не хочу слышать, – ответила Джейн.

Но забыть услышанное она не смогла. Не могло это быть правдой… не могло. Джейн казалось, что день этот никогда не закончится. Уроки превратились в кошмар. Фрэнк никогда не вез ее домой так медленно. Снег на угрюмых улицах никогда не выглядел таким темным и неопрятным. Ветер никогда не казался таким серым. Луна, плывшая в небесной выси, выцвела до бумажной белизны, но Джейн было все равно – хоть никогда не начищай ее больше.

Когда она добралась до дома номер 60 по Веселой улице, там как раз пили чай. В просторной гостиной, богато украшенной нежно-розовым львиным зевом, тюльпанами и венериным волосом, было полно народу. Мама в шифоновом платье цвета орхидеи, с длинными кружевными рукавами, смеялась и болтала. Бабушка, в волосах у которой блестели голубовато-белые бриллианты, сидела в любимом своем кресле с расшитым чехлом и на всех поглядывала. Одна из дам сказала:

– Какая милейшая седовласая душенька, прямо мамочка Уистлера[2].

Тетя Гертруда и тетя Сильвия разливали чай у стола, накрытого скатертью из венецианского кружева, на столе горели высокие розовые свечи.

Джейн прямиком направилась к маме. Ей было все равно, сколько в комнате народу… ей нужно было задать вопрос и немедленно получить на него ответ. Немедленно. Она больше не могла терпеть неизвестность.

– Мама, – начала Джейн, – а мой папа жив?

В комнате вдруг повисло странное и страшное молчание. Бабушкины голубые глаза сверкнули, подобно клинку. Тетя Сильвия ахнула, а тетя Гертруда побагровела, что ее совсем не красило. На мамино лицо будто бы лег свежий снег.

– Он жив, не так ли? – не отступалась Джейн.

– Да, – ответила мама.

Больше она ничего не сказала. Джейн больше ничего не спросила. Она повернулась, вышла, вслепую поднялась по лестнице. Оказавшись у себя, закрыла дверь и очень тихо легла на большую шкуру белого медведя у кровати, зарывшись лицом в мягкий мех. По телу прокатывались тяжелые, черные волны боли.

Значит, правда. Она всю жизнь думала, что папа умер, а он на самом деле жив… Он там, в далекой-далекой точке на карте, в провинции, которая, как ее учили, называется островом Принца Эдуарда. Они с мамой не любили друг друга и не хотели, чтобы она родилась. Джейн выяснила, что это очень непонятное и неприятное чувство – знать, что твои родители не хотели, чтобы ты родилась. Она не сомневалась, что теперь до конца своих дней будет слышать голос Агнес: «Лучше бы тебе вообще не родиться». Она ненавидела Агнес Рипли… и собиралась ненавидеть всегда. Интересно, думала Джейн, доживет ли она до бабушкиных лет, и если да, то как она все это выдержит.

Мама с бабушкой пришли к ней после ухода гостей.

– Виктория, встань.

Джейн не шелохнулась.

– Виктория, я привыкла, чтобы меня слушались.

Джейн встала. Она не заплакала… ведь сто лет назад кто-то сказал, что «Джейн никогда не плачет»… но на лице ее застыла печать горя, способного разбить сердце любому. Похоже, даже бабушка была тронута, потому что произнесла довольно мягко по своим меркам:

– Виктория, я всегда настаивала, чтобы твоя мать сказала тебе правду. Я говорила, что рано или поздно ты все равно ее узнаешь. Твой отец жив. Твоя мать вышла за него против моей воли и горько в этом раскаялась. Я ее простила и, когда она одумалась, с радостью приняла обратно. Вот и все. А на будущее, если у тебя опять возникнет непреодолимое желание устроить при гостях сцену, могу я тебя попросить сдержать свои порывы до того момента, когда все разойдутся?

– Чем я ему так не понравилась? – глухо спросила Джейн.

В конечном остатке именно от этого ей было больнее всего. Да, может, поначалу мама тоже не хотела, чтобы она родилась, но Джейн прекрасно знала, что теперь-то мама ее любит.

Тут мама вдруг усмехнулась, да так грустно, что у Джейн чуть не разорвалось сердце.

– Мне кажется, он тебе завидовал, – сказала она.

– Он сделал твою мать совершенно несчастной, – суровым голосом произнесла бабушка.

– Я и сама была виновата! – выкрикнула мама, задохнувшись.

Джейн перевела глаза с мамы на бабушку и увидела, что лицо у той стремительно изменилось.

– Ты больше никогда не станешь упоминать своего отца при мне или при твоей матери, – постановила бабушка. – Для нас… да и для тебя… он мертв.

Запрет оказался излишним. Джейн и так не хотела упоминать имя своего отца. Он обидел ее маму, поэтому Джейн его возненавидела и вообще перестала про него думать. Существовали вещи, думать про которые ей было просто не по силам, и папа был из их числа. Но самое страшное заключалось в том, что появилась тема, на которую она не могла поговорить с мамой. Джейн чувствовала возникшую между ними преграду, незримую, но явственную. Их безупречной доверительности больше не существовало. Появился предмет для них запретный, и это отравило их отношения.

Джейн стала невыносима Агнес Рипли с ее культом тайн, и она очень обрадовалась, когда Агнес забрали из школы, потому что великий Томас счел заведение недостаточно передовым для его дочери. Сама Агнес хотела научиться отбивать чечетку.

Прошел целый год с тех пор, как Джейн узнала, что у нее есть отец… и весь этот год она как могла старалась учиться… Филлис получила награду «по совокупности достижений», и Джейн чего только не наслушалась в этой связи! Ее по-прежнему возили в Святую Агату и обратно, она прилагала огромные усилия к тому, чтобы полюбить Филлис, но не слишком в этом преуспела, они все встречались с Джоди на заднем дворе на закате, а гаммы она разыгрывала с таким усердием, будто ей это действительно нравилось.

– Как жаль, что ты не любишь музыку, – заметила как-то бабушка. – С другой стороны, с чего бы тебе ее любить?

Суть была не столько в том, какие слова бабушка произносила, а в том, как она их произносила. На теле оставались раны, они воспалялись и кровоточили. А Джейн, вообще-то, любила музыку… любила ее слушать. Когда мистер Рэнсом, музыкант и пансионер из дома номер 58, по вечерам играл на скрипке у себя в комнате, он понятия не имел, что с вишневого дерева на задворках ему внимают две зачарованные слушательницы. Джейн и Джоди сидели, взявшись за руки, и оба сердечка переполнял одинаковый безымянный восторг. Когда пришла зима и окно комнаты заперли, Джейн остро почувствовала, чего лишилась. Теперь единственным ее прибежищем осталась луна, девочка ускользала туда чаще прежнего, замыкаясь в молчании, про которое бабушка говорила: «Опять дуется».

– Она очень угрюмая по натуре, – замечала бабушка.

– Нет, я не согласна, – неуверенно возражала мама. Противиться бабушке она решалась только тогда, когда нужно было встать на защиту Джейн. – Она просто довольно… чувствительная.

– Чувствительная! – Бабушка разражалась смехом.

Смеялась бабушка редко, и Джейн ничего против этого не имела. Что до тети Гертруды, если она когда-то и умела смеяться и шутить, было это так давно, что уже и не упомнишь. Мама смеялась, когда рядом были люди… звонким недолгим смехом, который Джейн всегда казался ненастоящим. Да уж, со смехом в доме номер 60 по Веселой улице было туговато, хотя Джейн с ее тайным даром обнаруживать во всем забавную сторону могла бы заполнить смехом даже такой огромный дом. Но девочка с малолетства знала, что бабушка смех не одобряет. Даже Мэри и Фрэнку приходилось таиться, когда они хихикали на кухне.

Джейн за этот год сильно вытянулась. Стала совсем угловатой и неуклюжей. Подбородок у нее сделался квадратным, на нем появилась ямочка.

– С каждым днем

Джейн поморщилась. В свете открывшихся ей горьких истин она полагала, что речь шла об отце, а собственный подбородок ей совершенно не нравился. Она бы хотела аккуратный, округлый, как у мамы.

Год оказался небогат на события. Джейн назвала бы его монотонным, если бы знала такое слово. Только три события произвели на нее впечатление: история с котенком, таинственное исчезновение портрета Кеннета Говарда и проваленное выступление.

Котенка Джейн подобрала на улице. Однажды днем Фрэнк страшно спешил – ему нужно было куда-то успеть за мамой и бабушкой – и по дороге из Святой Агаты высадил Джейн в начале Веселой улицы, чтобы дальше она шла пешком. Джейн радостно зашагала по тротуару, наслаждаясь редко выпадавшей ей самостоятельностью. Ее почти никогда не отпускали гулять одну… да и вообще не отпускали гулять. А гулять Джейн очень нравилось. Она с удовольствием ходила бы пешком в Святую Агату и обратно, хотя это, конечно же, было далековато – ну, значит, с удовольствием ездила бы на автобусе. Джейн страшно любила автобусы. Так здорово разглядывать пассажиров, гадать, кто они такие. Кто эта дама в дивной переливчатой шляпе? О чем бормочет себе под нос эта злющая старуха? Разве маленькому мальчугану нравится, что мама прямо при людях протирает ему лицо платком? Эта симпатичная девчонка хорошо учится или плохо? Правда ли, что у того дяденьки зубы болят, а когда не болят, он весьма хорош собой? Ей очень хотелось узнать все и про всех, посочувствовать или порадоваться, в зависимости от обстоятельств. Вот только обитателям дома номер 60 по Веселой улице редко доводилось ездить на автобусе. У них имелся Фрэнк с лимузином.

Джейн шла медленно, растягивая удовольствие. Стоял студеный день, конец осени. Свет с самого начала как-то не задался, солнце бледным призраком проглядывало сквозь угрюмые серые тучи, а теперь еще спускались сумерки и пошел снег. Поблескивали фонари, мрачные окна викторианской Веселой улицы тоже были залиты светом. Пронзительный ветер Джейн не смущал, но ее смутило кое-что другое. В какой-то момент она услышала жалостливый, полный отчаяния крик и, посмотрев вниз, увидела котенка, притулившегося у железной ограды. Джейн нагнулась, подняла его, поднесла к лицу. Малыш – горстка косточек и встопорщенной белой шерстки – тут же лизнул ее в щеку. Замерзший, оголодавший, брошенный. Джейн знала, что он не с Веселой улицы. И бросить его на погибель холодной ночью она не могла.

– Господи, мисс Виктория, откуда вы его притащили? – ахнула Мэри, когда Джейн зашла на кухню. – Не дело его в дом пускать. Вы же знаете, что ваша бабушка не любит кошек. Тетя Гертруда однажды завела кошку, так она ободрала всю бахрому с мебели – пришлось ее прогнать. Унесите-ка его обратно, мисс Виктория.

Джейн терпеть не могла, когда ее называли мисс Виктория, но бабушка настояла, чтобы слуги обращались к ней именно так.

– Я не могу его выгнать на мороз, Мэри. Можно, пожалуйста, я его покормлю и оставлю здесь до конца ужина? Потом попрошу бабушку, чтобы она мне разрешила взять его себе. Может, она и согласится, если я пообещаю держать его здесь или во дворе. Вы же не против, чтобы он тут жил, правда, Мэри?

– Да я-то с радостью, – ответила Мэри. – Я всегда думала, что с котом оно как-то веселее… или с собакой. У вашей мамы когда-то была собачка, но она отравилась, и новую мама заводить не стала.

Мэри не стала рассказывать Джейн, что, по ее твердому убеждению, отравила собаку старая хозяйка. Незачем говорить детям такие вещи, да она и сама в этом была не до конца уверена. Точно она знала одно: старая миссис Кеннеди ужасно злилась на то, что дочь любит это собаку сильнее, чем ее.

«Как она на нее смотрела, когда думала, что я не вижу», – вспомнила Мэри.

Бабушка с мамой и тетей Гертрудой нынче поехали пить чай сразу в два места, так что Джейн знала: у нее в запасе не меньше часа. Час прошел очень весело. Котенок оказался веселым и проказливым, а молоко пил, пока бока не раздулись – вот-вот лопнут. На кухне было тепло и уютно. Мэри позволила Джейн измельчить орехи, которыми собиралась посыпать пирог, и мелко нарезать груши для салата.

– Ух ты, Мэри, черничный пирог! Почему вы так редко его печете? У вас он получается такой вкусный!

– Да уж, пироги – они у кого выходят, а у кого нет, – с простодушным самодовольством согласилась Мэри. – А почему редко – вы же знаете, что ваша бабушка пироги не больно-то жалует. Говорит, они плохо перевариваются… хотя мой папа дожил до девяноста лет и каждое утро завтракал пирогом! Ну вот я их и пеку изредка для вашей мамы.

– После ужина я расскажу бабушке про котенка и выясню, можно ли его оставить, – сказала Джейн.

– Ох, не выйдет из этого ничего путного, бедняжка, зря стараешься, – пробормотала Мэри, когда за Джейн закрылась дверь. – Вот бы мисс Робин-то умела дать отпор да за тебя заступиться… да куда там, она сама у матери под каблуком. Ну, будем надеяться, что ужин пройдет хорошо и старуха наша не разворчится. И приспичило же мне испечь этот черничный пирог! Хоть бы хозяйка еще не проведала, что мисс Виктория помогала делать салат… Меньше знаешь – крепче спишь.

Ужин не задался с самого начала. В воздухе висело напряжение. Бабушка не раскрывала рта… днем что-то явно испортило ей настроение. Тетя Гертруда его вообще никогда не раскрывала. А мама явно нервничала и ни разу не послала Джейн ни одного из их привычных сигналов: дотронуться до губы… приподнять бровь… согнуть палец… что означало «душенька моя», «я тебя люблю» и «считай это поцелуем».

Джейн, отягощенная своей тайной, совсем перестала следить за руками и обронила кусок черничного пирога с вилки на стол.

– Такое можно простить пятилетнему ребенку, – отчеканила бабушка. – Для девочки твоих лет это совершенно непростительно. Пятна от черники почти невозможно вывести, а это одна из лучших моих скатертей. Впрочем, кого тут это волнует.

Джейн подавленно таращилась на скатерть. Никак не могла понять, как такой крошечный ломтик пирога мог испачкать такой большой кусок скатерти. Ну и, понятное дело, в этот самый неподходящий момент мелкий хвостатый негодник сбежал от ловившей его Мэри, промчался через столовую и вскочил Джейн на колени. Сердце у нее ушло в пятки.

– Откуда здесь кошка? – осведомилась бабушка.

«Не будь трусихой», – мысленно приказала себе Джейн и судорожно сглотнула.

– Я его нашла на улице и принесла домой, – объявила она храбро… а по мнению бабушки – беспардонно. – Он замерз и проголодался… Бабушка, посмотри, какой он тощий. Можно, пожалуйста, я его у нас оставлю? Он такой славный. Он тебе не помешает… Я…

– Дорогая Виктория, не говори глупостей. Мне казалось, тебе известно, что в этом доме не держат кошек. Немедленно вынеси его за дверь.

– Бабушка, только не на улицу, ну пожалуйста! Послушай, какая там метель… Он погибнет.

– Виктория, прошу мне повиноваться и не спорить. Я не могу тебе позволитьпостояннопоступать по-своему. Время от времени нужно принимать в расчет и чужие желания. Пожалуйста, сделай одолжение, не заставляй меня нервничать по пустякам.

– Бабушка! – взмолилась Джейн.

Но бабушка подняла свою морщинистую, блестящую от колец ладошку.

– Так, Виктория, не устраивай истерики. Немедленно забери это отсюда.

Джейн отнесла котенка на кухню.

– Вы не переживайте, мисс Виктория. Я попрошу, чтобы Фрэнк отнес его в гараж и постелил там подстилку. Ему там будет уютно. А завтра я его пристрою к своей сестре. Она любит кошек.

Джейн никогда не плакала, не заплакала и теперь, когда мама украдкой проскользнула к ней в спальню поцеловать ее на ночь. Но она все еще не отошла от своего бунта.

– Мамочка, вот бы нам отсюда уехать… только вдвоем. Я ненавижу этот дом, я так его ненавижу!

А мама сказала странную вещь, причем очень горько:

– Пока нам с тобой

В истории с портретом Джейн вообще не разобралась. Когда гнев и обида прошли, осталась одна лишь озадаченность. Почему… почему… почему изображение какого-то совершенно незнакомого человека вдруг приобрело такое значение для обитателей дома номер 60?.. Тем более для мамы!

На этот портрет Джейн наткнулась, когда в очередной раз пришла в гости к Филлис. Время от времени Джейн была вынуждена проводить вторую половину дня в доме у Филлис. Этот визит оказался ничем не лучше всех предыдущих. Филлис старательно изображала гостеприимство. Она показала Джейн новые куклы, новые платья, новые домашние туфли, новое жемчужное ожерелье, новую фарфоровую свинку. Филлис коллекционировала фарфоровых свинок и, судя по всему, считала всех, кто не интересовался фарфоровыми свинками, «туповатыми». На этот раз она откровеннее обычного смотрела на Джейн свысока. Джейн, соответственно, сверх обычного смущалась, и обеим им было до смерти скучно. Обе испытали облегчение, когда Джейн взяла журнал «Saturday Evening» и погрузилась в чтение, хотя ее совершенно не интересовали светские новости, фотографии невест и дебютанток, биржевые котировки и даже статья «Мирное урегулирование международных споров» Кеннета Говарда – она была напечатана на почетном месте на первой полосе. Джейн смутно предполагала, что ей не положено читать «Saturday Evening». По некой неведомой причине бабушка этого не одобряла. В доме у них этого журнала не водилось.

Зато Джейн очень понравился портрет Кеннета Говарда на первой полосе. Едва взглянув, она сразу же подпала под его очарование. Она в жизни не видела Кеннета Говарда… понятия не имела, кто он такой и где живет… но ей вдруг показалось, что она смотрит на изображение близкого знакомого, дорогого ей человека. В нем ей нравилось все: странные брови домиком, густые непослушные волосы, зачесанные назад со лба, твердые губы, чуть поднимавшиеся вверх в уголках… а также квадратный раздвоенный подбородок, который что-то Джейн напоминал, причем очень сильно, но она не могла вспомнить, что именно. Этот подбородок показался ей старым другом. Джейн вгляделась в лицо на фотографии и шумно выдохнула. Она сразу же поняла, что, если бы любила, а не ненавидела своего отца, ей бы хотелось, чтобы он был похож на Кеннета Говарда.

Джейн так долго вглядывалась в портрет, что Филлис стало любопытно.

– Ты на что смотришь, Джейн?

Джейн тут же очнулась.

– Можно, я заберу эту картинку, Филлис… пожалуйста?

– Какую картинку? А, эту… Ты что, его знаешь?

– Нет. Я про него никогда раньше не слышала. Но картинка мне нравится.

– А мне нет. – Филлис бросила на портрет презрительный взгляд. – Он такой… старый. И совсем некрасивый. Вот на следующей полосе есть замечательный портрет Нормана Тейта, Джейн… Дай я тебе покажу.

Джейн совершенно не интересовалась ни Норманом Тейтом, ни другими кинозвездами. Бабушка считала, что детям ни к чему ходить в кино.

– Я бы, если можно, взяла этот портрет, – сказала она твердо.

– Ладно, бери, – снизошла Филлис. Решила, что Джейн сегодня ну совсем «туповатая». И как же ей было жалко такую тупицу!

– У нас, думаю, никому этот портрет не нужен. Мне он совсем не нравится. Он будто над тобой подсмеивается исподтишка.

Это Филлис подметила неожиданно тонко. Именно так и выглядел Кеннет Говард. Только подсмеивался он по-доброму. Джейн подумала, что была бы совсем не против, если бы над ней вот так посмеялись. Она аккуратно вырезала фотографию, отнесла домой и спрятала под стопкой носовых платков в верхнем ящике своего комода. Она сама плохо понимала, почему не хочет никому ее показывать. Может, боялась, что станут смеяться, как Филлис. Может, почувствовала, что между ней и этим портретом существует какая-то странная связь… что-то слишком изумительное, чтобы с кем-то обсуждать, даже с мамой. Впрочем, прямо сейчас с мамой вряд ли бы удалось о чем-то поговорить. Никогда еще мама не была такой блистательной, веселой, нарядной, никогда так часто не ходила на приемы, чаепития и партии в бридж. Даже поцелуй на ночь стал редкостью… а может, это Джейн так казалось. Она не знала, что каждый раз, возвращаясь домой за полночь, мама на цыпочках прокрадывается в ее комнату и запечатлевает поцелуй на ее рыжеватых волосах… легко-легко, чтобы не разбудить. Иногда, уходя к себе в комнату, мама плакала, но не очень часто, потому что глаза могли остаться красными до завтрака, а старая миссис Роберт Кеннеди не любила, когда в ее доме плакали по ночам.

Три недели Джейн с портретом оставались лучшими друзьями. Она доставала его при первой возможности и рассматривала… рассказывала ему про Джоди, про свои трудности с домашними заданиями, про любовь к маме. Выдала даже свою лунную тайну. В кровати лежать стало не так одиноко – у Джейн появилось общество. Она целовала портрет на ночь, а утром первым делом бежала на него смотреть.

А потом портрет обнаружила тетя Гертруда.

Едва вернувшись в этот день из Святой Агаты, Джейн поняла: что-то не так. Дом, который всегда как бы наблюдал за ней, сегодня наблюдал пристальнее обычного, с победоносно-злокозненной насмешкой. Прадедушка Кеннеди суровее прежнего скалился со стены гостиной. А бабушка с очень прямой спиной сидела в своем кресле между мамой и тетей Гертрудой. Мама своими белыми ручками рвала в клочья прелестную красную розочку, а тетя Гертруда таращилась на фотографию, которую держала бабушка.

– Это моя картинка! – вскричала Джейн.

Бабушка посмотрела на нее. В кои-то веки ее ледяные голубые глаза пылали.

– Где ты это взяла? – осведомилась она.

– Это мое! – выкрикнула Джейн. – Кто ее вытащил из моего ящика? Никто не имел права этого делать!

– Мне не нравится твой тон, Виктория. И речь сейчас не про этику. Я задала тебе вопрос.

Джейн уставилась в пол. Она и вообразить себе не могла, что такого преступного в том, чтобы хранить портрет Кеннета Говарда, но ей тут же стало ясно, что теперь ей это запретят. Джейн показалось, что этого она не вынесет.

– Будь так любезна, погляди на меня, Виктория. И ответь на вопрос. Или тебя одолело косноязычие?

Джейн подняла на нее мятежный яростный взгляд.

– Я ее вырезала из журнала… из «Saturday Evening».

– Из этой дряни! – Судя по тону, презрение бабушки к «Saturday Evening» было безгранично. – И где ты его взяла?

– У тети Сильвии, – собравшись с духом, выпалила Джейн.

– Зачем ты это вырезала?

– Мне понравилось.

– Ты знаешь, кто такой Кеннет Говард?

– Нет.

– Попрошу отвечать: «Нет, бабушка». Мне представляется, нет никакой нужды держать фотографию незнакомого тебе человека в ящике комода. Оставим подобные глупости.

Бабушка подняла фотографию двумя руками. Джейн прянула вперед, схватила ее за руку.

– Бабушка, я тебя прошу, не рви ее! Не смей! Мне она очень нужна.

Едва произнеся эти слова, она поняла, что допустила ошибку. У нее и так-то почти не было шансов вернуть фотографию, теперь же они исчезли напрочь.

– Ты совсем с ума сошла, Виктория? – спросила бабушка, которой еще никогда в жизни никто не говорил: «Не смей». – Пожалуйста, отпусти мою руку. Что до этого… – Бабушка тщательно разорвала фотографию на четыре части и бросила в огонь.

Джейн, которой казалось, что одновременно ей разорвали и сердце, хотела было взметнуться и запротестовать, но тут случайно бросила взгляд на маму. Мамино лицо посерело, она стояла, а ковер у ее ног был устлан ошметками растерзанной розы. В глазах ее плескалась такая боль, что Джейн содрогнулась. Боль вскоре ушла, но Джейн так и не смогла ее забыть. А еще ей стало ясно: она не сможет задать маме вопрос про тайну этой фотографии. По некой совершенно неведомой ей причине ее маме Кеннет Говард причинял страдание. И этот факт тут же испортил и очернил все ее дивные воспоминания об этой картинке.

– И не дуйся. Ступай к себе в комнату и не выходи, пока я за тобой не пришлю, – распорядилась бабушка, которой не очень понравилось выражение лица Джейн. – И помни, что среди близких мне людей не принято читать «Saturday Evening».

Джейн не смогла смолчать. Слова вылетели сами.

– А мы с тобой не близкие, – сказала

Так появилась вторая тема, которую нельзя было обсуждать с мамой. Джейн долго стояла у окна, чувствуя, как все ее тело терзает боль. Какой жестокий мир… и звезды над тобой смеются… подмигивают и насмешничают.

– Интересно, – медленно произнесла Джейн, – в этом доме кто-то когда-то был счастлив?

А потом она увидела луну… молодой месяц, но не тонкий серебряный серп, какой видела обычно. Луна почти скрылась за темной тучей на горизонте, она была крупной и тускло-красной. Сегодняшнюю луну очень нужно было почистить. Джейн в тот же миг улетела мыслями от своих бедствий… за двести тридцать тысяч миль. По счастью, луна была бабушке неподвластна.

Потом случилась история с декламацией.

В Святой Агате затеяли представление, на которое пригласили только родственников учениц. Предполагалось показать пьеску, исполнить несколько музыкальных произведений, продекламировать стихи. Джейн втайне надеялась получить роль в пьесе, пусть даже всего лишь одного из многочисленных ангелов, которые то выбегали из-за кулис, то убегали обратно, – в длинных белых балахонах, с крыльями и самодельными нимбами. Не повезло. Джейн заподозрила: дело в том, что для ангела она слишком костлявая и угловатая.

И тут мисс Сэмпл спросила, не прочитает ли она стишок.

Джейн ухватилась за это предложение. Она знала, что стихи читает неплохо. Отличная возможность порадовать маму и доказать бабушке, что не все деньги, потраченные на образование Джейн, пошли псу под хвост.

Джейн выбрала стихотворение, которое ей давно нравилось, хотя написано оно было на грубоватом языке первопоселенцев (а может, потому и нравилось), – «Один младенец из Матьё», и усердно принялась учить его наизусть. Она репетировала у себя в комнате, постоянно бормотала строчки про себя, пока бабушка не поинтересовалась сердито, что это она там все время бурчит. После этого Джейн сразу умолкла. Никто ничего не должен был заподозрить… она собиралась сделать всем сюрприз. Чтобы мама ощутила радость и гордость. А если очень постарается, может, даже бабушка останется довольна. Джейн прекрасно знала, что, если не постарается, пощады можно не ждать.

Бабушка отвела Джейн в особый отдел в большом универсальном магазине «Мальборо». В этом отделе были панели на стенах, бархатистые ковры на полу и все говорили вполголоса. Джейн это помещение почему-то не нравилось. Она там всегда начинала задыхаться. Бабушка купила ей новое платье, чтобы надеть на представление. Очень красивое, тут не поспоришь, у бабушки по части платьев был прекрасный вкус. Оно было из темно-зеленого шелка и прекрасно оттеняло рыжеватый блеск волос Джейн и золотистый оттенок ее глаз. Джейн понравилось собственное отражение и сильнее прежнего захотелось порадовать бабушку на представлении.

Вечер перед концертом она провела в страшном волнении. Кажется, она слегка охрипла? А вдруг станет хуже? Не стало… утром все прошло. Но когда Джейн вышла на сцену и впервые в жизни увидела перед собой публику, по спине пробежал неприятный холодок. Она и предположить не могла, что соберется столько народу. На одно страшное мгновение ей показалось, что она не сумеет выговорить ни слова. А потом она вдруг увидела перед собой глаза Кеннета Говарда с их смешливым прищуром.

«Да не обращай ты на них внимания. Декламируй для меня», – как бы говорил он.

И Джейн раскрыла рот.

Святая Агата сильно изумилась. Кто бы мог подумать, что угловатая застенчивая Виктория Стюарт так замечательно декламирует – да еще и стихотворение на языке первопоселенцев! Джейн обуревал восторг от непривычного единения с аудиторией… от осознания того, что она захватила их внимание… что они довольны… но вот она добралась до последней строфы. И тут заметила маму и бабушку. Мама была в дивном новеньком боа из чернобурой лисицы, в любимой шляпке Джейн, слегка сдвинутой набок: вот только вид у нее был совсем не гордый, скорее испуганный, а бабушка… Джейн слишком часто видела у нее на лице это выражение – не перепутаешь. Бабушка была в ярости.

Последняя строфа, самая ударная, прозвучала довольно пресно. Джейн казалось, что у нее внутри задули свечу, хотя аплодировали ей долго и бурно, а за кулисами мисс Сэмпл прошептала:

– Изумительно, Виктория, изумительно.

Зато по дороге домой никто не отвешивал ей комплименты. Никто не произнес ни слова… и это было самое мучительное. Мама, похоже, онемела от страха, а бабушка хранила ледяное молчание. Только когда они доехали, она произнесла:

– Кто тебя этому подучил, Виктория?

– Чему подучил? – с искренней озадаченностью спросила Джейн.

– Попрошу не повторять моих вопросов, Виктория. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Ты про декламацию? Никто. Мисс Сэмпл попросила меня прочитать стихотворение, а выбрала я его сама, потому что оно мне нравится, – сказала Джейн. Можно даже сказать, огрызнулась. Потому что она обиделась… рассердилась… а еще успех немного вскружил ей голову. – Я думала, тебе понравится. Но тебе никогда не нравится то, что я делаю.

– Не надо, пожалуйста, этого дешевого актерства, – поморщилась бабушка. – А в будущем, если уж тебе взбредет в голову что-то декламировать… – (с таким же выражением она могла произнести: «Если тебе взбредет в голову заболеть оспой»), – пожалуйста, выбирай стихи на нормальном английском языке. Мне не по душе патуа[3].

Джейн понятия не имела, что такое патуа, но в общих чертах догадалась, что опять все испортила.

– Мамочка, а почему бабушка так сердится? – спросила Джейн жалобно, когда мама пришла поцеловать ее на ночь – свежая, стройная, благоуханная, в платье из розового крепа с кружевными крылышками на плечах. Ее голубые глаза слегка увлажнились.

– Один человек, которого она не любила, когда-то очень хорошо читал стихи первопоселенцев. Не переживай, сердечко мое. Ты отлично выступила. Мне очень понравилось.

Мама наклонилась и заключила лицо Джейн в ладони. Она так нежно всегда это делала, так что Джейн, вопреки всему, в ворота сна вошла очень счастливой. Да и много ли нужно ребенку для счастья?

Письмо стало громом среди ясного неба. Пришло оно в начале апреля, серым утром… да и апрель выдался такой противный, угрюмый, неприятный… по характеру скорее март, чем апрель. День был субботний, никакой тебе Святой Агаты, и, когда Джейн проснулась в своей бескрайней кровати из черного орехового дерева, она тут же стала гадать, чем этот день заполнить, потому что мама собиралась играть в бридж, а Джоди простудилась.

Джейн немного полежала, глядя в окно, но видела там одно лишь скучное серое небо и верхушки старых деревьев, тузившие друг друга на ветру. Она знала, что во дворе под окном, в северной части, все еще не растаял грязный серый сугроб. По мнению Джейн, грязный снег был самой противной вещью на свете. Она ненавидела неопрятный конец зимы. А еще она ненавидела свою спальню, где вынуждена была ночевать одна. Ей бы очень хотелось спать в одной комнате с мамой. Так здорово было бы вести с ней разговоры, которые больше никто не услышит, – вечером, когда ляжешь, или рано утром. И, проснувшись среди ночи, слышать мамино тихое дыхание, прижиматься к ней слегка, совсем осторожно, чтобы не разбудить.

Но бабушка не разрешала им спать в одной комнате.

– Спать вдвоем в одной постели нездорово, – объявила ей бабушка своим ледяным неулыбчивом голосом. – В доме такого размера уж как-нибудь найдется каждому отдельная комната. И очень многие были бы благодарны за такую роскошь.

Джейн подумала: была бы ее комната поменьше, так и нравилась бы ей гораздо сильнее. А в этой она будто терялась. А еще ничто в этой комнате не имело к ней никакого отношения. Вещи выглядели враждебно, настороженно, злокозненно. При этом Джейн всегда казалось, что если бы ей позволили что-то для этой комнаты сделать… подмести, вытереть пыль, украсить цветами… она бы сумела ее полюбить, даже такую огромную. Огромным

Джейн выбралась из постели, оделась под пристальными взглядами нескольких почтенных стариков и старух, развешанных по стенам. Внизу по газону прыгали снегири. Снегири Джейн всегда веселили, такие румяные, ловкие, самодовольные, – они ходили по участку дома номер 60 так, будто это обычная общественная площадка. И плевать им было на всех бабушек!

Джейн проскользнула по коридору в мамину комнату в дальнем конце. Вообще-то, ей это не разрешалось. В доме существовало правило: маму утром не беспокоить. Но та вчера в кои-то веки никуда не выезжала, и Джейн знала, что она уже проснулась. Оказалось, мама не только проснулась – Мэри успела принести ей завтрак на подносе. Джейн с удовольствием носила бы маме завтрак сама, но ей не разрешалось.

Мама обычно сидела в постели в изящнейшем утреннем капоте из крепдешина цвета чайной розы, обшитом тончайшим бежевым кружевом. Щеки у нее были цвета капота, глаза свежие, влажные. Джейн с гордостью отмечала про себя, что мама утром при пробуждении выглядела так же изумительно, как и вечером перед отходом ко сну.

Вместо каши маме приносили охлажденные шарики дыни в апельсиновом соке, и она делилась ими с Джейн. Предлагала и половинку своего тоста, но Джейн знала, что потом ей нужно будет есть собственный завтрак, и поэтому отказывалась. Они замечательно проводили время – смеялись и болтали о всяких милых пустяках, совсем тихо, чтобы их не услышали (об этом они вслух не говорили, но обевсе понимали).

«Вот бы так каждое утро», – думала Джейн. Но маме этого не говорила. Она уже выучила, что стоит ей что-то такое сказать – и мамины глаза потемнеют от боли, а она ни за что не желала причинять маме боль. Она навеки запомнила ту ночь, когда увидела мамины слезы.

В тот день Джейн проснулась, потому что у нее болел зуб, и прокралась к маме спросить, нет ли у той капель от зубной боли. Дверь открыла совсем тихо и услышала, как мама плачет – ужасно, приглушенно. Тут в коридоре показалась бабушка со свечой.

– Виктория, ты что тут делаешь?

– У меня зуб болит, – ответила Джейн.

– Идем со мной, я тебе дам капель, – холодно произнесла бабушка.

Джейн пошла… но зубы ее больше не беспокоили. Почему мама плакала? Не может же быть, чтобы она была несчастна… ее очаровательная улыбчивая мама. На следующее утро за завтраком мама выглядела так, будто в жизни не пролила ни слезинки. Джейн потом долго гадала, не приснилось ли ей все это.

Джейн добавила маме в ванну соли с ароматом лимонной вербены, вынула для нее из ящика пару новых чулок, тонких, как паутинка в росе. Ей нравилось что-то делать для мамы, а дел таких было совсем мало.

Завтракали они вдвоем с бабушкой, тетя Гертруда поела раньше. Сидеть за столом наедине с человеком, который тебе не нравится, – не самое приятное дело. А тут еще Мэри забыла посолить овсянку.

– У тебя шнурок развязался, Виктория.

То были единственные слова, которые бабушка произнесла за столом. В доме было темно. День выдался пасмурный, лишь время от времени разъяснивалось, а потом делалось пасмурнее прежнего. Почту принесли в десять. Джейн она не интересовала. Ей никто никогда не писал. Иногда она думала: было бы, наверное, приятно и интересно получить от кого-то письмо. Мама получала письма десятками – приглашения и рекламные проспекты. В то утро Джейн унесла письма в библиотеку, где сидели бабушка, тетя Гертруда и мама. Джейн заметила среди писем одно, адресованное маме, надписанное черным угловатым почерком, которого она раньше точно не видела. Джейн не знала, что это письмо изменит всю ее жизнь.

Бабушка взяла у нее корреспонденцию и по обыкновению начала просматривать.

– Ты закрыла дверь в вестибюль, Виктория?

– Да.

– Да, и…

– Да, бабушка.

– Вчера ты ее оставила открытой. Робин, письмо от миссис Кирби… скорее всего, про благотворительную ярмарку. Помни, я не желаю, чтобы ты в этом участвовала. Мне не нравится Сара Кирби. Гертруда, это тебе от кузины Мэри из Виннипега. Про серебряный сервиз, который, по ее словам, ей завещала моя мать; напиши, что я считаю дело решенным. Робин, это…

Бабушка резко умолкла. Она взяла в руки письмо с черными буквами и смотрела на него так, будто это змея. А потом подняла глаза на дочь.

– Это от…него,– сообщила она.

Мама выронила письмо миссис Кирби и так побледнела, что Джейн невольно бросилась к ней, но путь ей преградила бабушкина рука.

– Хочешь, чтобы я тебе его прочитала, Робин?

Мама жалобно вздрогнула и ответила:

– Нет… нет… я сама…

Бабушка с оскорбленным видом вручила ей письмо, мама вскрыла его дрожащими руками. Вроде бы побледнеть сильнее прежнего она уже не могла, однако побледнела, пока читала.

– Ну? – осведомилась бабушка.

– Тут сказано, – пролепетала мама, – что я должна прислать ему на лето Джейн-Викторию… что он имеет право с ней видеться…

– Кто имеет? – выкрикнула Джейн.

– Не перебивай, Виктория, – остановила бабушка. – Робин, покажи мне письмо.

Они сидели и ждали, пока бабушка дочитает. Тетя Гертруда таращилась перед собой немигающими холодными серыми глазами на длинном бледном лице. Мама уронила голову на колени. С тех пор как Джейн принесла письма, прошло всего три минуты, но за это время мир перевернулся с ног на голову. Джейн показалось, что между ней и всем человечеством пролегла пропасть. Она без всяких слов поняла, от кого это письмо.

– Так! – произнесла бабушка. Письмо она сложила, убрала в конверт, положила на стол и аккуратно вытерла руки тонким кружевным платочком.

– Разумеется, Робин, ты ее туда не отпустишь.

Джейн впервые в жизни была заодно с бабушкой. Она бросила на маму умоляющий взгляд, испытывая странное чувство, что видит ее впервые в жизни… Видит не любящую маму, не преданную дочь, а женщину… женщину, которую терзают мучительные чувства. Мама страшно страдала – и сердечко Джейн вновь готово было разорваться.

– Если я ее не отпущу, он может забрать ее у меня насовсем, – произнесла она. – Ты знаешь, что может. Он пишет…

– Я прочитала, что он пишет, – оборвала ее бабушка, – и все равно настойчиво рекомендую проигнорировать его письмо. Он просто пытается тебе досадить. На нее ему наплевать… Ему на все наплевать, кроме его писанины.

– Боюсь… – снова начала мама.

– Нужно посоветоваться с Уильямом, – вдруг вмешалась тетя Гертруда. – Здесь требуется мужское мнение.

– Мужское! – фыркнула бабушка. Но потом сделала над собой усилие: – Возможно, ты права, Гертруда. Когда Уильям придет завтра к ужину, я изложу ему все подробности. А до тех пор оставим это. Не позволим, чтобы нас это обеспокоило.

Джейн весь остаток дня провела как в кошмарном сне. Наверняка это дурной сон… Не мог отец написать ее матери, что Джейн должна провести с ним все лето, в тысяче миль от дома на этом ужасном острове Принца Эдуарда, который на карте напоминает жалкий ошметок между челюстями Гаспе и мыса Бретон… С отцом, который ее не любит и которого не любит она.

С мамой поговорить не получилось – бабушка за этим проследила. Они все отправились на обед к тете Сильвии – судя по виду, маме не хотелось никуда идти, – а Джейн обедала в одиночестве. Она не могла проглотить ни кусочка.

– Головка болит, мисс Виктория? – посочувствовала ей Мэри.

Болеть-то болело, но вовсе даже не головка. Болело весь день и весь вечер, и потом до глубокой ночи. Продолжало болеть, когда Джейн проснулась на следующее утро и на нее мучительной волной накатили воспоминания. Джейн была уверена – боль отступит, если поговорить с мамой, но, когда она подобралась к маминой двери, выяснилось, что та заперта. Джейн чувствовала: мама не хочет с ней ничего обсуждать, и это оказалось больнее всего остального.

Они все вместе поехали в церковь… в большую старинную мрачную церковь в центре города,

В остальном церковь Святого Варнавы была Джейн совсем не по душе. Проповеди она не понимала. Ей нравились музыка и некоторые гимны. Случалось, что отдельная строчка заставляла ее затрепетать. Коралловые рифы, заснеженные горы, приливы, что колышутся во сне, острова, где ввысь взметнулись пальмы, жнецы, что в дом стремятся со снопами, и годы, будто тени на солнечных холмах.

Но сегодня Джейн ничего не радовало. Ее раздражал бледный солнечный свет, просачивавшийся между студеными клубящимися тучами. Зачем это противное солнце пытается светить, если судьба Джейн висит на волоске? Проповедь ей казалась бесконечной, молитвы мучительными… к тому же не спели ни одного ее любимого гимна. Зато Джейн отчаянно твердила собственную молитву:

– Господи, я очень прошу тебя, пусть дядя Уильям скажет, что меня не надо отправлять кэтому,– шептала она.

Терзаться мыслью, что именно скажет дядя Уильям, Джейн пришлось до конца воскресного ужина. Она почти ничего не ела. Сидела и испуганно смотрела на дядю Уильяма, гадая, правда ли Бог способен нужным образом на него воздействовать. За столом собрались все: дядя Уильям и тетя Минни, дядя Дэвид и тетя Сильвия и Филлис; после ужина они перешли в гостиную и уселись тесным кружком, дядя Уильям нацепил очки и прочитал письмо. Джейн думала: все слышат стук ее сердца.

Дядя Уильям прочитал письмо… перевернул страницу, перечитал какой-то абзац дважды… поджал губы… сложил письмо, засунул в конверт… снял очки… убрал в футляр, положил его на стол… прокашлялся и задумался. Джейн казалось – она сейчас закричит.

– Думаю, – наконец произнес дядя Уильям, – что лучше ее отпустить.

Потом было сказано много всякого разного – только Джейн хранила молчание. Бабушка страшно рассердилась.

А дядя Уильям пояснил:

– Эндрю Стюарт, если захочет, может забрать ее у вас вовсе. А зная, что он за человек, я думаю, что и заберет, если вы его выведете из себя. Я с тобой совершенно согласен, мама: он делает это с единственной целью нас позлить, и, когда поймет, что мы совсем не злимся, а воспринимаем случившееся совершенно спокойно, он, полагаю, отстанет от нее навсегда.

Джейн ушла к себе в комнату и осталась там стоять в одиночестве. Глазами, полными отчаяния, она обозревала огромное неприютное пространство. Увидела себя в большом зеркале – там она стояла в другой полутемной неприютной комнате.

– Бог – недобрый, – произнесла она продуманно и отчетливо.

– Может, у твоих папы с мамой все бы и сладилось, если бы не ты, – заметила Филлис.

Джейн поморщилась. Она раньше не думала, что Филлис знает про ее отца. А теперь выходит – знали все, кроме нее. Джейн не хотелось обсуждать эту тему, но на Филлис напало желание поговорить.

– Не понимаю, что у них из-за меня могло так уж сильно испортиться, – несчастным голосом произнесла Джейн.

– Мама говорит, твой папа был недоволен тем, что тетя Робин очень тебя любит.

«Это не похоже на то, что мне наплела Агнес Рипли», – подумала Джейн. Агнес утверждала, что маме она была совсем не нужна. Где же правда? Скорее всего, ее не знают ни Филлис, ни Агнес. Впрочем, версия Филлис Джейн понравилась больше. Ужасно думать, что ты могла и вовсе не появиться на свет… и что твоя мама совсем не обрадовалась твоему рождению.

– Еще мама говорит, – продолжила Филлис, заметив, что Джейн ответить нечего, – что, если бы вы жили в Штатах, тетя Робин запросто получила бы развод, а вот в Канаде все сложнее.

– А что такое развод? – поинтересовалась Джейн, вспомнив, что слышала это слово и от Агнес Рипли.

Филлис снисходительно хихикнула.

– Виктория, ты вообще, что ли, глупая? Развод – это когда женатые больше не женатые.

– А так бывает? – удивилась Джейн.

– Ну конечно. Мама говорит, что твоей нужно поехать в Штаты и получить развод, но папа считает, что в Канаде он все равно не будет иметь силы, да и в любом случае Кеннеди его не признают. Папа говорит, что и бабушка этого не позволит из страха, что тетя Робин выйдет замуж за кого-то другого.

– А если… если мама получит развод, тогдатотбольше не будет моим отцом? – с надеждой спросила Джейн.

Филлис явно засомневалась.

– Не думаю, что от этого что-то изменится. Но если она снова выйдет замуж, у тебя появится отчим.

Отчим Джейн был ни к чему, равно как и отец. Тем не менее она опять промолчала, к сильнейшей досаде Филлис.

– А ты рада, что поедешь на остров Принца Эдуарда, Виктория?

Джейн не собиралась изливать душу перед задавакой Филлис.

– Я про него ничего не знаю, – ответила она кратко.

– Зато я знаю, – с важным видом заявила Филлис. – Мы там были летом два года назад. Жили в большом отеле на северном берегу. Довольно милое место. Думаю, тебе там понравится – хоть какое-то разнообразие.

Джейн заранее знала, что ей там будет ужасно. Она попыталась сменить тему разговора, но Филлис хотела выжать из него все до капли.

– Думаешь, ты уживешься со своим отцом?

– Пока не знаю.

– Он, знаешь ли, любит умных, а ты у нас не особенно умная, правда, Виктория?

Джейн не нравилось, что ее выставляют каким-то червяком. А с Филлис оно всегда так было… если только Джейн не соглашалась превратиться в ее тень. При этом злиться на нее было совершенно бесполезно. Филлис – это твердили все вокруг – такая славненькая девочка… с таким дивным характером. На самом деле она была очень заносчивой. Джейн иногда думала, что, если бы они хотя бы раз толком поскандалили, она стала бы лучше относиться к Филлис. Джейн знала: мама немного переживает, что у дочери почти нет подруг среди сверстниц.

– Знаешь, – продолжила Филлис, – в этом и была одна из причин… Тетя Робин считала, что не умеет с ним разговаривать достаточно умно.

Червяк трепыхнулся.

– Я не желаю больше говорить про маму… и проэтого,– отчетливо произнесла Джейн.

Филлис надулась, и день был испорчен окончательно. Джейн обрадовалась даже сильнее обычного, когда за ней приехал Фрэнк.

В доме номер 60 почти не вели разговоров о том, что Джейн скоро поедет на остров. Как же быстро летели дни! Джейн так и хотелось их удержать. Когда-то давно, еще совсем маленькой, она сказала маме:

– Мамочка, а можно как-нибудь остановить время?

