Заметки мёртвого человека

Глава 1

Я долго не знал, с чего начать.

Да и нужно ли вообще начинать? Ведь в этом месте, где уже ничто не развивается, где не движется ни ветер, ни время, где даже воспоминания перестают быть похожими на себя, любое «начало» звучит как насмешка. Здесь нет ни будущего, чтобы к нему стремиться, ни прошлого, откуда можно черпать утешение. Всё разломано, перемешано, обращено в прах.

Осталось только настоящее, стиснутое между обломками, невыносимо узкое, как щель в камне, в которую ещё просачивается сознание, но всё труднее различить. Это живое или уже отмирающее?

Может быть, чтобы хоть что-то оставалось устойчивым, хотя бы в пределах этой маленькой тетради, которую я когда-то бросил в походный рюкзак, не зная, что она станет единственным местом, где я ещё могу существовать в полном составе: мыслью, словом, следом от руки.

Здесь, под этими камнями, в этом бетонном гнезде, куда я был загнан не по выбору, а по совпадению, я впервые почувствовал настоящую необходимость говорить. Не громко, нет, кричать здесь бесполезно. Здесь нельзя быть услышанным. Но внутренняя речь осталась. Она шепчет во мне, как пепел, который не остыл, и требует: скажи, зафиксируй, назови. И, возможно, именно это мой последний признак того, что я ещё жив.

***

Почему я пишу?

Не потому, что рассчитываю, будто кто-то когда-то найдёт эту тетрадь, сдует с неё пыль, перелистнёт страницы и скажет: «Вот он, свидетель эпохи». Нет. Мир, которому могла бы быть адресована эта запись, уничтожен. Люди, которые могли бы меня понять, либо мертвы, либо навсегда молчат в своих каменных склепах, как и я.

Я пишу потому, что если не оставлю ни единой отметины, то сам стану ничем. Потому что, когда перестаёшь говорить — исчезаешь. А я хочу продержаться ещё немного. Хоть словом. Хоть штрихом карандаша на бумаге, которая пахнет страхом.

Это не дневник. Не рассказ. Не исповедь. Это остаток. Это последнее, что может быть мною, пока живы суставы мышцы, пока двигается мысль.

Я не хочу, чтобы всё, чем я был, умер сразу. Эгоистично? Пусть. Пусть даже не будут поняты, даже если кто-то их прочтёт. Пусть будут бредом, обрывками, пеплом, сломанными предложениями, но, самое главное, будут.

Мне не нужно, чтобы это было важно. Мне нужно, чтобы это было.

Когда рухнуло небо и начался тот глухой свет, что прожигает стены, я думал, что всё закончится быстро. Я думал, что исчезну, как всё исчезает, в одном дыхании. Но смерть не пришла. Она задержалась. Она села напротив, как старая знакомая, молча следящая за каждым моим движением.

Писать — это не акт веры. Это не надежда на спасение. Это просто форма дыхания, когда лёгкие уже не справляются. Это способ чувствовать, что внутри меня ещё что-то тлеет. Не свет. Не огонь. Просто тление. Пока оно есть, я человек.

Мир, каким он был, уже не существует. Люди, как я, если они остались, наверняка делают то же, что и я: выживают не ради, а вопреки. Не с целью что-то сохранить, а просто потому, что организм ещё цепляется. Но человек — это не только организм. Человек — это слово. Мысль. След.

Вот почему я пишу.

Чтобы не умереть сразу.

Чтобы остаться, хоть как-то.

***

Тишина здесь не такая, какой я её знал прежде.

Это тишина после. После голоса, после города, после музыки и даже после мысли о них. Это тишина, которая знает, что больше ничто не вернётся. Она не обещает, не ждёт, не замирает. Она полная, завершённая, как круг. В ней нет места для случайного шороха или щелчка, даже моё дыхание в ней тонет, как в чёрной воде. Я порой ловлю себя на том, что задерживаю вдох, не из страха, а чтобы не нарушать этот странный, абсолютный покой. Как будто каждое движение является преступлением, мои преступлением, против мёртвого равновесия.

Раньше я думал, что тишина — это то, чего стоит искать, когда вокруг слишком шумно.

