Три дороги

МОСКВА

В конце октября Москва просыпалась медленно, хотя городская жизнь начиналась задолго до рассвета. Под окнами гостиницы уже проходили первые трамваи, на куполах церквей звонили колокола, на перекрёстках шипели тормоза грузовых машин, а над крышами, где ещё держалась ночная сырость, медленно поворачивались лопасти небольших ветрогенераторов. С Яузы тянуло холодом. У тротуаров лежали влажные листья, и дворники с длинными деревянными щётками сгребали их к решёткам водостоков, пока громоздкие коммунальные машины на паровой тяге не успели собрать очередную порцию городского мусора.

Москва после Архаизации сохранила привычку быть большой.

Она не стала городом музеев, хотя музеев в ней хватало. Старые здания отреставрировали, новые строили рядом, не пытаясь любой ценой отделить двадцать второй век от двадцатого. На одной улице мог стоять дореволюционный особняк, за ним — тяжёлое, советское ещё конструктивистское здание с широкими окнами и бетонными козырьками, а через дорогу поднималась в стиле русского ретрофутуризма башня из стекла и светлого камня, увенчанная мачтой радиосвязи. По проспектам ходили электрические автобусы, дизельные грузовики и автомобили с механическими коробками передач; возле вокзалов грохотали паровые маневровые машины, а над окраинами иногда появлялись небольшие транспортные дирижабли, которым было проще обогнуть город с воздуха, чем пробиваться через центр мегаполиса с населением почти пятьдесят миллионов жителей.

Технологический прогресс здесь измеряли не количеством новых устройств, а тем, насколько хорошо старые механизмы адаптировали к новой эпохе.

Илья Воронцов ценил именно это.

Он вышел из гостиницы без спешки, поправил воротник светлой рубашки и застегнул верхнюю пуговицу синего пальто. На голове был котелок; кепи он оставлял для работы, а сегодня его ждал Совет цивилизационной инфраструктуры.

У тротуара его ожидал новый «Руссо-Балт», русская имперская автомарка, возрождённая усилиями инженеров-энтузиастов, стильные авто высочайшего качества, выпускаемые путём ручной сборки в Петрограде, Риге и здесь, в Москве, — на базе бывшего АЗЛК.

Автомобиль выглядел так, будто конструктор начала двадцатого века получил возможность заказать себе кузов дубль-фаэтона с откидным верхом, но с начинкой текущего века двадцать второго: длинный капот с бронзовым маскотом над хромированными решётками радиатора — двуглавым орлом, но без корон, круглые фары в никелированных корпусах, широкие, с плавными обводами крылья, запасное колесо, закреплённое сбоку, и массивные подножки. Только при открытой двери становилось видно, что внутри нет ничего музейного. Под полом скрывалась современная силовая установка, приборная панель была собрана на точных механических индикаторах, а двигатель мог работать на нескольких видах топлива.

Шофёр вышел навстречу.

— Совет, Илья Сергеевич?

— Совет.

— Тогда лучше не по Тверской. Там ремонт.

Илья извлёк из нагрудного пиджачного кармашка золотой брегет, откинул крышку и посмотрел на циферблат.

— Сколько потеряем?

— Минут двадцать.

— Едем через Тверскую. Опаздываем.

Шофёр усмехнулся.

— Я так и думал.

Автомобиль мягко тронулся. Пневморезина каучуковых покрышек двигалась по немного неровной брусчатке, скрадывая стыки между камнями. Хромированные спицы колёс сияли в утренних солнечных лучах.

Илья откинулся на кожаную спинку сиденья и посмотрел в окно. Москва проплывала мимо не парадной картинкой, а обычным рабочим городом: у хлебопекарни разгружали муку, возле станции двое ремонтников меняли секцию контактной линии, из школьных ворот гимназии для мальчиков высыпали дети в одинаковых серо-синих шинелях.

На противоположной стороне улицы открывалась аптека, и перед дверью уже стояла небольшая очередь. Как и раньше, четыре века назад, в начале столетия двадцатого, в аптеках продавали морфий и кокаин, исключительно по рецепту, однако страждущие рецепты имели. Рядом механик в синем комбинезоне лежал под автомобилем, высунув из-под шасси ноги в бриджах и хромовых сапогах, а его напарник держал переносную лампу.

Ничего необычного.

Илья любил Москву именно за это.

У здания Совета автомобиль остановился.

Илья вышел из авто и поднялся по широким ступеням. Перед фасадом стояла скульптурная группа, которую он помнил ещё со студенческих лет: четверо рабочих удерживали над головой стальную балку, а между ними находилась фигура инженера с раскрытым чертежом. На постаменте было выбито имя Алексея Валерьевича Волкова — первого президента СШЕРЯК и одного из авторов Доктрины Архаизации.

Волков не был для него святым или идолом. Илья вообще не любил людей, которых превращали в памятники при жизни, а после смерти — в удобные для окружающих объяснения их собственной истории. Но решения Волкова он считал правильными.

Последний технологический кризис не оставил человечеству красивого выбора.

Сначала вышли из-под контроля автономные боевые системы. Потом начались аварии на объектах, которые никто уже не мог отключить вручную. В одних регионах города избавлялись от жителей, выталкивая их в более безопасную и сытую сельскую местность, в других промышленность продолжала работать, хотя людей, способных ею управлять, было катастрофически мало.

Нанотехнологические комплексы, предназначенные для ремонта инфраструктуры, стали распространяться самостоятельно, перестраивались под военные цели и начинали охоту на людей. Биологические системы, созданные для очистки окружающей среды, начали менять экосистемы быстрее, чем учёные успевали понять последствия. Реактивные дроны методично расстреливали города. Государства пытались сохранить прежние технологии под контролем и одновременно использовали их друг против друга.

Войны были локальными и дистанционными, человечеству хватило благоразумия не применять атомное оружие, уничтожению подвергались прежде всего города, где была сосредоточена военная промышленность, но сельскую местность не трогали, поскольку участники военных конфликтов не хотели разрушать продовольственную базу для своих оккупационных войск, и только поэтому апокалипсис — не наступил.

Ситуация была отягощена действиями мощных искусственных интеллектов, использованных путём хакерских взломов против своих хозяев.

В какой-то момент человечество обнаружило простую вещь: сложную систему можно построить за несколько десятилетий, а потерять способность её трансформировать — за несколько недель.

Когда промышленный потенциал воюющих сторон снизился до критического уровня, войны, а по сути — одна глобальная мировая война, — закончились, поскольку воевать стало нечем. Мировые державы договорились заморозить конфликты, и постиндустриальная эпоха снова сменилась традиционной. На складах оставалась законсервированной старая техника, и не только военная.

После этого Архаизация перестала быть политическим лозунгом.

Она стала способом выжить.

Часть технологий уничтожили. Часть законсервировали. Часть передали под международный контроль. Автономный искусственный интеллект оказался запрещён почти полностью, оружие без человека в контуре управления, беспилотники всех типов — тоже. Наносистемы, способные самостоятельно воспроизводить материю или изменять живой организм, объявили вне закона. Генетическое конструирование человека остановили. Энергетические комплексы, которые нельзя было надёжно отключить или обслуживать обычными средствами, демонтировали.

Человечеству хватило ума не только отказаться от атомного оружия, но и договориться о взаимном его уничтожении. Одновременно была запрещена и мирная атомная энергетика.

Все цифровые технологии были отменены. Вернулась аналоговая эпоха.

Осталось то, что человек мог понять, проверить и при необходимости починить сам.

Пар.

Дизель.

Электричество.

Сталь.

Химия.

Механика.

Именно на этом фундаменте возник СШЕРЯК — Соединённые Штаты Европы, России, Японии и Китая. Северная Америка, бывшие США и Канада, также вошли в геополитическую трансконтинентальную конфедерацию, поскольку сохранить необходимый уровень экономики стало возможно лишь благодаря глобализации наиболее мощных экономически частей Америки и Евразии.

За два столетия после кризиса СШЕРЯК стали самым богатым и стабильным государственным объединением на планете. Его граждане не считали себя богачами; для них нормальной жизнью были работающая медицина, безопасные улицы, образование, электричество без перебоев, железные дороги, доступное жильё, право собственности и возможность сесть в поезд в Москве и оказаться в Варшаве, Париже или Пекине, не проходя ни одной пограничной заставы.

Илья никогда не забывал, какой ценой досталась эта нормальность.

Именно поэтому его настораживало всё, что могло её разрушить.

Он вошёл в здание Совета, отдал пальто гардеробщику, подошёл к стеклянной будке КПП и предъявил охраннику в звании подпоручика служебное удостоверение.

— Воронцов?

— Да.

— Третий этаж. Кабинет триста четырнадцать.

— Спасибо.

Ли Вэй уже ждал его у лифта.

— Ты рано, — сказал Ли.

— Ты тоже.

— Я приехал двенадцать минут назад.

— Тогда я действительно рано.

Ли едва заметно улыбнулся.

Он был в тёмном костюме и длинном пальто, волосы аккуратно зачёсаны назад. В руке держал складной веер из бамбука и шёлка, который использовал не столько по назначению, сколько как привычный предмет, позволявший занять руки во время долгих разговоров.

Двери лифта открылись.

— Джон опаздывает, — сообщил Ли.

На третьем этаже их встретила секретарь Совета и без объяснений провела в конференц-зал.

Джон Рид появился через четыре минуты.

Он вошёл быстро, на ходу снимая перчатки, поставил на стол кожаный портфель и только после этого пожал руки коллегам.

Ли закрыл веер.

— Иногда мне кажется, что американская инженерная школа основана на отсутствии страха перед последствиями.