Ей вспомнилось, что мама вздохнула и ответила:

– Время не остановишь, лапушка.

И вот время камнем катится вперед… тик-так, тик-так… восход, закат, снова и снова, все ближе день, когда ей предстоит разлучиться с мамой. Будет это в начале июня… Занятия в Святой Агате заканчивались раньше, чем в других школах. В конце мая бабушка отвела Джейн в «Мальборо», купила ей красивых одежек… таких красивых у нее еще никогда не было. В других обстоятельствах Джейн очень понравилось бы синее пальтишко и щегольская синяя шапочка с алым бантиком, прелестное белое платьице с красной вышивкой и красным кожаным пояском. Даже у Филлис не было такой красоты. Но сейчас Джейн это не интересовало.

– Вряд ли ей там будет куда наряжаться, – заметила мама.

– Нужно одеть ее должным образом, – ответила бабушка. – Чтобыэтомуне взбрело в голову ей покупать одежду – уж об этом я позабочусь. И чтобы Айрин Фрейзер не о чем было судачить. Полагаю, у него там есть хоть какая-то лачуга, где жить, – иначе он не стал бы за ней посылать. Виктория, тебе никто разве никогда не говорил, что неприлично мазать маслом весь кусок хлеба? И ты не могла бы для разнообразия в кои-то веки сделать так, чтобы на протяжении всего обеда салфетка не падала у тебя с колен?

Садиться за стол Джейн теперь ненавидела сильнее

– Как и следовало ожидать, – подытожила бабушка.

Джоди попыталась утешить подругу:

– Ну, это же совсем ненадолго. Всего на три месяца, Джейн.

Три месяца разлуки с любимой мамой, три месяца в обществе противного папы – Джейн это казалось целой вечностью.

– Ты мне будешь писать, Джейн? Я тебе тоже буду писать, если раздобуду марки. У меня есть десять центов… мне их дал мистер Рэнсом. На три марки хватит.

И тут Джейн сообщила Джоди совсем уж душераздирающую вещь:

– Джоди,тебея буду писать очень часто. А вот маме мне разрешили писать только раз в месяц. И не велели упоминатьэтого.

– Это тебе сама мама сказала?

– Нет, конечно! Бабушка. Можно подумать, я хочу его упоминать.

– Я нашла остров Принца Эдуарда на карте, – сообщила Джоди. Ее бархатисто-карие глаза были полны сострадания. – Там вокруг него столько воды! Ты не боишься упасть с берега?

– Я была бы, пожалуй, не против, – в полном отчаянии ответила Джейн.

На остров Джейн должна была ехать с мистером и миссис Стэнли – они собирались навестить замужнюю дочь. Джейн плохо помнила, как пережила последние дни. Она дала себе слово не брыкаться, чтобы маме из-за нее не досталось. Не было больше никаких задушевных разговоров перед сном и ласк… никаких нежных слов в самые нужные минуты. Джейн сумела понять, что тому есть две причины. С одной стороны, маме самой было трудно все это выносить, а с другой – бабушка твердо решила этого не допустить. И все же в последнюю ночь, которую Джейн предстояло провести в доме номер 60, мама все-таки к ней проскользнула, пока бабушка занималась внизу гостями.

– Мама… мама!

– Лапушка, будь смелой. В конце концов, это всего три месяца, а на острове действительно очень мило. Ты можешь… если бы я знала… когда я… А, не важно. Теперь уже все не важно. Лапушка, ты должна пообещать мне одну вещь. Ты никогда не будешь меня упоминать в разговорах с отцом.

– Ладно, – всхлипнула Джейн. Это обещание далось ей легко. Она и представить себе не могла, что будет говорить сэтимпро маму.

– Он станет лучше к тебе относиться, если… если… если решит, что ты не очень меня любишь, – прошептала мама. Голубые глаза скрылись под белыми веками. Но Джейн успела перехватить мамин взгляд. Ей казалось, что сердце ее сейчас разорвется.

Небо на рассвете было кроваво-красным, но скоро сделалось угрюмо-серым. К полудню заморосил дождь.

– Видишь, даже погода грустит, что ты уезжаешь, – заметила Джоди. – Ах, Джейн, я так буду по тебе скучать. А еще… я не знаю, найдешь ли ты меня здесь, когда вернешься. Мисс Уэст все твердит, что отправит меня в сиротский приют, а я не хочу в приют, Джейн. Вот ракушка, которую мисс Эймс привезла для меня из Вест-Индии. Это единственная красивая вещь, которая у меня есть. Я хочу ее отдать тебе, потому что, если меня отправят в приют, там ее наверняка отнимут.

Поезд на Монреаль уходил в одиннадцать вечера, и Фрэнк отвез Джейн с мамой на станцию. Прощаясь, Джейн вежливо поцеловала бабушку и тетю Гертруду.

– Если встретишь на острове свою тетю Айрин Фрейзер, передай ей мой привет, – сказала бабушка. В ее тоне сквозило странное волнение. Джейн подумала, что бабушка когда-то сумела взять верх над тетей Айрин и хочет разбередить той старые раны. Она будто пыталась сказать: «Уж меня-то она вспомнит». И кто она вообще такая, эта тетя Айрин?

Когда они отъезжали, дом номер 60 угрюмо смотрел ей вслед. Джейн его никогда не любила, а дом никогда не любил ее, но она все равно чувствовала пустоту в душе, как будто вместе с дверью захлопнулась какая-то важная часть ее жизни. Пока машина везла их над подземным эльфийским городом, который рождается под темной улицей в дождливый вечер, они с мамой не проронили ни слова. Джейн дала себе слово не плакать и не плакала. Сидела, широко распахнув глаза от отчаяния, однако, когда настала пора прощаться, голос ее прозвучал сдержанно и ровно. Последнее, что увидела Робин Стюарт, – это изящная несгибаемая фигурка, которая махала ей рукой, а миссис Стэнли подсаживала ее в дверь пульмановского вагона.

В Монреаль они приехали утром, а в полдень двинулись дальше на Приморском экспрессе. Настанет время, когда само название «Приморский экспресс» будет вселять в Джейн восторженный трепет, но пока у него был совсем другой смысл: разлука. Весь день шел дождь. Миссис Стэнли пыталась ей показать горы, но Джейн в тот момент горы были ни к чему. Миссис Стэнли отметила, что девочка очень скованная, неотзывчивая, и в результате от нее отстала… за что Джейн вознесла бы Господу миллион благодарственных молитв, если бы когда-нибудь слышала такое выражение. Горы! Когда каждый поворот колес только отдаляет ее от мамы!

На следующий день они проехали через Нью-Брансуик, озаренный серым светом сквозь унылую морось. Дождь не прекратился и когда они добрались до Сэквилла, где пересели на маленькую боковую линию, ведущую на мыс Торментайн.

– Оттуда мы на автомобильном пароме переберемся на остров, – объяснила миссис Стэнли.

Она бросила попытки заговорить с Джейн. Решила, что в жизни еще не видела настолько тупого ребенка. Ей и в голову не приходило, что молчание стало для Джейн последним бастионом, чтобы сдержать натиск неистовых мятежных рыданий. Ведь Джейн дала себе слово не плакать.

Когда они добрались до мыса, дождь перестал. На автомобильный паром они садились при свете солнца, которое плоским красным диском висело в разрыве между туч на западе. Но скоро небо опять потемнело. Они пересекли серый неспокойный пролив под серым небом с грязными лохмотьями туч по краям. Когда они снова сели в поезд, дождь полил сильнее прежнего. Джейн укачало во время переправы, и она ужасно устала. Вот он какой, остров Принца Эдуарда… Залитый дождем клочок земли, где деревья клонятся на ветру, а тяжелые тучи разве что не лежат на полях. Джейн нигде не видела ни цветущих садов, ни зеленых лужаек, ни округлых холмов, накинувших на плечи горжетки из темных елей. Миссис Стэнли сказала, что через пару часов они доберутся до Шарлоттауна и там ее встретит отец. Отец, который, по маминым словам, ее не любит, а еще, по словам бабушки, живет в лачуге. Больше она про него ничего не знала. Каков он с виду? У него мешки под глазами, как у дяди Дэвида? Вечно поджатые губы, как у дяди Уильяма? И он подмигивает в конце каждой фразы, как старый мистер Доран, который приходит к бабушке в гости?

От мамы ее отделяла тысяча миль, а казалось, что миллион. Она чувствовала себя ужасно одинокой. Поезд подходил к станции.

– Приехали, Виктория, – с облегчением произнесла миссис Стэнли.

Едва Джейн шагнула из вагона на платформу, на нее напрыгнула какая-то дама с криком:

– Так это Джейн-Виктория… неужели это моя дорогая Джейн-Виктория?

Джейн не любила, когда на нее напрыгивали… и сейчас ей совсем не хотелось быть чьей-то Джейн-Викторией.

Она отстранилась и окинула даму одним из своих подчеркнуто-пристальных взглядов. Дама оказалась симпатичная, лет сорока пяти или пятидесяти, с большими голубыми глазами и тугими каштановыми кудряшками вокруг дружелюбного лица с бежевой кожей. Это что, тетя Айрин?

– Джейн, если можно, – произнесла она вежливо и отчетливо.

– Ну прямо копия своей бабушки Кеннеди, Эндрю, – рассказала тетя Айрин брату на следующее утро.

Тетя Айрин рассмеялась… весело, непринужденно.

– Какая ты смешная, душенька! Ну Джейн так Джейн. Как скажешь, так и будет. Я твоя тетя Айрин.

– Слышала. – Джейн воспитанно поцеловала тетю Айрин в щеку. – Бабушка просила меня передать вам привет.

– А! – В мягком голосе тети Айрин звякнула твердая нотка. – Очень любезно с ее стороны… чрезвычайно любезно. Ты, наверное, гадаешь, почему твой папа не приехал. Он выехал… Он, как ты знаешь, живет в Бруквью… но эта его дурацкая дряхлая машина сломалась на полдороге. Он мне позвонил, сказал, что сегодня никак не успеет, но будет к завтрашнему утру, а меня попросил тебя встретить и забрать на ночь к себе. Погодите, миссис Стэнли, не уходите, я должна вас поблагодарить за то, что вы благополучно доставили нам нашу милочку. Мы перед вами в неоплатном долгу.

– Не за что. Мне было очень приятно, – вежливо и не слишком правдиво ответила миссис Стэнли. После чего поспешно отошла, довольная тем, что наконец избавилась от этого непонятного молчаливого ребенка – девочка всю дорогу выглядела так, будто она христианская мученица на пути в клетку со львами.

А Джейн казалось, что она одна во всей вселенной. Присутствие тети Айрин ничего не меняло. Джейн не нравилась тетя Айрин. А еще меньше ей нравилась она сама. Что с ней не так? Почему она не может быть как все? Другим девочкам нравятся хотя бы некоторые их дяди и тети.

Она пошла за тетей Айрин к поджидавшему такси.

– Ужасная погода, душенька… но дождь очень кстати… мы тут столько недель томились… видимо, ты его с собой привезла. Мы скоро будем дома. Я так рада твоему приезду. Я даже говорила твоему отцу, чтобы он позволил тебе пожить у меня. Глупость это – везти тебя в Бруквью. У него же там съемная квартирка… две комнаты над лавкой Джима Мида. Зимой он, понятное дело, возвращается в город. Но… Ты, душенька Джейн, наверное, даже не знаешь, каким твой папа бывает упрямым, если что-то для себя решил.

– Я о нем вообще ничего не знаю, – в отчаянии произнесла Джейн.

– А, понятно. Полагаю, мама с тобой никогда о нем не говорила?

– Нет, – неохотно подтвердила Джейн.

У нее создалось впечатление, что в вопросе тети Айрин есть какой-то подвох. Ей еще предстояло узнать, что подвох есть во всех вопросах тети Айрин. Тетя Айрин сжала ей руку… которую не выпускала с тех пор, как они сели в такси… Сжала с сочувствием.

– Бедняжка! Я прекрасно понимаю, каково тебе. И что-то я не уверена, что папа твой поступил правильно, когда послал за тобой. Сама я понятия не имею, зачем он это сделал. Даже представить не могу его побуждения… хотя мы с твоим папой всегда были очень близки… просто очень близки, душенька. Я его старше на десять лет и всегда была ему не столько сестрой, сколько матерью. Ну, вот мы и дома, душенька.

Дома! Джейн провели в уютный опрятный домик – он напоминал саму тетю Айрин, но Джейн чувствовала себя в нем дома не больше, чем воробей на чужом карнизе. В гостиной тетя Айрин сняла пальто и шляпку, пригладила волосы, обняла Джейн.

– Ну, дай-ка на тебя посмотреть. На вокзале было некогда. А я тебя последний раз видела в три годика.

Джейн не хотела, чтобы ее разглядывали, и довольно неловко съежилась. Она чувствовала, что ее оценивают, и, несмотря на всю доброту голоса и манер тети Айрин, понимала, что оценка эта не вполне благожелательна.

– Ты совсем не похожа на свою маму. Она-то была такой раскрасавицей! А ты, солнышко, больше похожа на своего папу. Ну, давай поужинаем.

– Ах, нет, пожалуйста! – взмолилась Джейн. Она знала, что не сможет проглотить ни кусочка… сама мысль о еде была мучительна.

– Ну немножечко… совсем немножечко, – тетя Айрин уговаривала ее прямо как маленькую. – Есть очень вкусный шоколадный торт с мятой. На самом деле, я его испекла для твоего папы. В определенных вещах он, знаешь ли, еще совсем мальчишка… ужасный сладкоежка. Он всегда считал, что шоколадные торты нужно печь безупречно. Твоя мама очень старалась мне подражать, но… в общем, тут нужен талант. А он либо есть, либо нет. Да и куда уж такой очаровательной куколке еще и готовить… или, к примеру, вести хозяйство – я твоему папе сто раз про это говорила. Но мужчины бывают такими непонятливыми, верно? Считают, что женщина может все. Садись сюда, Джейни.

Видимо, «Джейни» стало последней каплей. Джейн никому бы не позволила себя «джейнить».

– Спасибо, тетя Айрин, – произнесла она очень вежливо и решительно, – но я ничего не смогу съесть, даже пытаться бессмысленно. Можно, я, пожалуйста, пойду спать?

Тетя Айрин погладила ее по плечу:

– Конечно, бедняжечка моя. Ты страшно устала, а вокруг все незнакомое. Уж я-то знаю, каково тебе. Сейчас отведу тебя наверх в твою комнату.

Комната оказалась очень симпатичной – занавески из розового сутажа, кроватка под шелковым покрывалом, таким скользким и гладким, что казалось: под ним еще никто никогда не спал. Тетя Айрин тут же ловко сдернула покрывало, отогнула краешек одеяла.

– Надеюсь, ты как следует выспишься, душенька. Ты не представляешь, что это для меня значит – доченька Эндрю под моей крышей… моя единственная племянница. И я всегда так сильно любила твою маму, но… Ну, мне кажется, она ко мне очень сдержанно относилась. Я это всегда чувствовала, но не позволяла, чтобы это как-то омрачило наши отношения. Ей не нравилось, когда мы с твоим папой подолгу разговаривали… это я всегда понимала. Она была много моложе твоего отца… совсем еще ребенок… Естественно, что он часто обращался ко мне за советом, он ведь к этому привык. И все важные вопросы всегда проговаривал со мной. Мне кажется, она слегка ревновала… да и куда же без этого, она же дочка миссис Роберт Кеннеди. Никогда не опускайся до ревности, Джейни. Ничто так сильно не отравляет жизнь. Тут вот лежит пуховое одеяло, душенька, если вдруг ночью замерзнешь. В дождливые ночи на острове не жарко. Спокойной ночи, душенька.

Джейн осталась одна в комнате, обвела ее взглядом. Абажур на лампе был расписан розочками, снизу свисала бахрома из бусинок. Джейн этот абажур почему-то показался ужасно противным. Такой же миленький и гладенький, как тетя Айрин. Джейн подошла к нему, погасила свет. Потом приблизилась к окну. Тук-тук – колотил дождь по оконным стеклам. Плюх-плюх – падали капли дождя на крышу веранды. А больше Джейн ничего не видела. У нее защемило сердце. Никогда эти чужие черные беззвездные просторы не станут ее домом.

– Если бы мама была здесь, – прошептала она.

Но хотя ей и казалось, что жизнь выхватили у нее из рук и разорвали в клочья, она не заплакала.

Бессонные ночи в поезде так сильно измотали Джейн, что уснула она почти мгновенно. А когда проснулась, снаружи еще было темно. Дождь перестал. Кровать ее пересекала полоска яркого света. Джейн выскользнула из надушенной постели и подошла к окну. Мир изменился. Небо расчистилось, несколько сияющих звезд смотрели издалека на спящий городок. Неподалеку стояло дерево в серебристом цвету. Полная луна, огромным пузырем висевшая над заливом или гаванью, заливала все вокруг ярким светом, а по воде бежала изумительная искристая дорожка. Выходит, на острове Принца Эдуарда тоже есть луна. А Джейн раньше в это не верила. Кстати, луна начищена – никакая королева не придерется. Джейн будто увидела старую подругу. Луна одновременно глядела и на Торонто, и на остров Принца Эдуарда. Может, она светила и Джоди, которая спала в своей комнатушке на чердаке, и маме, которая заполночь возвращалась домой с какого-то веселья. А что, если и мама тоже сейчас глядит на луну? Джейн вдруг забыла, что до Торонто тысяча миль.

Дверь открылась, вошла тетя Айрин в ночной сорочке.

– Душенька, что такое? Я услышала, как ты ходишь, испугалась – не заболела ли, часом.

– Я просто встала посмотреть на луну, – пояснила Джейн.

– Вот смешная! Ты что, луну раньше не видела? А я так перепугалась! Ну,

Джейн не умела выглядеть свежей и бодрой по указке. И что, за ней теперь постоянно будут подглядывать? Она тихо забралась в кровать, ей повторно подоткнули одеяло. Но ей больше было не заснуть.

Утро всегда настает, даже после самой долгой ночи. День, которому предстояло стать для Джейн совершенно удивительным, начался как всякий другой. Кучевые облака – только Джейн не знала, что они так называются, – на востоке вспыхнули пламенем. Солнце поднялось в небо с обычной неторопливостью. Джейн боялась вставать слишком рано, чтобы снова не переполошить тетю Айрин, но в конце концов выпрыгнула из кровати и открыла окно. Она еще не понимала, что перед ней самая прекрасная картина на земле – июньское утро на острове Принца Эдуарда, – но сразу отметила, что все выглядит совсем не так, как накануне ночью. От кустов сирени, отделявших участок тети Айрин от соседнего, на нее хлынула волна благоухания. Тополя в уголке газона тряслись от зеленого смеха. Яблоня приветственно тянула к ней ветки. Вдали расстилались поля, усыпанные маргаритками, от них Джейн отделяла бухта, над которой кружили и прядали вниз белые чайки. Воздух после дождя был влажным и дивным. А еще домик Айрин стоял на окраине городка, прямо за ним начиналась лесная дорожка – блестящая после дождя, она казалась кроваво-красной! Джейн и помыслить не могла, что дорожки бывают такого цвета.

«Надо же… надо же… а на острове Эдуарда красиво», – несколько неохотно подумала Джейн.

Первым испытанием оказался завтрак. Джейн, как и накануне, совсем не чувствовала голода.

– Мне, боюсь, ничего не съесть, тетя Айрин.

– Надо же покушать, душенька. Любить я тебя буду, а вот баловать нет. Сдается мне, раньше тебе многовато позволяли. Папа того и гляди приедет. Так что садись и ешь кашу.

Джейн попыталась. Надо сказать, тетя Айрин действительно приготовила отличный завтрак. Апельсиновый сок, каша на густых золотистых сливках, аккуратные треугольнички поджаренного хлеба, яйцо всмятку – прямо как надо, – апельсиновое варенье янтарно-багряного цвета. Тетя Айрин явно была отличной кулинаркой. Но Джейн никогда еще не было так трудно что-то проталкивать в горло.

– Ты не переживай, душенька, – сказала тетя Айрин с улыбкой, как будто пытаясь успокоить совсем маленького ребенка.

Джейн, в принципе, не переживала. Просто внутри у нее разверзлась странная, ужасная пропасть, которую было не заполнить ничем, даже яйцом. А после завтрака ей пришлось ждать еще целый час, и тогда она поняла: самая тяжкая работа на земле – ожидание. Однако все когда-то кончается, и, когда тетя Айрин произнесла: «Ну, вот и твой папа», Джейн показалось, что все действительно кончилось.

Ладони внезапно вспотели, во рту пересохло. Тиканье часов сделалось необычайно громким. На дорожке послышались шаги… дверь открылась… кто-то стоял на пороге. Джейн встала с места, но не могла поднять глаз… не могла.

– Вот твоя дочурка, – произнесла тетя Айрин. – По-моему, такой дочкой можно только гордиться, верно, Дрю? Высоковата для своих лет, но…

– Рыжеволосый нефрит, – раздался голос.

Всего два слова… но они бесповоротно изменили жизнь Джейн. Впрочем, изменил скорее голос, а не слова… голос, произносивший каждое слово так, будто это изумительная тайна, только для вас двоих. Джейн наконец осмелилась поднять взгляд.

Брови домиком… густые рыжевато-каштановые волосы, откинутые со лба… рот с приподнятыми уголками… квадратный подбородок с ямочкой… строгий взгляд карих глаз, окруженных ласковыми морщинками. Это лицо она знала не хуже своего собственного.

– Кеннет Говард, – ахнула Джейн. И против воли сделала к нему шаг.

В следующий миг ее подхватили и расцеловали. Она вернула поцелуй. Этот человек не казался ей чужим. В ней тут же пробудился таинственный зов родственных душ, который не имеет ничего общего с родством по плоти и крови. За один-единственный миг Джейн напрочь забыла, что ненавидела своего отца. Он ей нравился… ей в нем нравилось все, начиная с приятного табачного запаха от твидового костюма в елочку и заканчивая крепостью сжимавших ее рук. Захотелось заплакать, но это даже не рассматривалось, поэтому она засмеялась… несколько заполошно, так что тетя Айрин чуть снисходительно произнесла:

– Бедняжка, стоит ли удивляться, что она слегка истерична.

Папа поставил Джейн на пол и посмотрел на нее. Строгость в глазах сменилась смехом.

– Ты правда истерична, моя Джейн? – осведомился он серьезно.

Как ей понравилось это «моя Джейн»!

– Нет, отец, – произнесла она с такой же серьезностью. Больше никогда – ни вслух, ни в мыслях – она не называла егоэтот.

– Оставь мне ее на месяц, я ее откормлю, – улыбнулась тетя Айрин.

У Джейн земля ушла из-под ног. А вдруг папа действительно ее оставит? Но он, судя по всему, даже и не собирался. Он усадил ее рядом с собой на софу, обняв за плечи. И все сразу опять стало хорошо.

– Не уверен, что хочу, чтобы ее откармливали. Мне нравятся ее косточки. – Он обвел Джейн критическим взглядом. Джейн понимала, что он ее разглядывает, но не возражала. Только всей душой хотела ему понравиться. Он расстроится, что она такая некрасивая? Решит, что рот у нее великоват?

– А знаешь ли ты, Джейникин, что у тебя просто очаровательные косточки?

– У нее нос как у дедушки Стюарта, – заметила тетя Айрин.

Похоже, тем самым она хотела похвалить нос Джейн, но у той возникло неприятное чувство, что она украла этот самый нос у дедушки Стюарта. Ей стало куда приятнее, когда папа сказал:

– А еще мне нравится, как у тебя растут ресницы, Джейн. Кстати, ты не против, когда тебя зовут Джейн? Я всегда звал тебя Джейн, но, возможно, из чистой строптивости. У тебя есть полное право выбирать себе имя. Мне же важно знать, какое имя – настоящая ты, а какое – бестелесная тень.

– Да-да, я Джейн! – воскликнула девочка. И как же она рада была стать Джейн!

– Ну вот и порешили. А давай ты будешь звать меня папой? Боюсь, отец из меня получится так себе, а вот папа, полагаю, вполне сносный. Прости, что не встретил тебя вчера, но эта противная проказница, моя старая машина, испустила дух прямо посреди дороги. Утром мне удалось ее воскресить… достаточно, чтобы по-жабьи доковылять до города… То еще зрелище – на острове Эдуарда стало даже веселее прежнего… Но, боюсь, некоторое время она проведет в автомастерской. После ужина покатаемся по острову, Джейн, познакомимся поближе.

– Мы уже знакомы, – безыскусно откликнулась Джейн.

И это было правдой. Ей казалось, что папу она знает много лет. И да, «папа» куда лучше, чем «отец». Слово «отец» вызывало неприятные ассоциации… ведь отца она ненавидела. А любить папу оказалось очень просто. Джейн открыла самую потаенную комнатку своего сердца и впустила его туда… нет, обнаружила его там. Ибо папа ее оказался Кеннетом Говардом, а Кеннета Говарда Джейн любила уже очень, очень давно.

– А у этой Джейн толковая голова, – заметил папа, обращаясь к потолку.

Джейн обнаружила, что ждать чего-то приятного – совсем не то, что ждать чего-то неприятного. Миссис Стэнли бы ее просто не узнала – она смеялась, глаза сверкали. И если дополуденные часы показались ей очень долгими, то лишь потому, что ей хотелось поскорее опять оказаться рядом с папой… и подальше от тети Айрин. Тетя Айрин пыталась вытянуть из нее подробности касательно бабушки, мамы и жизни в доме номер 60 по Веселой улице. Но, к большому разочарованию тети Айрин, вытянуть что-либо из Джейн не удавалось. На все хитроумные расспросы Джейн отвечала скучным «да» или «нет», а на хитроумные замечания – те же вопросы, только в скрытом виде – реагировала столь же скучным молчанием.

– Так бабушка Кеннеди хорошо к тебе относится, Джейни?

– Очень хорошо, – стоически заявляла Джейн. Ведь бабушка действительно к ней хорошо относилась. У Джейн были Святая Агата, уроки музыки, красивые платья, лимузин и здоровое питание.

– Твой папа, Джейни, всегда ей был поперек горла. Вот я и боялась, что такое же отношение перекинется и на тебя. Это ведь она его рассорила с твоей мамой.

Джейн молчала. Обсуждать с тетей Айрин свою тайную боль она не собиралась. Тетя Айрин возмущенно закрыла тему.

Папа вернулся к полудню без машины, но в повозке, запряженной лошадью.

– Весь день будут ее чинить. Я позаимствовал у Джеда Карсона повозку, он ее отгонит обратно завтра, когда вернет машину и вещи Джейн. Моя Джейн когда-нибудь каталась в повозке?

– Никуда вы не поедете без обеда, – объявила тетя Айрин.

Обедала Джейн с удовольствием, поскольку почти ничего не ела с тех самых пор, как уехала из Торонто. Тихо надеялась, что папа не удивится ее чудовищному аппетиту. Он, насколько она знала, был беден. Судя по машине, лишних денег у него не водилось. Ему, наверное, тяжело будет кормить лишний рот. Но сам папа, похоже, ел с удовольствием, особенно когда дошло до шоколадного торта с мятой. Джейн страшно захотелось научиться печь шоколадный торт с мятой, но про себя она твердо решила, что ни за что не будет спрашивать рецепт у тети Айрин.

Тетя Айрин все хлопотала вокруг папы. Мурлыкала… в буквальном смысле. И папе нравилось ее мурлыканье, ее медоточивые фразы – как нравился ее торт. Джейн все это видела совершенно отчетливо.

– По-моему, девочку незачем везти в этот твой пансион в Бруквью, – заметила тетя Айрин.

– А если я, допустим, на лето обзаведусь собственным домом? – сказал папа. – Ты как думаешь, Джейн, управишься с хозяйством?

– Да, – тут же ответила Джейн. Конечно управится. Она знала, как вести домашнее хозяйство, пусть никогда его и не вела. Некоторые вещи люди умеют делать с рождения.

– Ты и готовить умеешь? – спросила тетя Айрин и подмигнула папе, будто это была какая-то отличная шутка.

Джейн с удовольствием отметила, что папа не подмигнул в ответ. И спас ее от мучения подыскивать ответ.

– Все, кто в родстве с моей мамой, умеют готовить, – объявил он. – Ну, моя Джейн, иди наряжайся в эти твои красивые одежки и поехали.

Спускаясь по лестнице в шляпке и пальто, Джейн волей-неволей услышала голос тети Айрин в столовой.

– В ней чувствуется скрытность, Эндрю, которая, признаться, мне не по душе.

– Хочешь сказать, она поступает так, как считает нужным? – откликнулся папа.

– Дело не только в этом, Эндрю. Она себе на уме… абсолютно себе на уме. Старая леди Кеннеди времени зря не теряла. Но при этом она такая славная, Эндрю… У нее, как у всех, есть свои недостатки… Если я что-то могу для нее сделать, ты мне просто дай знать. И будь с ней терпелив, Эндрю. Знаешь же: ее никогда не учили тебя любить.

Джейн чуть не скрипнула зубами. Ишь ты, ее надо «учить», как любить папу! Это… да это просто смешно! Все свое недовольство тетей Айрин Джейн выпустила наружу в одном смешке, негромком и недобром, как у совы.

– Главное – поосторожнее с ядовитым плющом! – крикнула тетя Айрин им вслед, когда они отъехали. – Я слышала, в Бруквью его очень много. И не забывай за ней приглядывать, Эндрю.

– Ты, Айрин, все перевернула с ног на голову, как оно свойственно всем женщинам. Видно невооруженным глазом, что это она будет приглядывать за мной.

Они отъехали, и у Джейн стало необычайно легко на душе. Свет, засиявший в сердце, остался с ней по ходу всей поездки по острову. Она никак не могла поверить в то, что всего несколько часов назад была самым несчастным созданием во всем мире. Весело было ехать в тележке, которую везла гнедая кобылка, – Джейн ужасно хотелось нагнуться вперед и похлопать ее по гладкому крупу. Кобылка не проглатывала милю за милю, как это делала бы машина, но Джейн этого и не хотела. В пути их поджидало столько замечательных сюрпризов: очерк холмов вдалеке, будто сотканных из опаловой пыли, порыв ветра над волнующимся полем клевера, ручейки, выбегавшие ниоткуда и удиравшие под сень зеленого леса, где длинные ветки с душистой хвоей нависали над водной рябью, осененные белыми облаками горы, взметнувшиеся в небесную синь, долина, заросшая душистыми лютиками, невероятно синее устье реки у самого моря. Куда ни посмотри, всюду отрада для глаз. Все вокруг так и норовило поведать шепотом секреты счастья. Была и еще одна прелесть: запах моря в воздухе. Джейн втянула его в первый раз… потом еще… и уже не могла остановиться.

– Пошарь-ка у меня в правом кармане, – сказал папа.

Джейн пошарила и выудила пакетик карамели. В доме номер 60 ей не разрешали есть конфеты до или после еды. Но от дома номер 60 их отделяла тысяча миль.

– Как вижу, мы с тобой оба не особо разговорчивые, – заметил папа.

– Нет, но мне кажется, нам все равно очень интересно вместе, – ответила Джейн насколько могла отчетливо – челюсти у нее слиплись.

Папа рассмеялся. У него был замечательныйпонимающийсмех.

– Когда на меня найдет соответствующий стих, я любого заболтаю до смерти, – похвастался он. – А в остальное время люблю, чтобы меня не трогали. Ты мне очень по душе, Джейн. Я рад, что Провидение уговорило меня за тобой послать. Айрин была против. Но я что упрямый осел, Джейн, – если что решил, меня уже не перешибить. И вот мне взбрело в голову познакомиться с собственной дочерью.

Про маму папа не спрашивал. Джейн была ему за это благодарна, но знала при этом, что по-хорошему он должен был спросить. А мама по-хорошему не должна была ее просить не заводить о ней разговоров. Многое в этой ситуации было не по-хорошему, за исключением одной очень важной вещи. Ей предстоит провести с папой все лето, они здесь вместе, катят по дороге, которая живет собственной жизнью, и эта жизнь ртутью разливается у Джейн по жилам. Джейн впервые оказалась в месте и в обществе, которые идеально ей подходили.

Но даже самые замечательные поездки когда-то подходят к концу.

– Скоро будем в Бруквью, – сообщил папа. – В Бруквью я прожил весь последний год. Оно до сих пор остается одним из самых спокойных мест на земле. Я снимаю две комнатки над лавкой Джима Мида. Миссис Джим Мид готовит мне еду и считает меня безобидным безумцем, потому что я пишу.

– А что ты пишешь, папа? – спросила Джейн, припомнив «Мирное урегулирование международных споров».

– Всего понемножку, Джейн. Рассказы… стихи… очерки… статьи на разные темы. Один раз даже написал роман. Но так и не нашел издателя. Продолжил кропать всякую халтуру. Твой папа – немой и немощный Мильтон. Но с тобой, Джейн, я могу поделиться своей самой заветной мечтой. Я бы хотел написать эпическую поэму про Мафусаила[4]. Вот уж достойный предмет! Приехали.

Приехали они на перекресток двух дорог, рядом с которым стояло здание: с одной стороны – лавка, с другой – жилье. Лавка выходила на дорогу, а жилая часть была отгорожена частоколом и рядом елок. Джейн с первого раза освоила искусство спрыгивать с тележки, после чего они прошли через белую калитку, где на одном из столбов сидела черная деревянная утка-приманка, и зашагали по красного цвета дорожке c полосками зеленого дерна, украшенного крупными ракушками по обеим сторонам.

– Гав-гав! – дружелюбно поприветствовал их бело-коричневый пес, сидевший на ступенях. Из дома пахнуло приятным запахом горячего имбирного печенья, изнутри вышла пожилая дама – ладно сложенная, в белом переднике, обшитом самодельным кружевом сантиметров в десять. Джейн никогда еще ни у кого не видела таких румяных щек.

– Миссис Мид, это Джейн, – представил ее папа. – Вы теперь сами видите, почему отныне я вынужден бриться каждое утро.

– Милочка, – произнесла миссис Мид и поцеловала Джейн. Этот поцелуй понравился девочке больше, чем поцелуй тети Айрин.

Миссис Мид тут же вручила Джейн ломоть хлеба, намазанный маслом и земляничным вареньем, чтобы «продержаться» до ужина. Джейн никогда в жизни не пробовала варенья из лесной земляники. Обеденный стол стоял в очень опрятной кухоньке,

«Я очень люблю кухни», – подумала Джейн.

Через еще одну дверь – она выходила в сад – открывался вид на бесконечные зеленые поля к югу. Стол, стоявший в центре, был покрыт веселенькой скатертью в красно-белую клетку. Перед мистером Мидом стоял приземистый горшочек, наполненный золотисто-коричневыми бобами. Мистер Мид выдал Джейн щедрую порцию, а потом добавил большой ломоть кукурузной лепешки. Сам хозяин был похож на капустный кочан в очках и с поднятым парусом, но Джейн он понравился.

Никто не упрекал Джейн за то, что она делала или не делала. Никто не давал ей понять, что она глупая, невоспитанная и постоянно попадает впросак. Когда она доела лепешку, мистер Мид положил ей на тарелку еще одну, даже не спросив, хочет она или нет.

– Ешь сколько влезет, но в карман не пихай, – заявил он торжественно.

Песик сидел с Джейн рядом и глядел на нее голодным, полным надежды взглядом. Никто ничего не сказал, когда Джейн угостила его лепешкой.

Разговор в основном вели мистер и миссис Мид. Речь шла о людях, о которых Джейн не имела никакого понятия, однако ей все равно интересно было слушать. Когда хозяйка грустно объявила, что бедняга Джордж Болдуин совсем плох – у него яма желудка, – Джейн с папой взглядами послали друг другу улыбки, но лица у них оставались такими же скорбными, как у миссис Мид. Джейн было очень тепло и приятно на душе. Как замечательно вот так вот перешучиваться! Попробовала бы она улыбаться глазами в доме номер 60! Они с мамой переглядывались, но смеяться не осмеливались.

Восток бледнел, вставала луна – и вот Джейн отправилась спать к миссис Мид в свободную комнату. Там стояли совсем непритязательный письменный стол и умывальник, кровать оказалась железной, покрытой белой эмалью, пол был выкрашен бурой краской. Зато в комнате лежал изумительный лоскутный ковер с изображением роз, папоротников и осенних листьев, накрахмаленные кружевные занавески были белее снега, обои такие симпатичные – букетики серебристых маргариток на бежевом фоне, обвитые голубой ленточкой, – а на подставке перед одним из окон стояла огромная алая герань с душистыми бархатистыми листьями.

Комнатка просто излучала дружелюбие. Джейн спала как убитая, а утром проснулась и спустилась вниз, когда миссис Мид растапливала плиту на кухне. Хозяйка вручила Джейн большой пышный пончик, чтобы продержаться до завтрака, а потом отправила ее в сад подождать, когда встанет папа. Росистое утро было тихим. Ветер приносил приятные сельские запахи. Клумбы были окаймлены голубыми незабудками, на одной красовался куст ранних багровых пионов. Под окнами гостиной были посажены фиалки, красные и белые маргаритки. В поле неподалеку щипали золотисто-зеленую траву коровы, тут же бегал десяток пушистых цыпляток. Желтая пташка пристроилась на цветущей спирее. Из дома вышел бело-коричневый песик и присоединился к Джейн. По дороге проехала смешная двухколесная повозка – Джейн никогда еще таких не видела, – и возница, долговязый парнишка в рабочем комбинезоне, помахал ей, будто старой знакомой. Джейн торопливо помахала в ответ, хотя так и держала в руке остаток пышки.

Какое высокое и голубое небо! Джейн нравилось небо в деревне.

«Остров Эдуарда – замечательное место», – подумала Джейн уже без всякой досады. Сорвала махровую розу, стряхнула с нее росу прямо себе на лицо. Только представьте – умываться росой с розы! А потом Джейн вдруг вспомнила, как молилась, чтобы ее сюда не отправили.

– Кажется, я должна извиниться перед Богом, – с полной убежденностью произнесла Джейн.

– Нам с тобой, рыбка, нужно в ближайшее время купить себе дом, – сказал папа, разом переходя к сути; Джейн уже заметила за ним такую привычку.

Джейн поразмыслила.

– В ближайшее время – это сегодня? – уточнила она.

Папа рассмеялся:

– Можно и так. Нынче один из тех дней, когда я себе более или менее нравлюсь. Как только Джед пригонит машину, сразу и приступим.

Машину Джед пригнал только к полудню, так что они сперва пообедали, а потом уже двинулись в путь – миссис Мид вручила Джейн пакетик сдобного печенья, чтобы путники не оголодали до ужина.

– Мне очень нравится миссис Мид, – сообщила Джейн папе, и на душе у нее потеплело при мысли, что нашелся человек, который ей нравится.

– Она соль земли, – согласился папа, – хотя и считает, что куманика – это не ягода, а родственница какого-то Ника.

Джейн не очень поняла, что это еще за кума Ника… но ей было все равно. Главное – они с папой ехали на машине, при виде которой Фрэнка наверняка бы хватила кондрашка, прыгали по ухабам на красных дорожках, одновременно и дружелюбных, и проказливых, мчались по лесам, где стояли невестами молодые вишни – разбросанные тут и там по склонам холмов, по которым плыли бархатистые тени облаков, исчезая в заполненных синевою лощинах. В этом дивном краю по обеим сторонам дороги постоянно попадались домики, и вот сейчас они купят один из них… «Поехали, Джейн, купим дом…» – как другой мог бы сказать: «Поехали, купим корзинку». Просто восторг!

– Узнав, что ты собралась к нам, я начал выспрашивать про дома. Мне посоветовали несколько штук. Посмотрим все и тогда примем решение. Ты бы какой дом хотела, Джейн?

– А какой тебе по средствам? – серьезно спросила Джейн.

Папа усмехнулся.

– А она не лишена здравого смысла – как бы мало его ни осталось в мире, – обратился он к небесам. – Дорогой, Джейн, нам не по карману. Я не плутократ. С другой стороны, и не побираюсь. За последнюю зиму материалов продал немало.

– «Мирное урегулирование международных споров», – пробормотала Джейн.

– Что-что?

Джейн объяснила. Рассказала, как ей понравилась фотография Кеннета Говарда, как она ее вырезала. А вот о том, что бабушка порвала фотографию, и о том, как на нее смотрела мама, решила промолчать.

– «Saturday Evening» хороший клиент. Но давай вернемся к нашим баранам. Учитывая колебания рынка, какой бы ты предпочла дом, моя Джейн?

– Небольшой, – сказала Джейн, вспоминая необъятность дома номер 60. – Маленький домик, окруженный деревьями… молодыми деревцами.

– Березками? – подхватил папа. – Я бы не возражал против березки-другой. И нескольких елей для контраста. А еще дом должен быть бело-зеленым, в тон деревьям. Мне всегда хотелось пожить в бело-зеленом доме.

– А мы разве не можем его покрасить? – удивилась Джейн.

– Можем. Как же ты это толково придумала! А ведь я бы мог отказаться от самого нам подходящего домика только потому, что он бурого цвета. И еще нужно, чтобы там было хотя бы одно окно – смотреть на залив.

– А дом будет недалеко от залива?

– Обязательно. Мы едем в район Королевского пляжа. Все дома, про которые я слышал, там и находятся.

– Еще я бы хотела, чтобы он стоял на холме, – мечтательно протянула Джейн.

– Подведем итоги. Маленький домик, бело-зеленый или чтобы можно было перекрасить… окруженный деревьями, по возможности березками и елями… с окном на море… на холме. Не вижу ничего невозможного, но есть еще одно условие. Он должен быть волшебным, Джейн… безусловно волшебным. А волшебные дома редкость, даже здесь, на острове. Ты понимаешь, о чем я, Джейн?

Джейн подумала.

– Ты хочешь почувствовать, что это твой дом еще до того, как его купишь, – рассудила она.

– Джейн, – сказал папа, – таких, как ты, просто не бывает.

Он пристально вглядывался в нее, пока они шагали вверх по склону холма; на пути им встретилась речка, настолько синяя, что, увидев ее, Джейн вскрикнула от восторга. Эта речка впадала в такую же синюю бухту. А когда они забрались на вершину холма, перед ними раскинулся простор еще шире и синее, и Джейн поняла: это залив.

– Ах! – произнесла она. И потом еще раз: – Ах!

– Здесь начинается море. Тебе нравится, Джейн?

Джейн кивнула. У нее не было слов. Она раньше видела озеро Онтарио – бледно-голубое, мерцающее, но это… это… Она не отводила глаз и все не могла насмотреться.

– Не думала, что бывает такая синева, – прошептала она.

– Ты и раньше ее видела, – негромко произнес папа. – Ты, наверное, этого не помнишь, но она у тебя в крови. Ты родилась с ней рядом, в прелестную колдовскую апрельскую ночь…

– Но ты меня не любил, – выпалила Джейн, даже не подумав.

– Не любил? Кто тебе такое сказал?

– Бабушка. – Упоминать про бабушку ей никто не запрещал.

– Старая… – Папа осекся. На лицо его будто бы надели маску. – Давай не будем забывать, Джейн, что мы охотимся за домом, – произнес он невозмутимо.

Джейн – совсем ненадолго – отвлеклась от охоты за домом. Она не знала, чему и кому верить. Вроде бы теперь папа ее любит… но может, это не так? Он просто делает вид? Потом она вспомнила, как он ее поцеловал.

«Теперь он меня любит, – подумала она. – Может, когда я родилась, и не любил, но теперь любит точно».

И к ней вернулось счастье.

Охотиться за домом оказалось очень интересно. Хотя если совсем начистоту, интереснее всего было ехать в машине, разговаривать и молчать вместе с папой, потому что большинство домов из списка пришлось признать никуда не годными. Первый был слишком большим, второй – слишком маленьким.

– Нам нужна комната, чтобы гладить кота, – объявил папа.

– А у тебя есть кот? – обрадовалась Джейн.

– Нет. Но если хочешь, мы его заведем. Я слышал, в этом году отменный урожай на котят. Ты любишь кошек?

– Да.

– Тогда берем сразу бушель[5].

– Нет, – возразила Джейн. – Лучше два.

– И собаку. Не знаю, Джейн, как ты относишься к собакам, но, если у тебя будет кот, я обязательно хочу собаку. У меня ее не было с тех пор, как…

Он снова осекся, и Джейн опять почувствовала, что он почти что сказал то, что ей очень хотелось бы услышать.

Третий дом оказался симпатичным. Он стоял в конце лесистой дорожки, на которую сквозь кроны просачивались пятна света. Но при внимательном осмотре выплыли серьезные недостатки. Полы провалились, гнулись, кривились в разные стороны. Дверь висела непонятно как. Окна не открывались. Кладовки не было вовсе.

Про четвертый дом папа сказал, что в нем многовато финтифлюшек, а на пятый они оба едва взглянули: запущенная угловатая некрашеная конура, да еще и двор весь замусорен ржавыми консервными банками, старыми ведрами, корзинами, тряпками и прочим хламом.

– Следующий в моем списке – старый дом Джонсов, – поведал папа.

Отыскать старый дом Джонсов оказалось не так-то просто. Новый дом Джонсов гордо высился у самой дороги, но, чтобы отыскать старый, нужно было проехать мимо по заброшенному проселку с глубокой колеей. Окно кухни выходило на залив. Но дом оказался очень большим, а еще папа с Джейн сошлись на том, что вид на задворки сараев и свинарника Джонсов как-то не впечатляет. Изрядно притомившись, они вновь покатили по ухабам.

Шестой дом оказался на удивление ладным. Небольшое бунгало, новенькое, белое, с красной крышей и мансардным окном. Дворик аккуратный, хотя и без единого дерева; при этом имелись кладовка, симпатичный подпол; полы были в порядке. Из домика открывался отличный вид на залив.

Папа посмотрел на Джейн.

– Как, по-твоему, тут с волшебством, моя Джейн?

– А по-твоему? – спросила Джейн.

Папа покачал головой:

– Никак. А без волшебства, знаешь ли, нам не годится.

Они поехали дальше, оставив хозяина дома гадать, что это за парочка ненормальных. Какое еще волшебство? Нужно сходить к плотнику, который строил этот дом, и поинтересоваться, как исправить такое упущение.

Еще два дома оказались совсем неподходящими.

– Похоже, мы с тобой двое глупцов, Джейн. Мы осмотрели все дома, которые, насколько мне известно, сейчас продаются… и что теперь? Ехать назад, смириться и купить бунгало?

– А давай спросим вон того прохожего, не знает ли он, есть ли в продаже еще дома, – невозмутимо предложила Джейн.

– Я слышал, Джимми-Джоны продают, – сообщил прохожий. – На Холме над Маяком. Там раньше жила их тетушка Матильда Джолли. Говорят, даже кое-какая мебель от нее осталась. Если Джимми-Джона прижать, он вас и с ценой не обидит. До Холма над Маяком две мили, ехать вдоль Королевского пляжа.