Теперь я знаю: тишина — это то, что остаётся, когда кончается жизнь. Глухой, вязкий, с безликой температурой, в которой всё выровнено до одной ноты: ни тепла, ни холода, ни радости, ни ужаса, только ровная линия, как на мониторе сердца, которое перестало биться.

Порой мне кажется, что за этой тишиной кто-то наблюдает. Что она не просто фон, а взгляд. Пустой, всепроникающий, не нуждающийся в глазах. Может быть, сам мир стал этим взглядом равнодушным, усталым, давно отвернувшимся от своего творения. А может, это я сам стал тишиной. Потому что, если долго находиться в мёртвом пространстве, сам становишься его частью. И я чувствую, как тень от этого превращения ползёт по мне медленно, неотвратимо, лишая желания, вкуса, даже образов. Память становится вязкой, мысли — ленивыми, а чувства — тусклыми, как выцветшая ткань, что долго висела на солнце, а теперь покрыта пеплом.

Я держусь за карандаш, как за якорь.

Он единственный мой инструмент, той реальности, где я ещё был человеком среди других людей, а не голосом в пустоте. Пока я могу чертить буквы, составлять фразы, выносить наружу то, что бурлит внутри, то я ещё не исчез… неокончательно.

И может быть, кто-то, где-то, если они ещё остались, делают то же самое.

Иногда, когда пальцы устают, я просто лежу и думаю. Не специально просто потому, что других действий не осталось. И мысли, словно пыль, оседают на меня.

Я думаю о том, как всё это началось. Как, в сущности, никто не удивился.

Как каждый из нас продолжал есть, спать, открывать новости, делиться чужими фотографиями, жаловаться на шум соседей, пробки, усталость, на погоду, на боль в спине, на бюрократию, на цены, и при этом каждый знал, чувствовал нутром, как медленно стягивается петля.

Но никто не сказал вслух.

Мы боялись быть смешными.

Мы надеялись, что обойдёт.

***

Мы не верили в конец, потому что он всегда был предметом искусства, книги, кино, фантазии. Не того, что с тобой, а того, что где-то там. А потом… стало поздно. Оно пришло, не как апокалипсис, не как катастрофа, а как завершение. Тихое, последовательное, равнодушное.

Как когда старик в библиотеке тушит свет в зале, в котором больше никто не читает. Я не могу сказать, что был готов. Но и шока, пожалуй, не было. Я проснулся в тот день слишком рано для выходного. Это пробуждение не было волевым — оно было инстинктивным, тревожным, словно тело само предчувствовало, что привычная структура мира сегодня изменится.

Далее, протяжный, откуда-то издалека и сквозь бетон, тоскливый, чужеродный вой.

Сирена.

Я не стал проверять новости. Уже не было смысла. Это был не тот сигнал, который звучит для учебной тревоги. Этот звук был плотным, как металлический гвоздь, вбитый в сердце. Он не будоражил, не поднимал на ноги, он вгонял в землю, и я знал, что нужно спуститься. Это не бомбоубежище, а иллюзия. Но тогда казалось, что этого достаточно.

Я взял рюкзак. Я не помню, руки действовали отдельно от мыслей. Они знали, что делать. Рюкзак, упакованный ещё месяц назад, как нечто на всякий случай, как самозащита от собственного страха. В нём немного еды, вода, старый радиоприёмник, фонарик, батарейки, аптечка, тетрадь, вот она, в которой я пишу. Тогда она казалась лишней. Теперь это единственная связь с собой.

Я успел лишь схватиться за край лестницы, когда всё содрогнулось.

Не так, как при землетрясении. Не пружинисто, как удар. Один. Оглушительный. Всё в одно мгновение провалилось: воздух, свет, равновесие, звук, даже гравитация, как будто кто-то резко выдернул из мира ось.

Дом, где я вырос. Где я ел, спал, размышлял, смеялся, молчал. Дом, который казался крепостью. Он сложился, как карточный, не от времени, а от насыщения.

Я не потерял сознание, как это бывает в фильмах. Я был в сознании каждую секунду. Я слышал, как рушатся стены над головой. Как поддаются потолочные перекрытия. Как тяжёлый шкаф падает где-то сверху, раскалывая ступени. Всё было одновременно стремительным и мучительно замедленным.