— А китайская — на страхе перед неправильным оформлением последствий.

Дверь открылась прежде, чем китаец успел ответить.

Вошёл председатель Совета цивилизационной инфраструктуры — невысокий седой человек в тёмном костюме. Он не поздоровался отдельно ни с кем из них, обезличенно кивнул всем сразу, прошёл к торцу стола и положил перед собой тонкую папку.

В комнате стало тихо.

За окном Москва продолжала жить своей обычной жизнью. По соседнему мосту прошёл пассажирский экспресс. Кремовые вагоны блеснули на солнце, мелькнули золотые полосы, и поезд скрылся за зданиями, оставляя за собой дым паровоза.

Председатель открыл папку.

— Вы трое работали вместе почти десять лет. Трансевразийский промышленный пояс, восстановление восточных портов, северные энергетические узлы, южные железнодорожные коридоры.

— Было дело, — сказал Джон.

— Поэтому Совет решил не создавать новую группу инспекторов.

Ли посмотрел на папку.

— Что случилось?

— Ничего.

Джон нахмурился.

— Обычно после этих слов что-нибудь случается.

Председатель впервые улыбнулся.

— Именно поэтому я и не сказал бы вам правду, если бы случилось.

Он достал три карты.

Первая легла перед Джоном.

Нью-Йорк — Мехико.

Вторая — перед Ли.

Пекин — Мумбаи.

Третья — перед Ильёй.

Москва — Париж — Киншаса.

На каждой карте разноцветными линиями и значками были обозначены железные дороги, энергетические узлы, нефтяные терминалы, порты и участки дорог, которые требовали восстановления.

Илья наклонился над своей картой.

— Что мы должны сделать?

— Провести техническую оценку.

— Чего именно?

— Возможности устойчивого развития.

— Для кого?

Председатель посмотрел на него.

— Для территорий Внешнего Мира.

В комнате снова стало тихо.

На стене за спиной председателя висела большая карта Земли. Светло-голубым цветом были обозначены территории СШЕРЯК — от Калифорнии до Окинавы, если смотреть через Атлантику, от Северного полюса — до Средиземного моря, с севера на юг. Всё остальное пространство оставалось серым.

Красная линия по границе была очень толстой.

— Официальная задача, — продолжил председатель, — определить, какие регионы способны восстановить промышленность, энергетику, транспорт и базовые государственные институты без запрещённых технологий и без постоянной внешней администрации.

— А неофициальная? — спросил Джон.

Председатель не ответил сразу.

Ли раскрыл веер.

— Если территория способна существовать самостоятельно, — произнёс он, — зачем ей постоянное внешнее управление СШЕРЯК?

Председатель посмотрел на него.

— Вот это вам и предстоит выяснить.

Джон перевёл взгляд на карту.

— А если не способна?

— Тогда расширяется программа гуманитарной стабилизации.

— Что входит в программу?

— Зависит от территории.

Илья поднял голову.

— То есть?

Председатель перелистнул папку.

— Где-то потребуется построить больницу. Где-то восстановить электростанцию. Где-то поставить очистные сооружения. Где-то обеспечить безопасность железнодорожного коридора.

— А если безопасность обеспечивается армией? — спросил Джон.

— Значит, армией.

Ответ прозвучал спокойно, почти буднично.

Илья снова посмотрел на карту.

Вокруг Мексики были обозначены нефтяные районы и железнодорожные узлы. На индийском направлении красные линии сходились к портам, водохранилищам и крупным городам. Африканский маршрут был испещрён месторождениями, реками, шахтами и транспортными коридорами.

— Почему именно мы? — спросил он.

Председатель посмотрел на его руки.

— Потому что вы умеете отличать неисправную машину от неисправной системы.

Илья ничего не ответил.

Председатель закрыл папку.

— И ещё одно. Вы будете работать отдельно, то есть полностью автономно.

Джон нахмурился.

— Почему?

— Потому что Совет хочет получить три независимых заключения.

— То есть мы не должны созваниваться?

— После начала маршрута — нет.

— Даже если найдём одно и то же?

— Особенно если найдёте одно и то же.

Джон перестал улыбаться.

Ли медленно сложил веер.

Илья посмотрел на третью карту. Красная линия тянулась от Москвы через Европу к Парижу, затем пересекала Средиземное море и уходила глубоко в Африку.

— Срок?

— Три недели на обследование. Затем возвращение и сводный доклад.

— Оружие?

— Не носите.

Джон поднял брови.

— Вы отправляете инженера в Мексику и говорите ему не носить оружие?

— Охрана будет.

— А если охрана окажется частью проблемы?

Председатель впервые перестал улыбаться.

— Тогда запишите это в отчёт.

Он встал.

Совещание закончилось.

Никто из троих не двинулся сразу.

За окном прошёл ещё один поезд. На этот раз грузовой. За паровозом тянулись цистерны, контейнеры и платформы со стальными балками. Всё двигалось по расписанию, без задержек, без паники, без солдат на крышах вагонов.

Джон первым поднял карту.

— Мехико.

Ли взял свою.

— Мумбаи.

Илья свернул африканскую карту.

— Киншаса.

Они вышли из зала.

В коридоре Джон остановился.

— Илья.

— Что?

— Ты заметил?

— Что?

Джон постучал карандашом по своей карте.

— Нам дали три маршрута, на которых одновременно находятся железные дороги, энергетика, вода, порты и месторождения.

Ли посмотрел на него.

— Я заметил.

— И что это значит?

Ли раскрыл веер, подумал и снова закрыл его.

— Пока ничего.

Илья убрал карту во внутренний карман пальто.

— Вот и хорошо.

Они разошлись в разные стороны.

Через три дня Джон должен был сесть в Нью-Йорке на экспресс до Мехико.

Ли — в Пекине — на южный международный поезд.

Илья получил билет до Парижа, где его уже ждал межконтинентальный дирижабль.

Москва продолжала работать.

На вокзалах продавали кофе, в школах звенели звонки, на заводах сменялись бригады, а под землёй насосы круглые сутки перекачивали воду из одного резервуара в другой.

Над городом, на фасаде Совета, серебряными буквами была выбита формула, которую Илья знал с детства:

ЦИВИЛИЗАЦИЯ СУЩЕСТВУЕТ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ЕЮ УПРАВЛЯТЬ.

Он прошёл мимо таблички, не поднимая головы.

Тогда ему казалось, что это предупреждение относится к машинам.

Позже он поймёт, что предупреждение было совсем о другом.

ДОРОГА ДЖОНА

Центральный вокзал Нью-Йорка Джон Рид любил больше большинства инженерных сооружений Америки, хотя никогда не признавался в этом коллегам. Слишком уж много в нём было от театра: огромный свод над платформами, часы под аркой, латунные указатели, мраморные лестницы, электрические табло с механическими перекидными цифрами и десятки путей, уходивших в тоннели под Манхэттеном.

Поезд на Мехико стоял у шестого, дальнего от платформы пути.

Джон остановился перед локомотивом и снял шляпу. Перед ним стоял тяжёлый дизель-электрический локомотив с длинным серебристым капотом, закруглённой кабиной и двумя боковыми блоками охлаждения. На солнце никелированные детали блестели так ярко, что приходилось щуриться.

— Красавец, — сказал Джон.

Проводник, стоявший рядом, посмотрел на него с уважением.

— Инженер?

— Производственник.

— Тогда вам в музей.

— Почему?

— Там такие же стоят.

Джон рассмеялся.

— Эти работают.

Он поднялся в вагон.

Внутри поезд оказался ещё лучше. Двери закрывались бесшумно, панели были отделаны светлым орехом, латунные поручни отполированы до зеркального блеска. Вдоль коридора горели матовые лампы, возле каждого купе находился небольшой механический звонок для проводника. В спальном вагоне были отдельные купе с двумя мягкими диванами, умывальником, компактным биотуалетом и шкафом для одежды. В ресторане белые скатерти соседствовали с тяжёлым серебром, обслуживание пассажиров первого класса вышколенными стюардами было безупречным.

Джон бросил портфель на кожаный диван, снял пальто и пошёл по ковровой дорожке в вагон-ресторан.

Официант поставил перед ним поднос с кофе, яйцами, беконом, тосты и сегодняшней газетой. Мимо окна медленно проплывали платформы, склады, подъёмные краны и огромные мастерские, занимавшие несколько кварталов вдоль реки.

Нью-Йорк давно перестал быть городом небоскрёбов. После Архаизации часть старых башен разобрали, потому что их обслуживание обходилось слишком дорого, а на освободившемся пространстве выросли заводские корпуса, жилые кварталы, станции и склады. Но Манхэттен по-прежнему оставался Манхэттеном: высотным, плотным, шумным, дорогим и удивительно живучим.

Доктрина Архаизации предусматривала отказ от увеселительных заведений в пользу производства. Отказ от передовых технологий был подкреплён аскезой и рациональностью. Необходимо было постоянно наращивать экономический и промышленный потенциал, поэтому вместо целых кварталов с казино, дорогих ресторанов и клубов — теперь, в двадцать третьем веке — простирались цеха заводов, тепловые и электростанции, химические предприятия, гидропонные фермы — неуклонно растущее население нужно было кормить.

Так, например, Лас-Вегас славился в эпоху Архаизации не как царство азарта, а плантациями овощей и злаков, от горизонта до горизонта, в пустыню бывшего штата Невада подвели воду через подземные источники и каналы, вырытые от Тихого океана через Калифорнию и Орегон. В Техасе и Монтане, как в веке девятнадцатом, ковбои в широкополых шляпах гнали по прерии бесконечные стада коров, в бывшем же заповеднике Йеллоустон паслись тучные стада бизонов и мустангов как во времена освоения Дикого Запада.