Джимми-Джон, Холм над Маяком и тетушка Матильда Джолли! У Джейн закололо кончики пальцев. Все это отчетливо пахло волшебством.

Дом Джейн увидела первой… вернее, увидела окно на втором этаже под остроконечной крышей – оно подмигивало ей с вершины холма. Пришлось объехать холм с другой стороны, по петлистой дорожке между двумя дамбами, где между камней росли молодые папоротники, а кое-где – совсем крошечные елочки.

И вот наконец показался дом… их дом!

– Смотри, лапушка, как бы у тебя глаза из головы не выскочили, – предупредил папа.

Домик пристроился на склоне небольшого, но крутого холма, по колено заросшего вереском. Совсем маленький… В дом номер 60 по Веселой улице таких влезло бы полдесятка. При доме был садик, а в дальнем его конце каменная стенка, чтобы земля не сползала вниз. Был забор с калиткой, и две прислонившиеся к нему высокие белые березки, и выложенная камнем дорожка до единственной двери, в которую в верхней части было вставлено шесть стеклышек. Дверь оказалась заперта, но им удалось заглянуть в окна. С одной стороны от двери находилась довольно просторная комната, прямо перед дверью – лестница на второй этаж, еще две комнатки с другой стороны, из них открывался вид на склоны холма, где росли папоротники высотой по пояс и лежали валуны, скрытые бархатистым зеленым мхом.

На кухне стояла кривоногая старенькая печурка, стол, несколько стульев. И милейший стеклянный шкафчик в углу, закрытый на деревянную кнопочку.

С одной стороны от дома расстилалось поле клевера, с другой – шумела роща из кленов вперемешку с елями и пихтами, отделенная от участка старым, поросшим лишайником деревянным забором. В углу двора имелась яблоня, с которой неслышно осыпались розовые лепестки, у калитки в саду тесно росли несколько старых елей.

– Мне расположение нравится, – заметила Джейн.

– Ты как думаешь, вид продается вместе с домом? – спросил папа.

Джейн так увлеклась осмотром, что даже не заметила вида. Но теперь она все-таки на него взглянула – и у нее перехватило дыхание. Никогда, никогда в жизни… она даже в мечтах не видела ничего настолько прекрасного.

Холм над Маяком находился на вершине треугольника, основанием которого служил залив, а одной из сторон – Королевская бухта. От моря его отделяли серебристо-лиловые песчаные дюны, которые дальше тянулись по косе, огибавшей бухту, где изумительные сине-белые волны одна за другой накатывали на длинный, освещенный солнцем пляж. На другой стороне пролива выделялся на фоне неба белый маяк, а на другом краю бухты виднелись тенистые вершины багряных холмов, которые дремали, обхватив друг друга руками. А дальше простирался во всей своей невыразимой красе остров Принца Эдуарда.

У самого Холма над Маяком, в обрамлении полосы елей со стороны бухты и выпаса с другой, мерцал пруд… Джейн в жизни не видела такой синевы.

– По мне, совершенно подходящий прудик, – заметил папа.

Джейн ответила не сразу. Она могла только смотреть. Она никогда раньше здесь не бывала, но ей казалось, что это место ей знакомо всю жизнь. Песня, которую пел морской ветер, звучала совсем как родная. Джейн всегда хотелось обзавестисьсвоимместом… Она наконец-то почувствовала себя дома.

– Ну, что скажешь? – спросил папа.

Джейн ничуточки не сомневалась, что дом подслушивает, и даже погрозила папе пальцем.

– Ш-ш-ш… – сказала она.

– Пойдем к берегу и поговорим, – решил папа.

Пешком до берега оказалось минут пятнадцать. Они присели на белый, как кость, остов старого дерева, приплывшего из неведомо каких краев. В лица им ударил соленый морской ветер; о берег бился прибой, вокруг сновали бесстрашные крошки-кулики.

«Какой здесь чистый, соленый воздух!» – подумала Джейн.

– Джейн, сдается мне, что крыша течет.

– А мы черепицу поменяем.

– Весь двор зарос лопухами.

– Выполем.

– Дом, конечно, когда-то был белым, но…

– Будет белым снова.

– На входной двери краска облупилась.

– Краска же недорого стоит, правда?

– Ставни сломаны.

– Починим.

– Штукатурка растрескалась.

– Заклеим обоями.

– Непонятно, есть ли там кладовка,

– В комнатке справа есть полки. Я могу там устроить кладовку. Во второй комнатке будет твой кабинет. Тебе же нужно где-то писать, правда?

– Она уже все распланировала, – сообщил папа Атлантическому океану. Затем добавил: – На большом клене, возможно, живут совы.

– Да кто их боится!

– А что с волшебством, моя Джейн?

Волшебство! Да этот дом был просто пропитан волшебством. Куда ни сунься, наткнешься на волшебство. Папа это прекрасно понимал. А спрашивал об этом, только чтобы поговорить. Когда они вернулись к дому, Джейн уселась на высокую плиту из красного песчаника, служившую ступенькой на крыльце, а папа отправился по петлистой тропинке, которую проложили через кленовую рощу коровы, переговорить с Джимми-Джоном… он же мистер Джей-Джей Гарланд. Дом Гарландов было видно – он выглядывал сбоку из-за кленов. Симпатичный светло-желтый фермерский дом, благопристойно обрамленный деревьями.

Джимми-Джон – толстенький коротышка с лучистыми серыми глазами – вернулся вместе с папой. Ключа он не нашел, но они и так уже видели первый этаж, а на втором, рассказал хозяин, три комнаты, в одной деревянная кровать, в каждой по шкафу.

– А под лестницей полка для обуви.

Они стояли на вымощенной камнем дорожке и смотрели на дом.

«Что вы собираетесь со мной делать?» – осведомился дом; редко дома высказываются столь отчетливо.

– Сколько вы за него хотите? – спросил папа.

– Четыре сотни, мебель в придачу, – объявил Джимми-Джон, подмигнув Джейн. Джейн бесшабашно подмигнула в ответ. В конце концов, до бабушки-то была целая тысяча миль.

– Без гроша оставите, – откликнулся папа.

«Прижать» Джимми-Джона он даже не пытался. То, что такую красоту можно купить за четыреста долларов, уже было огромной удачей.

Папа вручил хозяину пятьдесят долларов и сказал, что остальное заплатит завтра.

– Дом ваш, – ответил Джимми-Джон с таким видом, будто делал им подарок. Но Джейн-то знала, что этот дом всегда был их домом.

– Дом… прудик… бухта… и залив! Удачная покупка! – заметил папа. – Да еще и пол-акра земли. Я всю жизнь мечтал стать землевладельцем, чтобы было где встать и сказать: «Это мое». Ну а теперь, Джейн, уже варкается[6].

– Четыре часа пополудни. – Джейн прекрасно помнила книгу про Алису, ее не так-то легко было провести.

Когда они уже собрались уходить, из кленовой рощи вылетело карманное издание Джимми-Джона с озорной физиономией – оно притащило ключ, который нашелся в отсутствие хозяина. Джимми-Джон вручил его Джейн с поклоном. Джейн всю дорогу до Бруквью держала ключ в кулаке. Он ей страшно нравился. Только подумать, какие радости ему предстояло открыть!

Они обнаружили, что очень проголодались, потому что совсем забыли про обед, поэтому вытащили сдобное печенье миссис Мид и съели.

– Папа, а можно я буду готовить?

– Придется. Я-то не умею.

Джейн просияла.

– Вот бы нам завтра туда переехать.

– Так давай. Нужно прикупить еды и постельного белья. А потом сразу двинемся.

– Мне совсем не хочется, чтобы этот день закончился, – призналась Джейн. – Вряд ли будет еще один такой же счастливый.

– У нас еще есть завтра, Джейн… Дай-ка подсчитать… у нас осталось примерно девяносто пять завтра.

– Девяносто пять, – вздохнула Джейн.

– И проведем мы их так, как нам захочется, – разумеется, не нарушая приличий. Будем ходить чистыми, но не слишком. Будем лениться, но не слишком… так, чтобы оставаться примерно в трех прыжках от волков. И в нашем доме никогда не появится этого дьявольского приспособления под названием «будильник».

– Но какие-то часы нам все-таки нужны, – заметила Джейн.

– У Тимоти Соля, который живет возле устья бухты, есть старый корабельный хронометр. Я попрошу Тимоти дать нам его на время. Хронометр, правда, ходит далеко не всегда, ну и подумаешь! Ты мне заштопаешь носок, Джейн?

– Да, – ответила Джейн, которая никогда в жизни не штопала носков.

– Джейн, мы сидим на самой вершине мира. Какая невероятная удача, что ты решила спросить этого прохожего, Джейн.

– Никакая не удача. Я знала, что он знает, – ответила Джейн. – Да, и еще, папа: можно, мы никому не будем говорить про этот дом, пока туда не заселимся?

– Конечно, – согласился папа. – Никому, кроме тети Айрин. Ей, понятное дело, придется сказать.

Джейн промолчала. Пока папа не ответил, она и сама не вполне понимала, что как раз тете Айрин совсем не хотела говорить про дом.

Джейн полагала, что эту ночь проведет без сна. Разве можно спать, если тебе нужно обдумать столько замечательных вещей? В том числе совершенно загадочных. Как получилось, что два таких человека, как мама и папа, возненавидели друг друга? Это было совершенно непонятно. Они такие замечательные, каждый по-своему. Наверняка когда-то они друг друга любили. Что же потом изменилось? Если бы Джейн знала всю правду, может, она смогла бы что-то с ней сделать.

Но она очень скоро умчалась в страну снов по красным проселкам в еловой тени – все они вели к замечательным домикам, – и последняя ее сознательная мысль была такой: «Интересно, сможем ли мы покупать молоко у Джимми-Джонов?»

«Въехали» они уже на следующий день. Поздним утром Джейн с папой добрались до города, накупили консервов, приобрели постельное белье. Кроме того, Джейн обзавелась несколькими ситцевыми платьицами и передниками из бумазеи. Она понимала: одежда, купленная бабушкой, на Холме ей не пригодится. А еще, пока папа не видел, она заскочила в книжный магазин и приобрела «Кулинарную книгу для начинающих». Мама перед отъездом подарила ей доллар, и Джейн решила не пускать дело на самотек.

Они заехали к тете Айрин, но той не оказалось дома, чему Джейн очень обрадовалась по ряду собственных причин, которые, впрочем, оставила при себе. После ужина они привязали сундучок и чемодан Джейн к багажнику на крыше машины и двинулись по ухабам к Холму над Маяком. Миссис Мид вручила им коробочку плюшек, три каравая, круг масла с нарисованным на нем клеверным листиком, баночку сливок, пирог с изюмом и три сушеные трески.

– Одну на ночь положи вымачиваться, а утром зажарь, – посоветовала она Джейн.

Домик никуда не делся. Джейн немного переживала – вдруг за ночь его украдут. Ей он представлялся настолько желанным, что казалось: любой захочет на него покуситься. Она очень сочувствовала тетушке Матильде Джолли, которая вынуждена была его покинуть, поскольку умерла. Трудно было поверить, что, оказавшись в золотых чертогах, тетушка Матильда Джолли не будет скучать по дому на Холме над Маяком.

– Папа, позволишь мне отпереть дверь?

Джейн, трепеща от предвкушения, переступила порог.

– Это… это дом, – произнесла она.

Дом, которого у нее раньше никогда не было. Еще ни разу в жизни она не была так близка к слезам.

Они, точно дети, носились по комнатам. Наверху оказалось целых три. Джейн тут же решила, что в большой, что на северной стороне, будет жить папа.

– А ты ее себе не хочешь, великодушная барышня? Тут окно выходит на залив.

– Нет, я хочу ту, миленькую, на задах. Папа, я правда хочу комнату поменьше. А из третьей получится замечательная гостевая.

– А нам нужна гостевая комната, Джейн? Позволь тебе напомнить: свобода человека измеряется тем, без чего он может обойтись.

– Папа, конечно, нам нужна гостевая комната. – Джейн очень будоражила эта мысль. – К нам ведь иногда будет кто-то приезжать, верно?

– В ней даже кровати нет.

– Мы ее где-нибудь раздобудем. Папа, дом так радуется, что мы приехали… Он доволен, что в нем опять живут. Стулья так хотят, чтобы на них посидели!

– Сентиментальное дитя! – поддразнил ее папа. Но в глазах его прятался понимающий смех.

Дом оказался на удивление чистым. Джейн впоследствии выяснила, что, как только миссис Джимми-Джон и Миранда Джимми-Джон узнали, что дом продан, они тут же пришли, влезли внутрь через одно из окон на кухне и тщательно все надраили снизу доверху. Джейн отчасти даже пожалела, что в доме так чисто. Она бы с удовольствием сделала уборку. Ей много что хотелось сделать для этого дома.

«Я ничем не лучше тети Гертруды», – подумала она. И впервые

Пока же делать было нечего, кроме как разложить по кроватям белье и матрасы, поставить банки в кухонный шкаф, а масло и сливки в подпол. Папа повесил подаренную миссис Мид треску за кухонной плитой.

– Ужинать будем сосисками, – объявила Джейн.

– Джейникин, – папа в отчаянии вцепился в волосы, – я забыл купить сковороду.

– Ничего, на нижней полке шкафа есть чугунная сковорода, – невозмутимо доложила Джейн. – А также чугунок на трех ножках! – добавила она победоносно.

К этому моменту Джейн уже знала о доме буквально все. Папа развел огонь в плите и некоторое время подсовывал туда поленья, оставшиеся от тети Матильды Джолли, а Джейн внимательно за ним наблюдала. Она никогда раньше не видела, как растапливают плиту, но твердо решила, что в следующий раз должна справиться сама. У плиты слегка шаталась одна ножка, однако Джейн нашла во дворе плоский камушек, подсунула его в нужное место – и все стало просто отлично. Папа сходил к Джимми-Джону за ведром воды (прежде чем использовать колодец, его еще надо было вычистить), а Джейн накрыла стол красно-белой скатертью, как у миссис Мид, и расставила приборы, которые папа купил в магазине уцененных товаров. Сходила в запущенный садик, собрала букетик «разбитого сердца»[7] и летних лилий, поставила в центр стола. Вазочки не нашлось, но Джейн отыскала старую ржавую консервную банку, обмотала зеленым шелковым шарфом, который вытащила из сундучка – это был дорогой шелковый шарф, подарок тети Минни, – и устроила туда свой букет. Нарезала хлеб, смазала маслом, заварила чай и пожарила сосиски. Раньше ей ничего этого делать не доводилось, но она же не зря наблюдала за Мэри.

– Здорово опять ставить ноги под собственный стол, – заметил папа, когда они сели ужинать.

«Если бы бабушка увидела, что я ужинаю на кухне… – злорадно подумала Джейн. – И мне это так нравится… Она бы опять стала говорить, что у меня нет вкуса».

А вслух она спросила, едва не лопнув от гордости:

– Как ты привык пить чай, папа?

На голом белом полу перепутались солнечные лучи. В окно, выходившее на восток, было видно кленовую рощу, в выходившее на север – залив, прудик и дюны, в выходившее на запад – бухту. Дул ветер с соленого моря. В вечернем воздухе кружились ласточки. Куда ни глянь, все принадлежало ей и ее папе. Она теперь хозяйка дома… и никто не станет оспаривать ее слова. Можно делать все, что заблагорассудится, и ни перед кем не оправдываться. Воспоминания о первом их совместном ужине в домике тетушки Матильды Джолли остались для Джейн «отрадой, драгоценною навек»[8]. Папа был в прекрасном настроении. Разговаривал с ней как со взрослой. Джейн жалела всех, у кого нет такого отца.

Папа хотел помочь ей вымыть посуду, но Джейн ему не позволила. Разве не она тут хозяйка? Она видела, как Мэри моет посуду. Ей всегда хотелось мыть посуду… это же так здорово: тарелки были грязные, а стали чистые. Папа купил тазик, а вот про мочалку и полотенца они не подумали. Джейн вытащила из сундука две нижние сорочки, разорвала напополам.

На закате они пошли прогуляться к берегу моря… и потом ходили туда почти каждый вечер этого колдовского лета. На изогнувшийся дугою берег, покрытый серебристым песком, набегала серебристой дугой волна. Мимо цепочки теневых дюн скользило суденышко под белым парусом. Подмигивал, вращаясь, прожектор маяка. За ним полыхало багряно-золотое зарево. На закате мыс превращался для Джейн в загадочное место. Что лежит дальше? «Морей волшебных сказочный простор»?[9] Джейн не могла припомнить, где услышала или прочитала эту строчку, но она вдруг наполнилась жизнью.

Папа курил трубку, которую называл «задумчивой старушкой», и молчал. Джейн сидела с ним рядом в тени костей старого судна и тоже молчала. Не было нужды ничего говорить.

Вернувшись домой, они выяснили, что, хотя папа и купил три лампы, они забыли про керосин для них и для лампы в кабинете.

– Ну, полагаю, один раз можно лечь спать и в темноте.

Не пришлось. Неутомимая Джейн вспомнила, что видела в ящике кухонного стола огарок сальной свечи. Она разрезала его на две части и воткнула обе в горлышки старых бутылок, тоже выкопанных из шкафа, – большего и желать нельзя.

Джейн оглядела свою комнатку – сердце переполняла радость. Пока здесь стояли только столик и деревянная кровать, потолок пятнали старые протечки, пол был довольно неровным. Но у нее впервые появилась комната по вкусу, где не нужно было бояться, что за тобой подглядывают через замочную скважину. Джейн разделась, задула свечу, выглянула в окно – отсюда почти можно было дотронуться до вершины их невысокого крутого холма. Взошла луна, и окрестный пейзаж превратился в нечто волшебное. Всего в миле мерцали огни деревушки у Маяка. Справа от окна молодая березка будто бы встала на цыпочки, пытаясь заглянуть за вершину холма. В папоротниках бродили мягкие бархатистые тени.

«Пусть это будет волшебное окно, – подумала Джейн. – Порой, выглянув из него, я увижу что-нибудь диковинное. Например, маму, которая идет по дороге, глядя на огни Холма над Маяком».

Папа выбрал отличный матрас, а Джейн ужасно устала после тяжелого дня. Но как же замечательно было лежать в этой удобной – и такой незамысловатой – деревянной кроватке. (Ни Джейн, ни Джимми-Джон не знали, что один коллекционер предлагал тетушке Матильде Джолли пятьдесят долларов за эту кровать.) Как приятно было смотреть на тени березовых листьев, качавшиеся по стене в лунном свете, и знать, что папа рядом, на другой стороне маленькой площадки, а снаружи вольные холмы и простор полей, где можно бегать, когда захочется, и никто не посмеет тебя напугать; где кроны елей и тенистые дюны вместо чугунных заборов и запертых ворот. И как же тут было тихо… Ни гудения клаксонов, ни мелькания фар. Джейн открыла окно, в комнате запахло папоротником. А еще этот странный далекий звук… протяжный призыв моря. Он заполнял собою всю ночь. Джейн вслушалась, и что-то глубоко внутри откликнулось трепетом то ли тоски, то ли восторга. Почему море ее зовет? Каковы его тайные горести?

Джейн уже почти задремала, и тут ее вдруг пронзила страшная мысль. Она забыла замочить треску!

Через две минуты треска уже вымачивалась.

На следующее утро Джейн, к своему ужасу, заспалась и, примчавшись вниз, обнаружила там ошеломительное зрелище: папа возвращался от Джимми-Джонов, неся на голове кресло-качалку. А еще в руке у него была решетка для жарки мяса.

– Пришлось взять взаймы, а то на чем бы мы жарили треску, Джейн? А еще миссис Джимми-Джон уговорила меня забрать это кресло. Сказала, что раньше оно принадлежало тетушке Матильде Джолли, а у них столько кресел-качалок, что они во всех даже посидеть не успевают. Я сварил кашу, тебе жарить треску.

Джейн треску пожарила, заодно прижарив себе лицо. Треска получилась очень вкусной. А вот каша оказалась слегка комковатой.

«Повар из папы, похоже, так себе», – подумала Джейн приязненно. Однако вслух этого не сказала и даже героически глотала комки. Папа – нет: он сложил их на краю тарелки и вопросительно посмотрел на дочь.

– Статьи писать я умею, Джейн, а вот кашеварить нет.

– А тебе больше и не придется кашеварить. Я больше никогда не буду просыпать, – пообещала Джейн.

Нет в жизни большей радости, чем радость от собственных достижений. Джейн сполна это осознала в последующие недели – правда, не сумела выразить такими красивыми словами. Старый дядюшка Надгроб, мастер на все руки округа Королевский пляж – настоящая его фамилия была Нейгроп, и у него в целом мире не было ни единого родственника, – поклеил им обои во всех комнатах, залатал крышу и починил ставни, выкрасил домик в белый цвет с зеленой окантовкой и научил Джейн, как, где и когда копать устриц. У него было симпатичнейшее розовое личико с седыми бакенбардами до подбородка.

Джейн, бурля энергией, вкалывала, как бобер: убирала за дядюшкой Надгробом, расставляла мебель, которую поштучно приносил папа, развешивала по всему дому занавески.

– Эта девочка умеет быть в трех

Джейн оказалась очень ловкой – у нее ладилось почти все, за что она бралась. Здорово жить в месте, где можно показать свою ловкость. У нее образовался собственный мирок, в котором она была очень значимым человеком. Сердце ее сутки напролет пело от радости. Жизнь превратилась в нескончаемое приключение.

В свободное от уборки время Джейн готовила. Она штудировала «Кулинарную книгу для начинающих» все время, когда не была занята, и ходила по дому, непрерывно бормоча: «Берем столовую ложку с горкой» и прочее в таком роде. Поскольку раньше она много наблюдала за Мэри, а также потому, что была прирожденной кулинаркой, получалось у нее отменно хорошо. Печенье выходило хрустящим, а жаркое прожарилось с первой попытки. Впрочем, в один прекрасный день она все-таки слишком занеслась и подала на десерт нечто, что человек жалостливый мог бы назвать сливовым пудингом. Дядюшка Надгроб отведал – и ночью ему пришлось вызывать врача… точнее, он сам так сказал. На следующий день он принес себе собственный ужин: холодную ветчину и холодные блины, все это было увязано в красный платок, а Джейн сказал, что он на диете.

– Этот ваш вчерашний пудинг, мисс, он для меня маленько жирноват оказался. Не привык мой желудок к готовке по-торонтски. Там эти, как их, витамины… Видимо, их надо с детства есть, чтобы они переварились.

Друзьям своим он поведал, что от такого пудинга даже у крыс животы бы скрутило. Тем не менее Джейн ему нравилась.

– Отменная у вас дочурка, – говорил он папе. – Нынче большинство девчонок пустозвонки и белоручки. А ваша отменная – право слово, сэр, отменная.

Как папа с Джейн над этим хохотали! Папа восторженным тоном обращался к ней Отменная Джейн, пока шутка им не надоела.

Джейн тоже нравился дядюшка Надгроб. Собственно говоря, главное, что так поражало ее в новой жизни, это количество людей, которые ей нравились. Казалось, все, кто встречался на ее пути, были ей родными по духу. Она думала: наверное, дело в том, что островитяне добрее или как минимум любезнее, чем жители Торонто. Джейн не понимала, что перемена произошла в ней самой. Она перестала быть запуганной, зачуханной, исчезла вызванная страхом неловкость. Она чувствовала себя как рыба в воде, а еще ее звали Джейн. Она дружелюбно относилась ко всему миру, и мир платил ей той же монетой. Ей позволяли любить что угодно и кого угодно, и никто не упрекал ее в дурновкусии. Возможно, бабушка бы наотрез отказалась общаться с дядюшкой Надгробом, но понятия на Холме над Маяком сильно отличались от понятий в доме номер 60 по Веселой улице.

Что же до Джимми-Джонов, то Джейн казалось, что их она знает всю жизнь. Выяснилось, что фамилия у них вот откуда: к северу от мистера Джеймса-Джона Гарланда жил некий Джеймс Гарланд, а к юго-западу – некий Джон Гарланд, так что нужно было всех их друг от друга как-то отличать. В первое их утро на Холме к папе и Джейн примчались галопом все Джимми-Джоны. Вернее, примчалась вся молодая поросль с тремя собаками: мохнатым бультерьером, золотистым колли и длинной шоколадной собачкой – она была просто собачкой. Миссис Джимми-Джон, рослая и сухопарая (в отличие от Джимми-Джона, который был низеньким и кругленьким), с очень мудрыми и ласковыми серыми глазами, пришла деловитой походкой, и на руках у нее был младенец, толстый, как сосиска. Миранда Джимми-Джон, шестнадцати лет от роду, была ростом с маму, а комплекцией в папу. У нее еще в десять лет завелся второй подбородок, и никто бы никогда не подумал, что в душе она немыслимо романтична. Полли Джимми-Джон была ровесницей Джейн, но казалась младше из-за маленького роста и худобы. Панчу Джимми-Джону, который накануне принес ключ, исполнилось тринадцать. Были еще восьмилетние близнецы: Джордж и Элла с пухлыми голыми ножками в следах от комариных укусов. У всех Джимми-Джонов была приятнейшая улыбка.

– Джейн-Виктория Стюарт? – произнесла миссис Джимми-Джон с вопросительной улыбкой.

– Джейн! – ответила Джейн с такой победной интонацией, что все Джимми-Джоны дружно выпучились на нее.

– А, ну конечно, Джейн, – улыбнулась миссис Джимми-Джон. Джейн сразу поняла, что миссис Джимми-Джон ей очень нравится.

Каждый (кроме младенца) принес Джейн по подарку. Миссис Джимми-Джон подарила ей овечью шкурку, выкрашенную в красный цвет, – будет коврик у кровати. Миранда принесла круглобокий белый кувшинчик с розочками по бокам. Панч – молодую редиску. Полли – отросток герани, а близнецы каждый по жабе «для садика».

– Когда в саду жабы – это к удаче, – пояснил Панч.

Джейн поняла, что ни за что не отпустит первых своих гостей, не покормив, тем более что они пришли с подарками.

«Пирога миссис Мид хватит всем – ну, может, кроме меня, – подумала она. – Младенец-то его есть не станет».

Младенец стал, еще как, но миссис Джимми-Джон угостила его своей порцией. Они сидели на кухне, кто на стульях, кто на пороге из песчаника, и жевали пирог, а Джейн так и излучала гостеприимство.

– Ты к нам заходи, если что понадобится, – обратилась к ней миссис Джимми-Джон. Она считала, что Джейн еще молода самостоятельно вести хозяйство. – Ежели чем помочь надо, так мы с удовольствием.

– А вы меня научите печь хлеб? – безмятежно осведомилась Джейн. – Можно, конечно, его покупать в деревне, но папа любит домашний. И какую муку для печенья вы порекомендуете?

На той же неделе Джейн познакомилась со Сноубимами. Семейство Соломона Сноубима было отверженным и неприкаянным, жили они в развалюхе, там, где тощие ели спускались к песчаной бухте, которая называлась Голодный залив. Никто понятия не имел, как Соломон Сноубим умудряется кормить свое семейство. Он понемногу рыбачил, понемногу батрачил, понемногу охотился. Миссис Сноубим была женщиной крупной, розовощекой, дородной, а Карауэй Сноубим, Щепка Сноубим, Пенни Сноубим и Мелкий Джон Сноубим были озорными и доброжелательными малышами, которые, судя по виду, явно не голодали. А вот Миллисента-Мэри Сноубим, шести лет от роду, не была ни озорной, ни доброжелательной. Миллисента-Мэри – это Джейн рассказала Полли Гарланд – была не от мира сего. У нее были пустые бархатистые светло-карие глаза (все Сноубимы обладали красивыми глазами), золотисто-рыжие волосы и изумительный цвет лица. Она могла сидеть часами, не произнося ни слова. Видимо, именно поэтому разговорчивые Джимми-Джоны и считали ее не от мира сего. Она сидела, обхватив жирными руками жирные колени. Миллисента-Мэри, судя по всему, прониклась бессловесным восхищением к Джейн и все лето не покидала Холма над Маяком: сидела и взирала на своего кумира. Джейн не возражала.

Если Миллисента-Мэри не умела говорить, то остальные Сноубимы умели, еще как. Поначалу они немного чурались Джейн, думая, что она всезнайка, потому как приехала из Торонто и вот-вот начнет задаваться. Но потом, выяснив, что она вообще ничего не знает, кроме того немногого, чему ее научил дядюшка Надгроб, они с ней подружились. А говоря точнее, стали задавать бесконечные вопросы. Ложной скромностью никто из Сноубимов не отличался.

– А твой па в своих книжках пишет про настоящих людей? – осведомился Пенни.

– Нет, – ответила Джейн.

– А тут все говорят, что да. И боятся, что он про них тоже напишет. Про нас пусть не пишет, а то мы ему накостыляем. Я самый сильный парень на Холме.

– Думаешь, в тебе есть что-то, о чем стоит писать? – поинтересовалась Джейн.

После этого Пенни стал ее немного побаиваться.

– Нам всем ужасно хотелось узнать, как ты выглядишь, – созналась Щепка, которая ходила в комбинезоне и с виду была совсем как мальчик, – потому что твои па и ма развелись. Это ведь правда?

– Нет, – ответила Джейн.

– Так твой па вдовец? – не отцеплялась Щепка.

– Нет.

– А ма твоя живет в Торонто?

– Да.

– А чего она не живет с твоим па?

– Если ты будешь задавать мне столько вопросов про моих родителей, я попрошу папу написать про тебя в своей книжке… про всех вас.

Щепка стушевалась, но за дело взялась Карауэй:

– А ты похожа на свою маму?

– Нет. Моя мама – первая красавица в Торонто, – похвасталась Джейн.

– И ты там живешь в доме из белого мрамора?

– Нет.

– А Бубенчик сказал, что

– Есть шелковые, – ответила Джейн.

– Бубенчик говорит – атласные.

– Вон мясник идет и несет ваш обед, – сообщил Мелкий Джон. – Что есть будете?

– Бифштекс.

– Ух ты! А у нас бифштекса не бывает… У нас только хлеб, патока и жареная солонина. Из свинины. Папа говорит, его от этой свинины уже воротит, а ма говорит – если б он ей принес домой что-то еще, так она б с радостью зажарила. Ты там пирог печешь? А миску мне дашь вылизать?

– Дам, только от стола отойди. У тебя вся рубашка в мякине, – приказала Джейн.

– Может, хватит командовать? – возмутился Мелкий Джон.

– Она нас не уважает, – добавил Пенни.

И домой они ушли разобиженные, потому что Джейн Стюарт оскорбила Мелкого Джона. Однако на следующий день явились снова и в знак прощения помогли Джейн выполоть и привести в порядок садик. Работа оказалась тяжелая, день стоял жаркий, лбы у всех намокли от трудового пота задолго до того, как все стало Джейн по вкусу. Если б кто-то их заставил так тяжко трудиться, они бы расхныкались и развозмущались, но поскольку это была игра… Да, это была веселая игра.

Джейн отдала им остатки печенья миссис Мид. Она собиралась на следующий день испечь собственную партию.

Джейн уже успела прийти к выводу, что в целом мире нет другого такого прекрасного сада, как у нее. Она в него просто влюбилась. Старомодного вида куст ранних желтых роз уже был усыпан цветами. Тут и там плясали тени маков. Каменную запруду застилал шиповник, на котором уже раскрывались алые бутоны. Бледные лимонные лилии и бежевые июньские лилии прятались по углам. А еще здесь были тимофеевка и мята, «разбитое сердце», щирица, полынь, пионы, медоносная мелисса, медоносные мальвы и медоносные флоксы, а над ними жужжали сытые бархатистые пчелы. Тетушке Матильде Джолли явно нравились старомодные многолетники, по душе они были и Джейн, однако она сразу же приняла решение, что на будущий год обязательно насажает однолетников. В начале нынешнего лета Джейн уже строила планы на следующее.

Прошло совсем немного времени, она стала настоящим знатоком садовой премудрости и всех, кто подвернется под руку, начала выспрашивать про удобрения. Мистер Джимми-Джон уверенно порекомендовал перепревший коровий навоз, и Джейн принялась таскать его ведрами у него из коровника. Ей так нравилось поливать цветы… Особенно если почва подсыхала и они начинали просительно склонять головки. Сад постоянно ее вознаграждал; она была из тех, кому стоит дотронуться – и все растет. Ни одному сорняку она не позволяла вылезти на поверхность. Джейн каждый день вставала на заре и отправлялась полоть. Так дивно было просыпаться, когда над морем показывалось солнце.

Утра на Холме над Маяком отличались от всех остальных на свете, они были более… утренними. Джейн полола, сгребала, окучивала, подрезала, прореживала – и сердце ее пело.

– Кто тебя этому всему научил, подруга? – спросил папа.

– Я, кажется, это всегда умела, – задумчиво ответила Джейн.

Сноубимы сказали Джейн, что их кошка родила котят и одного она может взять себе. Джейн отправилась выбирать. Котят оказалось четверо, и бедная тощая старая мама-кошка выглядела необычайно гордой и счастливой. Джейн выбрала черненького с фиалковой мордочкой – именно фиалковой, очень темной и бархатистой, с круглыми золотистыми глазками – и тут же назвала его Питером. Тогда Джимми-Джоны, чтобы не отстать, тоже принесли ей котенка. Беда в том, что и этого котенка уже назвали Питером, и близняшка Элла громко зарыдала при мысли, что его переназовут. Папа предложил звать котов Питер Первый и Питер Второй, а миссис Сноубим сочла это богохульством. Питер Второй был мелкий, серебристо-черный, с мягкой белой грудкой. Оба Питера спали у Джейн в ногах, но стоило папе куда-то присесть, немедленно бежали к нему.

– Что за дом без собаки? – сказал папа и взял щенка у старого Тимоти Соля, жившего у самой бухты. Щенка назвали Смешком. Был он худенький, белый, с круглым коричневым пятнышком у основания хвоста, коричневым воротничком и ушами. Он приучил Питеров к порядку, и Джейн влюбилась в него ну прямо до боли.

– Мне очень нравится, когда рядом живые существа, папа.

Вместе с песиком папа принес домой корабельный хронометр. Джейн он пришелся кстати – теперь она могла определять время, когда пора садиться за стол. А вот что касается всего остального, времени на Холме под Маяком будто не существовало вовсе.

К концу недели Джейн уже знала назубок и географию, и обитателей Холма над Маяком и ближайшей к нему деревни. Похоже, у каждого холма по соседству был свой хозяин… Холм Старшего Дональда… Холм Младшего Дональда… Холм Старика Купера. Издалека были заметны фермы Старшего Дональда Мартина и Младшего Дональда Мартина. Каждое освещенное окно, видное с вершины холма, приобрело для нее особое значение. Она знала, куда смотреть, чтобы заметить, как в складке между холмов поблескивает сквозь дымку – каждую ночь! – окно беленого домика мамы Мин. Сама Мин, девчушка-цыганка с совиными глазами, очень задиристая, уже стала близкой подругой Джейн. Джейн быстро сообразила, что бесцветная мама Мин не имеет решительно никакого значения, разве что служит фоном для своей дочки. Мин отказывалась летом носить башмаки и чулки, и ее голые ноги каждый день сверкали в пыли на красных дорожках, ведущих на Холм над Маяком. Иногда с ней приходил Элмер Белл, лучше известный как Бубенчик. Бубенчик был весь в веснушках и лопоухий, но пользовался огромной популярностью, хотя его с малолетства преследовала скандальная история о том, как он, будучи еще младенцем, сел в собственную кашу. Если Мелкому Джону хотелось его подразнить, он громко выкрикивал:

– Вселся в кашу, во как… Вселся в кашу!

Элмер, Мин, Полли Гарланд, Щепка и Джейн все были одногодками, любили друг друга, дразнили друг друга, обижали друг друга и готовы были друг за друга стоять горой перед лицом и старших, и младших обидчиков. Джейн быстро бросила попытки убедить себя в том, что не дружит с ними с самого детства. Она вспомнила женщину, которая назвала Веселую улицу выморочной. Так вот, дом тетушки Матильды Джолли был какой угодно, только не унылый. Он был наполнен жизнью до самой крыши. В нем постоянно толпились друзья Джейн.

– Ты такая славная, что по-хорошему должна была родиться на нашем острове, – заявил ей Бубенчик.

– А так и есть, – победоносно откликнулась Джейн.

В один прекрасный день по дорожке к дому проковыляла синяя двуколка и выгрузила во дворе большой ящик.

– Там фарфор и серебро моей мамы, Джейн, – пояснил папа. – Я подумал, может, тебе понравится. Тебя назвали в ее честь. Все это не распаковывали с тех пор, как… – Тут папа осекся, и на лице его появилась морщина, которую Джейн всегда хотелось разгладить. – Уже много лет не распаковывали.

Джейн прекрасно знала, что именно хотел сказать папа: «С тех самых пор, как уехала твоя мама» – или что-то в этом духе. Она внезапно сообразила, что папа не в первый раз обустраивает дом, не в первый раз с веселым воодушевлением выбирает обои, ковры и занавески. Он наверняка уже проделывал это вместе с мамой. Причем с тем же азартом… или даже с большим. Мама наверняка принимала все его предложения по обустройству. Она никогда не противилась тому, как все было устроено на Веселой улице. Джейн гадала, где находится дом, в котором раньше жили папа с мамой… дом, где она родилась. Очень ей о многом хотелось у папы спросить, но она не решалась. И ведь папа такой замечательный. Почему мама от него уехала?

Распаковывать ящик с вещами бабушки Стюарт оказалось очень интересно. Там лежали замечательные вещицы из стекла и фарфора: бело-золотой обеденный сервиз, стеклянные бокалы на тонких ножках, причудливые симпатичные тарелочки. И серебро! Чайный прибор, вилки, апостольские ложки[10] и солонки.

– Серебро нужно почистить! – восторженно объявила Джейн.

В ящике оказались и другие очаровательные вещицы: картины и замечательная рамочка, в которую было вставлено вышитое синей и алой шерстью изречение: «Да пребудет мир Господень в этом доме». Джейн это очень понравилось. Они с папой долго судили, куда повесить картинки; в результате все они были размещены, и дом совершенно преобразился.

– Повесил на стену картину – и стена с тобой подружилась, – говорил папа. – А у пустой стены вид враждебный.

Изречение они разместили у Джейн в спальне, и теперь каждый вечер перед сном и каждое утро перед подъемом Джейн его перечитывала, как молитву.

После прибытия ящика постели заблистали изумительными лоскутными одеялами. Бабушка Стюарт сшила целых три штуки: в квадратик, в елочку и в звездочку. В елочку Джейн положила на папину кровать, в синий квадратик – на свою, а в алую звездочку определила на полку до того дня, когда они купят кровать в свободную комнату.

Еще в ящике нашлись бронзовый солдатик на коне и блестящая медная собачка. Солдатик обосновался на полке с часами, а собачку папа попросил посадить к нему на письменный стол, чтобы та не давала озорничать его фарфоровой кошке. Папин письменный стол привезли от мистера Мида и поставили у него в кабинете; то был старый отполированный стол из красного дерева с выдвижными ящиками и ячейками для бумаг. Кошка сидела на одном углу – белая кошка в зеленых пятнышках, с длинной змеиной шеей и блестящими бриллиантовыми глазами. По некой неведомой Джейн причине папа эту кошку очень ценил. Он перевез ее из Бруквью на Холм, держа в руке, чтобы не разбилась.

А главным сокровищем Джейн стала голубая тарелка, поперек которой летела белая птица. С того дня Джейн ела только с нее. А еще ей страшно понравились старые песочные часы с золотистым песком, на ореховой подставке.

– Начало восемнадцатого века, – пояснил папа. – Мой прадедушка был лоялистом[11] и в Канаду приехал почти ни с чем, только с этими часами… и еще со старым медным чайником. Кстати, а вот он. Будет тебе, Джейн, еще что почистить. А вот старая фарфоровая миска в сине-белую полоску. Мама в ней смешивала салаты.

– Я тоже буду, – вставила Джейн.

На самом дне ящика нашлась маленькая коробочка. Джейн тут же ее схватила.

– Папа, а это что?

Папа коробочку отобрал. На лице у него появилось странное выражение.

– Да так, ничего.

– Папа, это медаль «За особые заслуги»! У мисс Колвин такая лежала в ее комнате в Святой Агате. Ее брата наградили во время Великой войны[12]. Папа, неужели ты… ты…

Джейн даже задохнулась от гордости.

Папа пожал плечами:

– Да уж, мою умненькую Джейн не проведешь. Я ее получил при Пашендейле. Когда-то я ею гордился. Она вроде как что-то значила, когда… Выбрось ее.

Папин голос звучал непривычно свирепо, но Джейн не испугалась. Она не боялась, когда ему случалось мимоходом вспылить. Вспыхнуло – и угасло, подобно молнии из летней тучи, и вот уже снова светит солнце. Папа никогда не сердился на Джейн, но, говоря словами дядюшки Надгроба, мог огрызнуться.

– Не собираюсь я ее выбрасывать. Я ее сохраню, папа.

Папа снова пожал плечами:

– Ну, главное – мне не показывай.

Джейн убрала медаль в ящик своего стола и каждый день ею любовалась. В тот день, после всех треволнений, связанных с распаковкой ящика, она вместо соли положила в ирландское рагу, которое готовила к обеду, сахарную пудру – и на некоторое время стыд затмил для нее безоблачные радости жизни. Впрочем, Смешок это рагу слопал с большим удовольствием.

– Джейн, ты согласна принять гостей? Мой давний друг доктор Арнет проездом в Шарлоттауне. Я бы хотел пригласить его на ужин с ночевкой. Справимся?

– Конечно. Только нужно поставить кровать в гостевую комнату. Там есть комод, зеркало, умывальник, а кровати нет. Помнишь, мы слышали, что Младший Дональд продает лишнюю кровать?

– С этим я разберусь. Но как быть с ужином, Джейн? Позволим себе шикануть? Купим курицу… нет, двух… у миссис Джимми-Джон? Если купим, ты ведь их приготовишь?

– Конечно. Ах, папа, позволь мне самой все спланировать! У нас будет холодная курятина и картофельный салат. Я в точности помню, как Мэри готовила картофельный салат. Я ей часто помогала чистить картошку… потом горячие сухарики… Папа, нужно будет купить банку «особой муки» Флевела в деревне… Только обязательно Флевела – остальные ненадежные. – Джейн успела стать авторитетом в области муки. – А еще подадим на стол землянику и сливки. Мы с Мин вчера нашли на склоне целую земляничную поляну. Много съели, но там еще осталось.

К сожалению, в тот же день, когда они ждали в гости доктора Арнета, приехала и тетя Айрин. Она промчалась мимо на машине, как раз когда Джейн с отцом тащили по дорожке к дому железную кровать. Папа купил кровать у Младшего Дональда, который оставил ее у начала дорожки, потому что торопился и дальше донести не успел. День выдался ветреный, поэтому Джейн обмотала голову старой шалью тетушки Матильды Джолли – накануне ночью у нее побаливал зуб. Вид у тети Айрин сделался слегка ошалелый, однако, когда они зашли во двор, она все же их обоих поцеловала.

– Выходит, Дрю, ты купил дом старушки Тилли Джолли? Какая уморительная постройка! Знаешь, мог бы сначала это обсудить со мной.

– Джейн хотела, чтобы это был секрет… Джейн любит секреты, – легкомысленно сообщил папа.

– Да уж, она у нас очень скрытная, – согласилась тетя Айрин, ласково погрозив Джейн пальцем. – И мне кажется, несколько себе на уме.

Тетя Айрин улыбалась, но в голосе звучала неприятная нотка. Джейн подумала: бабушкина откровенная злость в чем-то даже лучше. С бабушкой не приходится делать вид, что тебе нравятся ее слова.

– Знай я заранее, я бы тебя обязательно отговорила, Эндрю. Я слышала, ты заплатил четыреста долларов. Джимми-Джон тебя безбожно обжулил! Четыре сотни за такую развалюху? Трехсот бы хватило с лихвой.

– Но вид, Айрин… вид. Лишняя сотня за вид.

– Ты такой непрактичный, Эндрю! – Она шутливо погрозила пальцем и ему. По крайней мере, хоть палец ее был способен на шутку. – Джейн, тебе придется отобрать у папы кошелек и затянуть потуже. Не сделаешь – к осени он останется без гроша.

– Полагаю, Айрин, мы сумеем свести концы с концами. А если нет, затянем эти самые концы до упора. Джейн отличная хозяйка. Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности[13].

– Ах, Джейн! – Тетю Айрин искренне порадовали слова брата. – Но если тебе вздумалось завести дом, Дрю, почему не поближе к городу? В Кеппохе есть отличное бунгало, ты бы мог его снять на лето. Я бы тогда была поблизости, помогала… советовала…

– Нам больше нравится на северном побережье. Мы с Джейн пеликаны в пустыне и филины на развалинах[14]. А еще мы оба любим луковицы, так что отлично подходим друг другу. Мы даже картины с ней развесили, не поругавшись. Это, согласись, феноменально.

– Эндрю, это не тема для шуток. – Голос тети Айрин зазвучал едва ли не жалобно. – А чем вы питаетесь?

– Джейн выкапывает устриц, – торжественно объявил папа.

– Устриц? Так вы едите одних устриц?

– Ну что вы, тетя Айрин! К нам раз в неделю заезжает рыбак, а мясник из деревни заходит дважды в неделю! – возмущенно сообщила Джейн.

– Пр-р-релесть!

Тетя Айрин принялась осматривать дом, глядя на все свысока: комнату для гостей с занавесками из желтого тюля, которыми Джейн так гордилась, она назвала «милой каморкой»; сад – «Такой славненький и старомодный, правда, Джейн?..»; полку для обуви – «Да уж, тетушка Матильда Джолли жила со всеми удобствами, верно, душенька?».

Единственное, на что она не посмотрела свысока, – апостольские ложки. Когда о них зашла речь, к ее сладкоречию примешалась толика

– Я всегда считала, что мама их мне оставила, Дрю.

– Она их подарила Робин, – спокойно ответил папа.

У Джейн защипало в глазах. Папа впервые произнес мамино имя.

– Но когда она уехала…

– Айрин, если можно, не будем это обсуждать.

– Ну конечно, мой бедненький. Я-то все понимаю. Прости меня. Ну, Джейн, душенька, одолжи мне передник, я помогу тебе подготовиться к приезду доктора Арнета. Какая же она прелесть – пытается принимать гостей, и все сама.

Тетя Айрин забавлялась… тетя Айрин над ней подсмеивалась. Джейн обуревали гнев и чувство беспомощности. Тетя Айрин с улыбкой взялась за дело. Куриц Джейн уже сварила, салат сделала, но тетя Айрин потребовала еще испечь печенье, а курятину нарезать, и даже слышать не пожелала о лесной землянике.

– Я, по счастью, привезла пирог. Знаю, что Эндрю он понравится. Мужчины, душенька, любят еду посытнее.