Я просто оказался под землёй. Внутри своего же подвала. И понял, что он стал моей могилой.

Когда всё стихло, я сначала не двигался. Не от страха. От неизвестности. Было неясно, осталась ли вообще верхняя часть мира. Было ощущение, что я заперт не в здании, а в каком-то объёме между слоями реальности.

Темнота. Давящая, влажная, пульсирующая. Голова ударилась о бетон, потолок опустился почти до пола дома.

***

Я провёл здесь… я не знаю, сколько. Сначала пытался считать минуты, потом часы. Потом отказался. В подвале нет времени. Есть только «до» и «после». Теперь мои стены — это бетон, обломки, трещины, в которых видно ещё чью-то жизнь: выцветший плакат, оторванную дверцу, сломанный зонт.

Я замурован в собственном доме. Как в саркофаге, который сам себе построил. Иронично. Дом, где ты ищешь защиту, стал тем, что тебя погребло.

***

Поначалу я звал. Кричал. Не от ужаса, а по инерции, как зовёшь кого-то в тумане не потому, что веришь, а потому что иначе нельзя. Мой голос гас в бетонных стенах, не отражаясь. Они не возвращают звук, они его поглощают, как губка. Скоро я перестал.

***

Иногда мне стали мерещатся шаги сверху. Не резкие, не спешащие, не голосисто-человеческие. Они, как будто, очень осторожные, нерешительные, будто кто-то, уставший и безмерно хрупкий, пробирается сквозь завалы так, чтобы не нарушить их молчаливого равновесия. Шорох камней под ногами, не как звук, а как колебание. Как если бы само давление воздуха на мгновение менялось, едва заметно.

Иногда я различаю, как пересыпается пыль, как где-то сдвигается обломок, и в этом звуке есть что-то осмысленное, как в чужом дыхании за стеной ночью, когда ты один, и точно знаешь, что в комнате быть никого не может. Слышу, как собственное сердце гудит в ушах, и на фоне этого гула что-то ещё, неясное, неуловимое, тёплое, как отголосок чьего-то присутствия.

Будто в соседней комнате, там, за рухнувшей перегородкой, где когда-то стоял водонагреватель и висело старое пальто, кто-то тихо, очень тихо дышит. Тихо и упрямо.

Иногда я думаю, а если это не шаги и не дыхание вовсе? Может, это тишина, устав быть собой, решила принять форму шагов, дыхания, жизни. Чтобы утешить. Или, наоборот, обмануть. А может, это моё сердце. Иногда оно так гулко отдаётся в груди, что я не сразу понимаю, звук идёт изнутри, а не сверху. Что это не кто-то идёт, а я сам в себе, в темноте, навстречу самому себе.

Иногда хочется думать, что это мышь. Настоящая, живая, тёплая. Маленький комочек жизни, выбравшийся из трещины в поисках крошек, хоть это будет его последней прогулкой. Иногда мне кажется, что это я сам, мой прошлый голос, мои шаги, мои вдохи, идущие ко мне сквозь стены, сквозь года, как эхо несбывшегося.

Что я стал настолько одинок, что память стала воспроизводить звуки, чтобы утешить. И если я прислушаюсь достаточно долго, то услышу не только дыхание, но и слова. Собственные Забытые. Какое-нибудь простое, незначительное «я дома». Которое однажды я сказал вслух, и оно осталось в этих стенах, затерялось, а теперь ищет меня, чтобы снова быть услышанным.

И всё же… признаюсь, я жду этих шагов. Пусть призрачных, пусть мнимых. Пока они есть, есть надежда.

***

Смешно, я вспоминаю не лица, не важные слова, не громкие события. Я вспоминаю, как в детстве прятался в этом же подвале, играя в крепость. Как однажды, лет в семь, сидел в этом углу с фонариком, воображая себя выжившим в разрушенном мире. Тогда это казалось игрой. Я был спасённым героем, а не заживо похороненным остатком цивилизации. Теперь я нахожусь в том же углу, только… игра стала реальностью.

Иногда мне хочется думать, что кто-то найдёт это. Что мои слова, мой карандаш, мой голос, проведённый по бумаге, прорвутся через камень и пыль, как росток, сквозь бетон. Что это не просто записки мёртвого. Мечты.