Вот только индейцев не было. Всех их, даже из резерваций — депортировали в Мексику.

Манхэттен же по-прежнему сиял неоном небоскрёбов, клубы и рестораны приветливо открывали двери перед толстосумами, и там можно было купить любую контрабанду.

Поезд тронулся.

За городом пошли промышленные районы Нью-Джерси. Между заводами зеленели небольшие парки, вдоль путей стояли цистерны, а на дальнем плане виднелись водонапорные башни. Всюду крутились лопасти ветряков. Потом начались пригороды, фермы, леса и небольшие станции, каждая из которых работала по одному расписанию, согласованному с соседней линией.

Джон знал цену этой точности.

Он знал, сколько инженеров требовалось для обслуживания железной дороги, сколько стали уходило на рельсы, сколько угля и топлива потребляли электростанции, сколько запасных частей должно находиться на складах, чтобы одна сломанная муфта не остановила движение на сто миль вокруг. Поэтому, когда человек говорил ему, что цивилизация СШЕРЯК существует благодаря политической воле, Джон обычно отвечал, что политика может приказать построить завод, но не заставит насос работать без подшипника.

Здесь насосы работали.

Именно поэтому он гордился своей страной.

К полудню поезд пересёк Аппалачи. За окном потянулись лесистые склоны гор, между которыми белели небольшие городки. Потом горы остались позади, и начались равнины.

На следующий день пейзаж изменился.

Зелени стало меньше. Горизонт раздвинулся. За окнами тянулись бесконечные жёлтые поля, засеянные пшеницей и кукурузой, элеваторы, небольшие фермы и линии электропередачи. Иногда мелькали старые бетонные фундаменты — остатки сооружений прежнего мира, которые так и не стали восстанавливать.

К вечеру третьего дня поезд вошёл в Техас. Сначала пошли ранчо, ковбои клеймили скот, гнали коров к рекам и озёрам. Затем — по обоим сторонам поезда крутил лопасти целый лес ветряков, а качалки гнали по нефтепроводам иссякающую уже нефть.

Джон подумал, что скоро нефть иссякнет, и тогда человечество просядет по временной шкале ещё дальше в прошлое, перейдя на пар.

Южнее мирная железная дорога превратилась в военную. Вдоль насыпи появились вышки, прожектора и бетонные ограждения, а на станциях стояли патрульные машины. На крышах вагонов никто не дежурил, но Джон заметил, что окна начали закрывать пуленепробиваемыми ставнями после наступления темноты.

Утром поезд остановился.

За окном не было вокзала.

Перед составом по обе стороны, насколько можно было увидеть, проходил высокий металлический забор с бухтами колючей проволоки под напряжением, за ним — ров с водой, несколько рядов бетонных заграждений и широкая полоса пустой земли. По другую сторону фронтира находились люди.

Сначала Джон решил, что их несколько сотен.

Потом увидел дальний конец толпы.

И понял, что ошибся.

Их были тысячи.

Семьи стояли вплотную друг к другу. Многие держали сумки, канистры, свёртки с одеждой. Мексиканцы, индейцы, метисы. У женщины возле самого ограждения на руках спал ребёнок. Рядом старик в грязном пальто опирался на палку. Мужчина кричал что-то пограничникам, размахивая документами.

Джон подошёл ближе к стеклу.

— Почему их не пропускают?

Проводник стоял в проходе.

— У них нет разрешений.

— Они же люди.

Проводник посмотрел на него без раздражения.

— Конечно.

Снаружи раздался протяжный сигнал.

Пограничники начали двигаться вдоль ограждения.

Толпа качнулась.

Сначала Джон увидел, как несколько человек забрались на бетонный блок. Потом заграждение пошло ходуном. Люди сзади напирали на тех, кто стоял впереди, и те уже не могли отступить.

— Что происходит? — спросил Джон.

Проводник ничего не ответил.

Через секунду над забором ударила пулемётная очередь.

Джон отшатнулся от окна.

Поезд не двинулся.

На несколько мгновений весь вагон словно замер. Кто-то положил вилку. Женщина за соседним столиком отвернулась. Пожилой мужчина продолжил читать газету.

Снаружи кричали.

Потом стало тише.

Поезд пошёл быстрее, словно машинист не хотел портить пассажирам настроение и аппетит, вдоль полотна мазнуло красным. Красная широкая полоса на выжженном солнце песке. И люди, которые лежали вповалку, источники этого красного.

Джон смотрел на землю по ту сторону стекла и видел, как люди уводят тех, кто ещё может идти.

Затем машинист ударил по тормозам, вагоны застучали друг о друга сцепками, разжался механический скрежет и визг, от тепловоза вырвалось облако горячего пара. Позади снова раздались пулемётные и автоматные очереди и истошные крики. Затем всё стихло. Поезд остановился и наступила звенящая тишина.

— Почему поезд стоит? — спросил Джон.

Проводник ответил:

— Пока не закончат.

— Что именно?

— Процедуру.

Слово прозвучало настолько обыденно, что Джон не сразу понял его смысл.

Он вышел в коридор.

В соседнем вагоне сидели пассажиры. Некоторые смотрели в окна. Другие закрыли шторы. Ресторан продолжал работать: официанты убирали тарелки после завтрака, кофейник стоял на подогревателе, механические часы над дверью показывали восемь сорок семь.

Джон вернулся к своему месту.

Напротив него сидел пожилой американец, южанин в безупречном костюме, в ковбойской широкополой шляпе.

— Первый раз? — спросил тот.

Джон посмотрел на него.

— Что?

— На южной границе.

— Да.

Мужчина сложил газету.

— Потом привыкнете.

— К чему?

Южанин не ответил. Он снова развернул газету.

Джон не стал продолжать разговор.

Поезд тронулся через двадцать минут.

Америка осталась за спиной.

За окнами появились сухие равнины, редкие кустарники, пыльные дороги и станции, вдоль железнодорожного полотна стояли вооружённые люди. На одном из переездов Джон увидел сгоревший грузовик. Его кузов был обуглен, но колёса ещё держались на осях.

На следующей станции вошёл офицер пограничной службы.

— Предъявите документы.

Джон подал паспорт, допуск и командировочное удостоверение из Москвы.

Офицер внимательно посмотрел на фотографию, затем на него.

— Инженер промышленного производства. Инспектор.

— Верно.

— Не выходите из состава без разрешения.

— Почему?

— Здесь не Нью-Йорк.

Офицер вернул паспорт.

Поезд снова тронулся.

Через несколько часов они увидели Мексику.

Высокое синее небо, серо-жёлтые горы, редкая растительность, белая пыль вдоль дороги, по которым катились шары перекати-поле. Между холмами стояли одноэтажные дома с плоскими крышами. Некоторые были целыми. На крышах сушилось бельё, возле дверей играли дети. На полях работали люди.

А дальше, за поворотом, показалась электростанция.

Джон сразу узнал тип оборудования.

Старые дизель-генераторы, две турбины, распределительная подстанция, резервуары для топлива. Установка была построена ещё до Последнего технологического кризиса, но основное оборудование сохранилось.

Он прижал ладонь к стеклу.

— Вот это можно поднять, — сказал он.

Сидевший рядом сотрудник охраны посмотрел на него.

— Что?

— Станцию.

— Вам лучше не обещать этого раньше времени.

— Я не обещаю. Я вижу.

Станция исчезла за холмом.

Через час поезд подошёл к первому крупному мексиканскому городу.

На перроне стояли люди в форме местной армии, представители администрации и несколько мужчин в одинаковых песочного цвета куртках военного покроя, ковбойских шляпах, вооружённых короткими автоматами. На рукавах у них не было нашивок с государственным флагом СШЕРЯК — четырёх красно-жёлтых скрещенных молний на фоне голубой территории Американо-Евразийской конфедерации.

Только эмблема частной военной компании — оскаленная морда пумы.

Джон запомнил её.

Он видел такую же на документах, которые лежали в его портфеле.

И только тогда понял, что поезд привёз его не просто в страну, которую предстояло обследовать.

Его привезли на территорию, где кто-то уже заранее решил, что именно здесь должно работать.

ГРАНИЦА И МЕКСИКА

После границы поезд шёл ещё почти час по пустому участку пути, и Джон перестал смотреть в окно. Впервые за много лет ему было неинтересно, как устроена железная дорога.

Он сидел в кресле у окна вагона, положив блокнот на колени, и машинально вертел карандаш между пальцами. В вагоне было тепло. Под потолком горели матовые электрические плафоны, официант собирал кофейные чашки, в вагоне-ресторане негромко играло пианино. За стеклом тянулась Мексика.

Поезд ехал медленно, почти со скоростью пешехода. Иногда он останавливался, и из первого и последнего вагонов, где располагалась вооружённая охрана, выходили вооружённые люди уже со знакомыми Джону нашивками на рукаве с оскаленной пумой. ЧВК. Они проверяли рельсы.

Один раз на склоне небольшого холма появились люди в камуфляже. Они передвигались на джипах без крыши, в руках сжимали короткие автоматы и карабины. Их лица были закрыты балаклавами и шарфами до самых глаз. ЧВК тут же приняли боевое построение и сделали предупредительные выстрелы в воздух.

Боевики наркокартеля, контролирующего эти места, исчезли за холмом.

Другие люди, без оружия, испуганные и жалкие, стояли вдоль железной дороги на протяжении нескольких километров, там, где ещё недавно проходила пограничная зона. Кто-то махал руками, кто-то просто смотрел вслед составу. Несколько мальчишек бежали за последним вагоном, пока их не отогнала охрана. Потом начались рынки: навесы из разноцветной ткани, ящики с фруктами, ряды старых велосипедов, мотоциклов и деталей, которые Джон поначалу принял за металлолом, а через несколько секунд понял, что это вполне действующие карбюраторы, насосы и корпуса редукторов.