Джейн пришла в ярость. Она дала себе мысленный зарок на следующей же неделе научиться печь пироги. Пока же пришлось смириться. Когда приехал доктор Арнет, тетя Айрин, улыбчивая и любезная хозяйка, гостеприимно его поприветствовала. За ужином, став еще улыбчивее и любезнее, она восседала во главе стола, разливала чай и умилялась, когда доктор Арнет просил добавки картофельного салата. Обоим мужчинам очень понравился пирог. Папа сказал тете Айрин, что она печет лучшие пироги во всей Канаде.

– А бывает, что и поесть – приятное занятие, – заметил папа с легким удивлением, как будто только что открыл для себя эту истину благодаря пирогу. Сердце Джейн наполнилось горечью. Ей страшно захотелось разорвать всех на клочки.

Перед отъездом тетя Айрин помогла Джейн вымыть посуду. Джейн возблагодарила звезды за то, что три дня назад они с Мин сходили в деревню и купили полотенец. Что бы сказала тетя Айрин, увидев, как Джейн вытирает посуду нижней сорочкой?

– Мне пора ехать, душенька… хочу добраться домой до темноты. Так жаль, что вы от меня далековато… но я постараюсь приезжать почаще. Даже и не знаю, что бы без меня делала твоя мама, бедное дитя. Дрю с доктором Арнетом ушли на берег. Наверняка проведут там полночи, будут ругаться и орать друг на друга. Эндрю не прав, что оставил тебя одну в доме. Но уж такие они, мужчины… совершенно бездумные.

Однако Джейн просто обожала оставаться одна. Так здорово поговорить с самой собой.

– Я не против, тетя Айрин. И мне очень нравится на Холме над Маяком.

– Тебя нетрудно порадовать…

Можно подумать, она такая маленькая и глупая, что радуется всему подряд. У тети Айрин была особая способность дать тебе понять, что твои пристрастия, мысли и поступки решительно ничего не значат. А как Джейн было обидно, что тетя распоряжается в папином доме! Неужели она так же вела себя, когда папа жил с мамой? Если да…

– Душенька, я привезла подушечку в гостиную.

– Это кухня, – поправила Джейн.

– А в следующий раз привезу старое кресло с ситцевой обивкой для свободной комнаты.

Джейн, припомнив «милую каморку», решила взять реванш.

– Вряд ли там хватит места, – сказала она.

Когда тетя Айрин уехала, Джейн злобно посмотрела на подушку. Такая новенькая, шикарная – в сравнении с ней все вокруг стало выглядеть обшарпанным и простоватым.

– Спрячу ее, пожалуй, на полку для обуви, – решила Джейн, торжествуя.

Ночь выдалась душная, и Джейн решила выйти посидеть на склоне холма, «чтобы прийти в себя», как она выразилась. Дело в том, что с самого утра она была, скажем так, не в себе, потому что перед завтраком сожгла тосты и весь день ходила под бременем этого позора. Сварить курятину оказалось не так просто – духовка на дровах была совсем не то, что электрическая плита у Мэри, – а наводить порядок в комнате для гостей под лукавым присмотром тети Айрин («Надо же, у детоньки есть гостевая комната» – так и говорили ее глаза) оказалось даже хуже. Но вот Джейн, к собственному несказанному блаженству, осталась в одиночестве, и ничто ей не мешало присесть на холме среди прохладной бархатистой ночи, никуда не торопясь. Ветер дул с юго-запада, принося с собой запахи клевера с луга Старшего Дональда. Все собаки Джимми-Джонов лаяли одновременно. Большая дюна, которую называли Сторожевой Башней, вздымалась на фоне пустого северного неба. За ней низко и протяжно рокотал прибой. Мимо пролетела ночная бабочка, едва не задев Джейн по лицу. Смешок убежал вместе с папой и доктором Арнетом, однако к Джейн примчались из дома оба Питера и принялись скакать вокруг. Она прижала к лицу их шелковистые мурчащие бока и не мешала котятам покусывать себе лицо. Прямо сказка наяву.

А потом Джейн вернулась в дом, где снова чувствовала себя главной. Кого волновала эта сладенькая, улыбчивая тетя Айрин! Она, Джейн Стюарт, настоящая хозяйка дома на Холме над Маяком; она обязательно научится делать тесто для пирогов – все выведает у трех мудрых обезьянок[15], как любил говаривать папа.

После его ухода Джейн села за стол в своей комнате и написала пару страниц письма к маме. Поначалу она плохо понимала, как сможет писать маме только раз в месяц. Но потом сообразила: отправлять письмо можно раз в месяц, а сочинять каждый день понемножку.

«К ужину приезжали гости, – писала Джейн. Поскольку упоминать про папу ей запрещалось, приходилось излагать свои мысли вот так витиевато. – Доктор Арнет и тетя Айрин. Мамочка, тебе нравилась тетя Айрин? Тебе в ее присутствии не казалось, что ты совсем неумеха? Я сварила курятину, но она решила, что на стол мы поставим пирог, а не землянику. Тебе не кажется, мама, что земляника куда изысканнее пирога? Я раньше никогда не пробовала лесной земляники. Ужасная вкуснятина! Мы с Мин нашли место, где ее полно. Завтра встану пораньше и пойду наберу к завтраку. Мама Мин говорит, что, если наберу побольше, она мне покажет, как варить варенье. Мне очень нравится мама Мин. Мин она тоже нравится. Мин, когда родилась, весила всего три с половиной фунта. Никто не думал, что она выживет. У ее мамы есть поросенок, она его откармливает, чтобы зимой в доме была свинина. Завтра обещала мне позволить его покормить. Мне нравится кормить животных, мамочка. Когда кормишь, чувствуешь себя полезным человеком. У свиней отличный аппетит. У меня тоже. Видимо, дело в здешнем воздухе.

Миранда Джимми-Джон ужасно обижается, когда ее дразнят за лишний вес. Она каждый вечер доит четырех коров. Всего у Джимми-Джонов пятнадцать коров. Я с ними пока не знакома. Не знаю, понравятся мне коровы или нет. Мне кажется, что вид у них недружелюбный.

У Джимми-Джонов на кухне есть большие крючья, чтобы развешивать окорока.

Малыш Джимми-Джонов очень смешной и важный. Никогда не смеется, хотя ему уже девять месяцев. Они переживают. У него длинные загнутые черные ресницы. Я раньше не знала, мамочка, что младенцы такие славные.

Мы со Щепкой Сноубим нашли на елке за домом гнездо малиновки. В нем четыре голубых яичка. Щепка велела ничего не говорить Пенни и Мелкому Джону, а то они высосут яйца. Иногда очень важно хранить тайну.

Щепка мне теперь очень нравится. Ее настоящее имя Мэрилин-Флоренс-Изабель. Миссис Сноубим говорит: единственное, что она может дать своим детям, – это изысканные имена.

Волосы у Щепки почти совсем белые, а глаза очень красивого голубого цвета, почти как у тебя, мамочка. Впрочем, таких прекрасных глаз, как у тебя, ни у кого нет.

Щепка очень кцелиустремленная. Она единственная из Сноубимов с кцелиустремленностью. Говорит, что обязательно станет леди, даже ценой собственной жизни. Я ей говорю: чтобы стать леди, нужно перестать задавать неделикатные вопросы, и теперь она больше не будет. А вот Карауэй все равно, похожа она на леди или нет, поэтому она их все равно задает, а Щепка слышит ответы. Мелкий Джон Сноубим мне не очень нравится. Он вечно в соплях. Зато умеет поднимать палочки пальцами ноги.

Я люблю

На прошлой неделе я сделала сливовый пудинг. Если бы он получился, то получился бы очень вкусным. Миссис Джимми-Джон сказала, что его нужно было не варить, а готовить на пару. Мне не обидно, когда миссис Джимми-Джон указывает мне на мои ошибки. У нее очень добрые глаза.

Мамочка, мне очень нравится варить картошку в трехногом чугунном котелке.

У Джимми-Джонов четыре собаки. Три повсюду с ними бегают, а одна всегда дома. У нас одна собака. Собаки, мамочка, очень славные существа.

Наемного работника Джимми-Джонов зовут Шире-Шаг. Разумеется, это не его настоящее имя. Миранда говорит, что он всю жизнь влюблен в мисс Джустину Титус, но знает, что это безнадежно, потому что мисс Джустина верна памяти Алека Джекса, который погиб на Великой войне. Миранда говорит, она по-прежнему носит прическу помпадур, потому что именно с такой прической прощалась с Алеком. Мне кажется, что это очень трогательно.

Мамочка, душечка, мне так приятно думать, что ты читаешь это письмо и держишь его в руках».

А вот чего Джейн совсем не хотелось – это чтобы письмо прочитала бабушка. Она так и видела, как скривятся в улыбке бабушкины губы.

– Да уж, Робин, от осинки не родятся апельсинки. Твоя дочь вечно водится непонятно с кем. «В соплях»!

«Как было бы здорово, если бы у нас гостил не доктор Арнет, а мама, и они бы вот-вот вернулись с берега, – думала Джейн, с разбега запрыгивая в кровать, потому что так интереснее. – А ведь так оно, наверное, когда-то и было».

Час был уже совсем поздний, когда Эндрю Стюарт провел своего гостя в опрятную спаленку, где Джейн поставила на столик сине-белую вазу бабушки Стюарт с букетом алых пионов. Потом папа на цыпочках прокрался к Джейн в комнату. Джейн крепко спала. Он склонился над ней, излучая такую любовь, что Джейн почувствовала ее и улыбнулась во сне. Он дотронулся до растрепавшейся пряди рыжеватых волос.

– Хорошо, когда в доме ребенок, – произнес Эндрю Стюарт.

С помощью «Кулинарной книги для начинающих», советов миссис Джимми-Джон и собственной смекалки Джейн удивительно быстро научилась сноровисто печь пироги. Ей было приятно просить советов у миссис Джимми-Джон, но она бы скорее умерла, чем о чем-то спросила тетю Айрин. Миссис Джимми-Джон была умной и невозмутимой, ее лицо светилось мудростью и добротой. На Холме над Маяком говорили, что ее ничем невозможно вывести из себя, даже церковным ужином. Она не смеялась, когда Джейн приходила к ней, смертельно бледная от отчаяния, потому что у нее не поднялось тесто или лимонная начинка разлилась по противню (а папа по этому поводу насмешливо приподнял бровь). На самом деле, Джейн, при всем своем природном кулинарном таланте, перепортила бы куда больше продуктов, если бы не советы миссис Джимми-Джон.

– Я бы ложку крахмала взяла не полную, а с горкой, Джейн.

– Там сказано – полную ложку, – с сомнением отвечала Джейн.

– Книгам не всегда можно доверять, – вмешался Шире-Шаг, который искренне интересовался достижениями Джейн. – Ты прояви смекалку. Кулинарами рождаются, не становятся, а я точно знаю, что ты им родилась, уж я-то знаю. Какие ты давеча приготовила фрикадельки из трески – пальчики оближешь!

День, когда Джейн удалось без всякой посторонней помощи состряпать полный обед – жаркое из ягнятины с подливой, гороховое пюре и сливовый пудинг, которого отведал даже дядюшка Надгроб, – стал днем ее радости и гордости. Какое счастье видеть, как папа протягивает тебе тарелку со словами:

– Мне, пожалуйста, добавки, Джейн. Планетезимальная гипотеза[16] и квантовая теория – сущие пустяки в сравнении с таким обедом! Ладно, Джейн, не делай вид, что не знакома с квантовой теорией. Женщина еще может как-то прожить без планетезимальной гипотезы, но без квантовой теории, Джейн, не может существовать ни одно добротное домохозяйство.

Джейн не возражала против папиного поддразнивания. Ну, допустим, не знает она, что такое квантовая теория, зато знает наверняка, что сливовый пудинг удался. Рецепт она взяла у супруги Старшего Дональда. Джейн повсюду выпрашивала рецепты и считала, что день прожит зря, если на закате ей не привелось переписать очередную добычу на пустую страничку в конце «Кулинарной книги для начинающих». Даже миссис Сноубим поделилась с ней рецептом рисового пудинга.

– Единственный, какой у нас готовят, – прокомментировал Мелкий Джон. – Потому как дешево.

Мелкий Джон часто приходил к ним «за остатками». У него имелось некое шестое чувство, сообщавшее ему, что Джейн собирается печь торт. Сноубимы сильно забавлялись, когда Джейн надумала дать имена своей кухонной утвари. Чайник, который, закипая, танцевал на плите, звался Пьянчужкой, сковорода – миссис Блинчик, кастрюля – Полли, сотейник – Тимоти, котелок – Чумазик, скалка – Тилли-Тид.

А вот с пышками Джейн потерпела полное фиаско. Вроде бы все так просто… но результат не смогли съесть даже Сноубимы. Джейн, не признавая поражения, делала все новые попытки. Ее пышечными мучениями интересовались все вокруг. Миссис Джимми-Джон посоветовала обратиться к маме Мин. Лавочник из деревни прислал новый сорт жира. Джейн поначалу жарила пышки в Тимоти, потом решила попробовать миссис Блинчик. Не помогло. Противные пышки каждый раз пропитывались жиром. От переживаний Джейн стала просыпаться по ночам.

– Так дело не пойдет, обожаемая моя Джейн, – сказал наконец папа. – Разве ты не слышала пословицу: «Тревоги – дурные дороги»? Кроме того, мне все твердят, что ты слишком взрослая для своих лет. Превратись в песню ветра, моя Джейн, и забудь навек про эти пышки.

Надо сказать, правильно жарить пышки Джейн так и не научилась, отчего испытывала сильнейший стыд и не могла толком похвастаться своими успехами, когда приезжала тетя Айрин. А тетя Айрин приезжала довольно часто. Иногда оставалась ночевать. Джейн терпеть не могла устраивать ее в своей любимой гостевой комнате. Тетя Айрин всякий раз вежливо изумлялась тому, что у Джейн есть гостевая комната. И еще ей казалось очень забавным, что Джейн сама иногда колет щепу для растопки.

– Обычно это делает папа, но сегодня он весь день писал, не хотелось его отвлекать, – поясняла Джейн. – А кроме того, мне нравится колоть щепу!

– Ты у нас прямо маленький философ! – умилялась тетя Айрин, пытаясь ее поцеловать.

Джейн чувствовала, как уши у нее заливаются краской.

– Тетя Айрин, не надо, я не люблю, когда меня целуют!

– Надо же, душенька, сказать такое собственной тете… – Остальное за нее договаривали тонкие приподнятые брови.

Сладенькая улыбчивая тетя Айрин никогда не сердилась. Джейн даже думала, что стала бы к ней лучше относиться после полноценной ссоры. Она знала, что папа не очень доволен тем, что у них с тетей Айрин не все гладко, и считает, что это Джейн виновата. Может, оно и правда. Может, очень дурно, что она не любит тетю Айрин.

«Она смотрит на нас свысока», – возмущенно думала Джейн. И дело было не в том, что тетя говорила, а в том,какона это говорила… Словно Джейн просто играла в хозяйку папиного дома.

Иногда они ездили в город и обедали у тети Айрин. Все всегда было очень вкусно. Первое время Джейн внутренне ежилась. Но прошло несколько недель – и она почувствовала, что в смысле готовки не сильно отстает от тети Айрин.

– Ты просто прелесть, душенька, но у тебя слишком много обязанностей. Я все твержу это твоему папе.

– Мне нравятся обязанности, – угрюмо отзывалась Джейн.

– Не будь такой чувствительной, душенька…

Как будто быть чувствительной – преступление.

С пышками у Джейн ничего не вышло, а вот с вареньем наоборот.

– Мне очень нравится варить варенье, – ответила она на вопрос папы, стоит ли с этим возиться.

Как приятно было пойти в кладовую и взглянуть на полки, уставленные рубиновыми и янтарными баночками с вареньем и повидлом, то есть насладиться результатами своих трудов! Утро за утром Джейн вставала на заре и отправлялась с Мин или Сноубимами собирать землянику. А потом на Холме над Маяком пахло специями и маринадом. Когда в деревне устроили праздник для Джейни Листер – она выходила замуж, и всем полагалось дарить ей соленья и варенья, – Джейн

А еще она совершенно свободно беседовала со всеми на самые разные темы. С молодежью ей нравилось играть, а вот беседовать она предпочитала с людьми постарше. Вела с Шире-Шагом захватывающе интересные дискуссии касательно зеленого корма, цены на свинину и причин, по которым коровы жуют древесину. Каждое воскресное утро она вместе с Джимми-Джоном совершала обход его фермы, проверяла состояние посевов. Дядюшка Надгроб научил ее править упряжной лошадью.

– Этой раз покажи – сама колесо смастрячит, – хвастался он Джимми-Джонам.

Шире-Шаг решил это подтвердить и позволил Джейн довезти полный воз сена до большого сенника Джимми-Джона.

– Сам бы лучше не справился. У тебя чутье на лошадей, Джейн.

Но самым любимым другом Джейн стал старый Тимоти Соль, живший неподалеку от бухты в домике с низко нависшей крышей, под темными елями. У этого старика было невероятно жизнерадостное и подвижное лицо, все в морщинах, с глубоко посаженными глазами, напоминавшими два омута смеха. Джейн просиживала с ним часами, пока он вскрывал моллюсков и рассказывал ей истории о моряцких невзгодах, древние полузабытые легенды про дюны и речные русла или декламировал старинные поэмы Северного побережья, похожие на клубы тумана. Иногда к нему приходили другие старые моряки и рыболовы и тоже принимались травить байки. Джейн сидела и слушала, отгоняя ручного поросенка Тимоти, когда тот подбирался слишком близко. Вокруг бушевали соленые ветра. Легкие волны на поверхности бухты с закатом становились игривее, так что рыбачьи лодки подкидывало до луны. Иногда с дюн наползала призрачная пелена белого тумана, холмы на другом берегу бухты превращались в смутные силуэты, и даже самые уродливые вещи казались дивными и загадочными.

– Ну, как житуха? – серьезно интересовался Тимоти, и Джейн с той же серьезностью ему сообщала, что житуха у нее лучше некуда.

Тимоти подарил ей стеклянную коробочку, где лежали ракушки и кораллы из западных краев и из Ост-Индии. Он помогал ей притащить с берега плоские камни – ими она выкладывала дорожки у себя в саду. Научил пилить, заколачивать гвозди и плавать. Джейн, прежде чем смогла поплыть, выхлебала половину Атлантического океана (так ей казалось), а потом – мокрая, но совершенно счастливая – помчалась домой похвастаться папе. А еще она соорудила гамак из бочарных досок, о котором потом судачил весь Холм над Маяком.

– У этой девоньки любое дело спорится, – сказала миссис Сноубим.

Тимоти повесил гамак между двумя елями. У папы такие вещи получались так себе, хотя он и пообещал Джейн, что поможет, если она придумает ему рифму к слову «квакша».

Тимоти научил Джейн читать небесные знаки. Раньше она была очень поверхностно знакома с небом. Прекрасно было стоять на Холме над Маяком под раскинувшимся во всю ширь синим куполом, часами сидеть у корней ели и всматриваться в небо и в море или в какую-нибудь веселенькую золотистую лощину между дюн. Она выяснила: кучевые облака – к хорошей погоде, а перистые – к ветру. Узнала, что после румяного рассвета идет дождь (о том же говорят темные елки на холме Младшего Дональда, если видны очень отчетливо). Джейн всегда радовалась, когда над их Холмом шел дождь. В городе она никогда его не любила, но здесь, у моря, он стал ей по сердцу. Приятно было слушать в ночи его шелест среди папоротников под окном; ей нравились и звуки, и запахи, и свежесть. Нравилось выходить под дождевые струи, чтобы промокнуть до нитки. Нравились ливни над бухтой, среди дымки и багрянца, когда в это же время на Холме над Маяком стояла ясная погода. Ей нравились даже грозы, которые уходили в море и за неотчетливую цепочку дюн, а к дому не приближались. Правда, однажды ночью разразилась страшная гроза. Синие мечи молний рассекали тьму, гром грохотал прямо над Холмом. Джейн сжалась в комок под одеялом, зарывшись лицом в подушку, и тут вдруг почувствовала, как папа обнял ее за плечи. Он приподнял ее и прижал к себе, потревожив и возмутив обоих Питеров.

– Моя Джейн испугалась?

– Не-ет, – мужественно соврала Джейн. – Просто… так нечестно.

Папа расхохотался.

– Самое подходящее слово. Так грохотать громом совершенно нечестно. Но он скоро стихнет… уже стихает. «Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его»[17]. Знаешь, откуда это, Джейн?

– Похоже, из Библии, – ответила Джейн, как только смогла выдавить хоть слово после раската, который едва не расколол Холм на две половины. – Только я не люблю Библию.

– Не любишь Библию? Ах, Джейн, Джейн, это никуда не годится. Если человек не любит Библию, значит либо с ним что-то не так, либо с теми, кто его с Библией знакомил. Нужно с этим что-то делать. Библия – прекрасная книга, моя Джейн. Там целая куча замечательных историй и лучшая в мире поэзия. Там множество изумительных примеров очень человечной человечности. Там полно замечательной бессмертной мудрости, и истины, и красоты, и здравого смысла. Да-да, мы с этим обязательно разберемся. Похоже, гроза уходит… и завтра утром мы снова услышим, как прыткие волны перешептываются друг с другом. Увидим волшебство серебристых крыл, когда чайки поднимутся в воздух. Я начну работу над второй песнью моей эпической поэмы о жизни Мафусаила, а Джейн будет испытывать приятнейшие муки, пытаясь решить, в доме нам завтракать или на воздухе. «Горы и холмы будут петь пред нами песнь…»[18] Это тоже из Библии, Джейн. Тебе очень понравится.

«Ну, может быть, – подумала Джейн, – только для этого точно потребуется чудо».

Она так любила папу. Мама все еще сияла в ее жизни – как воспоминание о первой ночной звезде. Но папа был… папой!

Джейн снова заснула, и ей приснился страшный сон, в котором она никак не могла найти луковицу и папины носки с синим мыском, которые необходимо было заштопать.

В итоге Джейн выяснила, что полюбить Библию можно и без всякого чуда. Каждое воскресенье в полдень они с папой уходили на берег моря, и он читал ей священную книгу. Джейн очень полюбила эти воскресные полудни. Они брали с собой обед и ели его, расположившись на песке. В Джейн пробудилась врожденная любовь к морю и ко всему с ним связанному. Она полюбила дюны, музыку ветра, свистевшего над серебристым безлюдьем песчаного пляжа, дымчатый очерк дальнего берега, который в погожие синие вечера усыпали самоцветы огней. А еще ей нравился папин голос, читавший ей Библию. Папиным голосом все звучало красиво. Джейн часто думала, что, если бы у папы совсем не было больше никаких достоинств, она бы полюбила его за один только голос. А еще ей очень нравились папины пояснения, потому что благодаря им строки оживали. Раньше она и не подозревала, что в Библии есть столько интересного. Справедливости ради надо сказать, папа не донимал ее всяким «пурпуровым и червлёным».

– «При общем ликовании утренних звезд»…[19] В этом вся суть радости творения, Джейн. Слышишь бессмертную музыку сфер? «Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!»[20] Сколь утонченная беспардонность, Джейн… Такого даже Муссолини не отчебучить. «И сказал: и здесь предел надменным волнам твоим…»[21] Вон, смотри, Джейн, как они катятся… «Доселе дойдешь и не перейдешь…»[22] Высший закон, которому подчиняются все, исконен и вечен. «Нищеты и богатства не давай мне…»[23] – молитва Агура, сына Иакеева. Здравомыслящим он был человеком, этот Агур, моя Джейн. Я ведь говорил тебе, что в Библии пропасть здравого смысла. «Глупый весь гнев свой изливает…»[24] Притчи строже к глупцам, чем к кому бы то ни было, Джейн… и поделом. Именно от глупцов,

Джейн понимала далеко не все, что говорил папа, но все откладывала в голове, чтобы обдумать, когда вырастет. И потом всю жизнь ее продолжали посещать озарения, когда ей вспоминались те или иные папины слова. В то лето он читал ей не только Библию, но и стихи. Научил ее красоте слов. Папа читал слова так, будто пробовал их на слух.

– «Мерцание луны»[32] – одно из бессмертных словосочетаний в литературе, Джейн. Существуют словосочетания, представляющие собой чистое волшебство.

– Знаю, – ответила Джейн. – «На дороге в Мандалай»[33] – я прочитала его в одной из книг мисс Колвин. И «Труб эльфийских голос тихий»[34]. Мне от этого больно и приятно.

– А ты кое-что в этом соображаешь, Джейн. Вот только, Джейн, ну почему, почему Шекспир оставил своей жене лишь вторую по доброте кровать?[35]

– Может, ей именно вторая больше нравилась, – рассудила Джейн.

– Устами младенца… вот уж воистину. Хотел бы я знать, приходило ли это крайне здравое объяснение в головы комментаторам, бившимся над этой проблемой. Может, ты заодно догадаешься, кто была та смуглая леди[36], Джейн? Ты же понимаешь: женщина, воспетая поэтом, бессмертна. Например, Беатриче, Лаура, Лукаста, горянка Мэри. Они уж века как мертвы, а о них все помнят, потому что их любили великие поэты. Троя заросла травой, но Елену помнят доныне.

– У нее-то, небось, ротик был маленький, – чуть завистливо произнесла Джейн.

Папа умудрился не захохотать.

– Не такой уж маленький, Джейн. Ты что, представляешь себе богиню Елену с губками бантиком?

– А у меня правда большой рот, папа? – спросила Джейн. – Мне так говорили девочки в Святой Агате.

– Не такой уж большой, Джейн. У тебя щедрый рот… рот дающего, не взыскующего… рот искренний, дружелюбный… с очень отчетливыми уголками. В них ни признака слабости. Ты бы, Джейн, никогда не сбежала с Парисом и не устроила бы всей этой безбожной катавасии[37]. Никогда бы не отступилась от своей клятвы – ни в букве, ни в духе, даже в этом неправедном мире.

У Джейн возникло странное ощущение, что папа говорит про маму, а не про Елену из Аргоса. Зато слова про ее рот оказались весьма утешительными.

Папа читал ей не только великих. Однажды он принес на берег томик стихов Бернарда Фримена Троттера.

– Я с ним познакомился в Европе. Он погиб… Послушай его песню про тополя, Джейн:

Мне тополя всего милей, и в час последний мой

Пусть мне предстанет не закат над яшмовой стеной,

А ветра гул и тополей английских строгий строй.

– Что бы ты хотела увидеть, когда попадешь на небо, Джейн?

– Холм над Маяком, – ответила Джейн.

Папа рассмеялся. Так здорово было смешить папу… и так приятно. При этом Джейн довольно часто не понимала, над чем именно он смеется. Ее это совершенно не смущало, но иногда она задумывалась о том, не смущало ли это маму.

Однажды вечером папа читал стихи, пока не притомился, и Джейн робко спросила:

– А хочешь, я тоже продекламирую стихотворение?

И прочитала «Один младенец из Матьё». Без всякого смущения. Папа оказался изумительным слушателем.

– У тебя хорошо получается, Джейн. Очень даже недурно. Нужно кое-чему тебя подучить. Я когда-то и сам весьма бойко декламировал стихи первопоселенцев.

«Один человек, которого она не любила, когда-то очень хорошо читал стихи первопоселенцев». Джейн вспомнила эти слова. И поняла еще одну важную вещь.

Папа передвинулся туда, где в проеме между пламенеющими на закате дюнами было видно их дом.

– Вижу свет у Джимми-Джонов… и у Сноубимов в Голодном заливе… а в нашем доме темно. Идем, Джейн, осветим наше жилище. Кстати, там еще остался яблочный соус, который ты делала к ужину?

Они вместе отправились домой, папа зажег керосиновую лампу и сел к столу работать над своей эпической поэмой про Мафусаила или над чем-то еще, а Джейн зажгла свечу, чтобы поставить у кровати. Свечи она любила больше, чем лампы. Свечи так грациозно гасли, оставляя ниточку дыма. Обугленный фитилек заполошно мигал напоследок – и погружал тебя в темноту.

Приохотив Джейн к Библии, папа занялся перекладыванием истории и географии в живые картины. Джейн рассказала, что эти предметы всегда ей давались с трудом. Но прошло совсем немного времени, и из нагромождения дат и имен в какой-то невнятной, холодной древности история превратилась в дорогу времени, сотканную из интересных рассказов: папа поведал ей про старинные чудеса и про гордыню королей. Он излагал ей самые простые факты под рокот моря, и они окутывались тайной и романтикой, а Джейн понимала, что уже никогда этого не забудет. Фивы… Вавилон… Тир… Афины… Галилея… Все эти места теперь населяли настоящие живые люди, ее знакомые. А тем, что связано со знакомыми, очень легко интересоваться. География, когда-то сводившаяся к карте мира, оказалась не менее занимательной.

– Поехали в Индию, – говорил папа… и они отправлялись в путь.

(По ходу дела Джейн не переставала пришивать пуговицы к папиным рубашкам. Мама Мин очень серьезно относилась к пуговицам.)

Вскоре Джейн изучила все прекрасные страны, лежавшие далеко-далеко от Холма над Маяком. Вернее, так ей казалось после совместных странствий с папой.

– В один прекрасный день мы с тобой, Джейн, увидим их по-настоящему. Страну Полуденного Солнца… Разве тебя не завораживает это название? Далекий Китай… Дамаск… Самарканд… Японию в вишневом цвету… Евфрат, текущий меж упокоившимися империями… Восход луны над Карнаком… Лотосовые долины Кашмира… Замки на берегах Рейна. В Апеннинах, «туманных Апеннинах», есть одна вилла, я очень хочу, чтобы ты ее увидела, моя Джейн. Ну а пока давай нарисуем карту затонувшей Атлантиды.

– На следующий год я начну изучать французский, – похвасталась Джейн. – Мне, наверное, очень понравится.

– Безусловно. Ты откроешь для себя очарование разных языков. Считай, что это двери, ведущие

Типичный папа. Ласковый, серьезный, мечтательный… а в конце приправляющий все изумительной чепухой. Но Джейн-то знала, как бы это все «понравилось» бабушке.

Воскресенья на Холме над Маяком проходили интересно не только благодаря чтениям Библии с папой, но еще и потому, что по утрам Джейн ходила с Джимми-Джонами в церковь на Королевском пляже. Джейн там ужасно нравилось. Она надевала зеленое льняное платьице, которое ей купила бабушка, и гордо несла в руке сборник гимнов. Шли они через поля по тропинке, которая пролегала у самой опушки леса Старшего Дональда, через прохладное пастбище, где щипали траву овцы, по дороге мимо дома мамы Мин – там к ним присоединялась сама Мин, – а потом по травянистому проселку к так называемой южной церковке: белой постройке в буково-еловой рощице, где, как казалось, не переставая дул приятный ветерок. Конечно, по размерам эта церковь в подметки не годилась Святому Варнаве, но Джейн она очень нравилась. Окна были не витражные, а простые, поэтому сквозь них был виден лес за большой дикой вишней, которая росла у самой церкви. Джейн жалела, что не успела полюбоваться на вишню в цвету. У всех прихожан были, как это называл Шире-Шаг, воскресные лица, а старейшина Томми Перкинс выглядел так торжественно и отрешенно, что Джейн с трудом заставляла себя поверить в то, что это тот самый весельчак Томми Перкинс, каким она знала его в будни. Супруга Младшего Дональда неизменно передавала ей мятную конфету через спинку скамьи, и, хотя мятных конфет Джейн не любила, эта почему-то оказывалась вкусной. Джейн чувствовала в ней что-то особенно приятное, христианское.

Джейн впервые пела гимны вместе со всеми с большим воодушевлением. В доме номер 60 по Веселой улице никто не подозревал, что Джейн умеет петь, но тут она выяснила, что по крайней мере в хоре может держать мелодию, за что была крайне благодарна, поскольку в противном случае чувствовала бы себя лишней на «спевках» Джимми-Джонов в старом саду воскресными вечерами. В определенном смысле Джейн эти «спевки» считала лучшим временем воскресенья. Все Джимми-Джоны оказались прямо певчими жаворонками, и каждому по очереди разрешали выбрать любимый гимн. Они, как говорил Шире-Шаг, обладатель мощного баса, исполняли «гимны подурашливее» тех, которые обычно пели в церкви, извлекая их из затрепанных сборников в мягких переплетах. Иногда пес, который никогда не отходил от дома, тоже пытался подпевать. За спинами у них расстилалось прекрасное, залитое луной море.

В конце всегда исполняли «Боже, храни короля», а потом Джейн отправлялась домой, причем до самых дверей ее провожали все Джимми-Джоны и те три пса, что гуляли сами по себе. Однажды папа сидел в саду, на каменной скамье, которую соорудил для Джейн Тимоти Соль, курил «задумчивую старушку» и «наслаждался красотами тьмы», по его собственным словам. Джейн присела рядом, и папа обнял ее рукой за плечи. Питер Первый бродил неподалеку. Стояла такая тишина, что было слышно, как в поле у Джимми-Джона пасутся коровы. Повеяло прохладой, так что Джейн обрадовалась теплу папиной руки в твидовом рукаве, обхватившей ее за плечи. Тихо, прохладно, покойно… а в Торонто все в это время задыхались от зноя, о чем написали вчера в шарлоттаунской газете. Мама, впрочем, гостила у друзей в Мускоке. А вот бедняжка Джоди наверняка мучилась в этой своей душной чердачной комнатушке. Если бы Джоди была здесь!

– Джейн, – заговорил папа, – я правильно сделал, что послал за тобой по весне?

– Конечно, – ответила Джейн.

– Точно правильно? Это никому… не причинило боли?

Сердце у Джейн пустилось вскачь. Папа впервые почти впрямую заговорил про маму.

– Не особо… Ведь я же вернусь в сентябре.

– Ах да. Конечно, ты в сентябре вернешься.

Джейн ждала продолжения, но его не последовало.

«Ты хотя бы иногда видишь Джоди? – писала Джейн маме. – Хотелось бы знать, не голодает ли она. Она мне про это ничего не пишет, хотя уже прислала три письма, но я почему-то чувствую, что ей голодно. Она по-прежнему остается моей любимой подругой, хотя Щепка Сноубим, Полли Гарланд и Мин тоже очень славные. Щепка сильно исправилась. Теперь она всегда моет за ушами и держит ногти в чистоте. А еще никогда не плюется, хотя и считает, что это очень весело. А вот Мелкий Джон плюется. Еще Мелкий Джон собирает крышки от бутылок и прикрепляет к своей рубашке. Мы теперь все отдаем ему крышки от бутылок.

Мы с Мирандой каждую субботу украшаем церковь цветами. Приносим много своих, а кое-что нам отдают сестры Титус. К ним мы ездим на фургоне брата Бубенчика. Место, где они живут, называется Долиной Ручьев. Правда славное название? Старшая – мисс Джустина, а младшая – мисс Вайолет. Обе высокие, худые и очень воспитанные. У них замечательный сад, и Миранда говорит: хочешь добиться их расположения – скажи про сад что-нибудь хорошее. Тогда они что хочешь для тебя сделают. У них есть вишневая аллея, и Миранда говорит, что весной там очень красиво. Обе прилежные прихожанки, и все их почитают, вот только мисс Джустина так и не может простить мистера Сноубима за то, что он однажды по рассеянности назвал ее миссис. Он говорит – думал, что она обрадуется.

Мисс Вайолет обещала научить меня подрубать подолы. Она считает, что даме полагается уметь шить. У нее лицо старое, а глаза молодые. Мне они обе очень нравятся.

Иногда они ссорятся. Этим летом совсем разругались из-за фикуса, принадлежавшего их маме, которая умерла в прошлом году. Обе считают, что этот фикус уродский, но неприкосновенный и даже не помышляют о том, чтобы его выбросить, но мисс Вайолет предлагает, раз уж мама умерла, переставить его в задний коридор, а мисс Джустина говорит – нет, пусть остается в гостиной. Иногда они из-за этого даже друг с другом не разговаривают. Я им предложила ставить фикус на неделю в гостиную, а на неделю в задний коридор, по очереди. Их эта мысль просто поразила, они так и сделали, и теперь в Долине Ручьев мир и покой.

В прошлое воскресенье вечером Миранда пела в церкви „Услышь меня“ (раз в месяц у них бывают вечерние проповеди). Она сказала, что очень любит петь, потому что, когда поет, чувствует, что делается легче. Она такая толстая, что боится – у нее никогда не будет милого дружка, но Шире-Шаг на это отвечает: не переживай, мужчины любят, чтобы было за что подержаться. Это ведь грубо, да, мама? Миссис Сноубим говорит, что грубо.

Каждое воскресенье мы по вечерам поем в саду у Джимми-Джонов – разумеется, только церковные песни. Мне очень нравится сад Джимми-Джонов. Трава там такая мягкая, длинная, а деревья растут, как им хочется. Джимми-Джонам всегда очень хорошо вместе. Мне кажется, большая семья – это очень здорово.

Панч Джимми-Джон учит меня бегать босиком по стерне так, чтобы ступням не было больно. Я тут иногда хожу босиком. Джимми-Джоны и Сноубимы все так ходят. Очень здорово бегать по мокрой прохладной траве и зарываться пальцами в песок, чувствовать, как между ними хлюпает сырая земля. Ты ведь не против, правда, мамочка?

Мама Мин стирает наше белье. Я уверена, что и сама бы справилась, но мне не разрешают. Мама Мин обстирывает всех, кто приезжает на лето в Большую Гавань. Поросенок мамы Мин сильно болел, но дядюшка Надгроб взялся его лечить и вылечил. Я этому очень рада, потому что, если бы поросенок умер, я даже не знаю, чем бы Мин и ее мама питались всю следующую зиму. Мама Мин отлично готовит рагу из моллюсков. Она и меня учит его готовить. Мы со Щепкой

Вчера я испекла торт, но в глазурь заползли муравьи. Я ужасно расстроилась, потому что мы ждали гостей к ужину. Понятия не имею, что вообще делать с этими муравьями. Дядюшка Надгроб говорит: Бог терпел и нам велел. Завтра на ужин у нас курица. Я пообещала отдать шейку Мелкому Джону, а ножку Щепке. А еще, мамочка, представляешь, в пруду полно форели. Мы ее ловим и едим. Ты только подумай: ловишь рыбину в собственном пруду и жаришь ее на ужин.

У Шире-Шага вставные зубы. За столом он их всегда вынимает и кладет в карман. Если он заходит к кому-то в гости и его угощают обедом, он всегда говорит: „Спасибо, загляну к вам еще“, а если нет, больше туда никогда не ходит. Говорит – надо же иметь хоть какое-то самоуважение.

Тимоти Соль дает мне поглядеть в свой бинокль. Мне ужасно нравится переворачивать его не тем концом. Все кажется очень маленьким и далеким, как будто в другом мире.

Мы с Полли вчера нашли на склоне поляну с душистой зубровкой. Я нарвала пучок, чтобы потом отвезти тебе, мамочка. Мисс Вайолет Титус говорит, что это отличная отдушка для носовых платков.

Вчера мы давали имена телятам Джимми-Джонов. Симпатичных назвали в честь тех, кто нам нравится, а уродливых в честь тех, кто не нравится.

Мы с Щепкой и Полли на следующей неделе будем продавать конфеты на празднике мороженого в деревне.

А еще недавно вечером мы собрали на берегу топляк, разожгли костер и танцевали вокруг.

Пенни Сноубим и Панч Джимми-Джон сейчас очень заняты – давят мокриц. Мне мокрицы совсем не нравятся. Когда Панч Джимми-Джон сказал, что я очень храбрая, потому что не боюсь мышей, Пенни ответил: „Да ладно, посади на нее мокрицу – увидишь, какая она храбрая“. Я очень рада, что Панч не стал проверять, потому что, боюсь, не выдержала бы.

У нас стала застревать входная дверь, я попросила у Шире-Шага рубанок и довела ее до ума. А еще поставила заплатки на штаны Мелкого Джона. Миссис Сноубим сказала, что у нее все заплатки кончились, и он ходил едва ли не с голой попкой.

Супруга Младшего Дональда обещала научить меня делать мармелад. Она свой хранит в отличных глиняных горшочках, которые ей остались от тетки, а мне придется держать свой в стеклянных банках.

Дядюшка Надгроб попросил меня написать письмо его жене, которая уехала в гости к знакомым в Галифакс. Я начала так: „Дорогая жена!“, но он сказал, что никогда ее так не зовет, она может перепугаться, лучше написать: „Дорогая старушка!“. Он говорит, что буквы и сам знает, но у него правописание плохое.

Мамочка, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя».

Джейн опустила голову на страницу и сглотнула комок в горле. Если бы мама была здесь, с ней и с папой – ходила бы с ними плавать, лежала на песке, ела свежую форель из пруда, смеялась с ними над домашними шуточками, которые они постоянно придумывали, бегала с ними под луной… Как все было бы прекрасно!

Тетушка Эм прислала на Холм над Маяком письмо с требованием, чтобы Джейн Стюарт приехала с ней повидаться.

– Придется ехать, – сказал папа. – Призыв тетушки Эм в наших краях приравнивается к приглашению от королевских особ.

– А кто такая эта тетушка Эм?

– Да чтоб я провалился, если знаю. То ли миссис Боб Баркер, то ли миссис Джим Грегори. Никак не запомню, который из них был ее последним мужем. Да и не важно, все ее так и зовут – тетушка Эм. Ростом она примерно мне по колено и такая худенькая, что ее однажды сдуло с одного конца бухты в другой, а потом еще и обратно. Зато она мудрая, как старый гоблин. Живет в том самом домике у дороги, про который ты меня на днях спрашивала, а занимается тем, что ткет, прядет и красит лоскутные коврики. Красит как следует, по старинке – травами, корой и лишайником. И если тетушка Эм чего не знает про красители, будь уверена: этого и знать не нужно. Ковры у нее никогда не выцветают. Ты бы к ней сходила сегодня вечером, Джейн. Мне нужно дописать третью песнь эпической поэмы про Мафусаила. Пока что я управился только с первыми тремя сотнями лет его жизни.

Джейн поначалу относилась к рассказам про эпос о Мафусаиле с трогательной доверчивостью. Теперь он превратился на Холме в дежурную шутку. Если папа говорил, что нужно сочинить еще песню-другую, Джейн понимала, что ему предстоит написать очередной высокоумный трактат для «Saturday Evening» – и отвлекать папу нельзя. Когда он писал стихи – любовную лирику, идиллии, золотые сонеты, – он совсем не возражал против ее присутствия. К сожалению, за стихи платили куда меньше, чем в «Saturday Evening».

После ужина Джейн отправилась к тетушке Эм. Сноубимы, которые успели по ней соскучиться, собрались было сопроводить ее всей компанией, но Джейн им решительно отказала. Они все страшно обиделись – кроме Щепки, которая сочла, что дамам навязываться не пристало, и вернулась домой к Голодному заливу, – и все-таки проводили ее почти до самого конца, с преувеличенной почтительностью держась у изгороди и отпуская разные колкости, тогда как сама Джейн невозмутимо шествовала посередине дороги.

– Обидно, что она такая лопоухая, правда? – сказал Пенни.

Джейн прекрасно знала, что она никакая не лопоухая, поэтому это ее не обидело. А вот следующая фраза – да.

– А что, если ей встретится крокодил на проселке? – громко поинтересовалась Карауэй. – Это ж похуже коровы.

Джейн поморщилась. Откуда Сноубимы проведали, что она боится коров? Она думала, что очень умело это скрывает.

Тут у Сноубимов развязались языки, и Джейн в спину так и полетели всякие колкости.

– Ишь, нос задрала, смотри не упади!

– Ну такая гордая – прямо кошка в упряжке!

– Куда нам до такой задаваки!

– Строит из себя невесть кого!

– Думаешь, тетушка Эм тебя еще и покормит?

– Если и покормит, уж я знаю чем! – выкрикнул Пенни. – Малиновым уксусом с двумя печеньями и кусочком сыра! Фу! Кто такое есть будет? Фу!

– Спорим, ты темноты боишься!

Джейн, которая совершенно не боялась темноты, продолжала хранить презрительное молчание.

– Чужачка – вот ты кто! – добавил Пенни.

Все остальное Джейн было нипочем. Она очень хорошо знала своих Сноубимов. Но тут рассвирепела. Это она-то чужачка? На своем ненаглядном острове, где родилась? Она резко остановилась.

– Вот погодите, – посулила она ядовито, – и увидите, что будет, когда вы в следующий раз попросите облизать миску.

Сноубимы все разом застыли на месте. Про это они как-то не подумали. Хватит, пожалуй, задирать Джейн Стюарт.

– Ой, ну мы же не хотели тебя обидеть… честно, – заныла Карауэй.

Они разом развернулись и зашагали к дому, хотя неукротимый Мелкий Джон все-таки выкрикнул через плечо:

– Пока-пока, Костлявенькая!

Отделавшись от Сноубимов, Джейн зашагала дальше и прекрасно провела время в собственном обществе. Одной из самых восхитительных вещей на Холме над Маяком было то, что ей разрешалось ходить куда угодно и никто ее не одергивал и не останавливал. Джейн была страшно довольна, что ей подвернулась возможность разведать проселочную дорожку, в конце которой жила тетушка Эм. Она часто гадала, куда эта дорожка ведет – скромная красная дорожка, обсаженная елями и пихтами, она крутилась и вертелась, будто пытаясь спрятаться. Воздух был напоен запахом нагревшихся на солнце, заколосившихся трав, деревья обсуждали ее на своем славном, забытом, стародавнем языке, из папоротника выскакивали кролики и улепетывали обратно. В лощинке у самой дороги стоял указатель, корявая черная надпись на белой доске, сделанная много лет назад давно почившим стариком: «Жаждущие! Идите все к водам»[38]. Повинуясь указующему персту, Джейн последовала по тропке между деревьями и оказалась у чистого глубокого родника, обрамленного замшелыми камнями. Она нагнулась и напилась, зачерпывая воду загорелой ладошкой. Со старого бука ее обругала белка, Джейн огрызнулась в ответ. Хотелось здесь задержаться, но небо на западе между верхушками деревьев уже начало золотиться, надо было спешить. Выйдя из лощины с родником, Джейн

– Ты кто такая?

– Я Джейн Стюарт.

– Я так и знала! – победоносно возгласила тетушка Эм. – Как увидела тебя на аллее, сразу поняла. Стюарта по походке ни с кем не спутаешь.

Походка у Джейн действительно была особенная: стремительная, но плавная, легкая, но уверенная. Сноубимы говорили, что Джейн ходит как курица, но это было неправдой. Джейн очень обрадовалась, что тетушка Эм отметила ее походку Стюартов. И вообще тетушка Эм понравилась ей с первого взгляда.

– Заходи и, если охота, присаживайся, – проговорила тетушка Эм, протягивая Джейн морщинистую загорелую ладошку. – Я как раз закончила партию для супруги Старшего Дональда. Нынче-то я уже мало что могу, но в свое время сноровки мне было не занимать, Джейн Стюарт.

Все полы в доме тетушки Эм оказались кривыми. Каждый кренился в своем направлении. Особой опрятностью комнаты не отличались, зато были уютными, и это Джейн очень понравилось. Старенькое кресло, в которое она уселась, было как друг.