***

Я не сразу понял, что именно происходит. Не то, чтобы кружилась голова, а скорее, как будто внутри меня появилась неведомая пустота. Она перемещалась, скатывалась в живот, поднималась к сердцу, сжималась в затылке. Я чувствовал себя не усталым, а полым, как будто меня выгребли изнутри, но я всё ещё ходил, говорил, писал. Пустой сосуд, держащий на себе остатки намерения.

Потом пришла тошнота. Не такая, как при болезни или волнении. А глубокая, глухая, тяжёлая. Она сидела где-то в солнечном сплетении, как если бы кто-то плотно скатал комок жести и вставил внутрь меня. Я пытался не обращать внимания. Пил воду, мало её осталось, но жажда ушла раньше, чем началась тошнота. Я думал: «Это просто стресс. Просто желудок пуст. Просто ты обезвожен». Когда вырвало впервые, я не испугался. Я наблюдал. Как исследователь, глядящий на опыт, в котором сам стал предметом. Всё происходило будто снаружи.

В рвотных массах не было ничего, кроме прозрачной слизи, с привкусом меди или старой крови. Я лежал на боку, чувствуя, как мышцы живота продолжают сокращаться даже тогда, когда внутри уже нет ничего, кроме боли. И во всём этом была пугающая закономерность: будто тело действует по инструкции, заложенной заранее, независимо от меня. Как код, запущенный в системе, в которой давно отключён оператор.

***

Потом появилась «ломота». Сначала в пальцах. Они начинали мелко дрожать, словно в них замерзла вода и теперь расширяется льдом. Я пытался писать, но пальцы подчинялись с запозданием, как если бы между мной и ними возникла преграда, тонкая и вязкая. Суставы ныли. Локти, колени, шея, всё, что раньше просто было, теперь требовало осмысления, усилия. Даже моргание стало актом: веко двигалось как наждачная лента по сухому глазу.

Жар пришёл резко. Губы обветрились, кожа рук покрылась мелкими трещинками.

Головная боль. Она пришла медленно, как тень, но разрослась быстро, захватив всё. Сначала просто тяжесть, как будто кто-то положил на голову плиту и медленно вдавливает. Потом появились резкие, пульсирующие удары. Царапанье внутри черепа, как будто что-то пытается выбраться наружу. Я не мог думать. Мысль рвалась, не доходя до конца. Письмо стало путаться. Буквы соскальзывали. Я понял, что сойти с ума можно не от страха, а от того, что голова становится тюрьмой боли.

Я не знаю, какая это стадия. Там, в старых книгах, в «Методичках гражданской защиты», была таблица: — рвота в первые два часа — высокая доза — головная боль — да — слабость — да — спутанность сознания — скоро

Я даже нашёл когда-то у себя в рюкзаке старый выцветший листок с этими симптомами. Хотел выкинуть, но по какой-то причине не выкинул. Теперь он лежит рядом со мной, как пророчество.

***

Снилось, что я стою в очереди. Не понимаю зачем, не помню, как оказался там. Просто стою. Вокруг они. Молчаливые, неподвижные. Каждый смотрит вперёд, будто знает, куда идёт, и почему. Очередь тянется по пересохшей земле — по ней проходят трещины, как на старой посуде. Воздух сухой, обугленный, с привкусом ржавчины. Пыль не поднимается, будто боится нарушить порядок.

Вначале я думал, что это эвакуация. Что вот-вот за горизонтом встанет вертолёт, раскроются ворота убежища. Я искал глазами хоть кого-то в форме — нет. Только спины. Серые, согнутые. Некоторые — в бинтах. Один человек передо мной был в больничной рубашке, а ступни его были голыми, тёмными от сажи.

Я молчал. Все молчали. Даже не дышали, кажется. Только двигались — шаг вперёд, шаг вперёд. Я хотел обернуться, спросить — «куда мы идём?» — но горло было сдавлено, язык будто забыл, как складывать звуки. И только когда мы подошли ближе, я увидел яму. Она была не вырыта как будто земля сама раскрылась, устав носить нас. И стояли у края люди, кто-то ложился сам, кто-то просто исчезал в темноте. Не было звуков падения. Только пустота, принимающая своё.

Я стал узнавать лица.