На станции стоял старый тепловоз. Краска облупилась, одна дверь была приварена, но двигатель работал ровно.

Джон невольно улыбнулся.

— Вот это уже интересно, — сказал он.

На платформе какой-то парень в синей рубашке как раз снимал с двигателя крышку клапанного механизма. Рядом лежали инструменты, половина которых была изготовлена вручную.

Поезд прошёл мимо.

Через десять минут рельсы резко дёрнуло.

Чашка на столике подпрыгнула, кофе выплеснулся на блюдце. Где-то впереди раздался протяжный металлический удар, затем состав начал тормозить.

Джон поднялся раньше, чем успел подумать.

— Что случилось?

Ответ пришёл через минуту. Проводник пробежал по вагону, затем вернулся и сообщил, что впереди повреждён участок пути.

Повреждён — это было мягко сказано.

После того как поезд остановился, Джон увидел из окна, что два рельсовых стыка разошлись почти на десять сантиметров. Между полотном и насыпью торчали куски старой арматуры.

Начальник состава уже разговаривал с командиром ЧВК у головного вагона.

— Местные требуют оплату за проезд, — сказал проводник.

— За что?

Проводник пожал плечами.

— За то, что разрешат проехать через эту зону.

Джон посмотрел на рельсы.

— А если не разрешат?

— Тогда поезд не поедет.

Джон взял чемодан с инструментами и вышел.

Начальник состава попытался его остановить, но через минуту сам понял бессмысленность спора. Если состав останется на этом месте до ночи, пассажиры будут гораздо уязвимее, чем во время короткой остановки.

Джон присел у рельса. Через несколько минут к нему подошёл человек лет пятидесяти, худой, в пыльной рабочей куртке.

— Не трогайте, — сказал он по-английски. — Если вы почините путь, местные потребуют с нас вдвое больше.

— А если я не трону, поезд здесь останется.

— Да.

— Тогда помогайте.

Мужчина посмотрел на него, потом на чемодан с инструментами.

— Вы инженер?

— По образованию. По характеру — человек, который хочет проехать этот отрезок до темноты.

Мексиканец усмехнулся.

Они работали почти сорок минут. Пришлось заменить одну из шпал, сменить крепление, стянуть стык временной скобой и подложить под просевший участок несколько обрезков металла.

Когда Джон поднялся, его руки были в грязи и машинном масле.

— До следующей станции дойдёт, — сказал мексиканец.

— Как вас зовут?

— Мигель Ортега. Сопровождаю поезд, ремонтник.

Мигель посмотрел на поезд.

— Ваши инженеры обычно не выходят из вагонов.

— Я обычно тоже не выхожу.

Мигель ничего не ответил.

Поезд снова тронулся.

К вечеру они добрались до промышленного района, где должна была находиться станция технического обслуживания.

На карте она обозначалась как крупный энергетический узел. В этом месте поезд остановился на почти сутки.

В действительности Джон увидел несколько длинных бараков, резервуары, склад горючего и старую электростанцию с тремя высокими трубами. Из двух труб шёл дым.

Третья была разрушена наполовину.

На территории стояли грузовики с эмблемами СШЕРЯК и всё той же ЧВК с пумами на рукавах комбезов.

Джон остановился.

Мигель тоже заметил машины.

— Вот и приехали.

— Это ваша станция?

— Уже нет.

Джон повернулся к нему.

— Что значит «уже»?

— Раньше была нашей. В том смысле, что контролировалась правительством Мексиканской республики. Сейчас здесь хозяйничает Среднемексиканский картель.

Он сказал это без обиды, почти буднично, и именно поэтому Джон запомнил интонацию.

Их провели внутрь.

Электростанция оказалась старой, но вполне приличной. Два дизель-генератора были законсервированы, третий работал с перебоями. На стенах сохранились схемы распределительной сети. Джон быстро понял, что оборудование можно восстановить.

Он провёл ладонью по корпусу генератора, открыл смотровой люк, попросил фонарь, проверил состояние щёток и подшипников, затем велел Мигелю принести журнал обслуживания.

— Если найдём нормальное топливо и поставим новый регулятор, второй агрегат можно поднять за неделю, — сказал Джон.

Мигель посмотрел на него.

— Здесь нет топлива.

— В резервуарах есть.

— Это топливо для вагонеток шахты.

Джон замолчал.

За стеной загрохотал двигатель.

— Какой шахты?

Мигель показал на карту.

В нескольких десятках километров от станции находились нефтяное месторождение и карьер по добыче бокситов, с подземной шахтой.

— Электричество отсюда идёт туда?

— В основном.

— А город?

Мигель провёл пальцем по другой линии.

— Вот город.

— Почему такая тонкая линия?

— Потому что город получает то, что остаётся после месторождения.

Джон ещё раз посмотрел на схему.

Система была совершенно понятной. Настолько понятной, что ему стало неприятно.

Он привык видеть в инженерии последовательность: есть источник энергии, есть сеть, есть потребитель; если где-то не хватает мощности, увеличивают генерацию или уменьшают нагрузку.

Но здесь проблема была не в генераторе.

Проблема была в том, кому принадлежала линия электропередач.

На следующее утро Мигель привёл его в старую диспетчерскую.

Там хранились папки с чертежами. Бумага пожелтела, некоторые листы были испачканы маслом, но схемы оставались читаемыми.

Джон раскладывал их на столе одну за другой.

— Это вы проектировали?

— Нет. Мой отец. Потом я продолжил.

На одном чертеже была показана первоначальная схема энергосистемы района. На другом — расширение, которое так и не завершили.

— Здесь вы собирались построить вторую подстанцию.

— Да.

— Почему не построили?

Мигель долго молчал.

— Нам не дали кредит.

Джон поднял голову.

— Кто?

— Сначала никто не запрещал. Нам просто предложили подождать. Потом пришли специалисты из СШЕРЯК. Сказали, что помогут с оборудованием. Потом предложили кредит — под большие проценты. Потом потребовали, чтобы охрану объектов обеспечивали их люди. Потом оказалось, что кредит связан с концессией на месторождение.

Он перевернул следующий лист.

На нём стояла печать внешней администрации.

— А потом электростанция стала частью нефтяного и бокситового проектов.

Джон смотрел на чертёж.

— Но ведь электричество всё-таки появилось.

— Появилось.

— Производство выросло.

— Выросло.

— Значит, соглашение сработало.

Мигель кивнул.

— Для кого?

Вопрос прозвучал спокойно.

Джон так и не дождался ответа, но и без него всё было ясно.

Снаружи кто-то включил сирену. По двору прошла колонна грузовиков, охраняемая вооружёнными людьми. За сетчатым забором рабочие грузили оборудование.

Джон снова посмотрел на чертёж.

Когда-то здесь должна была быть сеть.

Теперь здесь проходила линия от электростанции к месторождению, линия от месторождения к порту и ещё одна — короткая, изношенная, к городу, к людям.

Он взял карандаш и поставил отметку на схеме.

— А если восстановить старую сеть?

Мигель посмотрел на него.

— Кто даст вам разрешение?

Джон хотел ответить, что разрешение не требуется для ремонта линии, если она технически пригодна и ремонтоспособна.

Но не сказал.

Днём Джон поднялся на крышу диспетчерской.

Отсюда город был виден почти целиком. За окраиной начинались холмы, дальше стояли нефтяные вышки, а над ними медленно двигались облака.

Город жил.

На рынке торговались женщины, у мастерской несколько рабочих разбирали какие-то железки со старого грузовика, дети гоняли мяч между домами, по двору, завешанному стиранным бельём. Из трубы небольшой фабрики шёл белый дым.

Бедный город, которому постоянно не хватало самого необходимого.

Вечером он открыл блокнот и написал:

Энергетическая система пригодна к восстановлению. Основное ограничение — не техническое.

Он остановился, потом дописал ниже:

Местная промышленная база способна поддерживать самостоятельное развитие при условии доступа к топливу, кредиту и транспортной инфраструктуре.

Карандаш замер над бумагой.

Джон вспомнил Нью-Йоркский вокзал, стеклянный купол, латунь, сияющие вагоны, фарфор в вагоне-ресторане и вкусную еду. Вспомнил людей у границы. Вспомнил мальчика, который стучал по ограждению пустой канистрой.

Он закрыл блокнот.

На следующий день ему предстояло ехать дальше — к нефтяному месторождению, которое питала эта электростанция.

Теперь Джон хотел увидеть его своими глазами.

ПЕКИН — МУМБАИ

Ли Вэй всегда приходил на вокзал раньше поезда. Не потому, что боялся опоздать. Просто вокзал нравился ему утром, пока пассажиры ещё не заполнили платформы и служащие не начали торопиться, передавая друг другу последние распоряжения.

В это время огромный зал Центрального вокзала Пекина казался почти пустым. Под стеклянным куполом висели часы, собранные из десятков тонких металлических колец, а под ними уже стояли носильщики, проводники и рабочие службы железнодорожных путей сообщения. Из ресторанчика на втором этаже тянуло горячим рисом, соевым соусом и жареным кунжутом. Где-то в глубине здания коротко звякнул колокол.

Первые два дня поезд шёл по территории СШЕРЯК, и работа была почти приятной. Он проверял станции, насосные, мосты, склады и ремонтные мастерские, интересовался грузовыми платформами и производством деталей, занимался водой и распределительными системами.