– Ну вот, теперь можем поговорить, – начала тетушка Эм. – Я нынче в разговорчивом настроении. Когда нет, так из меня и слова не вытянешь. Дай-ка возьму вязание. Я кружево не плету, не вышиваю и не вяжу крючком, а вот на спицах могу такое смастерить, какого даже в музее не сыщешь. Давненько мне хотелось на тебя посмотреть… сколько о тебе разговоров. Прослышала я, ты большая умница. Супруга Старшего Дональда говорит: готовит – пальчики оближешь. Ты где научилась?

– Ну, я вроде как всегда умела, – небрежно ответила Джейн. Даже под страхом смертной казни она не созналась бы тетушке Эм, что до приезда на остров не готовила ни разу. Ведь за это бы осудили ее маму.

– Я и не знала, что вы с папой живете на Холме над Маяком, пока не услышала это от супруги Старшего Дональда на прошлой неделе, на похоронах Мэри Хоув. Я теперь редко куда хожу, разве что на похороны. Вот на них всегда выбираюсь. Там можно разом всех повидать и разом услышать все новости. Мне супруга Старшего Дональда как про тебя рассказала, я сразу решила тебя к себе пригласить. До чего же у тебя волосы густые! А какие ушки прелестные! И родинка на шее… это к деньгам. Ты совсем не похожа на свою маму, Джейн Стюарт. Я ее хорошо знала.

У Джейн по спине побежали мурашки.

– Правда? – выдохнула она.

– Правда. Они жили в домике в Большой Гавани, и я там тоже жила, на такой, знаешь ли, ферме за пустошью. Я тогда только вышла за второго – вот ведь угораздило. Умеют мужчины тебя обжулить! Помню, я носила твоей маме масло и яйца и была у них в доме в ту ночь, когда ты родилась. Ясная такая выдалась ночь, погожая. Как там твоя мамочка? Миленькая и глупенькая, какой и была?

Джейн попыталась обидеться на то, что ее маму назвали глупенькой, но у нее не вышло. Обижаться на тетушку Эм было решительно невозможно. Она в ответ только сияла. И Джейн вдруг поняла, что ничто не мешает ей поговорить с тетушкой Эм про маму, задать вопросы, которые больше она не могла задать никому.

– У мамы все хорошо… Ах, тетушка Эм, вы не могли бы мне рассказать… мне очень нужно выяснить… почему мои мама и папа больше не живут вместе?

– Ну у тебя и вопросы, Джейн Стюарт! – Тетушка Эм поскребла голову спицей. – Этого толком никто не знает. У каждого свои догадки.

– А они… ведь они… они ведь когда-то любили друг друга, правда, тетушка Эм?

– Любили. Уж в этом не сомневайся, Джейн Стюарт. Сметки житейской у них у обоих было ни на грош, но они просто надышаться не могли друг на друга. Яблочко хочешь?

– А почему все кончилось? Из-за меня? Они не хотели, чтобы я родилась?

– Кто тебе такое наплел? Я-то точно знаю, как твоя мама радовалась, когда ты появилась на свет. Я же была там! И всегда считала, что папа прикипел к тебе всей душой, хотя показывал он это очень по-своему.

– Так почему… почему…

– Многие считают, что виной всему твоя бабушка Кеннеди. Она была решительно против того, чтобы они поженились. Твоя бабушка с мамой в то лето, сразу после войны, отдыхали в большом отеле на Южном побережье. Твой папа только-только вернулся домой. Влюбился с первого взгляда. Ну, тут я его не виню. Такой твоя мама была раскрасавицей… этакой золотокрылой бабочкой. Волосы прямо огнем золотым горели!

Уж что-что, а это Джейн знала! Сколько раз она видела изумительный узел светлых лучисто-золотых волос над маминой белой шеей.

– А ее смех… точно звонкий колокольчик, такой молодой смех. Она по-прежнему так смеется, Джейн Стюарт?

Джейн не знала, что ответить. Мама смеялась звонко, как колокольчик, но был ли ее смех молодым?

– Мама часто смеется, – осторожно вымолвила она.

– Она, конечно, была очень избалованной. Чего захочет – сразу получит. И вот она захотела твоего папу… Ну, ей и приспичило, вынь да положь. Вот только, полагаю, она впервые в жизни захотела то, что ее мама ей дать отказалась. Старая мадам решительно сказала «нет». Мама не умела дать ей отпор, поэтому просто взяла и сбежала с твоим папой. Старая миссис Кеннеди уехала назад в Торонто, шипя от злости. Тем не менее продолжала писать твоей маме письма, посылать подарки, зазывать к себе в гости. Кстати, и родня твоего папы этому браку обрадовалась не сильно. Он ведь мог выбрать любую девушку с острова. Например, Лилиан Морроу. Тогда она была тощей и долговязой, но потом выросла в настоящую красавицу. Так и не вышла замуж. Очень она нравилась твоей тете Айрин. Уж тут меня никто не переубедит: эта двуличная Айрин навредила им даже больше твоей бабушки. Не женщина, а отрава, подслащенная отрава. Она, даже когда была еще девочкой, умела говорить страшно ядовитые вещи сладким таким голоском. А из твоего папы она веревки вила… при этом все с лаской да с заботой… Уж такие они, мужчины, Джейн Стюарт, все до единого, что умники, что глупцы. Он считал Айрин совершенством и даже не догадывался, что она вытворяет. У твоих папы с мамой всякое, разумеется, бывало, и хорошее, и не очень, но эта Айрин вечно их язвила этим своим сладеньким языком. «Она же совсем ребенок, Дрю» – когда твой папа пытался себя убедить, что женился на женщине, не на беспомощной девочке. «Ты, душенька, еще такая молодая» – когда твоя мама пугалась, что никогда не вырастет и не поумнеет, чтобы сделаться под стать твоему папе. Уж так на нее глядела свысока… Эта даже на Господа глядит свысока. Вела за нее хозяйство… Да, твоя мама ничего не умела – в этом, полагаю, и была одна из ее бед. Никогда ее не учили управляться с хозяйством и с мужем. Но какой женщине будет приятно, если другая поправляет за ней все огрехи? Я бы такую выставила за дверь, да еще б и в ухо дала, но твоя мама не умела за себя постоять. Куда ей было дать отпор Айрин.

Понятное дело, мама не могла дать отпор тете Айрин. Мама никому не могла дать отпор. Джейн свирепо впилась зубами в сочное яблоко.

– Интересно, – проговорила она, обращаясь не столько к тетушке Эм, сколько к самой себе, – может, папа с мамой были бы счастливее, если бы не встретились?

– А вот и нет, – отрезала тетушка Эм. – Они были предназначены друг для друга, это другие все испортили. Даже не думай, что

Они подкрепились окороком и свеклой, потом пошли в сад за смородиной. Сад оказался запущенным, он кренился к югу, но непонятно почему там было просто замечательно. Забор весь зарос жимолостью («Чтобы колибри прилетали», – пояснила тетушка Эм), а на фоне темно-зеленой еловой хвои выделялись белые и красные шток-розы и огненные тигровые лилии. Был и отдельный уголок для обычных роз.

– Хорошо тут, правда? – спросила тетушка Эм. – Дивный у нас, замечательный мир… да, такой дивный и замечательный. Ты ведь любишь жизнь, Джейн Стюарт?

– Да, – от всей души подтвердила Джейн.

– И я люблю. Не могу на нее наглядеться. Мне бы хотелось жить вечно, чтобы всегда знать все новости. Больно уж я охоча до новостей. Вот погоди, наберусь храбрости и прокачусь на автомобиле! Пока не пробовала, но обязательно попробую. Супруга Старшего Дональда говорит, что ее заветная мечта – полетать на ероплане, но я на небо уж точно не полезу. А вдруг прямо там мотор сломается? Как потом спускаться? Я очень рада, что ты пришла, Джейн Стюарт. Мы с тобой из одной пряжи.

Перед уходом тетушка Эм подарила Джейн букет маргариток и несколько отростков герани.

– Самая сейчас та луна, чтобы их сажать, – сказала она. – До свидания, Джейн Стюарт. Да не пить тебе никогда из пустой чаши.

Джейн медленно шагала к дому, обдумывая сразу несколько вещей. Ей очень нравилось ходить одной ночью. Нравились большие белые облака, иногда заслонявшие звезды. А еще ей казалось – довольно часто, если она оставалась ночью в одиночестве, – что у них с темнотой есть общая сокровенная тайна.

А потом взошла луна… большая, медового цвета. Свет ее разлился по всем окрестным полям. Рощица островерхих елей на холме к востоку превратилась в волшебный городок с остроконечными башнями. Джейн весело шагала вперед, напевая себе под нос, а рядом по освещенной луною дороге бежала ее тень. Потом, после крутого поворота, она вдруг увидела перед собою коров. Причем одна из них – большая, черная, со странной белой мордой – стояла прямо посреди дороги.

Джейн вся покрылась гусиной кожей. Нечего даже пытаться пройти мимо… все равно не получится. Оставалось двинуться в обход: перелезть через изгородь на выпас, принадлежавший Старшему Дональду, и пройти часть пути там. Джейн, к собственному смущению, так и поступила. Дошла до середины поля и вдруг остановилась.

«Как я могу винить маму за то, что она не в состоянии дать отпор бабушке, если сама боюсь дать отпор каким-то там коровам?» – подумала она.

Развернулась, пошла назад. Перелезла через изгородь обратно на дорогу. Коровы стояли, где стояли. Та, с белой мордой, не сдвинулась ни на шаг. Джейн стиснула зубы и двинулась вперед, глядя на корову вежливо, не мигая. Корова не стронулась с места. Джейн прошла мимо нее с высоко поднятой головой. Миновав последнюю корову, она оглянулась. Ни одна из коров не обратила на нее ни малейшего внимания.

– Надо же, а я вас раньше боялась, – презрительно обронила Джейн.

Впереди маячил Холм над Маяком, и гавань смешливо серебрилась под луной. Во двор к ним забрела рыжая телочка Джимми-Джона, и Джейн, не смущаясь, шуганула ее прочь.

Она заглянула в кабинет – папа что-то сосредоточенно строчил. В обычном случае Джейн не стала бы его отвлекать, но на сей раз ей нужно было ему сообщить очень важную вещь.

– Папа, я забыла тебе сказать, что у нас сегодня днем загорелся дом.

Папа выронил перо и уставился на нее.

– Загорелся дом?

– Да, от искры, которая упала на крышу. Но я залезла туда с ведром воды и погасила огонь. Только одна дырочка прогорела. Дядюшка Надгроб в ближайшее время ее заделает. Сноубимы страшно огорчились, что пропустили такое интересное происшествие.

Папа беспомощно покачал головой.

– Ну и Джейн! – произнес он.

Джейн, облегчив совесть и сильно проголодавшись после прогулки, подкрепилась холодной жареной форелью и пошла спать.

– Мне нравится, когда хоть раз в неделю происходит что-нибудь интересное, – говаривал папа, после чего они садились в его старую машину, брали с собой Смешка, наливали молока Питерам и отправлялись на запад, на восток или в другую сторону – куда вела дорога. Обычно эти поездки выпадали на понедельник. На Холме над Маяком у каждого дня было особое предназначение. По вторникам Джейн штопала, по средам чистила серебро, по четвергам устраивала уборку на первом этаже, по пятницам – на втором, по субботам мыла полы и пекла на воскресенье. А по понедельникам они – как это называл папа – валяли дурака.

Таким образом они исследовали значительную часть острова, а если им случалось проголодаться, присаживались у дороги и перекусывали.

– Ну прямо парочка цыган, ей-богу, – с улыбкой корила их тетя Айрин.

Джейн знала: тетя Айрин считает, что это она превратила папу в безответственного бродягу. Однако Джейн уже научилась давать тете Айрин отпор, придумав для этого собственную незамысловатую философию. Тетя Айрин это чувствовала, хотя и не могла выразить словами. Если бы смогла, то сказала: Джейн, глядя ей в глаза, спокойно и вежливо закрывает некую дверцу своей души прямо у нее перед носом.

– Мне к ней не подобраться, Эндрю, – жаловалась тетя Айрин.

Папа только смеялся:

– Джейн любит, чтобы вокруг нее было свободное пространство… как и я.

В понедельничных поездках они редко добирались до Шарлоттауна и все же один раз, в конце августа, решили, дабы умиротворить тетю Айрин, у нее поужинать. В гости пришла еще одна дама, некая мисс Морроу, которая Джейн пришлась не вполне по вкусу… возможно, потому, что когда она улыбалась Джейн, то очень сильно напоминала женщину из рекламы зубной пасты. А возможно, потому, что папе она, похоже, нравилась. Они много вместе смеялись и перешучивались. Была она статной, темноволосой, красивой, со слегка выпуклыми карими глазами. А еще она просто мучительно старалась быть с Джейн любезной.

– Мы с твоим папой всегда были добрыми друзьями. Давай и с тобой дружить.

– Твой папа, душенька, когда-то был к ней неравнодушен, – прошептала тетя Айрин, когда мисс Морроу ушла, причем папа проводил ее до калитки. – Не появись тут твоя мама… кто знает? Да и теперь… Впрочем, не уверена, что развод, выданный в Соединенных Штатах, имеет силу у нас на острове.

Они еще сходили в кино и домой двинулись совсем поздно. Что, в общем, было не важно. Питеры прекрасно без них обходились.

– Поедем обратно по дороге Мерсера, – решил папа. – Она так себе, домов вдоль нее немного, зато я слышал, что там просто кишмя кишат лепреконы. Может, мы даже увидим, как какой из них удирает из света фар. Гляди в оба, Джейн.

Лепреконы лепреконами, но дорога Мерсера не очень подходила для того, чтобы там застрять. Они весело катили вниз по склону темного холма, усеянного тенями лиственниц и елей, – и тут машина заглохла и больше не завелась. Нужно было как следует покопаться в ее внутренностях – к такому выводу пришел папа, постучав и потыкав там и сям.

– До ближайшей мастерской десять миль, столько же до ближайшего жилья, где, помимо прочего, все давно улеглись, Джейн. Время за полночь. Что будем делать?

– Поспим в машине, – невозмутимо рассудила Джейн.

– У меня есть мысль получше. Видишь вон там старый сарай? Это сарай Джейка Мэллори, он там держит сено. Лично я очень люблю спать

– Думаю, мне тоже понравится, – согласилась Джейн.

Сарай стоял на старом выпасе, который успел «заеловиться». Повсюду повылезали молодые елочки… вернее, это в сумерках они казались елочками. А на самом деле, возможно, были лепреконами, присевшими на корточки. В сарае имелся сеновал, набитый душистым сеном из клевера, и Джейн с папой устроились у открытого окна, откуда было видно яркие звезды. Смешок свернулся рядом с Джейн и вскоре уже смотрел милейший сон про кроликов.

Джейн решила, что папа тоже заснул. Ей же почему-то не спалось – просто не хотелось, и все. Было одновременно и очень хорошо, и немного грустно. Хорошо, потому что она оказалась здесь с папой во власти чар безлунной ночи. Джейн любила ночи, когда нет луны. В такие ночи можно прислушаться к потайным настроениям полей, когда повсюду звучат дивные и загадочные звуки. Они слишком далеко отъехали от моря, чтобы слышать его завораживающий гул, но тополя за сараем шуршали и перешептывались… «Волшебством летучий ветер наполняет тополя», – вспомнила Джейн, а еще тут были звуки, похожие на тихий топоток фей. Может, среди папоротников действительно сновали эльфы? А далекие лесистые холмы – у каждого своя звезда-подружка – внимательно к ним прислушивались… Может, и ты услышишь, если попытаешься? До приезда на остров Джейн даже не подозревала, какой прекрасной может быть ночь.

Но одновременно в голове крутились слова тети Айрин про мисс Морроу и американский развод. Эти американские разводы не отпускали Джейн ни на миг. Филлис ведь тоже про них говорила… Джейн сердито подумала: держала бы эта Америка свои разводы при себе.

Тетушка Эм сказала, что у ее папы было много подружек. Джейн нравилось размышлять про всех этих подружек, потому что она твердо знала, что больше их у папы не будет. Вот только в лице мисс Морроу они получили слишком реальное и очень неприятное воплощение. Кажется, при прощании папа задержал ее руку в своей чуть дольше, чем положено… Жизнь вновь предстала перед Джейн в мрачном цвете.

Джейн подавила несколько вздохов подряд, а потом один все-таки вырвался наружу. Папа тут же перевернулся, и она почувствовала на своей руке его сильную худощавую руку.

– Невозможно не прийти к выводу, что у моей Отменной Джейн на душе какая-то тяжесть. Поделись-ка со Смешком, а я послушаю.

Джейн осталась лежать молча и неподвижно. Если бы она могла все рассказать и выведать то, что ей так хотелось! Но она не могла. Между ними воздвиглась стена.

– Джейн, мама учила тебя меня ненавидеть?

Сердце у Джейн подпрыгнуло, она задохнулась. Она дала маме слово, что не будет в разговорах с папой упоминать ее имя, – и пока это слово держала. Но папа сам упомянул маму. Она же не может ему запретить?

И Джейн решила попробовать.

– Нет-нет, папа, что ты. Еще полтора года назад я вообще не знала, что ты жив.

– Не знала? Наверняка это дело рук твоей бабушки. А кто тебя разубедил?

– Одна девочка в школе. И я подумала: ты, наверное, плохо обращался с мамой, потому что иначе она бы не… уехала… от тебя, и от этих мыслей я действительно тебя ненавидела. Но никто меня этому не учил, только бабушка сказала, что ты послал за мной с одной целью – досадить маме. Но это ведь неправда, папа?

– Нет, конечно. Я, Джейн, может, и эгоист – уж что верно, то верно, сколько раз мне про это говорили, – но не до такой степени. Я просто подумал, что тебя воспитывают в ненависти ко мне, и решил, что это неправильно. Подумал: нужно дать тебе шанс меня полюбить – вдруг получится. Поэтому и послал за тобой. Семейная жизнь у нас с твоей мамой не сложилась, Джейн, но оно часто так бывает с молодыми и глупыми. Это если вкратце.

– Но почему… почему… Мама такая замечательная…

– Мне ты можешь не рассказывать, какая она замечательная, Джейн. Я впервые увидел ее, едва выбравшись из грязи, вони и непристойности окопов, и подумал, что это существо с другой планеты. До тех пор я плохо понимал, почему началась Троянская война. А тут мне стало ясно: Елена Троянская стоила того, чтобы за нее сражаться, если она была такой же, как моя золотоволосая Робин. Какие глаза! Не все голубые глаза прекрасны, но ее были настолько дивными, что заставляли думать: ни одни глаза, кроме голубых, не стоят того, чтобы на них смотреть. А что со мной вытворяли ее ресницы! Когда я увидел ее впервые, на ней было зеленое платье… На любой другой девушке это было бы просто зеленое платье, не более того. А на Робин это было волшебство… тайна… наряд Титании[39]. Я был готов целовать его подол.

– И она в тебя влюбилась, папа?

– Вроде того. Да, видимо, какое-то время она меня любила. Знаешь, мы с ней сбежали… Ее мать считала меня совершенно никчемным. Думаю, она возненавидела бы любого мужчину, который попытался бы отобрать у нее Робин, но я тогда был нищим, ничтожным, так что уж совсем никуда не годился. Однажды лунной ночью я предложил Робин уехать со мной. Извечный лунный свет и на сей раз сделал свое дело. Не доверяй лунному свету, Отменная Джейн. Будь моя воля, я бы в лунные ночи сажал всех людей под замок. Мы поселились в Большой Гавани и были очень счастливы. Я каждый день придумывал новый синоним для слова «любимая»… Выяснилось, что я поэт. Я нес всякий вздор про озера и гроты, Джейн. Да, в первый год мы были очень счастливы. Это со мной навеки… этого у меня не отобрать даже богам.

Папин голос звучал едва ли не свирепо.

– А потом, – горько подхватила Джейн, – родилась я – ни ты, ни она этого не хотели, – и вы уже не были счастливы.

– Никому не позволяй говорить тебе эти глупости, Джейн. Признаюсь: я не очень хотел твоего рождения… Я был так счастлив, что третий мне казался лишним. Но я помню, как вспыхнули твои большие круглые глаза, когда ты в первый раз выделила именно меня из множества людей в комнате. Вот тогда я понял, как сильно о тебе мечтал. А твоя мама, наверное, мечтала даже слишком сильно… Как бы то ни было, она не хотела, чтобы тебя любил хоть кто-то, кроме нее. Можно было подумать, я вообще не имею на тебя никаких прав. Она так была тобою поглощена, что на меня у нее не оставалось ни времени, ни любви. Стоило тебе чихнуть, и ей казалось, что у тебя пневмония; она упрекала меня в бездушии, потому что я отказывался терять по этому поводу голову. Она даже подержать тебя мне давала неохотно – боялась, что я тебя уроню. Хотя, конечно, дело было не только в тебе. Видимо, к тому времени она уже обнаружила, что выходила замуж за какого-то загадочного рыцаря, созданного ее воображением, который на поверку оказался вовсе не героем на белом коне, а самым рядовым человеком. Столько ей пришлось вытерпеть… Я был беден, а жить приходилось только на мои доходы. Я не позволял жене использовать деньги, которые присылала ее мать… заставлял отправлять их обратно. Кстати, она, в принципе, не возражала. Но мы стали ссориться по пустякам… Ты же знаешь, Джейн, нрав у меня вспыльчивый. Помню, однажды я сказал ей: «Хватит молоть чушь!» Но ведь все нормальные мужья хоть раз в жизни говорят женам такое, Джейн. Неудивительно, что она обиделась, но, кроме этого, она обижалась на многие вещи, на которые, как по мне, обижаться не стоит. Наверное, Джейн, я плохо разбираюсь в женщинах.

– Это точно, – согласилась Джейн.

– А? Что? – Папа, похоже, был ошарашен и несколько обескуражен честным ответом дочери. – Да уж, чтоб я провалился… Ну, не стану с тобой спорить. Но и Робин меня не понимала. Ревновала к моей работе, считала, что она для меня важнее. И даже радовалась, что мою книгу не приняли к изданию.

Джейн вспомнила: мама тоже считает папу ревнивым и завистливым.

– Папа, а тетя Айрин как-то со всем

– Айрин? Ничего подобного! Айрин была ее лучшей подругой. И твоя мама ревновала меня к ней. Твоя мама не могла не ревновать, потому что ее собственная мама – самый ревнивый человек на всей планете. У нее это просто болезнь. В итоге Робин уехала в Торонто погостить… а потом написала мне оттуда, что не вернется.

– Ах, папа!

– Видимо, бабушка сумела ее уговорить. А кроме того, она меня разлюбила. Это я точно знаю и не хотел видеть, как в глазах, в которых я когда-то видел любовь, разгорается ненависть. Ведь это так страшно, Джейн. Поэтому я не ответил на ее письмо.

– Ах, папа… но если бы ты… если бы ты ее попросил…

– Я согласен с Эмерсоном[40]: выпросить куда дороже, чем заплатить. Подчас непомерно дорого. Через год я не выдержал – все-таки отправил ей письмо и попросил вернуться. Я знал, что мы равно виноваты в случившемся, – я ведь ее поддразнивал: однажды сказал, что на лицо ты чистая обезьянка… Кстати, Джейн, тогда так оно и было, вот клянусь тебе. Ответа не последовало. И я понял – все тщетно.

Тут в голове у Джейн возник вопрос: а мама вообще видела это письмо?

– Но что ни делается, все к лучшему, Джейн. Мы плохо подходили друг другу. Я ее на десять лет старше, а после пережитого на войне и на все двадцать. Я не мог обеспечить ей роскошь и развлечения, о которых она мечтала. Она… очень разумно… отделалась от меня. Не будем об этом больше, Джейн. Я просто хотел, чтобы ты знала, что и как. И пожалуйста, не пересказывай этого разговора маме. Пообещай, Джейн.

Джейн неохотно пообещала. Ей очень многое хотелось сказать, но она не могла. Боялась обидеть маму. И все же выдавила, запинаясь:

– Может быть, папа… еще не поздно все исправить?

– Не надо, моя Джейн, забивать свою рыженькую головку такими глупостями. Уже давно поздно. Я никогда больше не стану просить дочь миссис Роберт Кеннеди ко мне вернуться. Нужно радоваться тому, что имеешь. Мы с тобой любим друг друга, и этого мне довольно.

На миг Джейн ощутила неподдельное счастье. Папа ее любит… в этом больше нет никаких сомнений.

– Папа, а можно, я приеду и на следующее лето… а потом каждый год? – выпалила она.

– А тебе хочется, Джейн?

– Да! – от всего сердца произнесла Джейн.

– Тогда так тому и быть. В конце концов, зиму ты проводишь с Робин – будет честно, если лето станешь проводить со мной. Пусть не обижается. А ты такое изумительное существо, Джейн. Как по мне, мы с тобой оба очень славные.

– Папа… – Джейн не могла не задать этого вопроса, ей нужно было докопаться до сути… – А ты… все еще… любишь маму?

Повисло молчание, сердце у Джейн упало. А потом она услышала, как папа произнес:

– Увядшей розе больше не цвести[41].

Джейн подумала, что это никакой не ответ, но одновременно поняла, что другого все равно не получит.

Прежде чем уснуть, она долго перебирала все это в голове. Значит, папа послал за ней не ради того, чтобы досадить маме. Но маму он совсем не понимал. Эта его привычка… поддразнивать… Джейн она нравилась, а мама, скорее всего, терпеть такого не могла. Папу это мучило – он думал, что мама им пренебрегает, полностью переключившись на маленькую дочку. А еще он не замечал хитростей тети Айрин. Может, именно поэтому мама плакала в ту ночь в темноте? Джейн было невыносимо думать о том, что мама плачет в темноте.

Благодаря тетушке Эм и папе она узнала многое из того, чего не знала раньше, но…

«Хотелось бы выслушать и маму тоже» – такова была последняя мысль Джейн перед тем, как она провалилась в сон.

Когда она проснулась, жемчужное рассветное сияние заливало холмы на востоке. И она поняла одну вещь, которой не понимала, засыпая. Папа не разлюбил маму. У Джейн по этому поводу не осталось никаких сомнений.

Папа все еще спал, а Джейн со Смешком тихонько спустились по приставной лестнице и выскользнули наружу. Кажется, мир никогда еще не видел столь же прекрасного рассвета. На старом выпасе царил совершенно несравненный покой, а на траве между елочками – днем они точно стали елочками, чем бы там ни были ночью – висели паутинки, сотканные феями на неведомом ткацком станке. Джейн умывалась росой, когда появился папа.

– В том, чтобы увидеть рассвет нового дня, суть любого приключения, Джейн. Что этот день нам готовит? Может, сегодня падет очередная империя… или родится человек, который откроет лекарство от рака. Может, сегодня напишут гениальное стихотворение…

– Или починят нашу машину, – напомнила Джейн.

Они прошли милю до какого-то домика и позвонили в автомастерскую. Еще до полудня машину удалось оживить.

– Полетим с ветерком, – обрадовался папа.

Вот они дома… Их радостно приветствуют оба Питера. Залив поет песни. Миллисента-Мэри с обожанием топает к ним от калитки. Дивный августовский день, однако пшеничное поле Джимми-Джона покрылось густой позолотой, и за холмами уже маячит сентябрь… А это значит – снова Торонто, бабушка и Святая Агата, где Джейн опять окажется на обочине, вместо того чтобы, как вот здесь, охотиться со своей стаей. Девяносто пять «завтра» съежились всего до нескольких. Джейн вздохнула… потом встряхнулась. Что с ней такое? Она же любит маму… она по ней скучает… но…

– Я хочу остаться с папой, – сказала Джейн.

Август соскользнул в сентябрь. Джимми-Джон начал вспахивать под пар большое поле за прудом. Джейн очень нравился вид свежих красноватых борозд. А еще ей нравились белые гуси миссис Джимми-Джон, стайкой плававшие в пруду. В былые времена у Джейн была своя стайка белых лебедей, которых она держала на сиреневом озере на луне, но теперь гуси ей нравились больше. День за днем поля пшеницы и овса золотились все сильнее. Шире-Шаг косил траву, Джимми-Джон жал рожь. Питеры так раздобрели на изгнанных с полей полевках, что папа сказал Джейн: придется их посадить на диету.

Лето кончилось. Конец его ознаменовался сильным штормом, которому предшествовала неделя на удивление тихой погоды. Шире-Шаг качал головой – ему это не нравилось. Что-то недоброе назревает, говорил он.

Все лето погода вела себя очень прилично: то солнечные дни, то дружелюбный дождик. Джейн слышала про штормы на Северном побережье и очень хотела увидеть их своими глазами. Желание ее сбылось – в полном объеме.

Настал день, когда залив нахмурился и из синего стал серым. Холмы отчетливо вырисовывались на фоне неба, предвещая дождь. Небо на северо-востоке потемнело, тучи набрякли беспощадным ветром.

– Интересная настает погода… и меня в этом не вините, – предупредил Шире-Шаг, когда Джейн двинулась к дому от Джимми-Джонов.

Ее буквально сдуло в конец дороги, и, не окажись у нее на пути Холма над Маяком, она наверняка повторила бы пресловутый подвиг тетушки Эм, перелетев через бухту. Весь мир принял вид странный, диковатый, враждебный. В преддверии шторма даже деревья глядели чужаками.

– Закрой двери и окна покрепче, Джейн, – попросил папа. – И тогда дом наш лишь посмеется над восточным ветром.

Наконец шторм разразился – и не стихал два дня. В ту ночь голос ветра был ревом дикого зверя. Два дня не видно было ничего, кроме вихрения серого дождя над серым морем, и ничего не слышно, кроме оглушительной музыки великанских валов, разбивавшихся об упрямые утесы нижней части Королевского пляжа. Джейн, когда привыкла, стала все это ценить. В ней проснулся азарт. Да и вообще, им-то было очень уютно – они сидели перед камином, где потрескивали белые березовые поленья, дождь стучал в окно, ветер выл, а залив неистовствовал.

– Ну и дела, Джейн, – заметил папа, попыхивая «задумчивой старушкой»; на каждом плече у него сидело по Питеру. – Не обойтись человечеству без собственного горящего очага. Холодно жить, если приходится греться у чужого огня.

А потом он сказал Джейн, что останется жить на Холме.

Джейн вскрикнула от радости и облегчения. Поначалу у нее сложилось

Что будет с ее геранями, которые заняли весь подоконник? У Джимми-Джонов своих цветов хоть отбавляй. Смешка папа наверняка заберет с собой, а как быть с Питерами? Да и сам дом… Мысль о темных окнах была ей невыносима. Дому будет так одиноко, так беспросветно.

– Папа, как же я рада! Ужасно было думать, что дом станет скучать. Но как ты… а что ты будешь есть?

– Ну, уж как-нибудь справлюсь, не оголодаю.

– Я до отъезда научу тебя жарить бифштексы и варить картошку, – решительно объявила Джейн. – Тогда ты не умрешь с голоду.

– Джейн, ты точно будешь колотить своего мужа… я в этом уверен. Учить меня готовить бессмысленно. Помнишь нашу первую кашу? Но я уверен, что Джимми-Джоны не дадут мне зачахнуть. Я с ними договорюсь, чтобы раз в день меня кормили как следует. Да, Джейн, я останусь здесь. И прослежу, чтобы в ожидании тебя на Холме над Маяком билось сердце. Буду поливать герани и следить, чтобы Питеры не захворали ревматизмом. Вот только мне не представить, как оно тут будет без тебя…

– А ты ведь станешь по мне немножко скучать, правда, папа?

– Немножко! Моя Джейн пытается обратить все в шутку. Единственное, что меня утешает, – я наконец-то смогу толком поработать над эпической поэмой о Мафусаиле. Не буду так часто прерываться. И смогу ворчать в свое удовольствие, не вызывая твоего неодобрения.

– Ворчать разрешается один раз в день, – ухмыльнулась Джейн. – И я очень рада, что наварила много варенья. Его у нас целая кладовая.

На следующий день папа показал ей письма. Он был за столом, у ног его посапывал Питер Второй, и тут пришла Джейн, перемыв после ужина посуду. Папа сидел, подперев голову рукой, и Джейн подумала, ощутив укол боли, что он выглядит старым и усталым. Ему подмигивала кошка в зеленых пятнах, с бриллиантовыми глазами.

– Папа, откуда у тебя эта киска?

– Мне ее подарила твоя мама… в шутку… когда мы еще не поженились. Мы ее увидели в витрине, и ее нелепость нас просто заворожила. А вот… вот письма, которые я ей писал, Джейн… Однажды она с матерью уехала на неделю в Галифакс. Я эти письма нашел сегодня, разбирая ящик стола. Сам над собой смеялся… самым горьким смехом на свете. И ты тоже посмеешься, Джейн. Вот послушай: «Я сегодня попытался, Робин, написать для тебя стихотворение, но не закончил, потому что не смог подобрать достойных слов, как жених не может подобрать наряд, достойный его невесты. Старые слова, которыми другие мужчины воспевали своих возлюбленных, мне кажутся слишком избитыми и повседневными. Я хотел найти новые, чистые, как родниковая вода, и окрашенные лишь в цвета радуги. Не те слова, что заклеймены и запятнаны оттенками чужих мыслей…» Правда же я был сентиментальным ослом, Джейн? «Сегодня вечером, Робин, я смотрел на молодую луну. Ты мне сказала, что всегда смотришь, как заходит молодая луна. Она стала связующим звеном между нами…»; «Ах, какая же ты дивная, настоящая, ребячливая и царственная! Наполовину святая, наполовину необычайно женственная…»; «Как славно что-то делать для любимого человека, пусть даже просто открыть для него дверь или передать книгу…»; «Ты, моя Робин, подобна розе… белой чайной розе при свете луны…».

«Интересно, а меня кто-нибудь когда-нибудь сравнит с розой?» – подумала Джейн. Ей казалось, что вряд ли. Трудно было представить себе цветок, с которым у нее было бы сходство.

– Она, Джейн, совсем не ценила эти письма и даже не взяла с собой. После ее отъезда я их обнаружил в ящике письменного столика, который ей подарил.

– Она же не знала, что не вернется, папа.

Питер Второй зашипел, как будто его отпихнули ногой.

– Не знала? По-моему, прекрасно знала.

– А я уверена, что не знала. – Джейн испытывала уверенность, хотя и не могла объяснить почему. – Давай я их ей отвезу.

– Нет! – Папа так крепко хлопнул ладонью по столу, что ушибся и скривился. – Я их сожгу.

– Ну уж нет! – Джейн мучительно было думать, что письма превратятся в пепел. – Папа, отдай их мне. Я их не повезу в Торонто… оставлю в ящике своего стола… Только, пожалуйста, не нужно их жечь!

– Ладно! – Папа подтолкнул к ней письма и схватил со стола перо, как будто поставив точку и в разговоре, и в их долгом лете.

Джейн медленно вышла, оглянувшись через плечо. Как же она его любила… любила даже его тень на стене… такую удивительную отчетливую тень. И как мама могла его бросить?

В тот вечер шторм наконец обессилел; на буйно-красном закате подул еще более буйный северо-западный ветер… вестник хорошей погоды. На следующий день берег все еще был усеян клочьями пены и по песку все еще стремительно неслись тени туч, но дождь перестал, и в просветы проглядывало солнце. Спелые колосья в полях намокли и перепутались, земля в саду у Джимми-Джона была усыпана яблоками… а лето кончилось. Во всем чувствовалась неуловимая перемена, имя которой – осень.

Последние дни стали для Джейн смешением счастья и горя. Сколько она переделала дел, которые очень любила и к которым уже не вернется до следующего лета… а до следующего лета – так ей казалось – была целая вечность. Забавно: когда-то она не хотела сюда ехать, теперь не хотела отсюда уезжать. Джейн навела в доме порядок, перемыла всю посуду, начистила все серебро, надраила миссис Блинчик и компанию так, что физиономии у них засияли. Как же ей стало одиноко и тоскливо, когда Джимми-Джоны и Сноубимы заговорили о том, что в октябре пойдут собирать клюкву, а когда папа сказал: «Жалко, что ты не увидишь вон те клены на фоне еловых холмов через две недели», Джейн осознала, что через две недели будет в тысяче миль отсюда. И ей показалось, что она этого просто не вынесет.

В один прекрасный день – Джейн усердно занималась хозяйством – приехала тетя Айрин.

– Душенька, тебе не надоело играть в хозяйку?

Этот типичный для тети выпад на Джейн никак не подействовал.

– Я следующим летом опять приеду, – заявила она победоносно.

Тетя Айрин вздохнула:

– Это, наверное, будет очень недурно… в определенном смысле. Но до тех пор многое может произойти. Твоему папе взбрело в голову зимовать здесь, но мы же не знаем, что ему взбредет после. Впрочем, нам остается только надеяться на лучшее, верно, душенька?

Настал последний день. Джейн сложила вещи в сундучок, не забыв сунуть туда банку самого вкусного земляничного варенья – для мамы, – а также дюжину спелых яблок, которые ей принесла Полли Сноубим: съесть самой и угостить Джоди. Полли очень интересовалась Джоди и просила передать ей привет.

Поужинали они курицей – близняшка Элла и близнец Джордж принесли двух куриц, а с ними пожелания всего самого лучшего от Миранды. Джейн ела и гадала, когда еще ей достанется кусочек грудки. Днем она одна спустилась к морю, чтобы с ним попрощаться. Мучительно было терпеть одиночество волн, плескавшихся о берег. Гул, говор и шорох моря ее не отпускали. Джейн знала: поля, золотистый ветреный пляж – часть ее существа. Они с островом понимают друг друга.

– Мое место здесь, – произнесла Джейн.

– Возвращайся скорее. Острову без тебя никак, – сказал Тимоти Соль, протягивая ей четвертушку яблока на кончике ножа. – Вернешься, точно, – добавил он. – Остров теперь у тебя в крови. Такое бывает.

Последний вечер Джейн с папой предполагали тихо провести вдвоем, но вместо этого их ждал большой праздник. Явились все друзья Джейн, молодые и старые, даже Миллисента-Мэри, которая весь вечер просидела в уголке, таращась на хозяйку, не произнося ни слова. Пришли Шире-Шаг и Тимоти Соль, Мин и мама Мин, и Бубенчик, и Старшие Дональды, и Младшие Дональды, и обитатели деревни, про некоторых Джейн даже не знала, что они знакомы.

Каждый явился с прощальным подарком. Сноубимы сложились

Сама Джейн не плакала, зато думала: «Мне теперь сто лет не будет вот так замечательно. И все ко мне так добры».

– Ты, Джейн, прямо не представляешь, как я все это чувствую прямо у себя в сердце, – высказался Шире-Шаг, похлопывая себя по животу.

Когда гости разошлись, Джейн с папой еще немного посидели.

– Ты тут всем полюбилась, Джейн.

– Полли, Щепка и Мин обещали писать мне каждую неделю, – похвасталась Джейн.

– Значит, будут у тебя новости с Холма и из деревни, – мягко произнес папа. – Ты же понимаешь, Джейн, что сам я тебе писать не смогу… пока ты живешь в том доме.

– А мне бабушка не позволит писать тебе, – произнесла Джейн грустно.

– Но раз ты знаешь, что у тебя где-то есть папа, а я знаю, что у меня где-то есть Джейн, мы все это переживем, верно? Джейн, я буду вести дневник и, когда ты приедешь летом, дам тебе его почитать. Это будет как целая пачка писем разом. Конечно, мы много будем думать друг про друга, но давай еще и установим для этого специальное время. Семь часов вечера здесь и шесть в Торонто. Каждую субботу в семь вечера я буду думать о тебе, а ты в шесть – обо мне.

В этом был весь папа.

– Папа, а ты посадишь для меня весной кое-какие цветочки? Я сама вовремя не приеду. Настурцию, космеи, флоксы и бархатцы. Миссис Джимми-Джон тебе все расскажет, а еще нужно будет вскопать грядку под овощи.

– Считай, что сделано, королева Джейн.

– Папа, а можно, мы следующим летом заведем нескольких куриц?

– Считай, что они уже вылупились.

Он сжал ей руку.

– Мы отлично провели лето, правда, Джейн?

– Мы так много смеялись, – заметила Джейн, вспомнив про дом номер 60 по Веселой улице, где не смеялись никогда. – Ты же не забудешь за мной послать следующей весной, правда, папа?

– Нет, – односложно ответил папа. Иногда «нет» звучит просто ужасно, но случается, что в нем помещается все счастье.

На следующий день встать им предстояло рано – папа должен был отвезти Джейн в город и посадить на поезд, где она должна была встретиться с некой миссис Уэсли – та ехала в Торонто. Джейн считала, что и сама прекрасно доедет, но папа в кои-то веки проявил твердость.

Алела заря, деревья на ее фоне казались черными. В небе, над березами на холме Старшего Дональда, еще виднелась дряхлая луна, напоминавшая молодой месяц, повернувшийся не тем боком. В долинах лежал туман. Джейн попрощалась с каждой комнаткой, и перед самым их отъездом папа остановил хронометр.

– Мы его заведем снова, когда ты вернешься, Джейникин. А зимой мне хватит моих наручных.

Пришлось попрощаться с Питерами – они размурлыкались, а Смешок поехал с ними в город. Тетя Айрин встретила их на станции, с ней была и Лилиан Морроу, вся завитая и надушенная. Папа, похоже, был рад ее видеть, прогулялся с ней по платформе. Она его называла Дрю. Вместо первой буквы она будто бы подставляла в его имя то ли поцелуй, то ли воркование. Джейн бы предпочла, чтобы мисс Морроу ее не провожала.

Тетя Айрин дважды поцеловала Джейн и даже всплакнула.

– Помни, душенька: я всегда останусь твоим другом… – Можно подумать, у Джейн не было других друзей.

– Не сокрушайся так, милая, – улыбнулась Лилиан Морроу. – Помни, ты же едешь домой.

Домой! «Где сердце, там и дом». Джейн это где-то читала или слышала. И прекрасно знала, что сердце ее останется с папой на острове – с папой, с которым ей вот-вот предстояло попрощаться, вложив в голос боль всех прощаний, которые ей приходилось произносить за всю жизнь.

Стоя на палубе, Джейн следила взглядом за красными берегами острова, пока они не превратились в смутную синюю линию на горизонте. Ей вновь предстояло стать Викторией!

Выйдя с перрона на вокзале Торонто, Джейн услышала смех, который узнала бы где угодно. Так смеялся только один человек на свете. И вот она мама, в прелестной новенькой бордовой бархатной накидке с белым меховым воротничком, в платье из белого шифона, расшитого бриллиантами. Джейн знала: мама едет куда-то на ужин… как знала и то, что бабушка не позволила маме отказаться от приглашения ради того, чтобы провести этот вечер дома с Джейн. И все же мама – от нее пахло фиалками – прижимала ее к груди, смеялась и плакала.

– Солнышко мое… девочка моя ненаглядная. Ты вернулась! Лапушка, как я по тебе скучала… Как скучала!

Джейн изо всех сил обняла маму – та была, как всегда, прекрасна, голубые глаза ее сияли, но… Джейн это сразу заметила… С июня она немного похудела.

– Рада возвращению, лапушка?

– Я очень рада тебя видеть, мамочка, – сказала Джейн.

– Ты выросла… Ну надо же, ты уже мне по плечо и так замечательно загорела. Но я больше никогда тебя от себя не отпущу, никогда.

Джейн приняла это к сведению. Пока они с мамой шли через большой освещенный зал вокзала, Джейн особенно отчетливо чувствовала, как выросла и изменилась. Их дожидался Фрэнк в лимузине, и они двинулись по людным суматошным улицам в дом номер 60. В доме номер 60 было не людно и не суматошно. Железные ворота лязгнули у нее за спиной, будто подписывая приговор. Снова в тюрьме. Огромный холодный безмолвный дом тут же заледенил Джейн душу. Мама уехала на ужин, а Джейн встретили бабушка и тетя Гертруда. Она поцеловала тетю в худую белую щеку, бабушку в мягкую морщинистую.

– Ты сильно выросла, Виктория, – ледяным тоном произнесла бабушка. Ей не нравилось, что теперь Джейн смотрит ей в лицо, не задирая головы. А еще бабушка с первого взгляда поняла, что Джейн прекрасно научилась управляться со своими руками и ногами и вообще выглядит так, будто она сама себе хозяйка. – Если можно, не улыбайся с закрытым ртом. Я никогда не видела никакого очарования в «Джоконде».

Они поужинали. Шел седьмой час. Дома уже восьмой. Папа сейчас… Джейн поняла, что не может проглотить ни кусочка.

– Будь так любезна, слушай, когда я к тебе обращаюсь, Виктория.

– Прости, бабушка.

– Я спросила, в чем ты ходила летом. Я заглянула в твой сундук и обнаружила, что одежда, которую ты с собой брала, осталась неношеной.

– Я носила зеленый льняной комбинезон, – ответила Джейн. – Когда мы ходили в церковь и ели мороженое. А дома – бумазейные платья. Дело в том, что я вела у папы хозяйство.

Бабушка аккуратно промокнула губы салфеткой. Казалось, она пытается с них стереть какой-то неприятный вкус.

– Меня не интересуют твои сельские занятия. – (Джейн увидела, что бабушка разглядывает ее руки.) – Я советую тебе про них забыть.

– Но я следующим летом снова туда поеду, бабушка.

– Будь любезна, не перебивай меня, Виктория. Полагаю, ты устала с дороги, так что советую тебе немедленно лечь в постель. Мэри приготовила тебе ванну. Мне кажется, тебе будет приятно снова выкупаться по-человечески.

Но она все лето купалась по-человечески – в заливе!

– Мне сперва нужно сходить повидаться с Джоди, – ответила Джейн… и пошла. Она не могла вот так сразу забыть, что такое свобода.

Бабушка смотрела ей вслед, все сильнее поджимая губы. Похоже, она поняла, что Джейн никогда больше не будет прежней робкой, покорной Викторией. Она возмужала не только телом, но и духом.

Джейн и Джоди восторженно поприветствовали друг дружку. Джоди тоже подросла. Она стала выше, похудела, взгляд сделался совсем грустным.

– Ах, Джейн, как я рада, что ты вернулась! Столько не виделись.

– А я рада, что ты никуда не уехала, Джоди. Я боялась, что мисс

– Она постоянно грозится… и, наверное, в конце концов отошлет. Тебе правда очень понравилось на острове, Джейн?

– Ужасно, – ответила Джейн, радуясь, что наконец-то может с кем-то свободно поговорить про свой остров и своего папу.

Поднимаясь по устланной коврами лестнице в свою спальню, Джейн терзалась тоской по дому. Вот бы проскакать сейчас по голым крашеным ступеням на Холме над Маяком! Ее прежняя комната не стала дружелюбнее. Джейн подбежала к окну, открыла его, выглянула наружу, но не увидела залитых светом звезд холмов и луны, озаряющей леса и долы. Слух ей резанул шум на улице Блур. Огромные старые деревья рядом с домом номер 60 выглядели очень замкнуто… совсем не как ее добрые друзья березы и ели. Попытался подуть ветер… Джейн стало его жалко – тут застрял, там запутался. Тем не менее ветер дул с запада. Может, он долетит до самого острова, где в черной бархатистой ночи мерцают огни у бухты, прямо возле Холма над Маяком. Джейн высунулась в окно и послала папе воздушный поцелуй.