Сначала, неуверенно, контуры были расплывчаты, но в них уже ощущалась какая-то определённость. Я пытался не смотреть, но взгляд всё равно возвращался. Лица не проявлялись сразу, они как будто проступали сквозь плотный слой времени, как изображения на старой фотобумаге.

Они не смотрели на меня, как будто не узнавали. Я закричал, во сне. Я помню это отчётливо. Горло порезало болью, но звук был глухой, отдалённый, будто из воды. И тут я понял: я не просто в очереди, будто я тоже мёртв.

Проснулся тяжело. Как будто не отдохнул, а только глубже ушёл в себя. После сна всегда приходит тишина. Даже слишком густая, как вода в затопленном колодце.

Я лежал долго. Прислушивался к себе, к пространству. Жив ли ещё? Где грань, по которой это можно понять? Пока ещё думаю — значит, да.

Я снова начал думать о радиации. Это стало почти привычным. Не шумит, не светится, не стучит.

***

Интересно, как долго ещё продержусь? Я чувствую, как уходит тело: мышцы вянут, кожа становится тонкой, в глазах всё чаще туман. Память путается. Мысль рассыпается, не успев завершиться.

В старых книгах были таблицы: дозы, симптомы, стадии. Но всё это… только слова. Цифры. А на деле вот: дрожащая рука, невозможность сделать вдох без боли, мутная рвота, словно организм сам себя выталкивает. Я не знаю свою дозу. Но чувствую, что конец недалеко.

***

И тут снова возвращается мысль, старая как страх: зачем? кто?

Иногда я думаю, а как это выглядело? Тот момент, когда кто-то нажало, подписал, отдал приказ. Был ли он спокоен? Считал ли, что поступает правильно? Или думал, что всё обойдётся, как всегда? Может быть, даже гордился: «Мы первыми». Или просто: «Они не оставили нам выбора».

Меня всегда поражало, как много решений делаются от имени людей, которые никогда не были спрошены. Как часто за словом «народ» скрываются три-четыре фигуры в серых костюмах. Они сидят за столами, проводят совещания, произносят речи, в то время как миллионы просто живут. Растят детей. Строят дома. Ждут весну.

Философы когда-то говорили, что человек — это мера всех вещей. Теперь я вижу, что человек — лишь ресурс. Он нужен до тех пор, пока ходит, платит, подчиняется. Потом… его можно заменить и просто вычеркнуть.

Системы, которые они создали, были построены не ради жизни. А ради управления.

***

Они говорили: «Мы защищаем будущее». Но я не вижу будущего.

Я вижу лишь долгую темноту.

Когда выжжены поля, когда обрушены города, когда в подземельях сидят старики, смотрящие в бетон, и дети, которые уже не спрашивают «почему», так как в этом больше нет смысла…

…кто победил?

***

Это финал человеческой мысли — точка, в которой разум, пройдя путь от огня до расщепления атома, не выдержал собственного могущества и сам себя уничтожил. Ведь всё начиналось с вопросов. С попыток понять мир.

— Что мы пытались доказать друг другу?

— Уничтожение — это сила?

— Мы готовы пойти до конца, даже если этот конец будет общим?

На это отвечать уже нет смысла.

Что дальше? Если где-то остались люди, то создадут ли заново мир? Или всё начнётся снова:

от страха — к оружию,

от границ — к войнам,

от слов — к приказам.

Сможет ли тот, кто выживет, понять, что мир не строится на сдерживании, на угрозе? Или первое, что он сделает, это создаст флаг, а за ним и армию?

И если снова будет флаг, и снова армия — значит, ничего не понято.

Значит, этот ад был лишь паузой. Перед следующим.

Иногда я думаю: может, человек просто не предназначен для мира.

Слишком уж велик соблазн иметь власть.

Или нет?

И я ошибаюсь, где человек способен быть другим?

Иногда мне хочется верить, что да. Что всё это не приговор, а просто сбой. Что внутри человека есть не только страх, но и сострадание. Не только жажда силы, но и память. Что он может остановиться не потому, что не может ударить, а потому что понимает цену удара.

Может быть, мы просто не успели вырасти. Слишком быстро получили слишком много. Огонь, электричество, атом, один за другим. Но сердце осталось прежним, испуганным. А мозг — нетерпеливым. Мы торопились стать богами, но забыли научиться быть людьми. Может эта причина объясняла наше поведение.