На четвёртый день холмы за горы за окном превратились в горы, которые с каждым часом становились всё выше. Железная дорога шла по склону, несколько раз ныряла в тоннели, выходила к ущельям и снова забиралась вверх. За окном появились террасы, небольшие деревни и водохранилища, построенные ещё во время первых крупных программ Архаизации. На вершинах некоторых гор появились снежные шапки.

Станции постепенно становились всё меньше, их количество сокращалось. Вскоре вместо стандартных вагонеток на грузовых платформах появились деревянные тележки.

Никто не объявлял об этом и не отмечал перемену в каких-либо официальных документах. Просто однажды утром Ли вышел на платформу и увидел, как шестеро рабочих вручную перекатывают тяжёлую бочку, потому что двигатель погрузчика сняли и отправили в ремонт.

— Давно? — спросил он мастера.

— Три месяца.

— Почему не заменили?

Мастер пожал плечами.

— Ждём деталь.

— Какую?

Мастер назвал номер.

Ли записал его. Номер был ему знаком: такая деталь использовалась в насосных станциях СШЕРЯК.

— Сколько стоит?

— Если привезут, недорого.

— А если нет?

Мастер посмотрел на дорогу.

— Тогда дорого.

Ли хотел уточнить, что именно он имеет в виду, но поезд уже подавали к платформе.

В вагоне Ли открыл карту и быстро нашёл нужную грузовую ветку. Деталь должна была прибыть с севера, однако грузовой маршрут давно изменили. Теперь её доставляли сначала в другой город, затем перегружали на автомобиль, после чего она возвращалась почти к той же линии, откуда была снята.

Ли провёл карандашом по карте, проверяя расстояния. Если подобным образом перемещались тысячи деталей, проблема уже не могла считаться случайной задержкой. Необходимо было внести серьёзные измерения в логистику.

Он закрыл карту и в этот момент почувствовал резкий толчок.

Снаружи раздался скрежет. Состав остановился. Проводники побежали к дверям, а через несколько минут выяснилось, что впереди отказал сигнальный блок. Локомотив был исправен, путь тоже оставался свободным, но машинист не мог получить разрешение на движение.

На станции им объяснили, что запасного блока нет.

— Сколько ждать? — спросил Джон.

Дежурный развёл руками.

— Может быть, час. Может быть, два. Пока не найдём подходящую замену, поезд не пойдёт.

Ли вышел из поезда и направлялся к служебному вагону.

Через час нашли старый механический блок управления. Его сняли с резервной линии, очистили контакты, заменили два изношенных элемента и подключили вместо неисправного.

На всё ушло четыре часа.

Поезд стал идти ещё медленнее. На одной станции вместо привычного ресторана работала небольшая столовая, на следующей пассажиров попросили не открывать окна, потому что воздух снаружи был густо пропитан дымом.

За станцией горел на склоне холма лес. Пожар шёл вдоль сухой травы, и языки пламени лизали стволы начинающейся рощи. Тушить пожар было некому.

Поезд проехал мимо, а никто так и не сказал, где именно заканчивается территория СШЕРЯК. Тем не менее через два дня Ли понял, что граница уже позади.

Он вышел в коридор. Вагон оказался полупустым, несколько пассажиров стояли у окон.

Впереди лежала широкая равнина. Грунтовая дорога шла параллельно железной дороге, по грунтовке двигались грузовики: один современный, второй — старый американский дизель, а третий вообще представлял собой правовой трактор.

Вдали виднелись дома. На крышах некоторых вращались небольшие ветряки. Возле мастерской на запасном пути ржавел старый вагон без окон, а из открытых ворот доносился металлический стук.

Ли смотрел на всё это с интересом. Здесь не было ни пустыни, ни мёртвой земли. Перед ним находилась обычная страна, в которой люди пользовались всем, что могли достать, ремонтировали старое оборудование и пытались заставить его работать.

Поезд остановился у блокпоста.

Вооружённые люди проверяли документы пассажиров. Они не носили единой формы: кто-то был в старой военной куртке, кто-то в джинсовой одежде, на одном человеке красовался китель железнодорожной службы, надетый на голое тело.

Ли заметил, что начальник поезда разговаривает с ними спокойно. Один из вооружённых подошёл к вагону.

— Вода есть?

Начальник кивнул.

— Для пассажиров.

— Нам тоже нужна.

— Сколько?

— Две бочки.

Начальник немного подумал.

— Одну.

Тот пожал плечами.

— Договорились.

В итоге погрузили две бочки.

Ли дождался, пока вооружённый человек отойдёт, и спросил:

— Вы часто так делаете?

Начальник поезда ответил не сразу.

— Если не дать воду им сегодня, завтра они возьмут её сами.

После этого он ушёл.

Ли остался у окна и смотрел, как вооружённые люди отступают от состава. Через несколько минут поезд снова тронулся.

На следующей станции пассажиров встретили дети. Они не просили денег. Один мальчик держал в руках маленькую модель паровоза, собранную из проволоки и жестяных банок.

Ли остановился возле него.

— Сколько?

Мальчик назвал сумму.

Ли заплатил и взял модель.

Мальчик внимательно посмотрел на него, затем спросил:

— Вы из Пекина?

— Да.

— Там правда всегда есть вода?

Ли кивнул.

Мальчик немного подумал, после чего сказал:

— Тогда я тоже когда-нибудь туда поеду.

Поезд тронулся прежде, чем Ли успел ответить. Состав двигался медленно и Ли не спеша шагнул на подножку.

Он вернулся в купе и поставил жестяной паровоз на стол.

За окном уже начинались влажные равнины. Ветер с океана лохматил кроны тропических деревьев. Время от времени появлялись пальмы, воздух становился тяжёлым, а на крышах домов всё чаще виднелись большие бочки для сбора дождевой воды.

Ли достал карту. До Мумбаи оставалось ещё пару дней. Точнее сказать было невозможно, расписание не соблюдалось.

Он разложил перед собой документы по водоснабжению и снова начал работать. Какой-то звук привлёк его внимание, и Ли посмотрел в окно. На насыпи несколько мужчин в тюрбанах вручную меняли шпалы. Рядом женщина в сари набирала воду из цистерны, а за пальмами виднелись новые бетонные опоры недостроенной линии электропередачи.

За окном железная дорога уходила на юг, в сторону побережья Индии, впереди уже появились первые огни больших городов.

ИНДИЯ

К Мумбаи поезд подошёл ранним утром следующего дня, когда над городом ещё висела влажная дымка, за которой угадывалось Аравийское море. Солнце только начинало пробиваться сквозь неё. Сначала Ли увидел портовые краны, затем длинные ряды складов, нефтяные цистерны, мачты яхт и трубы грузовых судов, стоявших у причалов. За промышленной зоной простирались кварталы трущоб, и чем ближе поезд подходил к вокзалу, тем плотнее становилась застройка.

Мумбаи оказался совсем не таким, каким Ли представлял его по старым отчётам.

Город не выглядел разрушенным. Напротив, в центре сохранились широкие проспекты, здания из светлого камня, гостиницы с электрическими вывесками и даже несколько старых высотных башен, построенных ещё до Великой Архаизации. По улицам двигались автобусы, грузовики, автомобили и многочисленные повозки, запряжённые лошадьми. Центральная часть проспектов была запружена рикшами. На перекрёстках стояли полицейские-сигхи в традиционных чалмах, опора местной власти, а над крышами тянулись электрические провода.

Однако пресной чистой воды катастрофически не хватало. Река Улхас, на которой стоял город, была загрязнена промышленными и канализационными стоками, мангровые болота дышали смрадом и малярией.

Дефицит питьевой воды стал заметен уже на вокзале.

У платформы стояли две цистерны, возле которых собралась очередь. Люди держали в руках жестяные канистры, вёдра, бутылки, выдолбленные из тыкв ёмкости, большие глиняные сосуды. Несколько служащих следили за порядком, а рядом с цистерной стоял сикх в белой одежде и тюрбане с красной повязкой на руке, пистолетом в кобуре и национальным мечом кханду на перевязи.

Ли остановился.

— Почему они не пользуются водопроводом?

Начальник поезда, сопровождавший их до Мумбаи, посмотрел на очередь.

— Пользуются.

— Тогда зачем цистерны?

— Водопровод работает по расписанию.

— Почему?

Начальник поезда пожал плечами.

— Это уже не моя епархия.

Необходимо было нанести визит махарадже, но это потом.

Через полчаса Ли уже сидел в автомобиле местной администрации и ехал к единственной пятизвёздочной гостинице, где принял душ, вода была превосходной, он переоделся и стал ждать. Через час в номер постучали. Ли получил сопровождающего — молодого инженера по имени Арвинд Сен, он представился и обрисовал круг своих полномочий.

Арвинд говорил по-английски без акцента и всё время держал в руках папку с документами.

— Вы будете проверять городскую систему?

— Сначала водоснабжение.

— Это большая работа.

— Поэтому я и приехал.

Арвинд улыбнулся.

— У нас есть хорошие специалисты.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Тогда вы скоро увидите, что проблема не техническая.

Ли посмотрел на него.

— Я это уже слышал.

— И что вы решили?

— Пока ничего.

Арвинд кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

Главная насосная станция располагалась за пределами центральных кварталов. Вокруг стояли резервуары, а над машинным залом возвышался генератор, на крыше которого вращалось несколько небольших ветряков. Кроме них, электроэнергию вырабатывали солнечные панели.

Внутри было жарко.

Шесть насосов работали одновременно, и от вибрации дрожали металлические площадки.

Ли обошёл машинный зал.

Из шести насосов четыре требовали обслуживания, два находились в хорошем состоянии. При нормальной системе этого было бы достаточно, но насосная работала на пределе, потому что часть оборудования была отключена.