– Ну а теперь, – обратилась Джейн к Виктории, – осталось только потерпеть девять месяцев.

– Скоро она забудет про этот Холм над Маяком, – изрекла бабушка.

Мама в этом сомневалась. Она, как и все, почувствовала перемены в Джейн. Дядя Дэвид и его родня решили, что Джейн «изменилась к лучшему». Тетя Сильвия сказала: «Виктория наконец-то научилась передвигаться по комнате, не ломая мебель». И даже Филлис не смотрела на нее свысока, как раньше, – хотя тут еще было над чем работать.

– Я слышала, ты там ходила босиком, – с любопытством произнесла Филлис.

– Разумеется, – кивнула Джейн. – Там летом все дети так ходят.

– Виктория стала настоящей аборигенкой острова Принца Эдуарда, – проговорила бабушка с обычной своей суровой улыбочкой, как будто имея в виду: «Виктория стала настоящей дикаркой».

Бабушка уже поняла, как можно задеть Джейн побольнее. Сказав какую-нибудь гадость про остров. Этим приемом бабушка пользовалась совершенно безжалостно. Она сознавала, что многие прежние способы причинить Джейн боль уже не действуют. В обществе бабушки Джейн, как и раньше, мгновенно выцветала, но больше не превращалась, как раньше, в тряпочку. То, что все лето она была хозяйкой дома на Холме над Маяком и спутницей человека с острым и зрелым умом, не прошло даром. В ее карих глазах светилось нечто совершенно новое… нечто свободное, незамутненное… почти неподвластное бабушкиным попыткам обуздать и оскорбить. Сколько ни впрыскивала она яду, бабушке так и не удавалось ужалить эту новую Джейн… если только речь не заходила про остров.

Потому что, строго говоря, Джейн так и осталась там жить. Это ощущение помогло притупить самую невыносимую тоску в первые две недели. Разучивая ноты, Джейн одновременно слушала грохот волн, обрушивавшихся на Королевский пляж; за обедом постоянно ждала, что папа вот-вот вернется с одной из своих долгих прогулок, а за ним по пятам прибежит Смешок; оставаясь одна в большом мрачном доме, она чувствовала рядом присутствие Питеров. Кто бы мог подумать, что двое котиков, от которых тебя отделяет тысяча миль, способны так сильно утешить… По ночам, лежа без сна, она слышала все звуки своего островного дома. А читая бабушке и тете Гертруде очередную главу из Библии в этой ужасной, совсем не изменившейся гостиной, она читала ее папе на старой Сторожевой Башне.

– Я бы предпочла, чтобы при чтении Библии ты выказывала несколько больше почтения, Виктория, – заметила бабушка. Джейн читала историю про Иудейскую войну так, как прочитал бы ее папа, – в голосе пели победные трубы. Бабушка смотрела на нее мстительным взглядом. Ей стало ясно, что чтение Библии Джейн более не удручает. Наоборот, ей, похоже, нравится. И что бабушка могла с этим поделать?

Джейн написала на обороте тетради по математике список месяцев, оставшихся до возвращения на остров, и улыбнулась, вычеркнув из него сентябрь.

Ей ужасно не хотелось возвращаться в Святую Агату. Но прошло совсем немного времени, и в один прекрасный день она, к собственному изумлению, произнесла:

– А мне нравится ходить в школу.

Раньше она смутно ощущала, что в школе она чужая, лишняя. Но теперь, по неведомой ей причине, ощущение это ушло. Она неожиданно превратилась в равную среди равных и даже в лидера. Одноклассницы смотрели на нее снизу вверх. Учителя изумлялись, почему они раньше не замечали, какой Виктория Стюарт выдающийся ребенок. Надо же, она такая деятельная и старательная.

Да и уроки перестали быть мукой. А стали удовольствием. Джейн хотелось учиться в полную силу, чтобы вырасти умной, как папа. Невнятные призраки истории, утонченные и несчастные королевы, мрачные старые тираны – все облеклись плотью. Стихотворения из школьной антологии, которые они с папой прочитали вместе, обрели внятный смысл, древние страны, где они успели побродить в своих мечтах, стали знакомыми и любимыми. Изучать их было очень просто. Джейн приходила домой с хорошими отметками. Мама была в восторге, а вот бабушка, похоже, не очень радовалась. Однажды она взяла в руки письмо, которое Джейн писала Полли Джимми-Джон, просмотрела и с отвращением отбросила.

– Писать положено «бархатцы», а не «бархацы», Виктория. Впрочем, полагаю, твоим случайным друзьям все равно, насколько ты грамотна.

Джейн покраснела. Она прекрасно знала, как писать «бархатцы», просто ей столько всего нужно было рассказать Полли, столько всего спросить, столько весточек передать на этот их дивный далекий остров посреди моря, что она просто забывала думать про мелочи.

– Полли Гарланд первая по правописанию в деревенской школе, – сообщила Джейн.

– Не сомневаюсь, я решительно не сомневаюсь в том, что она там первая на деревне, – ответила бабушка.

Бабушкины придирки не мешали Джейн от души радоваться письмам, которые она получала с острова. А письма падали на нее густо, как листья в листопад. Обитатели Холма над Маяком, Голодного залива и деревни у Маяка только и делали, что писали Джейн. Сноубимы составляли общие письма, все в кляксах и ошибках – каждый добавлял по абзацу. Зато они умели описывать невероятно занятные вещи, а на полях красовались крошечные, но изумительно искусные картинки Щепки. Джейн, когда читала их письма, только что не корчилась от смеха.

Старейшина Томми переболел корью… Ты только представь себе старейшину Томми в красных пятнах! Щепка все это обрисовала в нескольких невероятно уморительных картинках. У Старшего Дональда, когда он поднимался на холм к Младшему Дональду, отвалился с телеги задний бортик, из телеги высыпалась вся брюква, покатилась вниз по склону, и ух как он ругался! На деревенское кладбище забрались свиньи; мама Мин шьет шелковое лоскутное одеяло. (Джейн тут же начала собирать для него лоскутки.) Пес Бубенчика выдрал всю заднюю часть из вторых по парадности брюк Энди Пирсона, заморозок погубил все далии, у Шире-Шага понавскакивало фурункулов, на эту осень выпало несколько просто отличных похорон (скончалась старая миссис Дугальд Маккей, и все присутствовавшие на погребении сошлись на том, что выглядит она просто изумительно), малыш Джимми-Джонов наконец засмеялся, большое дерево на холме у Старшего Дональда сдуло ветром… (Тут Джейн расстроилась, ей очень нравилось это дерево.) «Мы ужас как по тебе скучаем, Джейн», «Ох, Джейн, жаль, тебя тут не будет в ночь на Хэллоуин».

Джейн и самой было жаль. Вот пролететь бы во тьме над горами, лесами и реками, вот попасть бы на остров всего на одну ночь! Как бы они повеселились, прикрепляя выдолбленные репы и тыквы со свечками на столбы ворот, а может, чьи-нибудь ворота даже взяли бы и украли.

– Ты чему смеешься, лапушка? – спросила мама.

– Письмо из дома получила, – бездумно откликнулась Джейн.

– Ах, Джейн-Виктория, разве твой дом не здесь? – воскликнула мама жалобно.

Джейн тут же спохватилась. Однако и врать себе не могла. Дом! Окошко с видом на море, белая чайка, суда среди волн, еловые леса, туманные долины, холодный соленый ветер с просторов залива, тишина, молчание. Вот это – дом, единственный, который у нее есть. Но ей страшно не хотелось огорчать маму. Джейн чувствовала, что втайне начинает оберегать маму от бед, как будто та нуждается в защите и охране. Ах, вот бы поговорить

Вязы у дома номер 60 стали рыжевато-желтыми. С кленов вдали облетали красные листья, с моря тянулись осенние туманы. Джейн открыла тетрадку и вычеркнула октябрь.

Ноябрь выпал темный, сухой, ветреный. И в один прекрасный день Джейн довелось отпраздновать тайную победу над бабушкой.

– Мэри, пожалуйста, позволь мне приготовить фрикадельки на обед! – взмолилась Джейн однажды. Мэри согласилась, но очень скептически, памятуя, что в холодильнике есть запас салата с курицей на случай, если с фрикадельками не заладится. Никто не знал, кто их приготовил, зато Джейн с большим удовольствием наблюдала, как их едят. Бабушка взяла добавки.

– Похоже, Мэри наконец-то научилась толком готовить фрикадельки, – заметила она.

В День Перемирия[42] Джейн вставила мак в петлицу, потому что папа был бывшим военным. Ей страшно хотелось выяснить, как у него дела, но она не решалась задавать вопросы своим корреспондентам. Знать, что Джейн с папой не переписываются, им было не положено. Но иногда в том или ином письме его все же упоминали, обычно в одной-двух фразах. Ради этого Джейн и жила. Вставала ночью, чтобы еще раз перечитать эти строки. А по субботам запиралась у себя в комнате, писала папе, запечатывала конверт и просила Мэри спрятать у себя в сундучке. Эти письма она собиралась отвезти папе летом – пусть прочитает их так же, как она прочитает его дневник. Она даже придумала незамысловатый ритуал: прежде чем сесть за письмо папе, одевалась понаряднее. Писать ему было упоительно – снаружи завывал ветер, папа был так далеко и так близко, а она пересказывала ему все события последней недели, разные дорогие сердцу мелочи.

Однажды днем – Джейн как раз писала письмо – выпал первый снег, хлопья были огромными, как бабочки. Интересно, на острове тоже снегопад? Джейн отыскала утреннюю газету, посмотрела прогноз погоды в Приморских провинциях. Да, холодно, снег и проливной дождь; ночью ясно и холодно. Джейн прикрыла глаза и увидела все будто наяву. Мягкие хлопья опускаются на серую землю, на темные лапы елей – садик ее обретает сказочную красоту, – на яичную скорлупу в пустом гнезде малиновки, которое отыскали они со Щепкой, на темное море, обрамляющее белую землю. «Ночью ясно и холодно». Морозные звезды мерцают в морозной синеве вечера над тихими полями под тонким снежным покровом. Только бы папа не забыл впустить в дом Питеров!

Ноябрь Джейн тоже вычеркнула.

Джейн никогда не придавала особого значения Рождеству. В этот день они всегда делали одни и те же вещи одним и тем же образом. В доме номер 60 по Веселой улице не ставили елку и не вешали чулки для подарков, не устраивали празднования утром – так постановила бабушка. Она говорила, что утром хочет покоя, а потом она всегда уезжала на службу в церковь Святого Варнавы, причем, по некой никому не ведомой причине, неизменно одна. Позже они все вместе шли обедать к дяде Уильяму или дяде Дэвиду, а вечером в доме номер 60 устраивали большой семейный ужин, за которым все показывали друг другу свои подарки. Джейн всегда дарили массу вещей, которые ей были не особо нужны, и пару вещей нужных. Мама на Рождество всегда казалась немного веселее, чем обычно… даже слишком веселой, как будто – это Джейн понимала в свете своих новых знаний – боялась что-то вспомнить, если хоть на миг прекратит веселиться.

Но в этом году рождественские праздники обрели для Джейн новый скрытый смысл. С одной стороны, в Святой Агате прошел концерт, на котором Джейн стала одной из главных исполнительниц. Она прочитала еще одно стихотворение первопоселенцев и выступила просто отлично, потому что обращалась к публике, отделенной от нее тысячей миль, и ей было решительно наплевать на бабушкину кислую физиономию и поджатые губы. Последним номером стала живая картина, в которой четыре девочки представляли духов четырех времен года, которые стояли на коленях вокруг духа Рождества. Джейн была духом осени, и в рыжие волосы ей вплели кленовые листья.

– Ваша внучка вырастет в настоящую красавицу, – сказала бабушке одна из дам. – Да, она мало похожа на свою прелестную маму, но в ее лице есть что-то совершенно изумительное.

– У каждого свои понятия о красоте, – заметила бабушка тоном, подразумевавшим, что по ее понятиям во внешности Джейн нет решительно ничего привлекательного.

Но Джейн не слышала, а если бы и услышала, то не расстроилась бы. Она помнила, что папа думает про ее кости.

Отправить на остров подарки Джейн не могла – ей не на что было их купить. Карманных денег ей никогда не давали. Зато она написала всем своим друзьям общее письмо. Они же засыпали ее подарками, которые порадовали ее куда сильнее, чем всевозможные изыски из Торонто.

Мама Мин прислала ей пакетик чабреца.

– Тут никому не нравится вкус чабреца, – заявила бабушка, имея в виду, что не нравится ей. – Мы предпочитаем шалфей.

– Миссис Джимми-Джон всегда кладет чабрец в начинку, мама Мин и миссис Старший Дональд тоже, – сообщила Джейн.

– Ну, я не сомневаюсь, что мы совсем отстали от жизни, – произнесла бабушка.

А когда Джейн открыла пакетик со жвачкой из хвои, которую прислал Мелкий Джон, бабушка заявила:

– Так-так, выходит, в наше время дамы жуют жвачку. Новые времена, новые нравы.

Она взяла открытку от Бубенчика. На ней золотой и голубой краской был нарисован ангел, а под ним Бубенчик написал: «Он похож на тебя».

– Я много раз слышала, что любовь слепа, – изрекла бабушка.

Умела бабушка выставить тебя в дурацком свете.

Впрочем, даже она не отвергла просмоленный топляк[43], присланный Тимоти Солем. Она позволила Джейн бросить его в камин в сочельник, и маме очень понравились синие, зеленые и фиолетовые язычки пламени. Джейн сидела перед камином и грезила. Ночь была очень холодная, морозная и звездная. Интересно, на острове так же холодно? Не замерзнут ли ее герани? Наверное, окна домика на Холме над Маяком тоже опушились снегом… Как папа празднует Рождество? Джейн знала, что он поедет ужинать к тете Айрин. Тетя Айрин сообщила Джейн об этом в записке, которую прислала вместе с подарком – очень миленьким вязаным свитером. «В компании старых друзей», – добавила она.

Интересно, Лилиан Морроу входит в компанию старых друзей? Джейн надеялась, что нет. Почему-то при мысли о Лилиан Морроу и ее ласковом «Дрю» в сердце у нее каждый раз трепыхался безымянный и бесформенный страх.

А в домике на Холме в Рождество будет пусто. Джейн это расстраивало. Смешка папа возьмет с собой, а бедные Питеры останутся одни.

В день Рождества Джейн ждала тайная радость. Они поехали обедать к дяде Дэвиду, и в библиотеке нашелся экземпляр «Saturday Evening». Джейн тут же его схватила. Будет ли в этом номере папина статья? Да, была. Очередная передовица про «Влияние конфедерации на состояние Приморских провинций». Джейн в ней ничего не поняла, но с гордостью и радостью прочитала все до последнего слова.

А потом появился кот.

Ужин в доме номер 60 завершился, и все собрались в парадной гостиной, которая – несмотря на то, что в очаге ярко пылал огонь, – казалась мрачной и холодной. Вошел Фрэнк с корзинкой.

– Доставили, миссис Кеннеди, – сообщил он.

Бабушка взяла у Фрэнка корзинку, открыла. В ней оказался великолепный белый персидский кот – он презрительно и придирчиво мигал бледно-зелеными глазами. Мэри с Фрэнком уже успели обсудить этого кота на кухне.

– И что нашей хозяйке в голову взбрело? – удивлялся Фрэнк. – Я-то думал, что она котов терпеть не может и ни под каким соусом не позволит мисс Виктории их завести. А тут она дарит девочке кота… да еще и купленного за семьдесят пять долларов. Семьдесят пять долларов за котяру!

– Денег у нее куры не клюют, – заметила

– Вот тебе подарок на Рождество, Виктория, – произнесла бабушка. – Должны были прислать вчера вечером, но вышла задержка… кто-то там заболел.

Все смотрели на Джейн, будто ожидая, что она сейчас запрыгает от восторга.

– Спасибо, бабушка, – без всякого выражения произнесла Джейн.

Персидских котов она не любила. У тети Минни был персидский кот – дымчатый, очень породистый, – и Джейн он никогда не нравился. Персидские коты обманчивые. На вид такие толстые, пушистые, а стоит их взять на руки, чтобы как следует потискать, так там одни кости. Джейн прямо сейчас с радостью отдала бы своего персидского кота кому угодно.

– Его зовут Пушок, – сообщила бабушка.

Выходит, ей даже не позволено дать своему коту имя. Но бабушка рассчитывала, что Джейн кота полюбит, и все последующие дни девочка честно трудилась, пытаясь это осуществить. Проблема заключалась в том, что кот не нуждался в том, чтобы его любили. К бледно-зеленым сполохам, вылетавшим из его глаз, никогда не примешивалось ничуточки дружелюбия. Он не хотел, чтобы его гладили или тискали. Питеры были приставучие, с янтарными глазами, и Джейн сразу же научилась говорить с ними на их языке. А Пушок отказывался понимать ее слова.

– Я думала… поправь меня, если я ошибаюсь… но я вроде как слышала от тебя, что ты любишь кошек, – заметила бабушка.

– Пушок меня не любит, – сказала Джейн.

– Вот как! – хмыкнула бабушка. – Похоже, ты предпочитаешь таких же затрапезных котов, как и друзей. Вряд ли с этим удастся хоть что-то сделать.

– Лапушка, ты не могла бы хоть немножко полюбить Пушка? – жалобно попросила мама, как только они остались наедине. – Просто чтобы сделать приятное бабушке. Она думала, ты очень сильно обрадуешься. Может, ты хотя бы сделаешь вид, что его любишь?

Джейн плохо умела притворяться. Она честно ухаживала за Пушком, каждый день расчесывала ему шерсть, следила, чтобы его правильно и обильно кормили, чтобы он не выскакивал на холод и не заболел пневмонией… но если бы заболел, ей было бы все равно. Она любила кошек, которые деловито спешили по своим загадочным делам, а потом появлялись на пороге и жалобно просились в дом, к теплой подушке и капельке сливок. Пушок же воспринимал ее заботы как должное, важно разгуливал по дому номер 60, помахивая пушистым хвостом, и наслаждался похвалами всех гостей.

– Бедный Пушок, – иронически произнесла бабушка.

И в этот неподходящий момент Джейн хихикнула. Не удержалась. Пушок с виду ну совсем не нуждался в жалости. Он сидел на подлокотнике большого кресла, будто монарх на троне, и был совершенно доволен жизнью.

– Я люблю кошек, которых можно тискать, – сказала Джейн. – И которые любят, чтобы их тискали.

– Ты забываешь, что говоришь со мной, а не с Джоди, – напомнила бабушка.

Через три недели Пушок пропал. По счастью, Джейн тогда была в Святой Агате – иначе бабушка могла бы заподозрить ее в соучастии. Дома никого не было, а Мэри на несколько секунд оставила входную дверь открытой. Кот выбрался наружу и, похоже, убрел в четвертое измерение. Они развешали объявления, но это не помогло.

– Украли его, – рассудил Фрэнк. – Вот оно чем кончается, если завести дорогого кота.

– Ему же хуже. С ним тут носились, как с младенцем, – заметила Мэри. – И сдается мне, что мисс Виктория не сильно расстроится. Она все тоскует по своим Питерам… Джейн такая, какая есть, и нашей старухе пора бы уж это понять.

И правда, Джейн не смогла изобразить великого горя, и бабушка страшно рассердилась. Несколько дней она пылала праведным гневом, а Джейн чувствовала себя очень неловко. Наверное, она все-таки неблагодарная, наверное, она плохо старалась полюбить Пушка. Как бы то ни было, когда однажды вечером крупный белый перс вдруг материализовался на уличном углу, где они с мамой дожидались трамвая под сильной пургой, и потерся ей об ноги в явном отчаянии, хрипло мяукая в знак узнавания, Джейн искренне вскрикнула от восторга:

– Мамочка… мамочка… смотри, Пушок!

То, что они с мамой в непогожий январский вечер стояли на углу и дожидались трамвая, само по себе было делом беспрецедентным. В Святой Агате вечер выдался особенным – старшеклассницы поставили пьесу, и маму позвали ее посмотреть. Фрэнк слег с гриппом, и они поехали с миссис Остен. Но в середине пьесы миссис Остен вызвали домой – заболел кто-то из ее близких, – и мама сказала:

– Вы за нас не переживайте. Мы с Джейн прекрасно вернемся домой на трамвае.

Джейн всегда нравилось ездить на трамвае, а уж с мамой и подавно. Они с мамой так редко куда-то ездили вдвоем. Но когда это случалось, мама оказывалась замечательной спутницей. Она во всем видела смешную сторону, и глаза ее пересмеивались с глазами Джейн по поводу каждой шутки. Джейн расстраивалась, когда они выходили на Блур, – это означало, что дом был уже совсем рядом.

– Лапушка, не может это быть Пушок! – воскликнула мама. – Да, с виду похож… но до дома отсюда целая миля!

– Фрэнк несколько раз говорил, что его украли, мамочка. Это точно Пушок. Чужой кот не стал бы о меня так тереться.

– Мне казалось, что и Пушок бы тоже не стал, – засмеялась мама.

– Наверное, обрадовался, что увидел знакомого человека, – рассудила Джейн. – Мы же не знаем, что ему пришлось пережить. Вон он как исхудал. Нужно забрать его домой.

– На трамвае?

– Не можем же мы его бросить. Я его подержу… он будет хорошо себя вести.

После того как они вошли в трамвай, Пушок несколько минут посидел спокойно. Пассажиров было не много. Трое мальчишек в дальнем конце захихикали, когда Джейн вошла с котом в охапке. Пухлый малыш с ужасом от нее шарахнулся. Мужчина с прыщавым лицом нахмурился, как будто появление персидского кота стало для него личным оскорблением.

А потом Пушок будто бы обезумел. Он прыжком вырвался из рук Джейн – та по недосмотру их ослабила – и заметался по салону, перепрыгивая через сиденья и кидаясь на окна. Женщины заверещали. Пухлый малыш задрыгал ногами и заревел. Прыщавого мужчину Пушок зацепил в полете, тот выругался. Кондуктор открыл двери.

– Не выпускайте кота! – выкрикнула Джейн, отчаянно пытаясь его поймать. – Закройте дверь… закройте скорее… это мой кот, он потерялся, я везу его домой.

– Тогда держи его покрепче, – хмуро заявил кондуктор.

«Ладно, наигрались», – видимо, подумал Пушок и позволил Джейн себя поймать. Мальчишки обидно захихикали вслед Джейн, которая прошла на свое место, подчеркнуто не глядя по сторонам. На ботике у нее оторвалась пуговица, она споткнулась и рассадила нос о поручень. И все же она одержала победу – Джейн, не Виктория[44].

– Ах, лапушка… лапушка… – Мама захлебывалась смехом… настоящим смехом. Как давно мама так не смеялась! Видела бы ее сейчас бабушка!

– Это опасное животное, – угрожающим голосом заявил прыщавый мужчина.

Джейн посмотрела на мальчишек. Они скорчили ей ужасно уморительные рожи, она, не выдержав, скорчила в ответ. Пушок ей теперь нравился гораздо сильнее, чем раньше. Но и держала она его крепче – до самого того момента, как дверь дома номер 60 по Веселой улице хлопнула у нее за спиной.

– Бабушка, мы нашли Пушка! – выпалила Джейн. – И принесли его домой.

Она отпустила кота, который начал недоуменно

– Это не Пушок, – сказала бабушка. – Это вообще кошка.

Судя по бабушкиному тону, кошка, в отличие от кота, была вещью сугубо неприличной.

В результате пришлось снова развешивать объявления; вскоре они нашли хозяйку кошки, и больше никаких персов в доме номер 60 не заводилось. Джейн вычеркнула декабрь; январь стремительно катился к концу. Она по-прежнему была поглощена новостями с Холма над Маяком. Все катаются на коньках – на пруду или на круглом озерце за деревней, окруженном деревьями. Щепка Сноубим сыграла роль королевы на рождественском концерте, корону ей вырезали из консервной банки. Жена нового священника не умеет играть на органе. Малыш Джимми-Джонов съел все цветы с рождественского кактуса миссис Джимми-Джон, все до последнего. Супруга Младшего Дональда зажарила к Рождеству своего индюка. (Джейн вспомнила великолепного белого индюка с коралловой бородой и втайне его пожалела.) Дядюшка Надгроб заколол поросенка мамы Мин, и мама Мин прислала папе порцию жаркого. Мама Мин завела нового поросенка, очень симпатичного, розовенького, прямо как старейшина Томми. В деревне пес мистера Спрэга укусил в глаз пса мистера Лони, и мистер Лони собирался подавать в суд. Миссис Ангус Скеттерби, у которой в октябре умер муж, испытала сильное разочарование. «Быть вдовой совсем не так интересно, как я рассчитывала», – якобы сетовала она. Шервуд Мортон слетел с катушек, так что пришлось намотать на него побольше ниток. (Джейн подозревала, что эту шутку придумал Шире-Шаг.) В этом году очень здорово кататься с холма Старшего Дональда. Ее папа завел новую собаку, большого белого пса по имени Пузырь. Герани ее прекрасно цветут. («А я тут и ничего не вижу», – расстроилась Джейн.) Уильям Макалистер подрался с Томасом Краудером, потому что Томас сказал Уильяму, что если бы Уильям отрастил усы, то ему, Томасу, они бы совсем не понравились. Пришла серебристая оттепель. (Джейн прямо видела ее своими глазами: сосульки-самоцветы, кленовая роща во всей своей несказанной красе, каждый стебелек, пробившийся в саду сквозь слой наста, – точно хрустальное копье.) Шире-Шаг замордовался. («Интересно, что значит „замордовался“? Нужно будет это выяснить следующим летом».) Со свинарника мистера Сноубима сдуло крышу («Нужно было летом приколотить конек понадежнее, как я ему советовала», – с праведным гневом подумала Джейн.) Боб Вудс повалился на своего пса, и у него теперь болит спина. («Интересно, у кого: у Боба или у пса?») Карауэй Сноубим пришлось удалить гланды, и она теперь страшно по этому поводу важничает. Джейбс Гибс поставил ловушку на скунса и поймал собственного кота. Дядюшка Надгроб наловил устриц и позвал всех друзей на ужин. Кто-то писал, что у миссис Алек Карсон из деревни родился малыш, кто-то писал, что не родился.

Что мог дом номер 60 по Веселой улице предложить в сравнении с потоком таких красочных новостей? Джейн вычеркнула январь.

Февраль выдался ненастный. В непогожие вечера, когда по Веселой улице гулял ветер, Джейн засиживалась за каталогами семян, выбирая, что папа должен посадить весной. Ей нравилось читать описания овощей и воображать их на грядках на Холме над Маяком. Она записала рецепты самых вкусных блюд Мэри, чтобы летом приготовить их для папы… который в это время наверняка сидел, уютно устроившись возле их общего камина; у ног его лежали, свернувшись, две довольные собаки, а снаружи мела ночная пурга. Джейн вычеркнула февраль.

Вычеркнув март, Джейн прошептала:

– Еще два с половиной месяца.

Внешне жизнь в доме номер 60 и в Святой Агате текла по-прежнему. Пришла Пасха, и тетя Гертруда, которая во время поста пила чай без сахара, снова стала его туда класть. Бабушка накупила маме очаровательной весенней одежды – которая маму, похоже, оставила равнодушной. А Джейн по ночам стала слышать зов своего острова.

Письмо пришло дождливым непогожим утром в конце апреля. Джейн, дожидавшаяся его несколько недель и уже начавшая волноваться, с победным видом принесла его маме.

Мама, увидев письмо, побледнела, а бабушка вдруг покраснела.

– Опять письмо от Эндрю Стюарта? – произнесла бабушка так, будто имя это жгло ей губы.

– Да, – слабо откликнулась мама. – Он… он пишет, что Джейн-Виктория должна снова приехать к нему летом… если захочет. Выбор он оставляет за ней.

– В таком случае она не поедет, – отрезала бабушка.

– Ты ведь не поедешь, лапушка?

– Не поеду?! Конечно поеду! Я обещала вернуться! – воскликнула Джейн.

– Твой… твой отец не расстроится, если ты не сдержишь обещания. Он однозначно говорит, что оставляет выбор за тобой.

– Но я хочу туда вернуться, – уточнила Джейн. – И вернусь.

– Лапушка, не надо, – умоляющим голосом произнесла мама. – Ты прошлым летом так выросла вдали от меня. Если снова уедешь, я потеряю еще часть тебя…

Джейн опустила глаза в пол и поджала губы – и вдруг странным образом стала похожей на бабушку.

Бабушка взяла у мамы письмо, взглянула на него, посмотрела на Джейн.

– Виктория, – произнесла она голосом, для нее довольно любезным, – мне кажется, ты недостаточно тщательно обдумала ситуацию. О себе не буду… я никогда не ждала благодарности… но желания матери должны иметь для тебя какой-никакой вес. Виктория… – Голос сделался резче. – Будь так любезна, смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю.

Джейн посмотрела на бабушку, посмотрела прямо в глаза, неотрывно, непреклонно. И в бабушке вроде как появилась несвойственная ей сдержанность. Она заговорила очень мягко:

– Раньше я об этом не упоминала, Виктория, однако уже некоторое время назад решила свозить вас с мамой летом в Англию. Мы проведем там июль и август. Я уверена, что тебе понравится. Как мне кажется, даже ты не станешь колебаться, выбирая между летом в Англии и летом в захолустной лачуге на острове Принца Эдуарда.

Джейн действительно не стала колебаться:

– Большое спасибо, бабушка. Очень любезно с твоей стороны предложить мне такое замечательное путешествие. Уверена, что вам с мамой оно очень понравится. Но я лучше поеду на остров.

Даже миссис Роберт Кеннеди умела признавать поражение. Однако проигрывать достойно так и не научилась.

– Своеволие в тебе от твоего отца, – проговорила она, и лицо ее исказилось от злости. На миг перед всеми предстала противная старая карга. – Ты день ото дня делаешься все больше похожей на него… у тебя даже его подбородок.

Джейн была только рада, что кто-то наделил ее своеволием. Только рада, что обретает сходство с папой… что у них одинаковые подбородки. Чему она была совсем не рада, так это тому, что мама заплакала.

– Не разводи сырость, Робин, – обронила бабушка, презрительно отвернувшись от Джейн. – Так вылезает порода Стюартов… а чего еще ожидать? Если она предпочитает тебе своих тамошних друзей-голодранцев, ты ничего не сможешь с этим поделать. Я сказала все, что собиралась сказать по этому поводу.

Мама встала и промокнула глаза тончайшим платочком.

– Ну что же, лапушка, – произнесла она твердо и жизнерадостно. – Ты сделала выбор. Я согласна с твоей бабушкой: тут больше нечего обсуждать.

Она вышла, и у Джейн едва не разорвалось сердце. Никогда еще мама не говорила с ней таким жестким, суровым тоном. Джейн показалось, что ее вдруг оттолкнули от мамы далеко-далеко. При этом о своем решении она не жалела. Ей, собственно, и решать-то было нечего. Не поехать к папе она не могла. И если приходится выбирать между ним и мамой… Джейн умчалась к себе в комнату и упала на медвежью шкуру, терзаясь муками, каких не должен узнать ни один ребенок.

Джейн только через неделю полностью пришла в себя, хотя мама после той краткой вспышки стала такой же милой и любящей, как и раньше. Она пришла пожелать Джейн спокойной ночи и молча, тесно прижала ее к себе.

Джейн крепко обхватила ее руками.

– Мама, я не могу не поехать… не могу… Но я тебя очень люблю…

– Ах, Джейн, я очень на это надеюсь, но иногда ты вдруг уносишься так далеко от меня – дальше Сириуса. Главное… главное, чтобы никто никогда не встал между нами. Вот все, о чем я прошу.

Тут Джейн сообразила, что это не совсем так. Она уже давно знала, что бабушка постоянно пытается встать между ними, однако у нее не получается. Но знала она и другое: мамин «никто» – это папа, так что ответила Джейн чистую правду.

В последний день апреля пришло письмо от Полли Гарланд… очень счастливой Полли.

«Мы так рады, что ты к нам снова приедешь, Джейн. Ах, Джейн, ты бы только видела, какие у нас вербы на болоте!»

Джейн бы не отказалась посмотреть. В письме Полли были и другие мелкие, но захватывающие новости. Корова мамы Мин совсем состарилась, мама Мин собирается заводить новую. Курица Полли высиживает девять яиц. (Джейн тут же представила себе, как вокруг бегают девять крошечных цыплят. Да, папа же обещал купить ей на лето куриц…) Шире-Шаг попросил Полли сказать Джейн, что весна нынче дружная и даже петухи несут яйца. Младенца окрестили Уильямом-Чарльзом, он уже топает понемногу и слегка похудел; кто-то пытался отравить пса Старшего Дональда, но он оправился после шести судорог.

«Осталось полтора месяца». Полтора – это даже не два. Там, дома, вокруг Холма над Маяком порхают малиновки и туман наползает с моря. Джейн вычеркнула апрель.

Домик этот Джейн увидела в последнюю неделю мая. Мама в тот вечер поехала в гости к подруге, которая только что перебралась в новый Озерный район на берегу Хамбера. Мама взяла Джейн с собой, и для Джейн эта поездка стала настоящим открытием: она так мало передвигалась по городу, что понятия не имела о том, что в Торонто есть такие дивные районы. Ну прямо настоящая симпатичная деревенька: холмы, заросшие папоротником овраги, полевые колокольчики, реки, зеленые сполохи ив, кроны дубов, похожие на тучи, плюмажи сосен и невдалеке голубая дымка – озеро Онтарио.

Миссис Таунли жила на улице под названием Озерные Сады и с гордостью демонстрировала свой дом. Был он просторный, роскошный, но Джейн показался не особенно интересным, так что она через некоторое время выскользнула в подступающие сумерки осмотреть улицу, пока мама с миссис Таунли обсуждали шкафы и ванные.

Джейн пришла к выводу, что Озерные Сады ей нравятся. Нравятся, потому что улица изгибается и петляет. Дружелюбная улица. Дома на ней не смотрели друг на друга, кичливо задрав носы. Даже самые большие особо не чванились. Каждый обосновался в своем саду, окруженный пеной спиреи, вставшими на носочки тюльпанами и нарциссами, и говорил: «Места у нас тут хоть отбавляй… нет нужды пихаться локтями… можно позволить себе быть любезными».

Джейн, пока шла, пристально разглядывала все постройки, но только уже в самом конце улицы, где она превращалась в дорогу, вившуюся вдоль озерного берега, увиделасвойдомик. Ей, в принципе, понравились многие дома, мимо которых проходила, но, приметив этот, она с первого взгляда поняла: это мое… как оно было на Холме над Маяком.

В масштабах Озерных Садов домик был небольшой, хотя гораздо больше домика на Холме. Выстроен из серого камня, со створчатыми окнами – были среди них совершенно неожиданные – под крышей из темно-коричневой черепицы. Он стоял у самого оврага, с видом на кроны деревьев, а прямо за ним росли пять огромных сосен.

– Какое прелестное местечко! – выдохнула Джейн.

Дом был совсем новый: только что достроенный, и на газоне стояла табличка: «Продается». Джейн обошла дом по кругу, поглядела в окна с мелкими стеклами. Внутри была гостиная – если обставить, там действительно будет очень здорово принимать гостей, – столовая, дверь из которой выходила на террасу и прелестный уголок для завтрака в бледно-желтых тонах, со встроенными посудными шкафами. Туда бы еще поставить желтые стол и стулья, а на окна повесить золотисто-зеленоватые занавески, которые в самый пасмурный день будут создавать ощущение солнечного света… Да, это был именно ее дом. Джейн видела себя в нем, как она вешает занавески, протирает стеклянные двери, печет печенье на кухне. Табличку «Продается» она тут же возненавидела. Сама мысль о том, что кто-то скоро купит этот дом… ее дом… казалась мучительной.

Джейн долго бродила вокруг. Участок за домом был устроен уступами и спускался до самого дна оврага. Здесь имелись альпийская горка и кусты форзиции – ранней весной они превратятся в фонтаны бледного золота. По уступам спускалась каменная лесенка в три пролета, осененная нежной тенью берез, а с одной стороны раскинулся дикий сад из тонких молодых пирамидальных тополей. Джейн подмигнула малиновка, добродушный толстый кот вышел из соседского сада. Джейн попыталась его поймать, но… «Прошу прощения. Я нынче занят», – сообщил ей кот и заспешил по каменным ступеням.

После этого Джейн села на ступеньки перед домом и отдалась потайной радости. Между деревьями на противоположной стороне улицы имелся просвет, сквозь него было видно далекий склон сиренево-серого холма. Над рекою рос дымчатый бледно-зеленый лес. Леса вокруг Холма над Маяком теперь тоже дымчато-зеленые. Дальше за соснами в закатном небе трепетали знамена вечернего города. Над рекой парили белые чайки.

Темнело. В домах загорались огни. Освещенные окна всегда внушали Джейн особый трепет. В доме у нее за спиной тоже должен гореть свет. И поворачивать выключатель должна она. Она должна здесь жить. Здесь она может быть счастлива. Она подружится со здешним дождем и ветром, полюбит озеро, хотя оно не умеет искриться и рокотать, как залив; она будет подкармливать орехами озорных белок и развесит птичьи домики для пернатых гостей, а еще станет кормить фазанов, которые – так говорит миссис Таунли – поселились в овраге.

И тут над дубами показался тонкий золотой юный месяц. Мир затих… затих почти так же, как Королевский пляж спокойным летним вечером, а на прибрежной дороге мерцала россыпь камней, будто ожерелье на груди смуглой красавицы.

– Ты где бродила весь вечер, лапушка? – спросила мама по дороге домой.

– Выбирала дом для покупки, – мечтательно откликнулась Джейн. – Лучше бы, мамочка, мы жили здесь, а не на Веселой улице.

Мама немного помолчала.

– Тебе не очень нравится наш дом на Веселой улице, да, солнышко?

– Да, – согласилась Джейн. А потом, к собственному удивлению, добавила: – А тебе?

Она удивилась еще сильнее, когда мама тут же с ожесточением выпалила:

– Я его ненавижу!

В тот вечер Джейн вычеркнула май. Осталось всего десять дней. Раньше недели, теперь дни. А вдруг она заболеет и не сможет поехать? Ну уж нет! Бог никогда не позволит… Он же не такой!

Бабушка холодно попросила маму купить одежду… если вообще… Джейн хоть что-то нужно. Джейн с мамой провели замечательные полдня за покупками. Джейн сама выбирала, что ей нужно, то, что пригодится на Холме над Маяком в летние месяцы. Мама настояла на покупке нескольких миленьких свитеров и одного симпатичного платья из розовой органзы с прелестными рюшами. Джейн плохо себе представляла, куда сможет его надеть, слишком уж оно было нарядным для их скромной церковки, но не стала возражать, чтобы не огорчить маму. А еще мама купила ей изумительный зеленый купальный костюм.

– Ты только представь себе, – ворковала счастливая Джейн, – через неделю я буду на Королевском пляже. Надеюсь, вода согрелась и можно купаться…

– А мы, может быть, в августе тоже поедем на остров, – похвасталась Филлис. – Папа говорит, мы там давным-давно не были, и хочет провести там очередной отпуск. Если поедем, жить мы будем в отеле в Большой Гавани, а это совсем рядом с Королевским пляжем. Так что, наверное, увидимся.

Джейн пока не понимала, рада она этому или нет. Ей совсем не хотелось, чтобы на ее остров кто-то смотрел свысока и снисходительно высказывался о Холме над Маяком, ее полочке для обуви и Сноубимах.

В Приморские провинции Джейн на этот раз ехала с Рэндольфами, и отбыли они утренним, а не ночным поездом. День выдался сумрачным, пасмурным, но Джейн была так счастлива, что ее счастье

Мыс Торментайн… автомобильный паром… Когда же вдали появятся красные утесы острова? А, вот они – она успела забыть, до чего они красные, а за ними в дымке зеленые холмы. Снова шел дождь – подумаешь! На острове все было так, как надо. Захотел пойти дождь – ладно, Джейн порадуется и дождю.

Из Торонто они выехали утром, а до Шарлоттауна добрались ближе к вечеру. Едва выйдя из вагона, Джейн тут же увидела папу. Он улыбнулся и произнес:

– Прошу прощения, но ваше лицо кажется мне знакомым. Вы, случайно, не…

И тут Джейн кинулась ему в объятия. На самом деле, они же не расставались, она никуда не уезжала. Мир снова обрел реальность. Она опять стала Джейн. Ах, папа, папа!

Она очень боялась, что тетя Айрин тоже придет ее встречать… а с ней, может быть, и мисс Лилиан Морроу. Но выяснилось, что тетя Айрин уехала на время в Бостон и забрала мисс Морроу с собой. Джейн втайне размечталась, что тете Айрин очень понравится в Бостоне и она застрянет там надолго.

– Вот только машина опять брыкается, – пожаловался папа. – Мне пришлось ее оставить в мастерской в деревне и позаимствовать у Шире-Шага лошадь с повозкой. Ты не против?

Против? Джейн была в полном восторге! Ей ужасно хотелось, чтобы до Холма над Маяком они добирались как можно медленнее – тогда можно будет по капельке впивать дорогу. А еще ей нравилось сидеть за спиной у лошади. С лошадью можно поговорить, а с машиной нет. Но если честно, даже если бы папа сказал, что до Холма над Маяком они пойдут своим ходом, Джейн и то бы не расстроилась.

Папа подхватил ее под мышки сильными сухощавыми руками и закинул в повозку.

– Ладно, начнем с того места, на котором остановились. Ты с прошлого лета выросла, Джейн.

– На дюйм! – гордо сообщила Джейн.

Дождь перестал. Выглянуло солнце. Белые буруны в гавани встречали ее смехом, махали руками.

– Давай, Джейн, съездим в город и купим нашему дому подарков.

– Пароварку, чтобы не протекала, папа. Пыхтелка протекает, хотя и слегка. И пресс для картофеля… можно, мы купим пресс для картофеля, папа?

Папа объявил, что их бюджет выдержит покупку пресса для картофеля.

Все прошло просто отлично. И Джейн засветилась ярче прежнего, когда они выехали из города и покатили к дому, ко всему тому, что так сильно любили.

– Папа, не гони. А то я по дороге что-нибудь пропущу.

Взгляд ее услаждала каждая мелочь: поросшие елями холмы, садики невообразимой красоты, раскиданные тут и там, проблески искристого моря, синие реки… Неужели и прошлым летом они были такими же синими? Весна выдалась ранней, деревья уже отцвели. Это Джейн расстроило. Интересно, удастся ли ей когда-нибудь попасть на остров пораньше, чтобы увидеть в весеннем цвету знаменитую вишневую аллею Джустины и Вайолет Титус?

Они ненадолго заглянули к миссис Мид – та поцеловала Джейн и расстроилась, что мистер Мид не может выйти с ней поздороваться: лежит в постели, у него надрыв в ухе. Она вручила им пакет бутербродов с ветчиной и сыром, чтобы не оголодали в дороге.

Океан они сперва услышали и только потом увидели. Джейн так любила его голос! Как будто к ней взывали духи моря. А потом в воздухе запахло солью – первое ее дуновение всегда ощущалось на одном и том же холме. И с того же места вдали в первый раз показался Холм над Маяком. Как же дивно было увидеть свой дом, пусть и неблизко, почувствовать, что с каждым шагом лошади ты приближаешься к нему.

Но Джейн и так уже ощущала себя в родном краю. Как здорово было подмечать знакомые приметы: зеленые лесные аллеи, старые любимые фермы, которые протягивали к ней руки. По склону холма Младшего Дональда колонной маршировали ели. Дюны, рыбачьи лодки, возвращающиеся с уловом, синий прудик приветствовал ее смехом… а вот и Холм над Маяком. Домой из изгнания!

Кто-то – Джейн потом узнала, что это были Сноубимы, – выложил на дорожке белыми камушками: «Добро пожаловать». Смешок дожидался во дворе и едва не слопал Джейн заживо. Пузырь, новый пес, белый и толстый, сидел в сторонке и разглядывал ее, но он оказался таким славным, что Джейн тут же простила ему то, что он Пузырь.

Первым делом она обошла все комнаты, и каждая поздравляла ее с возвращением. Ничего не поменялось. Джейн осмотрела весь дом, дабы убедиться, что все на местах. Бронзовый солдатик так и скакал на бронзовом коне, а зеленая кошка охраняла порядок на папином столе. При этом серебро необходимо было почистить, герани проредить, а пол на кухне, похоже, не скоблили сто лет!

Джейн провела девять месяцев вдали от Холма над Маяком, однако сейчас ей казалось, что она никуда не уезжала. Просто жила здесь – и все. Ее душа оставалась дома.

А еще ее ждало много сюрпризов… приятных сюрпризов. У них завелось шесть куриц, в дальней части сада появился курятник, над застекленной дверью построили островерхое крылечко, а еще папа обзавелся телефоном.

Когда Джейн спустилась на первый этаж, Питер Первый сидел на пороге, держа в зубах крупную мышь и очень гордясь своей охотничьей ловкостью. Джейн подхватила его на руки вместе с мышью, а потом стала озираться в поисках Питера Второго. Где же второй Питер?

Папа обхватил ее рукою за плечи.

– Джейн, Питер Второй умер на прошлой неделе. Не знаю, что с ним случилось… он заболел. Я вызвал ветеринара, но он не смог ничего изменить.

У Джейн защипало глаза. Она едва не заплакала, но только сглотнула.

– Я… я… не думала, что тот, кого я люблю, может умереть, – прошептала она папе в плечо.

– Ах, Джейн, если бы любовь могла победить смерть. Он прожил счастливую, пусть и короткую жизнь… Мы похоронили его в саду. Пойдем полюбуемся садом, Джейн, он так и расцвел, как только услышал, что ты скоро приедешь.

Они вышли в сад – по нему тут же пролетел ветер, а все кусты и цветы закивали им головой и замахали руками. В отдельном уголке папа подготовил грядки для овощей, расположив аккуратными рядами, а еще он вскопал новую клумбу для однолетников.

– Миранда купила все семена, которые ты просила. Там, кажется, есть все, даже скабиоза. Джейн, зачем тебе сдалась скабиоза? Какое противное название… будто болезнь какая-то.

– Папа, она очень красиво цветет. А еще у нее есть и красивые названия – «дамская игольница» и «утренняя невеста». Смотри, какие красивые фиалки! Я так рада, что в августе собрала их семена.

– Ты, Джейн, сама как фиалка… вон та бордовая с золотыми глазками.