Что, если сегодня — последний день человечества? Что, если мы стоим на краю, не осознавая, что следующего шага может уже не быть, даже после того, что произошло? Но не везде так, верно? Мы привыкли думать, что конец придёт снаружи: удар метеорита, вспышка сверхновой. Но гораздо чаще гибель приходит изнутри медленно, системно. Может быть, именно так умирают разумные виды?

Концепция «великого фильтра» пугает. Возможно, разум — это лишь краткий миг между животной борьбой за выживание и самоуничтожением. Быть может, сотни, тысячи миров, рассеянных по космосу, уже прошли этот путь. Они создавали цивилизации, технологии, и неизбежно доходили до момента, когда сила, которую они приобрели, становилась слишком опасной в руках существ, ещё не научившихся жить друг с другом.

Если это правда, если мы не исключение, а часть этого закономерного цикла, то выходит, что сама Вселенная не предназначена для продолжительной разумной жизни. Что жизнь, способная познавать и творить, с той же лёгкостью разрушает. Мы вглядывались в звёзды и ждали ответа, надеясь найти братьев по разуму, но, может быть, тишина — это не молчание, а следствие. Эхо гибели тех, кто был до нас. Безмолвный космос как кладбище несостоявшихся надежд.

А если мы первые? Если нам выпал шанс стать исключением? И если мы разрушим себя, то это будет не просто трагедия. Это будет утрата самого смысла существования сознания в этой Вселенной.

***

Когда я снова провалился в полусон, меня разбудил кашель. Сухой, надрывный, с клокочущей хрипотой, будто лёгкие скреблись изнутри, ища выход. Он вырвался из меня неожиданно, как из чужого тела, настолько не своим казалось это звучание. Горло сжало судорогой, и с каждым новым толчком я чувствовал, как поднимается нечто вязкое, металлическое. На ладонь, покрытую пылью, упало несколько капель слизи.

Но всё же, среди этой безысходности, среди этого воздуха, сухого и жестокого, среди абсолютной тишины, я вдруг почувствовал нечто новое. Это было облегчение. Оно пришло неожиданно, как тень в пустынный полдень. Боль, что казалась неотъемлемой частью меня, отступила. Не ушла, но словно уступила место. Голова стала яснее. Дыхание, хотя всё ещё тяжёлое, выровнялось. Мышцы, недавно неотзывчивые, обрели хоть какую-то силу. Даже мысль, как треснутая ветка, вдруг собралась в цельную нить. Сознание снова стало ощущать само себя.

Я знал, что это обман. Не выздоровление. Просто очередная фаза. Момент перед концом, когда организм, выжав остатки энергии, словно прощается.

***

Снова этот враг… время. Столько его было, и так мало осталось. А главное, как мало сделал. Не успел, не понял. Интересно, есть ли хоть один человек, который уходит с чувством завершённости? Кто может с ясностью сказать себе в последние минуты: «Я был полон. Я был на месте»? Я не верю в таких. Время всегда ускользает. Как будто оно изначально не для нас.

Я вспоминаю всё, что хотел сделать позже. Те самые «потом», которых больше нет. Написать письмо тому, кого не забыл. Позвонить, хоть просто чтобы услышать голос. Закончить ту мысль, ту фразу, ту строчку. Сказать кому-то что-то важное, а кому-то просто «прости». Но всё откладывал. Потому что верил, что время есть. Оказалось, оно просто молчало, пока не решило закончиться.

И вот я думаю… Есть ли где-то ещё на этой земле человек, который лежит сейчас так же? Смотрит в потолок. Или в небо. И спрашивает себя те же самые вопросы:

— Почему всё так вышло?

— Почему страх и ярость стали нашими главными советниками?

— Почему самое страшное решение всегда принимается легче, чем самое простое добро?

Иногда мне кажется, что мы перестали верить в доброту без цели, в щедрость без обратной выгоды. В то, что человек может просто быть человеком.

***

Писать стало ещё труднее. Если раньше боль была терпимой, то теперь каждое движение даётся с трудом.

***

Жду, когда придёт.

***

Хочу спать.

Возможно, это будет мой последний сон.