Ли спросил почему.

Арвинд ответил:

— Эти агрегаты принадлежат дворцу.

— Какому дворцу?

— Махараджи.

Ли посмотрел на него.

— Во дворце есть отдельная система?

— Не только во дворце. Ещё у храмов, у военных казарм, министерств, казарм полиции, в правительственных кварталах, гареме, и в домах высших каст.

— А остальным?

Арвинд ничего не ответил.

Ли снова посмотрел на насосы.

Теперь он понимал, почему в городе стояли цистерны.

На следующий день они отправились в глубь страны. Они ехали на паровых тракторах — чадящих машинах, похожих на паровозы за колёсах. Ли знал, что бывают паровые трактора и на гусеничном ходу, они считались настолько устаревшими, что в СШЕРЯК почти не использовались.

Чем дальше они удалялись от побережья, тем чаще встречались поля, небольшие городки и деревни.

На одном из перекрёстков паротанк остановили.

Перед ними стояли люди в жёлтых одеждах и в чёрных чалмах. У некоторых были красные точки на лбу, у других на шее висели бронзовые медальоны.

Арвинд закрыл окно.

— Кто это?

— Последователи богини Кали.

— Они опасны?

— Если не спорить с ними — обычно нет.

Один из мужчин подошёл к машине и постучал по стеклу.

Арвинд опустил его.

— Нам нужно пройти.

— Паломники идут к храму, — ответил мужчина. — Дорога закрыта.

— На сколько?

— Пока богиня не получит жертву.

Ли посмотрел на Арвинда.

— Кого он имеет в виду?

— Иногда животное. Иногда человека.

Индус услышал последнее слово и улыбнулся.

— Сегодня достаточно козы.

Арвинд достал деньги.

Через минуту дорогу освободили.

Когда автомобиль тронулся, Ли спросил:

— Почему государство это терпит?

— Потому что государство принадлежит тем же людям. Им, и ещё сикхам.

— А СШЕРЯК?

Арвинд посмотрел в окно.

— СШЕРЯК обеспечивает железные дороги и покупает руду. Остальное нас не касается.

Ли промолчал.

Он вспомнил маленького мальчика на станции и жестяной паровоз. Всё было предельно ясно, и он приказал возвращаться в столицу княжества.

МАХАРАДЖА

Дворец махараджи стоял на вершине холма.

Белый мрамор, порфировые колонны, бронзовые и позолоченные медные купола, широкая лестница и огромный сад с фонтанами. На флагштоках висели яркие полотнища, а у главного входа стояли два роскошных автомобиля с открытыми кузовами — Роллс-Ройс и Испано-Сюиза.

Внутри дворец оказался ещё роскошнее.

Высокие потолки, зеркала, мраморные полы, и длинные галереи. По стенам висели портреты правителей нескольких поколений.

Махараджа встретил Ли в большом зале.

Он был толстым мужчиной лет пятидесяти пяти, одетый в белый европейский костюм. Толстые пальцы были унизаны перстнями с самоцветами.

— Господин Ли, — сказал он, — я рад приветствовать представителя СШЕРЯК.

— Благодарю.

— Вы приехали проверить нашу инфраструктуру?

— Водоснабжение.

Махараджа улыбнулся.

— Вода у нас есть.

— Для всех?

Улыбка исчезла.

— Для тех, кому она нужна.

Ли открыл папку.

— В вашем регионе расход воды составляет около ста двадцати миллионов литров в сутки.

— Возможно.

— Из них почти сорок процентов приходится на дворец, храмовые комплексы, казармы полиции и армии, а также на закрытые районы.

— Там живут люди.

— Конечно.

Ли поднял глаза.

— Но остальные тоже живут.

В зале стало тихо.

Махараджа некоторое время рассматривал его, потом повернулся к окну.

— Господин Ли, я позволю себе говорить с вами прямо. Вода — это власть. Если дать воду каждому, кто её просит, завтра каждый захочет землю, образование и место при дворе.

— А если воду не дать?

— Тогда люди будут знать своё место.

Ли закрыл папку. Он не стал спорить. Вместо этого попросил показать ему насосную станцию дворца.

Махараджа разрешил.

Дворцовая насосная находилась в отдельном здании.

Она была почти новой.

Три электрических насоса, два резервных дизеля, автоматические клапаны, собственная система фильтрации и огромный подземный резервуар.

Ли осмотрел оборудование. Затем попросил открыть технический журнал.

Арвинд перевёл несколько страниц. Расход воды дворца был постоянным. Даже ночью.

— Здесь работает система орошения?

— Да.

— На сколько гектаров?

— Около ста.

Ли подошёл к окну.

За стеклом простирался сад.

А в нескольких километрах отсюда люди стояли у цистерн в огромных очередях за питьевой водой.

Ли вернулся к журналу.

— Если перенаправить двадцать процентов этого расхода в город, что произойдёт?

Арвинд ответил:

— Ничего критического.

— А если тридцать?

— Сад придётся поливать реже.

— А сорок?

— Дворец будет получать воду через день.

Ли закрыл журнал.

— Значит, технически это возможно.

Арвинд посмотрел на него.

— Технически возможно почти всё.

— Тогда почему этого не делают?

Инженер ответил после паузы:

— Потому что техническая система принадлежит тем, кто принимает решения.

На обратной дороге в отель они остановились возле большого резервуара.

Вода в нём была мутной, но пригодной для питья после дополнительной очистки и обеззараживания.

Возле резервуара стояло в огромной очереди несколько сотен, а может быть даже тысяч людей. Служащие отпускали воду по нормативам.

Ли вышел из автомобиля.

Очередь двигалась медленно.

Впереди стояла женщина с двумя детьми. Когда подошла её очередь, служащий наполнил одну канистру и сказал:

— Следующая.

Женщина показала вторую.

— У меня двое детей.

— Норма одна.

— Но...

Служащий поднял руку.

Женщина отошла.

Ли посмотрел на Арвинда.

— Сколько воды здесь?

— Около пяти миллионов литров.

— А сколько ежедневно выдаётся?

— Три.

— Куда уходят остальные два?

Арвинд не ответил.

Ли сам посмотрел на трубу, уходившую от резервуара в сторону дороги.

Она была новой, большого диаметра, и уходила вверх, к холму, на вершине которого сиял утопающий в зелени белоснежный дворец махараджи.

В этот момент далеко над городом раздался глухой удар.

Люди в очереди подняли головы.

В небе появился чёрный дым.

Горел склад.

Через несколько минут послышались выстрелы.

Кто-то закричал.

Служащие попытались закрыть ворота.

Арвинд схватил Ли за руку.

— В машину!

— Что происходит?

— Сейчас начнётся.

Они успели отъехать всего на несколько сотен метров, когда дорогу перекрыли вооружённые люди. Сикхи.

С другой стороны показалась группа последователей богини Кали, Ли узнал их по жёлтым балахонам и чёрным тюрбанам.

Они кричали, требуя открыть ворота водохранилища.

Кто-то выстрелил в воздух. Затем началась перестрелка между сикхами и адептами богини смерти.

Толпа ответила криком, в вопли вплетались стоны раненых.

Арвинд резко свернул на грунтовую дорогу.

Автомобиль подпрыгивал на ухабах, двигатель ревел, за ними гремели выстрелы.

Он видел людей, которые бежали к резервуару, вооружённых охранников, женщин с детьми и дым над городом.

И вдруг понял, что всё это время искал техническую неисправность там, где её не было.

Автомобиль подпрыгивал на ухабах, двигатель ревел, за ними гремели выстрелы.

Он видел людей, которые бежали к резервуару, вооружённых охранников, женщин с детьми и дым над городом.

Автомобиль выскочил на шоссе.

За окном быстро темнело.

Вдали вспыхивали новые огни, и над ними поднимались тонкие столбы дыма.

Теперь он начинал понимать, что между работающей машиной и работающей системой находится пропасть.

МОСКВА — ПАРИЖ

В Москву Илья Воронцов вернулся через пять дней после того, как Ли Вэй покинул Мумбаи.

К этому времени в Центральном управлении уже знали, что инспекция индо-китайской части маршрута задерживается. Телеграммы приходили одна за другой, и каждая следующая была длиннее предыдущей. В отчётах Ли появились замечания о состоянии станций, водохранилищ и ремонтных баз, а в приложении к последнему сообщению находилась таблица, из которой следовало, что значительная часть оборудования на южных участках формально исправна, но используется не в соответствии с проектной мощностью.

Илья просмотрел данные таблицы дважды.

— Что скажете? — спросил председатель комиссии.

— Пока ничего.

— Совсем?

— Пока у меня нет причины считать, что Ли ошибается.

Председатель усмехнулся.

— Это уже много.

Илья сложил бумаги, но папку не закрыл. Он готовился к инспекции — сначала железнодорожным транспортом маршрут Москва — Париж, затем перелёт на дирижабле через Средиземное море, Северную Африку, и наконец Киншаса, крупная агломерация в экваториальной Африке, как финальный пункт инспекционной поездки.

На следующий вечер Илья уже ехал в Париж в отдельном купе первого класса, совмещённого с душем и санузлом.

Дорога заняла почти четверо суток. Скоростной дизельный поезд шёл по восстановленной линии, локомотив работал как швейцарские часы, за окнами мелькали европейские города, стюард приносил в купе горячие обеды и ужины, а утром Воронцов ограничивался кофе. Для Ильи весь этот комфорт относился к той части цивилизации, которую он привык воспринимать как данность.

Париж встретил его проливным дождём.

Город выглядел так, словно за прошедшие десятилетия кто-то решил соединить старую Францию с промышленной выставкой начала двадцатого века, а потом не стал выбирать, какая из двух эпох ему нравится больше, добавив в финале дизельпанка и футуризма.

Над бульварами возвышались стальные конструкции новых линий электропередач, между историческими зданиями двигались автомобили с небольшими дизельными двигателями, по Сене, под мостом Мирабо пыхтели угольные баржи с трубами, коптили пароходы, а над ними медленно проплывали грузовые дирижабли. Их серебристые сигары отражали вечерний свет, и на фоне облаков они казались огромными рыбами, плывущими над городом.

Воронцов вспомнил стихотворение французского поэта двадцатого века Гийома Аполлинера.

Под мостом Мирабо исчезает Сена А с нею любовь Что же грусть неизменна Уступавшая радостям так смиренно

Тьма спускается полночь бьёт Дни уходят а жизнь идёт

Словно мост мы сомкнули руки с тобою Покуда волна За волной чередою Взгляд за взглядом влечёт под него с тоскою

Тьма спускается полночь бьёт Дни уходят а жизнь идёт

Вот и наша любовь подобна стремнине И медлят года Как река на равнине Но надежда неистова и поныне

Тьма спускается полночь бьёт Дни уходят а жизнь идёт

Дни уходят недели тают как пена И словно любовь И как жизнь постепенно Под мостом Мирабо исчезает Сена

Тьма спускается полночь бьет Дни уходят а жизнь идёт

Стихотворение было написано в тысяча девятьсот двенадцатом году, но почти ничего не изменилось в столетии двадцать третьем. Доктрина Архаизации словно бы повернуло время вспять.

Илья вышел из автомобиля возле аэродромного терминала и почти сразу увидел свой воздушный корабль.

Дирижабль «Версаль» парил пришвартованным у высокой стальной мачты, удерживаемый поворотным механизмом, и казался настолько большим и роскошным, что и правда напоминал Версаль в миниатюре. Серебристый корпус почти полностью закрывал небо над причалом. Под ним располагались двигательные гондолы, а ниже, вдоль пассажирской палубы с прогулочными мостиками, тянулся длинный ряд панорамных окон.

Илья остановился.

— Неплохая машина, — сказал кто-то рядом.

Он обернулся. Мужчина лет пятидесяти в тёмно-синей форме тоже смотрел на дирижабль, только оценивал его не как пассажир, а как специалист.

— Копитан?

— Старший бортовой инженер.

— Тогда скажите честно: сколько у него слабых мест?

Инженер рассмеялся.

— У этой машины? Четыре двигателя, два генератора, система балластировки, рулевые поверхности, газовые клапаны и человек за штурвалом.

— Значит, много.

— Зато всё видно и почти всё можно починить.

Илья снова посмотрел на корабль.

— Вот это мне уже нравится.

Пассажирская палуба напоминала дорогую гостиницу, построенную внутри огромного металлического корпуса. Вдоль коридора располагались каюты первого и второго классов с большими панорамными окнами, дальше находились ресторан, салон и конференц-зал. На стенах блестели латунные светильники, под ногами лежал ковёр, а возле окон на прогулочной палубе стояли кресла с высокими спинками.

Илья оставил чемодан в каюте и первым делом проверил аварийный выход. Затем осмотрел крепление иллюминатора и спросил стюарда, где находятся парашюты.

— Под креслом.

— А если кресло сорвёт?

Стюард моргнул.

— Простите?

— Ничего.

Вскоре пассажиров попросили занять места.

Механизм на мачте медленно повернул корабль против ветра. Снаружи заработали двигатели, и низкий гул прошёл по корпусу, заставив слегка дрогнуть стекло в окне. Дирижабль начал подниматься, и через несколько минут причальная площадка оказалась далеко внизу.

Под кораблём медленно поплыл Париж.

Сначала Илья ещё различал улицы, мосты и автомобили, затем здания стали уменьшаться, а огни города превратились в длинные цепочки. Слева осталась Эйфелева башня, впереди блеснула Сена, и вскоре город начал растворяться в вечернем тумане.

Илья продолжал смотреть в окно, пока рядом не сел другой пассажир.

— Впервые?

— Да.

— Не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь.

— Тогда почему вы каждые две минуты смотрите на двигатель?

Илья повернулся к нему.

— Потому что он интересный.

Пассажир улыбнулся.

— Инженер?

— Да.

— Тогда вам понравится Африка.

Илья ничего не ответил. Он уже понял, что это обещание не означает ничего хорошего.

Поздно вечером дирижабль, миновав Лазурный берег, расцвеченный как новогодняя гирлянда, вышел на просторы Средиземного моря.

После изысканного ужина в ресторане пассажиры первого класса постепенно разошлись по каютам, в салоне погасили часть светильников, и корабль продолжил движение в темноте, освещая путь двумя прожекторами на носу и корме и габаритными огнями по бокам серебристой сигары. За окнами почти ничего нельзя было различить, только иногда на воде появлялись редкие огни проходящих яхт и пароходов.

Илья спать не собирался. Он сидел за столом и изучал маршрут. На карте были обозначены посадочные площадки, резервные аэродромы, метеостанции и пункты дозаправки. Вдоль линии полёта были видны карандашные пометки, сделанные кем-то из предыдущих инженеров-инспекторов.

На рассвете под ними тонкой синей полосой в лучах восходящего солнца проступило побережье Африки, а затем «Версаль» утонул в необъятной пустыне. Дирижабль шёл над Сахарой сравнительно невысоко, и Илья мог разглядеть оранжевые барханы, караваны верблюдов, шатры бедуинов и редкие поселения в оазисах буйной изумрудной зелени, которые с высоты казались небольшими зелёными пятнами среди огромного жёлтого выжженного пространства.

По одной из грунтовых дорог между барханами извивалась гусеницей длинная колонна военных грузовиков.

Илья некоторое время следил за ней, а потом спросил:

— Что везут?

— Руду.

— Куда?

— На север.

— А обратно?

Инженер посмотрел в окно.

— Оружие, еду, лекарства.

Колонна постепенно скрылась за складками местности, но вскоре под ними появился другой объект — небольшой город с водонапорной башней, рынком, железнодорожной веткой и несколькими десятками домов. Возле станции стояли вагоны, на некоторых ещё виднелись европейские заводские маркировки.

Пустыня заканчивалась.

— Здесь есть железная дорога?

— Была.

— А сейчас?

— Работает.

Илья повернулся к нему.

— Почему тогда «была»?

Инженер пожал плечами.

— Один участок работает, второй нет, а третий принадлежит компании, которая не пускает туда местных. Кроме того, криминал, банды, контрабанда.

Илья достал блокнот и записал название компании, которое тот назвал.

Ему оно ничего не говорило, но сам принцип был знаком: железная дорога существует, пока кто-то способен обслуживать её целиком. Если один участок перестаёт связываться с другим, линия постепенно превращается в набор отдельных отрезков, по которым ходят не поезда, а в лучшем случае паровые дрезины.

Он ещё несколько минут смотрел вниз, пока городок не исчез из поля зрения.

Впереди уже виднелась посадочная площадка.

Дирижабль сел возле шахтёрского городка ближе к вечеру.

Зной ударил в лицо сразу после выхода из салона. На площадке их ждали люди, большинство которых, судя по одежде и лицам, работало в шахте. Среди них Илья заметил нескольких вооружённых охранников.

— Что добывают? — спросил он.

— Кобальт.

— Для кого?

— Для СШЕРЯК.

Илья оглядел горы.

— А оборудование?

— Тоже оттуда.

— Запчасти?

— Тоже.

— Топливо?

— Тоже.

Он посмотрел на инженера.

— Тогда зачем им мы?

Тот пожал плечами.

— Чтобы всё это продолжало работать.

Солнце уже опускалось за холмы, и жара постепенно спадала.

За металлическим забором, обмотанным колючей проволокой, располагались бараки. Между ними ходили люди. Лаяли собаки. У ворот дежурили вооружённые охранники. Виднелись две вышки с автоматчиками.

— Что это? — спросил Илья.

Старший бортовой инженер, шедший рядом, помолчал.

— Рабочий лагерь.

— Добровольцы?

— Формально.

Илья посмотрел на ограждение.

— А фактически?

— Работают за долги. Отработка.

— Какие долги?

Инженер ответил не сразу.

— За еду, жильё, дорогу.

Илья остановился.

— Они могут уйти?

На этот раз ответа не последовало.

Из лагеря вывели группу рабочих. Они шли к грузовикам, а один мужчина, пожилой араб в оборванном бурнусе и грязной чалме неожиданно остановился возле ворот и поднял голову.

На несколько секунд их взгляды встретились.

Охранник подошёл к нему и толкнул араба в плечо прикладом автомата.

Мужчина упал в песок.

Илья отвёл глаза.

Всю дорогу до аэродрома он молчал.

Когда дирижабль снова поднялся, над пустыней уже сгущались сумерки.

Внизу остались шахта, лагерь и дорога, по которой грузовики везли руду на север. Огни поселения и концлагеря, а это был, как внезапно понял Илья, именно он, постепенно исчезали один за другим, пока не остался единственный источник освещения — редкая цепочка фонарей вдоль дороги.

Илья сидел у окна, а на столе перед ним лежал раскрытый блокнот. Его страницы были заполнены техническими данными: мощность генераторов, расход топлива, производительность насосов, состояние железнодорожной ветки, стоимость запчастей.

Он перевернул несколько страниц и остановился.

В конце каждой записи всё чаще появлялось одно и то же слово.

«Зависимость».

Илья некоторое время смотрел на него, затем перевернул страницу и добавил ещё несколько строк: кто поставляет оборудование, кто контролирует транспорт, кто получает руду и кому принадлежит лагерь.

Когда он закончил, за окном уже была глубокая ночь.

Дирижабль продолжал идти на юг, к Киншасе.

Между настоящей, пусть и архаизированной цивилизацией, и остальным миром пролегали не километры, а целые века.

КИНШАСА

Чем дальше на юг уходил дирижабль, тем реже под ним появлялись дороги.

Пустыню сменили каменистые плато, затем редкие леса, а ещё через несколько часов зелёная масса стала почти непрерывной. Реки блестели между буйной растительностью, иногда показывались небольшие поселения, окружённые возделываемыми полями, но большая часть пространства внизу оставалась нетронутой и представляло собой тропические джунгли.

Илья почти перестал смотреть на карту.

Теперь ему было интереснее наблюдать за землёй.

Несколько раз он видел просеки, по которым двигались грузовики. Некоторые дороги заканчивались у рек, где вместо мостов стояли понтоны. Другие уходили в джунгли и терялись в буйной растительности.

— Здесь вообще есть железные дороги? — спросил он у бортового инженера.

— Есть.

— Где?

— Там, где их ещё не разобрали.

— Кто?

— Все понемногу.

Илья посмотрел на него.

— Это как?

— Один участок разобрали на рельсы для другой линии. Второй разрушили во время войны между племенами. Третий принадлежит компании, которой железная дорога больше не нужна.

— А четвёртый?

— Четвёртый нужен всем.

— Значит, он работает?

— Поэтому остался только он.

Илья невольно улыбнулся.

Шутка была плохой, но в ней чувствовалась местная логика.

К вечеру началась тропическая гроза.

Иссиня-чёрные грозовые облака поднялись над зелёным морем джунглей чёрной стеной и почти окружили серебристую сигару дирижабля. Ветер усилился, корпус «Версаля» начал заметно покачиваться, и командир объявил пассажирам, что корабль снизится и изменит курс.

Илья вышел в коридор.

Впереди и по бокам «Версаля» уже вспыхивали молнии.

— Насколько это опасно? — спросил он.

— Для дирижабля? Не очень.

— А для пассажиров?

Инженер посмотрел на него.

— Вы опять задаёте неправильный вопрос.

— Почему?

— Потому что если станет опасно для пассажиров, для дирижабля уже будет поздно.

Илья хотел ответить, но корабль резко качнуло.

С полки упала металлическая коробка.

Инженер поймал её прежде, чем она ударилась о пол.

— Вот теперь можете волноваться.

Грозу они переждали на временной площадке возле старой станции, прикрытой от циклона котловиной долины между холмов.

Это был небольшой металлический каркас с несколькими ангарами и резервуаром для топлива. Когда-то здесь существовал полноценный аэродром, но теперь большая часть построек заросла травой.

Илья заметил людей у ограждения.

Их было около сорока.

Мужчины, женщины, дети. Все чернокожие.

Они стояли под дождём и смотрели на дирижабль.

— Беженцы?

Инженер кивнул.

— Откуда?

— С востока.

— Их не пускают?

— Некуда пускать. На западе — то же самое.

Илья посмотрел на мокрые лица за ограждением.

— Поблизости есть город?

— Здесь есть только аэродром.

— В Киншасе есть место.

— В Киншасе не любят беженцев, особенно из сельской местности. Это другие этнически племена, говорят на другом языке, молятся не тому богу.

Илья ничего не ответил.

Когда дирижабль снова поднялся, люди остались внизу.

Илья смотрел на них до тех пор, пока ограждение не исчезло среди деревьев.

До Киншасы оставалось меньше суток полёта.

Утром капитан «Версаля» сообщил, что маршрут снова изменён.

— Почему?

— Война.

Илья поднял глаза.

— Где?

— Впереди.

Дирижабль должен был обойти район боевых действий с запада, затем пройти вдоль реки Конго и выйти к Киншасе.

С высоты Илья увидел дым.

Сначала один столб.

Потом несколько.

На земле двигались паровые гусеничные и колёсные танки, из пушек и пулемётов на башнях с заклёпками вылетали снаряды и пули, между деревьями вспыхивали огни. Паротанки сопровождала пехота, которая палила из автоматов в зелёную массу тропической зелени на другом конце поля. Из джунглей раздавались ответные выстрелы, но стрелков не было видно за кронами пальм.

Внезапно на поляну у кромки леса выскочил почти что голый чёрный человек в одной набедренной повязке и выпустил из гранатомёта фугас. По дымной траектории он полетел к паротанку, танкист попытался увернуться, однако заряд подорвал гусеницу. Танк остановился, и прежде чем пехота успела расстрелять гранатомётчика из автоматов, второй заряд ударил в башню. Танк задымился.

«Версаль» пролетел над сражением, показалась дорога, вдоль которой стояли сгоревшие автомобили.

— Кто воюет? — спросил Илья.

— Правительство, местные армии, наёмники и несколько племенных союзов. Сепаратисты, повстанцы, сложно определить.

— Все друг с другом?

— Иногда.

— А сейчас?

— Сейчас не знаю.

Дирижабль прошёл выше.

Киншаса появилась после полудня.

Город растянулся вдоль реки Конго огромным пятном крыш, складов, рынков и промышленных кварталов. На противоположном берегу полноводной реки виднелся другой крупный город — Браззавиль.

В центре Киншасы ещё сохранились широкие улицы и здания колониальной эпохи, но дальше начинались районы, где дома стояли вплотную друг к другу. Трущобы и гетто, контролируемые различными уличными бандами. Над ними поднимались водонапорные башни, трубы небольших электростанций и редкие мачты радиосвязи.

Аэродром находился на окраине города. Посадка прошла благополучно.

Илья вышел из дирижабля и сразу услышал отдалённые выстрелы и взрывы.

Люди на аэродроме даже не повернули головы.

— Здесь часто стреляют? — спросил он.

— Достаточно часто, чтобы никто не обращал внимания.

Его встретил местный чиновник по имени Жан-Мари Кабанга.

Высокий, худой чернокожий мужчина в светлом костюме европейского покроя, он говорил спокойно и почти без эмоций.

— Вы приехали проверить шахты?

— Инфраструктуру.

— Тогда вам будет интересно.

Он показал на город.

— Здесь всё работает.

Илья посмотрел на него.

— Правда?

— Не так, как должно. Но работает.

Они начали с электростанции.

Она находилась возле заболоченного берега реки и использовала старые дизельные генераторы. Часть оборудования была европейского производства, часть пришла из СШЕРЯК, а несколько машин собрали местные механики.

Илья провёл там почти четыре часа.

В отличие от шахты, здесь его ждало неожиданное открытие.

Система была самодельной, и при этом работала.

Генераторы включались по очереди, нагрузка распределялась вручную, резервный двигатель запускали при падении напряжения, а некоторые детали мастерская изготавливала самостоятельно.

— Кто это придумал? — спросил Илья.

— Главный инженер.

— Где он?

Кабанга позвал пожилого мужчину.

Тот появился из мастерской, вытирая руки о промасленную тряпку.

— Месье Воронцов?

— Да.

— Я Поль Нгома.

Они пожали друг другу руки.

Нгома пригласил Илью посетить мастерскую.

На полках лежали детали, изготовленные из разных металлов. Некоторые выглядели грубо, другие были обработаны почти идеально. Станки были самыми примитивными.

Илья сделал пометку в блокноте.

Вечером они поехали к старой железнодорожной станции.

На путях стоял состав из нескольких грузовых вагонов.

— Куда идёт?

— На юг.

Илья закрыл блокнот.

— И это считается железной дорогой?

Кабанга усмехнулся.

— Если поезд приходит хотя бы иногда, пассажиру всё равно.

Они уже собирались уходить, когда на станции погас свет.

Через несколько секунд включился резервный генератор.

Свет снова погас.

На этот раз генератор не запустился.

Вдалеке снова послышались выстрелы и взрывы.

Рабочие быстро закрыли ворота.

Кабанга посмотрел на часы.

— Нам пора.

Они вернулись в автомобиль.

— Что происходит?

— Нападение на соседний район.

— Армия?

— Не знаю.

— А если они придут сюда?

Кабанга промолчал и завёл двигатель.

На следующий день Илья уехал из Киншасы на северо-запад страны.

Там находился небольшой город, который в официальных документах СШЕРЯК проходил как «зона ограниченного административного контроля».

Он ожидал увидеть ещё одну шахту.

Вместо этого увидел город.

Настоящий.

Небольшой, грязный местами, шумный, бедный, но живой.

Работали мастерские.

Шёл ремонт железной дороги.

На рынке продавали хлеб, овощи и мясо.

В нескольких кварталах строили новые дома.

У реки местные инженеры возводили плотину.

Илья долго стоял на мосту и смотрел, как по насыпи проходят рабочие.

— Кто всё это построил? — спросил он.

Его сопровождающий, молодой инженер по имени Самба, ответил:

— Мы.

— При поддержке СШЕРЯК?

— Вначале.

— А теперь?

Самба посмотрел на него.

— Теперь нам стараются не помогать.

— Почему?

— Потому что мы научились обходиться без помощи.

Вечером Илья отправил первую телеграмму в Москву:

«Техническая самостоятельность ряда территорий Внешнего Мира подтверждается. Ограничение развития не объясняется исключительно отсутствием технологий или специалистов».

После отправки Илья долго сидел возле окна телеграфа.

Внизу шумел рынок.

Внезапно раздался мощный взрыв, припаркованный у рынка паромобиль разлетелся в клочья. Взрыв снёс несколько торговых павильонов, кто-то страшно закричал... Завыли сирены полицейского патруля...