Джейн вспомнила: а ведь она когда-то гадала, сравнят ли ее хоть когда-то с цветком. И хотя под сиренью она увидела пирамидку из белых камушков, которую Мелкий Джон сложил на могилке Питера Второго, Джейн была счастлива. Все было так замечательно. Даже выстиранное супругой Старшего Дональда белье, которое элегантно развевалось на склоне ее холма, оттененное синевой неба, выглядело просто очаровательно. А внизу, у Сторожевой Башни, волны накатывали на песок. Джейн хотелось вступить в буйство и бурление волн. Но с этим придется подождать до утра. Сейчас нужно готовить ужин.

«Как же здорово вернуться на кухню», – думала Джейн, повязывая передник.

– Я очень рад возвращению моей милой кухарки, – сказал папа. – Я всю зиму, по сути, жил на соленой треске. Потому что ее проще всего готовить. Впрочем, не стану отрицать: соседи мне по мере сил помогали. И сегодня кучу всего притащили нам на ужин.

Джейн обнаружила, что кладовая ломится от еды. Холодная курятина от Джимми-Джонов,

– Она просила передать, что знает: твои пироги ничуть не хуже ее, но надо же тебе чем-то подкрепиться, прежде чем печь. Еще остался изрядный кусок окорока и почти все соленья.

За ужином Джейн с папой разговаривали. Разговоров за зиму накопилось немало. Он по ней скучал? Еще как скучал! А она думала, не будет? Они с удовлетворением разглядывали друг друга. Джейн, посмотрев через правое плечо, увидела в открытую дверь молодой месяц. Папа встал и завел корабельный хронометр. Время возобновило свой ход.

Друзья очень тактично позволили Джейн пережить все первые восторги, а вечером пришли в гости: загорелые румяные Джимми-Джоны, Сноубимы, Мин и Бубенчик. Все они были страшно рады ее видеть. Королевский пляж сохранил ее в своем сердце. Так замечательно было вновь ощутить свою значимость, смеяться надо всем подряд, без страха, что кто-то тебя осудит, вновь оказаться в кругу счастливых людей. Джейн вдруг сообразила: в доме номер 60 по Веселой улице счастливых людей нет, за вычетом разве что Мэри и Фрэнка. Бабушка несчастна, тетя Гертруда тоже, и мама.

Шире-Шаг прошептал Джейн в ухо, что прикатил ей полную тачку овечьего навоза для сада.

– У ворот стоит. Хорошо перепревший овечий навоз – лучшее удобрение.

Бубенчик принес котенка, чтобы тот занял место Питера Второго, – худышку размером с лапу своей мамы, однако впоследствии ей предстояло стать великолепной черной кошкой в белых носочках. Джейн с папой долго подыскивали подходящее имя и только совсем перед сном выбрали: Монетка – у кошечки между ушей было круглое белое пятнышко.

Подняться в свою любимую комнатку, где молодая березка, растущая на крутом склоне холма, только что не просовывала в окно руку-ветку; услышать гул моря в ночи; проснуться утром и осознать, что она весь день проведет с папой! Одеваясь и готовя завтрак, Джейн пела песенку про утреннюю звезду.

После завтрака Джейн сразу же помчалась быстрее ветра к берегу и восторженно, рьяно погрузилась в бурные волны. Буквально кинулась в объятия моря.

А какой дивный полдень она провела, начищая серебро и протирая оконные стекла! По сути, ничего не изменилось, хотя внешние перемены все-таки были. Шире-Шаг отрастил бороду, поскольку у него были нелады с горлом. Старший Дональд перекрасил дом. Прошлогодние телята выросли. Младший Дональд «заеловил» пастбище на склоне. Как же здорово было вернуться домой.

– Папа, в следующую субботу Тимоти Соль возьмет меня ловить треску.

Дядя Дэвид, тетя Сильвия и Филлис приехали в июле и поселились в отеле в Большой Гавани, но пробыли там всего неделю. Однажды к вечеру родители привезли Филлис на Холм над Маяком и оставили ее там, а сами отправились в город к друзьям в гости.

– Мы за ней вернемся около девяти, – сказала тетя Сильвия, с ужасом глядя на Джейн, которая только что вернулась из деревни Королевский Ручей – там она писала для Джо Готье любовное письмо к его подружке в Бостон. Джейн, похоже, любая задача была по плечу. На ней все еще был холщовый комбинезон, в котором она всю вторую половину дня возила сено в сарай к Джимми-Джонам. Комбинезон был старый, выцветший, а кроме прочего, на самой выдающейся части тела Джейн красовалось пятно зеленой краски. Дело в том, что Джейн недавно выкрасила садовую скамейку в зеленый цвет, а потом случайно на нее села.

Папы не было дома, и некому было одернуть Филлис, которая по старой привычке начала на все смотреть свысока.

– Неплохой у тебя садик, – изрекла она.

Джейн фыркнула. «Неплохой»! Тогда как все остальные признали: это самый красивый сад в окрестностях Королевского пляжа, за вычетом разве что сада сестер Титус. Неужели Филлис слепа к чудесному полыханию настурций – пожалуй, лучших во всем округе? Неужели не понимает, что крошечные красные свеклы и стройные золотистые морковки на две недели опередили своих подружек на много миль вокруг? Неужели ей не ведомо, что про розовые пионы, щедро удобренные овечьим навозом Шире-Шага, судачит вся округа? Впрочем, Джейн и сама в тот день была несколько не в духе. Накануне к ним заезжали тетя Айрин и мисс Морроу – они как раз вернулись из Бостона, – и тетя Айрин, как всегда, была ласковой и снисходительной, и Джейн это, как всегда, было против шерсти.

– Я так рада, что твой папа поставил для тебя телефон. Я как ему намекнула, он сразу и сделал.

– Я никогда не хотела телефона, – недовольным голосом ответила Джейн.

– Ну что ты, душенька, как же без телефона – ты здесь часто остаешься одна! Вдруг что случится…

– Что здесь может случиться, тетя Айрин?

– Например, пожар в доме…

– Он в прошлом году уже был, я его потушила.

– Пойдешь плавать, и у тебя сведет ногу. Я никогда даже не думала…

– Ну, оттуда я вряд ли смогу позвонить, – заметила Джейн.

– Явятся бродяги…

– В этом году тут появился только один бродяга, и Смешок вырвал ему кусок мяса с ноги. Мне было так жалко этого беднягу… Я его смазала йодом и покормила ужином.

– Тебе, душенька, обязательно нужно во всем сказать последнее слово. Как ты похожа на свою бабушку Кеннеди!

Джейн совсем не понравилось такое сравнение. А еще меньше ей понравилось то, что после ужина папа с мисс Морроу пошли вдвоем прогуляться по берегу. Тетя Айрин задумчиво посмотрела им вслед.

– У них столько общего… Ах, какая жалость…

Джейн не стала спрашивать, о чем жалеет тетя Айрин. Однако вечером долго лежала без сна и еще не вполне очухалась к приезду Филлис, которая принялась пренебрежительно хвалить ее садик. Впрочем, хозяйские обязанности никто не отменял, и Джейн не собиралась позорить Холм над Маяком, хотя и корчила кислые рожи котлам и кастрюлям. Когда Филлис села за приготовленный Джейн ужин, у нее будто открылись глаза.

– Виктория… неужели ты это все сама приготовила?

– Разумеется. Да это проще простого.

К ужину пришли некоторые Сноубимы и Джимми-Джоны, и Филлис, которую роскошный стол все-таки немного потряс, очень старалась быть с ними любезной. Потом все двинулись к берегу искупаться, но Филлис испугалась грохочущих волн и осталась сидеть на песке у кромки прибоя, в котором остальные резвились, точно русалки.

– Я не знала, что ты так умеешь плавать, Виктория.

– Это ты еще меня не видела в спокойной воде! – ответила Джейн.

Тем не менее она выдохнула с облегчением, когда пришел назначенный час дяде Дэвиду и тете Сильвии забрать Филлис. Но тут зазвонил телефон – дядя Дэвид сообщил, что им пришлось остаться в городе из-за поломки машины и они, скорее всего, сильно задержатся. Не могли бы обитатели Холма над Маяком отправить Филлис в отель?

– Да-да, конечно, отправим, – заверила его Джейн.

– Папа вернется не раньше полуночи, придется идти пешком, – сообщила она Филлис. – Я пойду с тобой…

– Но до Большой Гавани четыре мили! – перепугалась Филлис.

– Коротким путем по полям всего две. Я знаю дорогу.

– Но уже темно.

– Ты что, боишься темноты?

Филлис не ответила, боится она темноты или нет. Она разглядывала комбинезон Джейн.

– Ты что, в этом пойдешь?

– Нет, в этом я хожу дома, – терпеливо объяснила ей Джейн. – Мы днем сгребали сено. Мистер Джимми-Джон уехал, а у Панча болит нога. Я мигом переоденусь, и вперед.

Джейн надела юбку и один из своих симпатичных свитеров, провела гребнем по рыжим волосам. На ее волосы в последнее время начали заглядываться. Филлис уж точно заглядывалась. Волосы и правда были изумительные. Что вообще случилось с этой Викторией, которую она раньше считала такой тупицей? Эта нескладная долговязая девочка, которая почему-то утратила всю нескладность, хотя и осталась долговязой, явно не была тупицей. Филлис тихо вздохнула, и этот вздох (впрочем, ни та ни другая этого не осознали) перевернул их былые отношения с ног на голову. Филлис больше не смотрела на Джейн свысока, она смотрела на нее снизу вверх.

Они двинулись в путь, прохладный вечерний воздух был

– Ой, Виктория, это самая темная из всех ночей!

– Да ну. Я видела и потемнее.

Джейн совсем не боялась, и на Филлис это произвело сильное впечатление. Джейн это чувствовала, понимала, что Филлис страшно, и начала проникаться к ней симпатией.

Им пришлось перелезать через изгородь, Филлис упала, порвала платье и ободрала коленку. «Да она даже через изгороди лазать не умеет», – подумала Джейн, но подумала по-доброму, без упрека.

– Ай, а это что? – Филлис вцепилась Джейн в руку.

– Это? Просто коровы.

– Ой, Виктория, я так боюсь коров. Не смогу я пройти рядом с ними… не смогу… А вдруг они подумают…

– Да какая разница, что подумают коровы? – снисходительно обронила Джейн. Она совсем забыла, что когда-то сама очень переживала из-за коров и их отношения к себе.

Тут Филлис заплакала. В этот момент всю неприязнь Джейн к Филлис как рукой сняло. Безупречная Филлис, вечно задиравшая нос в Торонто, не имела ничего общего с перепуганной Филлис на выпасе островного холма.

Джейн обняла ее за талию.

– Пойдем, подруга. Они на тебя даже не посмотрят. И вообще, коровы Младшего Дональда мои друзья. А потом останется пройти через тот лесок – и мы в отеле.

– Только давай ты… пойдешь между мной… и коровами… – прорыдала Филлис.

Придерживая Филлис твердой рукой, Джейн в полной безопасности провела ее мимо коров. Тропинка через лес оказалась совсем темной, но милосердно короткой, а в конце уже светили огни отеля.

– Ну, вот, порядок. Я заходить не буду, – сказала Джейн. – Мне нужно поскорее домой, приготовить ужин для папы. Я не люблю, когда он без меня возвращается.

– Виктория! Ты что, пойдешь обратно одна?

– Разумеется. А с кем еще?

– Если ты подождешь, папа вернется и тебя отвезет.

Джейн расхохоталась:

– Я через полчаса уже буду у себя на Холме. И вообще, я люблю ходить пешком.

– Виктория, какая ты невероятно храбрая! – искренне восхитилась Филлис. Свысока она сейчас на Джейн не смотрела. И не смотрела так уже больше никогда.

Джейн отлично прогулялась до дома наедине с самой собой. Ее объяла дивная ночь. Птенчики давно сложили крылышки в гнездах, однако жизнь в лесу не замирала. Она услышала вдали тявканье лисицы, топоток крошечных лап в папоротнике, увидела бледное мерцание светлячков и по-дружески побеседовала со звездами. Они едва ли не пели, перекликаясь друг с другом в своей извечной гармонии. Джейн знала их всех по именам. Папа все это лето учил ее астрономии, выяснив, что она знает одно-единственное созвездие – Большой Ковш.

– Так не пойдет, Джейн. Нужно познакомиться со звездами. Нет, я тебя не виню в том, что ты их не знаешь. Человечество сидит в своих огромных освещенных городах, отгородившись от звезд. А сельские жители слишком к ним привыкли и не замечают их красоты. Эмерсон где-то говорит о том, что мы бы восхитились ими сполна, если бы видели их только раз за тысячу лет.

В безлунные ночи они брали папин бинокль и отправлялись на охоту за звездами – и Джейн начала постигать науку далеких светил.

– Какую звезду навестим нынче, Джейнелет? Антарес… Фомальгаут… Сириус?

Джейн это страшно нравилось. Изумительно было сидеть с папой на ночном склоне, в прекрасной отрешенности, и смотреть, как над головами у них движутся по предначертанному курсу огромные миры. Полярис, Арктур, Вега, Капелла, Альтаир… Джейн выучила их все. Она знала, где восседает на украшенном самоцветами троне Кассиопея, где на ясном юго-западе находится созвездие Стрельца, где, извечно пересекая Млечный Путь, раскинул свои крылья Орел, где золотится серпик луны, готовый снимать небесную жатву.

– Разволнуешься – смотри на звезды, Джейн, – советовал папа. – Они уравновесят, утешат, успокоят. Знаешь, если бы я не забывал на них смотреть много лет назад… Но я этот урок усвоил слишком поздно.

– Тетя Эльмира опять умирает, – бодрым голосом доложил Бубенчик.

Джейн помогала Бубенчику перекрыть черепицей сарай его отца. Справлялась она отлично, и занятие это ей страшно нравилось. Здорово было сидеть на крыше, откуда видно все окрестности и стремительно плывущие над ними облака, а еще можно рассмотреть, чем там заняты соседи.

– На сей раз все очень плохо? – поинтересовалась Джейн, усердно вбивая гвоздь.

Про тетю Эльмиру и ее приступы смертельных болезней Джейн знала абсолютно все. Приступы эти настигали тетю вполне регулярно и сильно отравляли жизнь всем остальным. Тетя Эльмира каждый раз затеивала умирать в самое неподходящее время. Как только должно было произойти что-то особенно интересное, тетя Эльмира решала умереть и иногда почти преуспевала – Беллам оставалось только затаить дыхание. Дело в том, что у тети Эльмиры действительно было больное, очень ненадежное сердце – кто знает, вдруг она действительно возьмет да умрет?

– А Беллы не хотят, чтобы она умирала, – объяснил Джейн Шире-Шаг. – Им нужны ее денежки… Ее рента-то умрет вместе с ней. А кроме того, когда Беллы отправляются бродяжничать, можно на нее оставить хозяйство. Ну и вообще, любят они ее. Эльмира такая милаха, когда не умирает.

Это Джейн знала. Они с тетей Эльмирой крепко сдружились. Вот только Джейн ни разу не видела ту при смерти. Тетя в такие моменты уверяла, что слишком слаба, чтобы принимать гостей, и Беллы предпочитали не рисковать. Джейн, с ее исключительной проницательностью, давно составила собственное мнение касательно этих приступов. Вряд ли бы она сумела это объяснить специальными психологическими словами, но однажды сказала папе, что тетя Эльмира просто пытается о себе заявить, хотя и сама этого не понимает. Джейн не столько знала, сколько чувствовала, что тетя Эльмира любит быть в центре внимания, а старея, все больше переживает по поводу того, что ее мягко, но неотвратимо из этого центра выпихивают. Зато, оказавшись при смерти, можно хотя бы на время опять выйти на авансцену. Нет, тетя Эльмира не была прирожденной обманщицей. Она каждый раз совершенно искренне считала, что умирает, и очень расстраивалась по этому поводу. Потому что тете Эльмире совсем не хотелось расставаться с замечательной вещью под названием жизнь.

– Просто ужасно, – подтвердил Бубенчик. – По маминым словам, она плоха как никогда. Доктор Эббот говорит, она утратила волю к жизни. Не знаешь, что он имеет в виду?

– Примерно представляю, – не очень уверенно ответила Джейн.

– Мы ее пытаемся развеселить, но она в страшной печали. Не ест, отказывается принимать лекарство, у мамы уже руки опустились. А мы все спланировали к свадьбе Бренды и теперь не знаем, что делать.

– Она сколько раз умирала и не умерла, – постаралась утешить Бубенчика Джейн.

– Но на этот раз она уже сколько недель лежит в постели и все твердит, что вот этот день станет для нее последним. Тетя Эльмира уже семь раз прощалась со мной навеки, – задумчиво добавил Бубенчик. – Как устроить веселую свадьбу, если у вас тетушка при смерти? А Бренда хочет, чтобы все было по полной. Она же за Киза выходит замуж, а у Кизов положено по полной.

Миссис Белл попросила Джейн прийти к ним на ужин, и Джейн согласилась, потому что папа в тот день уехал. Она смотрела, как Бренда собирает поднос для тети Эльмиры.

– Боюсь, она ни кусочка не съест, – озабоченно произнесла миссис Белл. То была приятная, но усталая на вид женщина с добрыми выцветшими глазами – она очень любила обо всем тревожиться. – Уж в чем и душа держится. И настроение хуже некуда. Ну, так оно с ней при каждом приступе. И еще она, бедняжка, говорит, что уже не в силах сопротивляться. У нее же сердце больное. Мы стараемся ее подбадривать, не рассказываем ничего, что может ее расстроить. Бренда, ты ей

После ужина Джейн не пошла гулять с Бубенчиком. Она послонялась по дому до тех пор, пока Бренда не спустилась и не доложила, что тетя Эльмира не проглотила ни кусочка, а потом вышла с мамой из комнаты, чтобы решить важный вопрос – сколько шерсти отправлять на чесальную фабрику. После этого Джейн помчалась наверх.

Тетя Эльмира лежала в постели – крошечная, усохшая, морщинистое лицо обрамляли седые кудряшки. Поднос с нетронутым ужином стоял на столе.

– Надо же, Джейн Стюарт! – слабым голосом произнесла тетя Эльмира. – Как я рада, что хоть кто-то меня не забыл. Пришла со мной попрощаться, Джейн?

Джейн не стала возражать. Она присела на стул и бросила на тетю Эльмиру очень печальный взгляд; та махнула костлявой рукой в сторону подноса.

– Совсем у меня аппетита нет, Джейн. Ну и ладно… ах, ну и ладно. Я же чувствую, они меня каждым кусочком попрекают.

– Ну, – заметила Джейн, – вы же знаете: времена тяжелые, с деньгами туго.

Тетя Эльмира такого не ждала. В ее янтарного цвета глазках мелькнула искра.

– Я же плачу за свое содержание, – напомнила она. – Да и вообще всегда на себя зарабатывала. Вот только им-то я больше совсем не нужна, Джейн. Больные никому не нужны.

– Пожалуй, вы правы, – согласилась Джейн.

– Я прекрасно знаю, что для всех обуза. Но это уже ненадолго, Джейн, совсем ненадолго. Я чувствую приближение смерти, Джейн. Меня не обманешь, это другие обманываются.

– Да вовсе они не обманываются, – возразила Джейн. – Вон, торопятся сарай перекрыть до похорон.

Искра в глазах тети Эльмиры стала ярче.

– Полагаю, они уж все распланировали, да? – поинтересовалась она.

– Ну, я слышала, как мистер Белл что-то говорил о том, где собирается копать могилу. Но может, он имел в виду могилу для белой коровы. Я даже почти в этом уверена. Она же нынче утром задохнулась насмерть. А еще он сказал, что нужно перекрасить в белый цвет южные ворота, прежде чем… что-то там… я точно не расслышала.

– В белый? Это ж надо додуматься! У нас ворота всегда были красные. Хотя какая мне разница? Мне уже все равно. Когда, Джейн, чувствуешь приближение смерти, перестаешь тревожиться о таких вещах. Сарай, говоришь, перекрывают? Я вроде как слышала стук молотка. А там крыша и так была еще хоть куда. Но Сайлас вечно разбрасывается деньгами, если его не остановить.

– Ну, они потратились только на черепицу. Работа бесплатно. Ее мы с Бубенчиком делаем.

– Поэтому ты, видимо, и в комбинезоне. В былые временя я девушек в комбинезонах просто видеть не могла. А теперь уж что… Только не ходи босиком, Джейн. Вдруг на ржавый гвоздь напорешься.

– По крыше босиком ходить проще. Кстати, маленький Сид вчера как раз напоролся на ржавый гвоздь, хотя был обутый.

– А мне ничего не сказали! Вот попомни, дитя умрет от заражения крови, и все потому, что меня нет рядом и некому за ним присмотреть! А ведь он мой любимчик. Ну да теперь это уже не важно… Они знают, где я хочу, чтобы меня похоронили… но могли бы дождаться моей смерти, прежде чем заводить разговоры про могилу.

– Да я уверена, что могила для коровы, – повторила Джейн. – Они наверняка устроят вам отличные похороны. Папа обязательно напишет пламенный некролог, если я его попрошу.

– Ну, ладно, ладно. Хватит уже об этом. Не хочу, чтобы меня хоронили заранее. Тебя как, покормили ужином? Сердце у нашей Нетти доброе, а стряпает она так себе. Вот я умела готовить. Сколько я всего наготовила за свою жизнь, Джейн… сколько всего наготовила!

Джейн не воспользовалась отличной возможностью заверить тетю Эльмиру, что она еще много всего наготовит.

– Ужин был очень вкусный, тетя Эльмира, и прошел очень весело. Бубенчик произносил речи, а мы все время смеялись.

– Смеются – а я тут умираю! – горько произнесла тетя Эльмира. – Ходят вокруг на цыпочках с постными лицами и делают вид, что переживают. А что это там за скрип я слышала все утро?

– Миссис Белл с Брендой переставляли мебель в гостиной. Видимо, готовятся к свадьбе.

– К свадьбе? Как ты сказала – к свадьбе? Чьей свадьбе?

– Ну как же – Бренды. Она выходит за Джима Киза. Я думала, вы знаете.

– Ну разумеется, я знала, что они рано или поздно поженятся… но не когда я умираю. Ты хочешь сказать, они собираются играть свадьбу в ближайшее время?

– Ну вы же знаете, что откладывать свадьбу – дурная примета. Да не переживайте, тетя Эльмира. Вы же будете лежать здесь наверху совсем одна и…

Тетя Эльмира села в постели.

– Дай-ка сюда мою вставную челюсть, – потребовала она. – Она там, на комоде. Я сейчас поужинаю, а потом поднимусь, даже если меня это убьет. Пусть не надеются, что сумеют увести у меня из-под носа целую свадьбу. Плевать мне, что там говорит врач. Он считает, что я тяжело больна, но я с ним решительно не согласна. У них там половина ценного стада загублена, у детей заражение крови, а красные ворота перекрашивают в белый! Ну уж я им сейчас и покажу!

До сей поры Джейн жила на Холме над Маяком, особо не выделяясь. Даже когда она сидела босиком на крыше и прибивала черепицу, дело ограничивалось лишь местной сенсацией, которую никто особо не обсуждал, ну разве что миссис Соломон Сноубим. Миссис Сноубим была ошарашена. И еще раз повторила: у этой девоньки любое дело спорится.

А потом Джейн в одночасье стала знаменитостью. Все газеты Шарлоттауна два дня писали про нее на первой полосе, и даже в Торонто появились заметки с фотографией Джейн и льва… здоровенного льва… за компанию. Можете себе представить, какой фурор это произвело в доме номер 60. Бабушка страшно разгневалась – «Прямо циркачка какая-то» – и добавила, что давно ждала чего-то подобного. Мама подумала, хотя вслух и не сказала, что никак не ждала, что Джейн станет расхаживать по острову Принца Эдуарда, водя за гриву льва.

Слухи про льва ходили уже пару дней. В Шарлоттаун приехал небольшой цирк, и оттуда вроде как сбежал лев. Действительно, те, кто успел там побывать, никакого льва не видели. Жители были взбудоражены. Было дело, что из цирка сбежала обезьяна, но целый лев? Надежных подтверждений того, что льва кто-то видел, не было, но сразу несколько человек утверждали, что заметили его… тут, там, в другом месте, далеко-далеко. Поговаривали, что начали пропадать телята и поросята. Даже прошел слух, что одна близорукая старушка в Роялти погладила льва по голове и сказала: «Славный песик». Доказательств, впрочем, не находилось. Жители Роялти с возмущением заявляли, что никаких львов по их району не шляется. И нечего распускать слухи, вредные для туризма.

– Уж я-то точно его не увижу, – жалобно произнесла миссис Луиза Лайонс. – Плохо быть прикованной к постели. Пропускаешь все самое интересное.

Миссис Луиза болела уже три года и, как утверждалось, за все это время ни разу не встала на ноги без посторонней помощи; тем не менее она была прекрасно осведомлена обо всем, что происходило в деревне у Маяка, Большой Гавани и на Королевском пляже.

– Я вообще не верю в существование этого льва, – заметила Джейн, которая пришла в деревню за покупками и заглянула проведать миссис Лайонс.

Миссис Лайонс очень хорошо относилась к Джейн и точила на нее зуб только по одному поводу. Из Джейн никогда не удавалось вытянуть ничего интересного касательно ее папы, мамы и Лилиан Морроу. Хотя миссис Лайонс очень старалась. «Умеет эта девчушка держать рот на замке», – жаловалась она.

– А откуда пошли эти слухи? – спросила она у Джейн.

– Почти все считают, что в цирке вообще не было никакого льва. Или он умер, а цирковые решили это скрыть, потому что те, кто пришел посмотреть льва, могли

– Но они предложили награду за его поимку.

– Да, предложили, но всего двадцать пять долларов. Если бы от них действительно сбежал лев, наверняка посулили бы больше.

– Но его же видели!

– Я думаю, что всем показалось, – сказала Джейн.

– А вот мне ничего такого даже не кажется! – посетовала миссис Луиза. – И притворяться совершенно бессмысленно. Все знают, что лев не станет подниматься ко мне в комнату. Если бы я его увидела, про меня бы наверняка написали в газете. Про Марту Толлинг в этом году написали целых два раза. Везет же некоторым.

– У Марты Толлинг на прошлой неделе умерла сестра.

– Вот, что я тебе говорила? – оскорбленно произнесла миссис Луиза. – Она теперь будет носить траур. Мне ни разу в жизни не довелось носить траур. У нас в семье давным-давно никто не умирал. А черный мне очень к лицу. Ну да ладно, Джейн, в этой жизни нужно довольствоваться малым, я это всегда говорила. Спасибо, что заглянула. Я Мэтти все время говорю: «Ты как хочешь, а в этой Джейн Стюарт что-то есть. Папаша у нее странноватый, но это же не ее вина». Осторожнее на лестнице, Джейн, она с поворотом. Сама-то я уже год с лишним вниз не спускалась, но рано или поздно кто-нибудь обязательно сломает там себе шею.

Все случилось на следующий день, в золотистый августовский полдень, когда Джейн, Полли, Щепка, Карауэй, Панч, Мин, Бубенчик, Пенни и Мелкий Джон отправились всей компанией собирать чернику в лощине возле Большой Гавани, а назад решили вернуться коротким путем через выпасы за фермами рядом с деревней у Маяка. На лесной полянке, заросшей золотарником, рядом со старым амбаром Мартина Робинса, они лицом к лицу столкнулись со львом.

Лев стоял прямо перед ними в зарослях золотарника, в тени елей. На миг они все замерли. А потом, дружно заверещав от ужаса – причем Джейн верещала громче всех, – побросали корзинки и рванули через золотарник к амбару. Лев побрел следом. Они заверещали снова. Закрывать старую расхлябанную дверь было некогда. Они взлетели по трухлявой лесенке, которая зашаталась и обрушилась, когда Мелкий Джон вслед за остальными запрыгнул на поперечную балку – верещать он не мог, потому что совсем запыхался.

Лев подошел к двери, постоял там на солнышке, лениво помахивая хвостом. Джейн, очухавшись, отметила, что он довольно тощий и плешивый, но при этом в узком дверном проеме смотрелся достаточно внушительно, и никто не посмел бы отрицать, что это действительно лев.

– Он сейчас к нам залезет! – ахнул Бубенчик.

– А львы умеют лазать? – выпалила Щепка.

– Я… я… не думаю, – откликнулась, клацая зубами, Полли.

– Кошки умеют, а львы – большие кошки, – заметил Панч.

– Не болтайте, – прошептала Мин. – А то он занервничает. Может, если мы будем сидеть тихо, он уйдет.

Но лев, похоже, не собирался никуда уходить. Он вошел в амбар, огляделся и улегся в пятне солнечного света с видом льва, который решительно никуда не торопится.

– Он, кажется, не злой, – пробормотал Бубенчик.

– Наверное, не голодный, – сообразил Мелкий Джон.

– Не нервируйте его! – взмолилась Мин.

– Он на нас вообще не обращает внимания, – заметила Джейн. – Зря мы прятались, вряд ли бы он нас тронул.

– Ты же бежала вместе со всеми, – напомнил Пенни Сноубим. – Спорим, испугалась не меньше других!

– Разумеется. Все произошло так внезапно. Мелкий Джон, перестань трястись. Ты с балки свалишься.

– Я… я… боюсь, – не стыдясь, пролепетал Мелкий Джон.

– Сам надо мной вчера смеялся и говорил, что мне даже мимо капустной грядки ходить страшно, – ехидно напомнила Карауэй. – А теперь на себя посмотри.

– Да ну тебя. Это же лев, а не капуста, – захныкал Мелкий Джон.

– Перестаньте, вы его нервируете! – всхлипнула Мин.

Тут лев вдруг зевнул. «Ух ты, – подумала Джейн, – он точно старый добрый лев из заставок к фильмам». Она закрыла глаза.

– Джейн молится? – прошептал Бубенчик.

На самом деле Джейн размышляла. Ей нужно было как можно быстрее оказаться дома, чтобы запечь на ужин папину любимую картошку под сыром. Мелкий Джон страшно позеленел. А вдруг его вырвет? Джейн казалось, что лев – всего-навсего обессиленная безобидная старая зверюга. В цирке говорили: он смирный, как ягненок. Джейн открыла глаза.

– Я заберу льва, отведу в деревню и запру в пустом сарае у Джорджа Таннера, – объявила она. – Хотите спуститься тоже и помочь мне его там запереть?

– Ой, Джейн… ну как же… ну ты же…

Лев пару раз стукнул хвостом по полу – возражения превратились в перепуганный писк.

– Я пошла, – заявила Джейн. – Говорю же: он совершенно ручной. А вы сидите тихо, пока мы не отойдем подальше. И чтоб никто мне тут не верещал.

Вытаращив глаза и затаив дыхание, вся компания наблюдала, как Джейн перебирается по балке к стене и ловко спускается вниз. Джейн подошла ко льву и скомандовала:

– Пошли.

И лев пошел.

Пять минут спустя Джейк Маклин выглянул из дверей своей кузни и увидел, что мимо идет Джейн Стюарт, ведя за гриву льва. «Прямо на расстоянии вытянутой руки», – гордо вещал он впоследствии. Когда Джейн и лев, которые, похоже, весьма друг другу понравились, скрылись на задах кузни, Джейк присел на наковальню и головной повязкой вытер пот со лба.

– Я, конечно, замечал, что порой у меня в голове мутится, но не думал, что все так плохо, – произнес он.

Джулиус Эванс выглянул в окно лавки и тоже не поверил собственным глазам. Не может быть… такого просто не бывает. Он задремал, или выпил лишку, или сошел с ума. Да-да, вот именно – сошел с ума. Один его родственник по отцовской линии, помнится, целый год провел в лечебнице для душевнобольных. А такое передается по наследству… это всем известно. Он был готов поверить во что угодно, только не в то, что Джейн Стюарт шагает по переулку мимо его лавки, ведя за собой льва.

Мэтти Лайонс вбежала к маме в комнату, жалобно ахая и вскрикивая.

– Что с тобой такое? – сурово осведомилась миссис Луиза. – Голосит тут как ненормальная!

– Ой, мамочка, мамочка, Джейн Стюарт ведет сюда льва!

Миссис Луиза встала с кровати, дошла до окна и как раз успела увидеть, как хвост льва скрылся у них за задним крылечком.

– Сейчас я выясню, что она там задумала! – Бросив смятенную Мэтти заламывать руки у постели, миссис Луиза вышла из комнаты и спустилась по лестнице с ее опасным поворотом – да так ловко, как не спускалась и в былые добрые дни. Миссис Паркер Кросби, жившая по соседству и страдавшая сердечной слабостью, чуть не умерла от потрясения, когда увидела, как миссис Луиза несется через свой задний двор.

Она как раз успела увидеть, как Джейн со львом шагают через выгон мистера Таннера, направляясь к сеннику. Миссис Луиза осталась стоять и смотреть, как Джейн открывает двери, запускает льва внутрь, закрывает двери, закладывает щеколду. После этого миссис Луиза села в куст ревеня, и Мэтти пришлось звать соседей, чтобы отнести ее обратно в постель.

По дороге домой Джейн зашла в лавку и попросила Джулиуса Эванса – он так и стоял, привалившись к штабелю засиженных мухами банок на прилавке, и вид имел очень бледный – позвонить в Шарлоттаун и сообщить в цирк, что лев их сидит, целый и невредимый, в сарае у мистера Таннера. Папу она застала на кухне дома на Холме над Маяком, вот только вид у него был какой-то странный.

– Джейн, пред тобой руины некогда полноценного человека, – объявил папа глухим голосом.

– Папа, что такое?

– «Что такое» – спрашивает она недрогнувшим голосом. Ты же не знаешь… и, надеюсь, никогда не узнаешь… каково это – случайно выглянуть в окно кухни, где ты обсуждаешь с миссис Дейви Гардинер беспардонно низкие цены на куриные яйца, и увидеть собственную дочь… свою единственную дочь… которая торжественно шествует мимо в обществе льва. Тебе кажется, что у тебя внезапно повредился рассудок, ты начинаешь гадать, что там было в стакане малинового морса, который тебе дала выпить миссис Гардинер. Бедная Дейви! Она сообщила мне душераздирающим тоном, что увиденное потрясло самые глубины ее души. Может, Джейн, она еще и оправится, но уже никогда не будет прежним человеком.

– Да это всего лишь ручной старенький лев, – нетерпеливо прервала

– Джейн, моя обожаемая Джейн, я тебя умоляю, пожалей нервы своего несчастного папочки и не води больше львов по округе, ни ручных, ни диких.

– Сомневаюсь, что такое когда-либо повторится, папа, – рассудительно заметила Джейн.

– Ну, пожалуй, – произнес папа с явственным облегчением. – Да, у меня тоже есть ощущение, что вряд ли это войдет у тебя в привычку. Вот только, Джейнелет, если в один прекрасный день тебе взбредет в голову привести в дом потерявшегося ихтиозавра, предупреди меня заранее. Я уже не так молод, как когда-то.

Джейн никак не могла понять, почему из этой истории раздули такую сенсацию. Она вовсе не считала себя какой-то там героиней.

– В первый момент я его тоже очень испугалась, – поведала она Джимми-Джонам. – А потом он зевнул – и все прошло.

– Ты теперь, небось, зазнаешься и вообще не будешь с нами разговаривать, – печально вздохнула Карауэй Сноубим, когда в газетах появилась фотография Джейн.

Сфотографировали всё: Джейн, сарай, льва – по отдельности. Все, кто успел увидеть их вместе, стали важными людьми. А миссис Луиза Лайонс и вовсе сделалась знаменитостью. Ее фотографию тоже напечатали в газете, равно как и фотографию куста ревеня.

– Теперь я могу умереть спокойно, – поведала она Джейн. – Я бы не вынесла, если бы миссис Паркер Кросби попала в газету, а я нет. Собственно, не понимаю, зачем они вообще поместили ее фотографию. Она даже не видела вас со львом… она видела только меня. Бывают же такие люди – хлебом не корми, а дай прославиться!

Джейн вошла в историю Королевского пляжа как девочка, которая имеет привычку беззаботно разгуливать по полям и лугам в обществе парочки львов.

– Ну и бесстрашная девчонка! – восхитился Шире-Шаг, после чего повадился всюду хвастаться, что лично знаком с Джейн.

– Я как ее в первый раз увидел, так сразу и понял: девчонка отменная! – заявил дядюшка Надгроб.

Миссис Сноубим напомнила всем и каждому: у этой девоньки всякое дело спорится!

А когда Бубенчик Белл и Панч Гарланд были уже глубокими стариками, они любили напоминать друг другу:

– Помнишь тот день, когда мы вместе с Джейн Стюарт загнали льва в сарай к Таннеру? Да уж, храбрости нам тогда было не занимать!

В конце августа пришло письмо от Джоди, все закапанное слезами, и Джейн почти не спала целую ночь. Суть состояла в том, что Джоди все-таки отправляют в приют.

«Мисс Уэст собирается в октябре продать пансион и уйти на покой, – писала Джоди. – Уж я, Джейн, так плакала, так плакала. Ужасно мне не хочется в приют, а тебя, Джейн, я больше никогда не увижу, и, ах, Джейн, как же это ужасно. В смысле, не мисс Уэст ужасная, а другое».

Джейн тоже считала, что все это совершенно ужасно. А еще она понимала, что без встреч с Джоди на заднем дворе дома номер 60 по Веселой улице жить там будет и вовсе невыносимо. Но это не шло ни в какое сравнение с несчастьями бедной Джоди. Джейн подумала, что в приюте ей, возможно, будет даже полегче, чем в доме номер 58, где она была бесплатной прислугой, но в целом ей вся эта затея нравилась ничуть не больше, чем самой Джоди. Вид у Джейн был настолько расстроенный, что Шире-Шаг, который принес из гавани свежую макрель, сразу же все заметил.

– Вот, это тебе завтра на обед, Джейн.

– Завтра у нас капуста с говяжьей тушенкой, – назидательно произнесла Джейн. – А макрель будет послезавтра. В общем, в пятницу. Большое спасибо, Шире-Шаг.

– У вас какие неприятности, мисс Укротительница Львов?

И Джейн рассказала ему все как есть.

– Ты просто не представляешь, как бедной Джоди живется, – завершила она свою повесть.

Шире-Шаг кивнул:

– Бранят, загружают работой, ни в грош не ставят. Бедняжка.

– И никто, кроме меня, ее не любит. А если ее отправят в приют, мы больше никогда не увидимся.

– Так-так. – Шире-Шаг задумчиво поскреб затылок. – Нужно нам с тобой, Джейн, обмозговать это на пару и что-нибудь придумать. Одна голова хорошо, а две – лучше.

Джейн долго мозговала, но без всякого толку, зато размышления Шире-Шага оказались плодотворнее.

– Я вот подумал, – заговорил он на следующий день, – как оно обидно, что сестры Титус не согласятся удочерить Джоди. Они уже год говорят о том, чтобы взять приемыша, но все не могут сойтись, кто именно им нужен. Джустина хочет девочку, а Вайолет – мальчика, хотя, вообще-то, больше всего они хотят двойняшек, не важно, какого пола. Вот только близнецы без родителей – большая редкость, так что от этой мысли сестрички отказались. Вайолет хочет ребеночка смуглого и кареглазого, а Джустина – беленького и голубоглазого. Вайолет хочет десятилетнего, а Джустина – семилетнего. Джоди сколько?

– Двенадцать, как и мне.

Шире-Шаг насупился:

– Даже не знаю. Великовата она для них. Но поговорить с ними стоит – попытка не пытка. Никогда не знаешь, что там эти сестрицы надумают.

– Я схожу к ним прямо сегодня после ужина, – решила Джейн.

От возбуждения она пересолила яблочный соус – никто не смог его есть. Как только со стола было убрано, а посуда вымыта, причем не самым тщательным образом, Джейн вышла из дома.

Дивный закат полыхал над бухтой, а щеки у Джейн раскраснелись от колючих поцелуев ветра, когда наконец она дошагала до узкой благоуханной аллеи сестер, где деревья так и тянулись тебя потрогать. В конце аллеи стоял старый добрый приветливый домик, обласканный солнцем сотен летних месяцев. Сестры Титус сидели на кухне перед очагом, где потрескивали буковые поленья. Джустина вязала, а Вайолет нарезала на кусочки длинную серебристую палочку ириски, сделанной по рецепту, который Джейн пока не удалось выведать.

– Заходи, милочка. Мы очень рады тебя видеть, – с искренней радостью пригласила Джустина, одновременно глянув с некоторым опасением Джейн за плечо, как будто там, в сумерках, мог притаиться лев. – Вечерок студеный, вот мы и решили затопить. Присаживайся, милочка. Вайолет, угости ее ириской. Как же она выросла-то, верно?

– И похорошела, – заметила Вайолет. – Мне очень ее глаза нравятся, а тебе, сестра?

У сестер Титус была занятная привычка обсуждать Джейн прямо в лицо, будто не замечая ее присутствия. Джейн не возражала, хотя одними комплиментами дело не ограничивалось.

– Мне, как ты знаешь, больше нравятся голубые глаза, – заявила Джустина. – Зато у нее прекрасные волосы.

– Как по мне, волосы могли бы быть потемнее, – возразила Вайолет. – Мне всегда нравились черные.

– Нет, не бывает ничего прекраснее золотисто-рыжих кудрей! – выдала Джустина. – Скулы у нее высоковаты, зато подъем ноги самое то.

– Уж больно она загорелая, – вздохнула Вайолет. – Хотя я слышала, теперь это модно. Вот мы, когда были молодыми, следили, чтобы кожа оставалась белой. Мама, как ты помнишь, всегда заставляла нас надевать капор, прежде чем выйти из дома… Капоры были розовые.

– Розовые! – хмыкнула Джустина. – Голубые!

– Розовые, – решительно отрезала Вайолет.

– Голубые, – столь же решительно возразила Джустина.

Они десять минут препирались касательно цвета капоров. Увидев, что дамы больно уж распалились, Джейн вставила, что Миранда Джимми-Джон через две недели выходит замуж. Сестры Титус так взбудоражились, что тут же забыли про капоры.

– Через две недели? Как это внезапно! Разумеется, выходит она за Неда Митчела. Я слышала, что они помолвлены, хотя мне такое решение представляется несколько поспешным, они ведь встречаются всего полгода… И я понятия не имела, что свадьба будет так скоро, – удивилась Вайолет.

– Миранда боится, что он влюбится в девушку постройнее, – предположила Джустина.

– Они поторопились со свадьбой, чтобы я могла стать подружкой невесты, – гордо объяснила Джейн.

– Ей же всего семнадцать! – неодобрительно напомнила Джустина.

– Девятнадцать, сестра, – поправила ее Вайолет.

– Семнадцать.

– Девятнадцать.

Джейн решила пресечь еще одно десятиминутное препирательство, сообщив, что Миранде восемнадцать.

– Ну, выйти замуж – дело нехитрое, – заметила Джустина. – Вот сохранить брак в наше время куда сложнее.

Джейн поморщилась. Она знала, что Джустина вовсе не собиралась ее задеть. Тем не менее она

– Как мне кажется, – запальчиво произнесла Вайолет, – у нас на острове в этом смысле весьма благоприятная статистика. Всего два развода со времен Конфедерации…[45] за шестьдесят пять лет.

– Всего два настоящих, – поправила ее Джустина. – Но куда больше… не меньше полудюжины… ненастоящих… когда ездили в Штаты и разводились там. Судя по всему, такие будут и дальше.

Вайолет бросила на Джустину предупреждающий взгляд, который Джейн, на свое счастье, не перехватила. Джейн решила, что, если она хочет, чтобы из ее визита вышло хоть что-то путное, нужно переходить к делу. Ждать подходящей возможности бессмысленно, надо создавать ее самой.

– Я слышала, вы хотите взять приемного ребенка, – сразу перешла она к делу.

Сестры снова переглянулись.

– Ну, мы об этом поговариваем уже пару лет, – призналась Джустина.

– И уже договорились до того, что обе хотим девочку, – со вздохом добавила Вайолет. – Я бы предпочла мальчика… но Джустина справедливо мне указала, что мы обе понятия не имеем, как мальчиков одевать. Одевать девочку будет куда занятнее.

– Девочку лет семи, голубоглазую, светловолосую, кудрявую и с губками бантиком, – твердо заявила Джустина.

– Девочку лет десяти с иссиня-черными волосами, черными глазами и смуглой кожей, – с аналогичной твердостью произнесла Вайолет. – Я уступила тебе, сестра, пусть будет девочка, не мальчик. Теперь твоя очередь уступить касательно возраста и масти.

– Про возраст я еще подумаю, про масть – нет.

– А я знаю, какая девочка вам подойдет, – выпалила Джейн. – Моя подружка из Торонто Джоди Тернер. Я уверена, что вы ее полюбите. Давайте я вам про нее расскажу.

И рассказала. Не забыла ни одной подробности, которая могла склонить чашу весов в пользу Джоди. А высказав все, что хотела, тут же прикусила язычок. Джейн умела умолкнуть вовремя.

Умолкли и сестры Титус. Джустина продолжала вязать, а Вайолет, покончив с ирисками, взялась за вышивку. Время от времени обе поднимали глаза, переглядывались и продолжали работу. Уютно потрескивал огонь в очаге.

– А она хорошенькая? – наконец спросила Джустина. – Мы уродину не хотим.

– Она будет очень красивой, когда вырастет, – серьезно объявила Джейн. – У нее просто изумительные глаза. Ну, пока она очень худенькая… и одета в лохмотья.

– А она не очень прыгучая? – осведомилась Вайолет. – Я не люблю прыгучих девочек.

– Она совсем не прыгучая, – успокоила ее Джейн. Как оказалось, зря, потому что…

– А мне нравятся попрыгуньи, – вмешалась Джустина.

– А в штанах она ходить не будет? – спросила Вайолет. – Нынче многие девочки ходят в штанах.

– Я уверена: Джоди будет ходить только в том, что вы одобрите, – ответила Джейн.

– Я не против, чтобы девочки ходили в штанах, главное – чтобы они их не называли штанами, – объявила Джустина. – И только не в пижамах… ну уж нет, никаких пижам.

– Верно, никаких пижам, – согласилась Вайолет.

– А если мы ее примем и не полюбим? – встревожилась Джустина.

– Джоди невозможно не полюбить, – нежно произнесла Джейн. – Она такая замечательная.

– Я полагаю… – Джустина заколебалась. – Она не… не существует такой вероятности… что она… что у нее… водятся на теле неприятные насекомые?

– Разумеется, нет! – опешив, подтвердила Джейн. – Что вы, она же живет на Веселой улице.

Джейн впервые за всю свою жизнь вступилась за Веселую улицу. Оказалось, что даже Веселая улица в чем-то заслуживала уважения. Джейн совершенно не сомневалась, что на Веселой улице нет никаких неприятных насекомых.

– Ну… даже если и водятся… существует такая вещь, как частый гребень, – самоотверженно отметила Вайолет.

Джустина свела темные брови:

– Вайолет, в нашей семье никогда не возникало потребности его покупать.

Они продолжили вязать, вышивать и обмениваться взглядами. А потом Джустина произнесла:

– Нет.

– Нет, – согласилась Вайолет.

– Слишком смуглая, – сказала Джустина.

– Слишком большая, – сказала Вайолет.

– Ну, раз мы с этим порешили, надеюсь, Джейн не откажется отведать топленых сливок – я их как раз приготовила, – добавила Джустина.

Несмотря на топленые сливки и большой букет фиалок, который ей подарила Вайолет, Джейн отправилась домой с тяжелым грузом разочарования на сердце. И очень удивилась, когда Шире-Шаг выслушал ее рассказ с удовлетворением.

– Если бы они тебе сказали, что берут ее, завтра наверняка бы выяснилось, что они передумали. А теперь будет как раз наоборот.

Тем не менее Джейн очень удивилась, когда на следующий день получила от сестер Титус записку с известием, что они, тщательно поразмыслив, решили удочерить Джоди, так что не могла бы Джейн прийти и помочь им распланировать все практические шаги.

– Мы решили, что возраст у нее подходящий, – заявила Вайолет.

– И не слишком она смуглая, – добавила Джустина.

– Я знаю, она вам очень понравится! – выпалила счастливая Джейн.

– И мы постараемся стать для нее самыми лучшими и самыми добрыми родителями, – объявила Джустина. – Разумеется, мы собираемся обучать ее музыке. Ты не знаешь, она музыкальна?

– Очень, – кивнула Джейн, вспомнив Джоди за пианино в доме номер 58.

– Ты только подумай, как здорово будет делать ей подарки на Рождество, – вздохнула Вайолет.

– Нужно завести корову, – добавила Джустина. – Перед сном будем каждый день наливать ей стакан теплого молока.

– Обставим для нее юго-западную комнатку, – решила Вайолет. – Мне, сестра, очень бы хотелось туда голубой ковер.

– Только пусть не ждет, что будет кружиться здесь в вихре современной жизни, – строго предупредила Джустина. – Мы, однако, попробуем не забывать, что в молодости все нуждаются в обществе сверстников и в здоровых развлечениях.

– А как будет замечательно вязать для нее свитера! – воскликнула Вайолет.

– Нужно достать деревянных уточек, которых нам в детстве выточил дядя, – добавила Джустина.

– Будет очень здорово любить кого-то молодого, – сказала Вайолет. – Жалко, конечно, что не близнецов.

– Поразмыслив здраво, – ответила Джустина, – ты, полагаю, согласишься, что нам следует понять, как мы управляемся с одним ребенком, а уже потом заводить близнецов.

– А вы позволите ей взять в дом кота? – спросила Джейн. – Она очень любит кошек.

– Полагаю, мы не станем возражать против взрослого кота без пары, – опасливо проговорила Джустина.

В результате они порешили, что Джейн, вернувшись в Торонто, найдет кого-то, кто собирается на остров и согласится привезти девочку, и Джустина торжественно отсчитала и передала Джейн достаточную сумму, чтобы Джоди могла купить себе билет и необходимую одежду.

– Я прямо сейчас напишу мисс Уэст и все ей расскажу, но попрошу ничего не говорить Джоди до моего возвращения. Хочу сообщить ей сама… увидеть ее глаза.

– Мы тебе очень признательны, Джейн, – произнесла Джустина. – Ты исполнила мечту всей нашей жизни.

– Совершенно верно, – согласилась Вайолет.

– Ах, если бы лето не кончалось, – вздохнула Джейн.

Но так не бывает. Настал сентябрь, и скоро ей предстояло снова превратиться из Джейн в Викторию. Но до того – выдать замуж Миранду Джимми-Джон. Джейн так усердно помогала готовиться к свадьбе, что почти не появлялась в собственном доме – ну разве чтобы покормить папу. В роли подружки невесты она наконец-то надела изумительное ярко-розовое платье из органзы с белой и синей вышивкой – то самое, которое ей купила мама. Однако сразу после свадьбы Джейн предстояло снова распрощаться с ее любимым Холмом, с серебристой рябью на глади залива, с прудиком, с еловой аллеей Старшего Дональда, которую, к сожалению, собирались срубить, а землю перепахать… Со своим садиком, который для нее был местом, не знающим зим, – ведь она видела его только летом; с ветром, поющим в кронах пихт, с чайками, парящими над бухтой, с Пузырем, Смешком, Питером Первым и Монеткой. С папой… И все же – да, она грустила, но в сердце не было того отчаяния, что год назад. Она вернется на следующее лето, это само собой разумеется. Она увидит маму. Ей уже не противна мысль о возвращении в Святую Агату. Ее ждут восторги Джоди, а папа проводит ее до самого Монреаля.

Тетя Айрин приехала на Холм над Маяком накануне отбытия Джейн и явно хотела что-то сказать, но никак не решалась. Уже на пороге она задержала руку Джейн в своей и очень многозначительно посмотрела на племянницу.

– Если, душенька, до следующей весны ты услышишь кое-какие новости…

– И какие новости я должна услышать? – осведомилась Джейн с неисправимой прямотой,

– Ну… заранее ничего не скажешь… кто знает, до тех пор многое может измениться.

Джейн стало неуютно, а потом она просто отмахнулась от этих непонятных слов. Тетя Айрин постоянно делала загадочные намеки, разбрасывалась обрывками мыслей, которые потом липли к тебе, как паутина. Джейн уже научилась не обращать внимания на тетю Айрин.

– Я так и не смогла до конца постичь этого ребенка, – жаловалась тетя Айрин одной из подруг. – Умеет она тебя держать на расстоянии. Кеннеди всегда были людьми непростыми… Вот ее мать, к примеру, как посмотришь – сплошные розы, сливки и сладость. А под всем этим, душа моя, каменная твердость. Она испортила брату жизнь и сделала все… ну просто все, насколько мне известно… чтобы настроить против него его дочь.

– Мне кажется, Джейн теперь очень привязана к отцу, – заметила подруга.

– Это верно… насколько она вообще способна привязываться. Но Эндрю просто ужасно одинок. И я не знаю, изменится ли это когда-нибудь. Правда, в последнее время я все гадаю…

– Ты гадаешь, соберется ли он с силами получить в Америке развод и жениться на Лилиан Морроу, – без обиняков выпалила подруга. У нее был большой опыт по части заполнения пробелов в мыслях Айрин.

Тетю Айрин, похоже, ошарашила подобная прямота.

– Ну, я не хотела выражаться именно так… Я, право же, не знаю… Но, разумеется, ему следовало жениться именно на Лилиан, а не на Робин Кеннеди. У них столько общего! И хотя в целом я противница разводов… считаю их скандальными… но все же… бывают особые обстоятельства…

Джейн с папой прекрасно добрались до Монреаля.

– Какая замечательная вещь: мы с тобой разом помолодели на час, – заметил папа, переставляя часы на местное время. Он всю дорогу похожим образом рассуждал обо всем на свете.

На монреальском вокзале Джейн крепко прижалась к нему.

– Папочка, ты же знаешь, что следующим летом я опять приеду?

– Разумеется, – сказал папа, а потом добавил: – Джейн, вот тебе некоторая сумма. Сдается мне, дома тебе карманных денег выдают немного.

– Совсем не выдают… Но сам-то ты как без них, папа? – Джейн посмотрела на купюры, которые папа вложил ей в руку. – Пятьдесят долларов? Это же огромная сумма.

– Год у меня выдался удачный, Джейн. Издатели были щедры. И еще… когда ты рядом, мне лучше пишется. В последний год во мне закопошились былые амбиции.

Джейн, которая потратила награду за поимку льва на полезные вещи для дома и подарки друзьям – ведь они тоже участвовали в этой истории, – засунула деньги в сумочку, подумав по ходу дела, что на Рождество они пригодятся.

– Жизнь, будь к ней ласкова… любовь, не покидай ее… – промолвил Эндрю Стюарт, глядя вслед уходящему поезду на Торонто.

Джейн выяснила, что бабушка заново отделала ее комнату. Поднявшись наверх, она вместо былого мрака обнаружила изумительное сочетание серого и розового. Серебристый ковер, переливчатые занавески, обитые ситцем стулья, бежевая мебель, розовое шелковое покрывало. Старый ковер из медвежьей шкуры – единственная вещь, которая ей нравилась, – пропал. Как и колыбелька. На месте большого зеркала стояло новое, без рамы.

– Тебе нравится? – настороженно спросила бабушка.

Джейн вспомнила свою комнатку на Холме над Маяком – голый пол, коврик из овечьей шкуры, белую деревянную кровать с лоскутным покрывалом.

– Очень красиво, бабушка. Спасибо тебе большое.

– По счастью, – откликнулась бабушка, – я и не ждала особых восторгов.

Как только бабушка вышла, Джейн повернулась спиной ко всей этой роскоши и подошла к окну. Единственное, что здесь напоминало о ее доме, – звезды. Интересно, может, и папа тоже сейчас на них смотрит… Нет, конечно, он еще не доехал. Но звезды все равно на своих местах… Полярная над Сторожевой Башней, Орион сияет над холмом Старшего Дональда. А еще Джейн поняла, что совсем не боится и никогда уже не будет бояться бабушку.

– Ах, Джейн, – произнесла Джоди. – Ах, Джейн!

– Я знаю, что тебе будет очень хорошо у сестер Титус, Джоди. Они немного старомодные, но очень добрые. И еще у них изумительный сад. Тебе больше не придется втыкать увядшие цветы в землю, чтобы получилась клумба. И ты увидишь знаменитую вишневую аллею в цвету… Я-то ее никогда не видела.

– Это прямо прекрасный сон, – сказала Джоди. – Вот только, Джейн, так будет грустно с тобой расставаться.

– Просто мы теперь будем проводить вместе не зиму, а лето. Вот и вся разница, Джоди. И это будет даже замечательнее. Станем плавать… я тебя научу кролем. Мама говорит, что ее подруга миссис Ньютон проводит тебя до Сэквилла, а там тебя встретит мисс Джустина Титус. И еще мама обещала купить тебе одежду.

– Интересно, когда я попаду на Небо, там будет так же замечательно? – срывающимся голосом спросила Джоди.

Джейн тосковала по Джоди после ее отъезда, однако ее собственная жизнь становилась все более наполненной. Ей теперь очень нравилось в Святой Агате. У нее сложились неплохие отношения с Филлис, и тетя Сильвия заявила, что никогда еще не видела такого превращения из буки в общительного ребенка. Дяде Уильяму больше не удавалось ее «срезать» вопросами о столицах. Дядя Уильям постепенно пришел к выводу, что в этой Виктории что-то есть, а Джейн вдруг обнаружила, что очень неплохо относится к дяде Уильяму. А что до бабушки… Мэри однажды сказала Фрэнку, что у нее просто сердце радуется тому, что мисс Виктория научилась давать отпор старой хозяйке.

– Хотя «давать отпор» – не совсем подходящие слова. Просто мадам больше не может на нее давить, как раньше. Чего бы она ни говорила, мисс Викторию ей больше не пронять. И уж как ее это бесит! Она один раз при мне просто побелела от ярости, когда сказала что-то ужасно ядовитое, а мисс Виктория ей ответила почтительным тоном, из которого было понятно, что плевать она хотела на все, что ей говорят Кеннеди.

– Вот бы и мисс Робин такому выучиться, – вздохнул Фрэнк.

Мэри покачала головой:

– Ей уже поздно. Слишком давно она у старой хозяйки под каблуком. В жизни той не перечила, кроме одного-единственного раза, да и тогда сильно об этом пожалела – ну, так люди говорят. Да и вообще, не той она породы кошка, что мисс Виктория.

Однажды вечером в ноябре мама снова поехала на Озерные Сады повидаться с подругой и взяла с собой Джейн. Джейн очень хотелось снова посмотреть на свой домик. Продали его или нет? На удивление – не продали. Джейн громко выдохнула от облегчения. А она так боялась! И никак не могла понять, почему не продали, ведь место – лучше не бывает. Она не знала, что застройщик уже решил для себя, что ошибся, построив на Озерных Садах такой маленький домик. Те, кто собирался поселиться в этом районе, желали дома побольше.

Джейн страшно обрадовалась, что домик пока ничей, но совершенно непоследовательно огорчилась тому, что в нем нет ни тепла, ни света. От имени домика она страшно переживала, что скоро зима. У него ведь, небось, сердце разболится от стужи. Джейн присела на ступеньки и стала смотреть, как на улице зажигаются огни, – ей очень хотелось, чтобы и в домике вспыхнул свет. А как шелестели на ветру мертвые бурые листья на ветвях дуба! Как перемигивались сквозь просвет между деревьями у оврага огоньки на озерном берегу! И как же она ненавидела – вот именно, ненавидела! – того, кто купит этот домик!

– Так нечестно, – объявила Джейн. – Никто другой не полюбит его так, как я. Он мой по праву.

За неделю до Рождества Джейн приобрела на папины деньги все, что нужно для фруктового кекса, и соорудила его на кухне. А потом отправила экстренной почтой папе. Ни у кого не спросив разрешения – просто пошла и сделала. Мэри держала язык за зубами, так что бабушка ничего не проведала. Но даже если бы и проведала, Джейн поступила бы так же.

Это Рождество ознаменовалось для Джейн единственным ярким событием. Сразу после завтрака пришел Фрэнк и сказал, что мисс Викторию зовут к телефону для междугороднего разговора. Джейн с озадаченным видом поплелась в коридор. Кто мог ей звонить по междугородней линии? Она поднесла трубку к уху.

– Холм над Маяком вызывает Отменную

– Папа! – ахнула Джейн. – Ты где?

– Дома у нас, на Холме. Это мой тебе рождественский подарок, Джейнелет. Три минуты на расстоянии в тысячу миль.

Вряд ли кому-то удавалось столько всего впихнуть в три минуты. Джейн вернулась в столовую – щеки ее пылали, глаза искрились, как два самоцвета.

– Кто тебе звонил, Виктория? – спросила бабушка.

– Папа, – ответила Джейн.

Мама сдавленно всхлипнула. Бабушка обратила к ней яростный взгляд.

– Ты, наверное, думаешь, что ему следовало позвонитьтебе,– произнесла она ледяным тоном.

– Следовало, – согласилась Джейн.

В конце одного серебристо-голубого мартовского дня Джейн учила уроки у себя в комнате и была вполне счастлива. Утром она получила восторженное письмо от Джоди. Все письма от Джоди были теперь восторженными и полными интереснейших новостей с Королевского пляжа. На прошлой неделе отпраздновали рождение Джейн, она теперь официально стала «долговязым подростком». В тот день произошло две приятных вещи. Тетя Сильвия повезла их с Филлис по магазинам, и Джейн купила две очаровательных вещички для своего дома на Холме: прелестную старинную медную чашку и смешной латунный молоточек для стеклянной двери. Он был в форме собачьей головы с болтающимся высунутым языком, а глаза смеялись, как у настоящей собаки.

Открылась дверь, вошла мама, одетая к ужину в ресторане. На ней было изумительное платье-футляр из бежевой тафты с сапфирового цвета бантиком на спине, дивные плечи прикрывала синяя бархатная жакетка. Туфельки тоже были синие, на тонких золотых каблучках, а волосы были убраны по-новому – гладкий плоский узел на макушке и озорные кудряшки у шеи.

– Мама, как ты прекрасно выглядишь! – воскликнула Джейн, глядя на нее с восхищением. А потом добавила, сама того не желая, словно помимо воли: – Вот бы папа тебя сейчас увидел! – и тут же съежилась от ужаса. Ей же велели никогда не упоминать папу при маме, а она забыла. Вид у мамы был такой, будто ее хлестнули по лицу.

– Боюсь, его бы совсем не заинтересовало это зрелище, – произнесла она горько.

Джейн промолчала. Ей просто нечего было сказать. Откуда ей знать, заинтересовал бы папу мамин вид или нет? Но все же… все же… она не сомневалась в том, что он по-прежнему маму любит.

Мама села на обитый ситцем стул.

– Джейн, – сказала она, – я хочу рассказать тебе одну вещь про мое замужество. Не знаю, что ты об этом слышала с другой стороны… а другая сторона, разумеется, имеет право на свой взгляд… но я хочу, чтобы ты выслушала мою версию. Мне кажется, тебе следует это знать. Нужно было рассказать раньше, но… было так больно.

– Мама, не надо рассказывать, если тебе больно, – искренне попросила Джейн (а сама подумала: «Я и так про это знаю куда больше, чем тебе кажется»).

– Нет, я должна. Я хочу, чтобы ты поняла некоторые вещи… и не винила меня слишком сильно…

– Я тебя ни в чем не виню, мама.

– Между тем я во многом виновата… теперь-то я это знаю, но уже слишком поздно. Я была молодая и глупая, такая беззаботная, счастливая юная невеста. Я… я… сбежала, чтобы выйти замуж за твоего папу, Джейн.

Джейн кивнула.

– Ты это уже знаешь. А что еще, Джейн?

– Только что ты сбежала и поначалу была очень счастлива.

– Счастлива? Ах, Джейн-Виктория, я… я была… невероятно счастлива. Но на самом деле… брак наш оказался совсем неудачным, лапушка.

(«Похоже, она повторяет бабушкины слова».)

– Я не должна была так поступать с матерью… ведь я – все, что у нее осталось после папиной смерти. Но она меня простила…

(«И сделала все, чтобы испортить ваши с папой отношения!»)

– В первый год мы были очень счастливы, Джейн-Виктория. Я обожала Эндрю… эту его улыбку. Ты знаешь, как он умеет улыбаться.

(«Еще бы не знать!»)

– Нам было так хорошо вдвоем. Мы читали стихи у костров рядом с бухтой. Разведение костра стало у нас особым ритуалом… Жизнь была так прекрасна. Я с предвкушением ждала каждого нового дня, как теперь жду с ужасом. За первый год мы поссорились всего один раз… уже и не помню, по какому поводу… из-за какой-то глупости… а потом я поцеловала морщинку у него на лбу, на этом все и кончилось. Я считала себя самой счастливой женщиной на свете. Ах, если бы все так и продолжалось!

– А почему не продолжилось, мама?

– Я… сама не знаю. Да, хозяйка я была так себе, но мне кажется, дело не в этом. Я не умела готовить, но наша служанка неплохо справлялась, да и тетушка Эм приходила мне помочь. Она была такой славной! И еще я все время путалась в счетах, складывала цифры по восемь раз и получала восемь разных результатов. Но Эндрю над этим только смеялся. А потом родилась ты…

– И тут-то и начались все беды! – выкрикнула Джейн, которую постоянно преследовала эта горькая мысль.

– Не сразу, моя Джейн-Виктория, не сразу. Но Эндрю будто переменился после того, как…

(«А может, это ты переменилась, мама?»)

– Он ревновал меня к тебе, Джейн-Виктория…

(«Нет, не ревновал… совсем не ревновал. Обижался немного… Ему не нравилось, что раньше он был у тебя на первом месте, а теперь на втором. Ему тогда так казалось».)

– Он говорил: «Твой ребенок», «Твоя дочь», как будто и не его. Он даже подшучивал над тобой. Сказал однажды, что у тебя лицо как у обезьянки.

(«А Кеннеди совсем не понимают шуток».)

– А это было не так. Ты была невероятно миленькой. Более того, Джейн-Виктория, ты оказалась настоящим чудом. Так было весело укладывать тебя вечером в кроватку, смотреть на тебя спящую.

(«А ты сама, мама, тоже была ребенком, только большим».)

– Эндрю сердился, что я теперь редко с ним куда-то хожу. А как я могла? Таскать тебя с собой мне казалось вредно, оставить тебя я не могла. Но ему было безразлично… безразлично почти с самого начала. Его сильнее меня занимала эта его книга. Он запирался в кабинете на целые дни, а про меня полностью забывал.

(«Но ты почему-то считаешь, что ревновал он, а не ты».)

– Видимо, я просто не гожусь в жены гения. Я, разумеется, знала, что я для него недостаточно умна. Айрин это видела и от меня не скрывала. Для него она была важнее, чем я…

(«Ну уж нет! Такого точно не случалось!»)

– У нее было на него больше влияния, чем у меня. Важные вещи он сперва рассказывал ей, а уж потом мне…

(«Потому что она вечно пыталась все выведать прежде, чем он сам захочет кому-то сказать».)

– Он считал, что я совсем ребенок, и, если что-то задумывал, сперва советовался с ней, а уж потом со мной. Из-за Айрин я чувствовала себя тенью в собственном доме. Мне кажется, ей нравилось меня унижать. Она была такой любезной, улыбчивой…

(«Кто бы сомневался!»)

– …но я в ее присутствии всегда тушевалась. Она на меня смотрела свысока…

(«А то я не знаю!»)

– «Да, я заметила», – говорила она. И столько было в этих словах яда – как будто она постоянно за мной шпионит. Эндрю говорил, я все придумываю. А я не придумывала… Но он неизменно вставал на ее сторону. Айрин никогда меня не любила. Она хотела, чтобы Эндрю женился на другой, мне потом передали: она с самого начала всем говорила, что наш брак развалится.

(«И приложила к этому много усилий».)

– Она постоянно отталкивала нас друг от друга… понемножку… по пустякам. А я была бессильна.

(«Ты бы справилась, если бы не была такой бесхребетной, мама».)

– Эндрю сердился на меня за то, что я не люблю его сестру, а сам ненавидел моих родственников. Постоянно оскорблял в разговорах маму… не разрешал мне ездить к ней в гости… брать у нее подарки… деньги… Ах, Джейн-Виктория, в последний год все было просто ужасно. Эндрю на меня почти не смотрел.

(«Потому что ему было очень больно».)

– Мне казалось – я замужем за человеком, которого совсем не знаю. Мы постоянно говорили друг другу

(«Я как раз вчера прочитала в Библии: „Смерть и жизнь – во власти языка“[46]. Верно… совершенно верно!»)

– А потом мама написала мне и пригласила приехать в гости. Эндрю сказал: «Поезжай, если хочешь», вот так просто. А Айрин добавила: это шанс поправить наши отношения…

(«Так и вижу ее улыбку».)

– Я поехала. И… и… мама захотела, чтобы я осталась. Она видела, что я несчастна.

(«И не преминула этим воспользоваться».)

– Я не могла больше жить с человеком, который меня ненавидит, Джейн-Виктория… не могла… и поэтому… поэтому я написала ему, что будет лучше, если я не вернусь. Я… я сама не знаю… Все как будто бы происходило не наяву… Если бы он в ответ позвал меня вернуться… но он не позвал. Я больше ничего от него не слышала, пока не пришло то письмо, где он просил, чтобы ты к нему приехала.

Джейн молчала, пока мама не закончила свой рассказ, только в паузах думала свои мысли, – но тут не сдержалась:

– Он писал!.. Писал и просил тебя вернуться, а ты ему не ответила… Ты не ответила, мама.

Мать и дочь молча смотрели друг на друга в тишине большой, красивой неприветливой комнаты.

А потом мать прошептала:

– Я не получила его письма, Джейн-Виктория.

Обсуждать эту тему они не стали. Обе прекрасно знали, что случилось с письмом.

– Мама, еще не поздно…

– Нет, лапушка, поздно. Слишком многое стоит между нами. Я не могу снова порвать с мамой… Второй раз она меня не простит… И она так меня любит. Я – все, что у нее есть…

– Чушь! – отрывисто выпалила Джейн, как оно свойственно Стюартам. – У нее есть тетя Гертруда, дядя Уильям и тетя Сильвия.

– Это… это совсем другое. Она не любила их отца. А еще… не могу я ей дать отпор. Кроме того, ему я больше не нужна. Мы чужие люди. Вот только, Джейн-Виктория, жизнь утекает попусту… как вода сквозь пальцы. Чем отчаяннее я пытаюсь ее удержать, тем быстрее она утекает. Я и тебя потеряла…

– Что ты, мама!

– Да, ты теперь принадлежишь не столько мне, сколько ему. Я не виню тебя… что ты с этим можешь поделать? Но с каждым годом ты будешь принадлежать ему все больше… и в результате мне совсем ничего не останется.

Вошла бабушка. Подозрительно посмотрела на них обеих.

– Ты забыла, что едешь на ужин, Робин?

– Похоже, что да, – странным голосом ответила мама. – Но не важно… теперь я вспомнила. И… и больше уже не забуду.

Когда мама вышла, бабушка не сразу за ней последовала.

– Что ты такое сказала, чтобы так расстроить свою мать, Виктория?

Джейн посмотрела на нее недрогнувшим взглядом:

– Что случилось с письмом, которое папа написал маме много лет назад, в котором просил ее вернуться?

Бабушкины холодные и жестокие глаза вдруг полыхнули огнем.

– Вот оно что? И ты считаешь, что это твое дело?

– Да, считаю, поскольку я их дочь.

– Я поступила с ним так, как считала нужным, – я его сожгла. Она осознала свою ошибку, вернулась ко мне, причем я заранее знала, что она вернется. Я не хотела, чтобы она вновь сбилась с пути. Не строй козней, Виктория. Я пока еще в состоянии переиграть вас всех.

– Никто не строит козней, – ответила Джейн. – Но я хочу сказать тебе одну вещь, бабушка. Мама с папой все еще любят друг друга, и я это знаю.

Бабушкин голос был холоднее льда:

– Не любят. Все эти годы мать твоя была счастлива – пока ты не начала бередить в ней воспоминания. Оставь ее в покое. Она моя дочь, и никто посторонний не сможет встать между нами: ни Эндрю Стюарт, ни ты, ни кто-то иной. Будь любезна, запомни это.

Письма принесли все сразу, в последний день марта. Джейн не пошла в Святую Агату: накануне у нее немного болело горло, и мама решила, что ей лучше остаться дома. Но горло почти прошло, и Джейн была вполне счастлива. Скоро апрель – не совсем весна, но хоть надежда на весну. Еще два месяца с небольшим, и настанет июнь – время свидания с ненаглядным Холмом. Она уже планировала, как расширит свой садик – например, посадит ряд шток-роз внизу у плотины. Она их посеет в августе, и следующим летом они будут цвести.

Бабушка, тетя Гертруда и мама уехали к миссис Моррисон на бридж и чай, так что всю дневную почту Мэри принесла Джейн – а та тут же набросилась на три письма, адресованные ей. Одно от Полли, одно от Щепки, одно… Джейн опознала разборчивый почерк тети Айрин.

Первым она прочитала письмо от Полли – славное письмо, очень смешное, с кучей шуток с Холма над Маяком. Там была одна новость про папу: он в ближайшее время собирается съездить в Америку, в Бостон, в Нью-Йорк или еще куда. Полли что-то темнила. А дальше шел абзац, над которым Джейн от души посмеялась… чтобы потом уже не смеяться очень долго. Оглянувшись вспять через много-много лет, она поняла, что это был последний смех ее детства.

«Мистер Джулиус Эванс на прошлой неделе ух как разозлился, – писала Полли. – Потому что у него в бочонке со свежим кленовым сиропом утонула крыса, и он страшно сокрушался – теперь придется все вылить. А папа говорит, да ничего он не стал выливать, так что мы теперь на всякий случай берем сироп у Джо Болдуина».

Все еще хохоча, Джейн вскрыла письмо от Щепки. И ей тут же попался на глаза один абзац на второй странице:

«Тут все говорят, что твой папа собирается получить у янки развод и жениться на Лилиан Морроу. Значит, она теперь будет твоей мамой? Как оно тебе? Наверное, по правильному она будет твоей мачехой, только это совсем смешно, когда твоя настоящая мама жива. А у тебя фамилия поменяется? Карауэй говорит, что нет, но у них в Америке все не как у людей. В общем, я надеюсь, что ты все равно приедешь летом на Холм над Маяком».

Джейн замутило и затрясло от ужаса, она выронила письмо и схватила другое, от тети Айрин. А она еще гадала, с чего бы тетя Айрин решила ей написать… Теперь все стало понятно.

В письме было написано: тетя Айрин подозревает, что ее брат Эндрю собирается поехать в Америку и провести там довольно много времени, чтобы получить американский развод.

«Может, конечно, душенька, это и не так. Мне он ничего не сказал. Но тут все про это судачат, а ведь не бывает дыма без огня, и я полагаю, что тебе нужно к этому подготовиться. Я знаю, что некоторые его друзья уже много лет советовали ему развестись. Со мной, правда, он никогда это не обсуждал, а я ему ничего не говорила ни за, ни против. По некой совершенно мне неведомой причине он в последние два года перестал со мной откровенничать. Но у меня сложилось впечатление, что его материальное положение крайне неудовлетворительно. Уверена, ты не станешь из-за этого переживать… Если бы я боялась, что ты станешь переживать, то не стала бы тебе этого писать. Ты настолько здравомыслящая… я не раз замечала, что ты крайне зрелая для своих лет. Но, разумеется, если мои подозрения справедливы, для тебя многое изменится. Он, возможно, женится снова».

Если вы когда-нибудь видели, как гаснет пламя свечи, вы поймете, как выглядела Джейн, когда вслепую брела к окну. День выдался мрачный, с зарядами ледяного дождя. Джейн смотрела на жестокую, отталкивающую, безжалостную улицу и ничего не видела. Никогда еще она не испытывала столь жгучего стыда, столь жгучего горя. Одновременно ей казалось, что она должна была это предвидеть. Прошлым летом постоянно проскальзывали разные намеки. Она вспомнила ласковое «Дрю» Лилиан Морроу и папину откровенную радость в ее обществе. А теперь, если эта мерзость правда, значит Джейн больше никогда не поедет на лето на Холм над Маяком. Они что, посмеют жить вместе в доме на Холме? Лилиан Морроу – ее мать!

И все это происходило на протяжении последних недель, когда Джейн была так счастлива и так ждала прихода июня.

«Я, наверное, никогда уже ничему не смогу радоваться», – с ужасом подумала Джейн. Все вдруг утратило смысл. Ей показалось, что ее отмежевали от привычного мира. Она будто бы смотрела на жизнь и на людей в широкий конец бинокля Тимоти Соля. Казалось, что с тех пор, как она смеялась над письмом Полли про вылитый (или не вылитый) кленовый сироп мистера Эванса, прошли долгие годы.

До конца дня Джейн мерила шагами свою комнату. Не решалась присесть ни на миг. Ей казалось: пока она двигается, вместе с ней двигается ее боль – и остается выносимой. А стоит остановиться, боль ее раздавит. Впрочем, к ужину к ней вернулась способность мыслить. Она должна узнать правду – после этой мысли ей тут же стало понятно, что делать. Причем немедленно.

Она пересчитала, сколько денег осталось от папиного подарка. Впритык, но хватит на билет до острова в одну сторону. На еду и первый класс в поезде уже не останется, но это не важно. Джейн знала, что не сможет ни есть, ни спать, пока не узнает правду. Она спустилась к ужину – Мэри подала его в утренней столовой – и попыталась хоть что-то съесть, чтобы служанка ничего не заподозрила.

Мэри заподозрила.

– Горло сильнее болит, мисс Виктория?

– Нет, с горлом все в порядке, – ответила Джейн. Ей самой показался странным собственный голос, как будто говорил кто-то другой. – Мэри, ты не знаешь, в котором часу вернутся мама и бабушка?

– Обещали поздно, мисс Виктория. Вам же известно, что бабушка с тетей Гертрудой собирались обедать у дяди Уильяма, они там встречаются со старыми друзьями, а мама едет на вечеринку. Она вернется после полуночи, а старую хозяйку Фрэнк должен забрать в одиннадцать.

Поезд дальнего следования уходил в десять. Времени у Джейн еще было хоть отбавляй. Она поднялась к себе, сложила в небольшую сумку самое необходимое, прихватила коробочку имбирного печенья с прикроватной тумбочки. Ночная тьма зловеще глянула на нее через окно. Дождь опять застучал в стекла. Ветру было очень одиноко среди облетевших вязов. Джейн когда-то числила дождь и ветер среди своих друзей, но сейчас они вдруг обернулись врагами. Все пытались причинить ей боль. Всё в ее жизни сгубили, вырвали с корнем. Джейн надела пальто и шляпу, взяла сумку, зашла к маме в комнату, прикрепила к подушке записочку и тихонько спустилась вниз. Мэри с Фрэнком ужинали на кухне, дверь туда была закрыта. Джейн тихонько позвонила и вызвала такси; к его приезду она уже ждала снаружи. Джейн спустилась по ступеням крыльца дома номер 60 и в последний раз прошла через мрачные чугунные ворота.

– На вокзал, – сказала она шоферу.

Они помчались по мокрой улице, напоминавшей черную реку с утонувшими в ней огнями. Джейн собиралась узнать правду у единственного человека, который эту правду знал… у отца.

Из Торонто Джейн выехала вечером в среду. Вечером пятницы она добралась до острова. Поезд мчался по мокрым просторам. Ее любимый остров сейчас совсем не казался красивым. Он был столь же уродлив, как и любое другое место в начале весны. Прекрасны были лишь тонкие белые березы на темных холмах. Всю дорогу, и днем и ночью, Джейн сидела с прямой спиной, питаясь одним лишь имбирным печеньем – когда удавалось протолкнуть его в горло. Она почти не двигалась, но ей все время казалось, что она бежит… бежит, пытаясь кого-то нагнать, а этот кто-то уходит от нее все дальше и дальше.

Она не стала сходить в Шарлоттауне. Сошла в Вест-Тренте, на маленьком полустанке, где поезд останавливался только по требованию. Отсюда до Холма над Маяком было всего пять миль. Джейн отчетливо слышала вдали рев океана. В другое время он бы ее заворожил – звучная мелодия, долетавшая до нее на крыльях ветра темно-серой ночи на древнем Северном побережье. Сейчас она ничего этого не замечала.

Днем шел дождь, теперь разъяснилось. Дорога была каменистой, ухабистой, вся в лужах. Джейн шла, не обращая на это внимания. И вот на фоне восходящей луны обозначились темные силуэты елей. Лужи на дороге превратились в озера расплавленного серебра. Она проходила мимо домов, и они казались ей чужими, далекими, как будто в каждом перед ней захлопнули дверь. Ели словно равнодушно повернулись к ней спинами. Где-то далеко, за залитыми бледным лунным светом долами, лежал лесистый холм, на котором для нее обязательно должен был гореть свет. Увидит ли она свет на Холме над Маяком – или папы не окажется дома?

Знакомая собака остановилась с ней побеседовать, но Джейн от беседы отказалась. Мимо промчалась машина, залила ее светом фар, окатила с ног до головы фонтаном грязи. За рулем сидел Джо Уикс, который, будучи двоюродным братом миссис Мид, обладал семейным талантом коверкать слова: добравшись до дома, он рассказал жене (которая ему не поверила), что встретил на дороге то ли Джейн Стюарт, то ли еепредвидение. Джейн и сама чувствовала себя привидением. Она, по собственным ощущениям, шла уже целую вечность… и идти ей оставалось еще одну вечность… по этому призрачному миру, залитому холодным лунным светом.

Вот дом Младшего Дональда, в гостиной горит лампа. Там висят красные занавески, и, когда вечером их задергивают, свет окрашивается в розовое. Потом были огни в доме Старшего Дональда… и вот наконец дорожка, ведущая на Холм над Маяком.

На кухне горел свет!

Джейн дрожала, шагая по глубокой колее, потом через двор, по унылому грязному саду, где некогда шелковисто трепетали восторженные маки; подошла к окну. Какое грустное возвращение – не таким она его видела в мечтах!

Джейн заглянула внутрь. Папа читал у окна. На нем был старый поношенный твидовый костюм и красивый серый галстук с красными пятнышками – Джейн сама его выбрала прошлым летом. Во рту у него пыхтела «задумчивая старушка», ноги папа закинул на диван, где спали обе собаки и Питер Первый. Монетка вытянулась у теплого цоколя керосиновой лампы, стоявшей на столе. Раковина в углу была забита грязной посудой. Джейн увидела это и ощутила очередной укол боли.

Через миг Эндрю Стюарт поднял глаза и, к собственному несказанному изумлению, увидел, что перед ним стоит его дочь – с мокрыми ногами, вся в грязи, бледная и с таким несчастным лицом, что его тут же обдало волной страха. Неужели ее мать…

– Господи боже, Джейн!

Джейн, которую едва ли не тошнило от ужаса, тут же выпалила вопрос, ради которого приехала в такую даль:

– Папа, ты собрался развестись и жениться на мисс Морроу?

Папа изумленно вытаращился на нее. А потом выкрикнул:

– Нет! – и повторил: – Нет… нет… нет! Джейн, кто тебе такое сказал?

Джейн шумно выдохнула, пытаясь осознать, что кошмар остался в прошлом. И не могла… пока не могла.

– Мне написала тетя Айрин. Что ты едешь в Бостон. И она сказала…

– Айрин! Айрин вечно выдумывает всякие глупости. Намерения у нее самые лучшие, но… Джейн, выслушай меня раз и навсегда. У меня одна жена, и другой никогда не будет.

Папин голос сорвался, взгляд уперся в Джейн.

Джейн, которая никогда не плакала, заплакала.

Он подхватил ее на руки.

– Джейн, дурочка ты моя ненаглядная! Как ты могла в такое поверить? Мне нравится Лилиан Морроу… и всегда нравилась. Но я никогда бы не смог ее полюбить. Поездка в Бостон? Да, действительно, я еду в Бостон. И у меня есть отличная новость, Джейн. Мою книгу наконец-то приняли к изданию. В Бостон я еду, чтобы окончательно обо всем договориться с издателем. Солнышко, ты правда пришла сюда пешком из Вест-Трента? Какой я молодец, что вывесил в небо луну! Но ты же вся промокла. Тебе нужно немедленно заварить горячего какао – сейчас я это сделаю. Собаки, состройте приветливые морды. Питер, помурлычь. Наша Джейн

На следующий день Эндрю Стюарт вызвал врача, через несколько часов приехала сиделка. По всему Королевскому пляжу и по деревне у Маяка разнесся слух, что Джейн Стюарт заболела – у нее тяжелая пневмония.

Первые несколько дней Джейн запомнила очень смутно. Перед ней проплывали зыбкие очертания лиц: папино лицо, искаженное мукой, серьезное и встревоженное лицо врача, лицо сиделки под белым колпаком… Потом появилось еще одно лицо, но это ей наверняка только снилось… Не может мама быть здесь, хотя до Джейн и долетал душистый запах ее волос. Но мама осталась далеко, в Торонто.

Кроме того, Джейн не понимала, где находится. Знала лишь, что она – заплутавший ветерок, улетевший искать какое-то навеки утраченное слово. И пока она это слово не отыщет, не перестанет быть ветром и не превратится обратно в Джейн Стюарт. В какой-то момент до нее донеслись душераздирающие женские рыдания, а потом чей-то голос:

– Дорогая моя, надежда еще не потеряна, не потеряна до конца. – И опять, очень не скоро: – Сегодня ночью нужно, так или иначе, ждать перемен.

– И тогда, – произнесла Джейн очень ясно и отчетливо, ошеломив всех присутствовавших, – я отыщу утраченное слово.

Джейн не знала, сколько времени прошло между этим мигом и тем днем, когда она осознала, что из потерянного ветра превратилась обратно в Джейн.

«Я умерла?» – подумала она с удивлением. Подняла ослабевшие руки, вгляделась в них. Руки стали совсем худыми, удержала она их всего на секунду и все же пришла к выводу, что жива.

Она лежала одна. Не в своей комнатке на Холме, а в папиной. За окном блестела вода залива, над мглистыми дюнами невыразимо нежно голубело небо. Кто-то… потом Джейн узнала, что Джоди… собрал первые подснежники и поставил в вазочку у ее кровати.

«Я уверена, что дом прислушивается», – подумала Джейн.

К чему прислушивается? К тем двоим, что сидели в это время на ступенях крыльца. Джейн почувствовала: ей положено знать, кто они такие, но понимание от нее ускользало. До нее долетали обрывки фраз, хотя их произносили вполголоса. Тогда эти обрывки ничего для нее не значили, однако она их запомнила… запомнила навсегда.

«Родная моя, я говорил ужасные вещи, но ничего этого не имел в виду…» – «Если бы я получила твое письмо…» – «Бедная моя любовь…» – «А ты хоть изредка обо мне думал все эти годы?..» – «Я больше почти ни о чем не думал, мое счастье…» – «Когда принесли твою телеграмму, мама сказала, чтобы я не смела… Она такая ужасная… Как будто я могла не поехать к Джейн…» – «Мы просто два страшных глупца… но ведь еще не поздно поумнеть, правда, Робин?»

Джейн очень хотелось услышать ответ на этот вопрос… страшно хотелось… Что-то ей говорило, что этот вопрос невероятно важен для всех на свете. Но с моря налетел ветер и захлопнул входную дверь.

– Я теперь никогда этого не узнаю, – горестно прошептала она сиделке, когда та вошла.

– Чего не узнаешь, милочка?

– Что она сказала – эта женщина на крыльце. У нее голос так похож на мамин…

– Так это и есть твоя мама, милочка. Когда я сюда приехала, папа сразу же вызвал ее телеграммой. Она имела право быть с тобой рядом, и, если ты будешь умничкой и обещаешь не волноваться, сможешь вечером взглянуть на нее одним глазком.

– Значит, мама все-таки сумела дать отпор бабушке, – слабым голосом произнесла Джейн.

Однако по-настоящему поговорить с родителями Джейн разрешили только через несколько дней. Они вошли в комнату вместе, рука об руку, остановились и посмотрели на нее. Джейн сразу поняла, что в комнате сейчас находятся три невероятно счастливых человека. Она еще никогда не видела родителей такими. Казалось, они испили из некоего глубокого колодца жизни – и дивная влага вновь превратила их в юных влюбленных.

– Джейн, – сказал папа, – два глупца наконец кое-чему научились.

– И в том, что мы не научились этому раньше, только моя вина, – откликнулась мама.

В голосе ее одновременно звенели и смех, и слезы.

– Женщина! – («Как изумительно папа произнес это слово! Мама засмеялась… Что там звенело, колокольчики или колокола?») – Я не позволю тебе возводить напраслину на мою жену. Ишь ты, ее вина! Я не намерен ни с кем делиться даже частичкой своей вины. Ты только посмотри на нее, Джейн… на мою дорогую возлюбленную. Какая же ты молодец, что выбрала себе такую маму! Я только ее увидел – и сразу опять влюбился. А теперь нам всем предстоит наверстать десять утраченных лет.

– И мы будем жить здесь, на Холме? – спросила Джейн.

– Конечно, за исключением того времени, когда мы будем жить в других местах. Вот только боюсь, Джейн, что, имея на руках целых двух женщин, я никогда уже не допишу свою эпическую поэму про Мафусаила. Ну ничего, меня ждут иные радости. Похоже, нам предстоит медовый месяц. Как только ты встанешь на ноги, Отменная Джейн, мы все вместе прокатимся в Бостон. Мне там, знаешь ли, нужно проследить, как идут дела у моей книги. Лето проведем здесь, а осенью… Представляешь, Джейн, мне предложили стать заместителем главного редактора «Saturday Evening», за очень недурное жалованье. Я сперва хотел отказаться, но теперь, видимо, соглашусь. Что скажешь, Джейн? Зимой будем жить в Торонто, а летом на Холме над Маяком.

– И больше никогда не расстанемся! Как здорово! Но, папа…

– Никаких «но». Что тебя встревожило, моя радость?

– Мы… мы же не будем жить в доме номер шестьдесят?

– Ни за что на свете! Нам, понятное дело, понадобится собственный дом. Конечно, важно негдежить, акакжить, но все же нам нужна крыша над головой.

Джейн тут же подумала про каменный домик на Озерных Садах. Его пока не продали. Теперь они его купят. Домик оживет… они вдохнут в него жизнь. В холодных окнах засветятся приветливые огоньки. И бабушка, засевшая в доме номер 60 по Веселой улице, озлобленная старая королева с пропитанным ядом взором, привыкшая то казнить, то миловать, больше не сможет вмешиваться в их жизнь. Не будет никаких недоразумений. Она, Джейн, понимает обоих родителей и поможет им найти общий язык. Да и за хозяйством присмотрит. Все складывалось так, будто было спланировано давным-давно.

– Ах, папа! – воскликнула счастливейшая из всех Джейн на свете. – Я уже знаю, где мы будем жить!

– Кто б сомневался, – ответил папа.

Notes

Доминион– протекторат в составе Британской империи. Английское правительство признало за Канадой самостоятельность во внутренней и внешней политике лишь в 1931 году. –Здесь и далее примеч. ред.

Имеется в виду известная картина американского художника Джеймса Уистлера (1834–1903), на которой он изобразил свою мать.

Патуа– диалект, местное наречие, областной говор.

Мафусаил– персонаж Ветхого Завета; он прожил больше всех людей на свете – 969 лет.

Бушель– единица объема, равная примерно 36 литрам.

Словом «варкалось» начинается стихотворение «Бармаглот» из повести «Алиса в Зазеркалье». Если верить Шалтаю-Болтаю, оно означает «четыре часа пополудни».

Разбитое сердце– народное название дицентры, цветка с лепестками в виде сердечек.

Цитата из поэмы Джона Китса «Эндимион» (1818).

Цитата из стихотворения Джона Китса «Ода соловью» (1819).

Апостольскими назывались ложки, на черенке которых имелось изображение одного из двенадцати апостолов и соответствующие им символы.

В США лоялистами называли приверженцев Британской монархии. Очевидно, прадедушка папы Джейн перебрался из Америки в Канаду после победы США в Войне за независимость 1775–1783 годов.

Имеется в виду Первая мировая война 1914–1918 годов.

Притч. 31: 27.

Псал. 101: 7.

Речь идет об известной троице обезьян, символизирующей мудрость: одна закрывает себе глаза лапами, другая – уши, третья – рот.

Планетезимальная гипотеза– теория формирования планет, предложенная американскими учеными Форестом Молтоном и Томасом Чемберленом в 1905 году.

Иов. 26: 11.

Ис. 55: 12.

Иов. 38: 7.

Иис. Нав. 10: 12.

Иов. 38: 11.

Там же.

Притч. 30: 8.

Притч. 29: 11.

Руф. 1: 16.

Екк. 12: 4.

Ин. 20: 13.

Иер. 6: 16.

Притч. 25: 25.

Пс. 89: 5.

Ин. 8: 34.

Цитата из трагедии Шекспира «Гамлет».

Стихотворение Редьярда Киплинга.

Цитата из стихотворения Альфреда Теннисона.

Согласно завещанию Шекспира, он оставил своей супруге «вторую по доброте кровать с принадлежащей к ней утварью».

Смуглая леди– загадочная женщина, которой адресован ряд сонетов Шекспира.

Папа намекает на Троянскую войну.

Ис. 55: 1.

Титания– королева фей, персонаж комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь».

Ральф Уолдо Эмерсон(1803–1882) – американский поэт и философ.

Цитата из «Рубаи» Омара Хайяма. Папа цитирует перевод английского поэта Эдварда Фицджеральда (1809–1883).

11 ноября 1918 года – день, когда было подписано соглашение о перемирии, официально положившее конец Первой мировой войне.

Топляк– затонувшая древесина, пролежавшая под водой много лет.

Здесь игра слов: имя «Виктория» в переводе с английского означает «победа».

Канадская конфедерация была образована в 1867 году.

Притч. 18: 21.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге