Руками не трогать

Глава 1

Медуза

Полевой журнал. Лаборатория на Мутном озере, стажёр Е. Ветлугин. Нашедшему — вернуть в бункер на озере. Там нальют.

3 сентября. Кордон.

Лев Маркович выдал мне этот журнал, три пробирки, свинцовый контейнер и одно правило. Правило он написал маркером на крышке контейнера, чтобы я не потерял: РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ.

БТР высадил меня у деревни и ушёл назад, пока светло. Следующий — через неделю. Задача у меня простая: забрать у здешнего торговца заказанные образцы и описать каждый «в сыром виде» — где взят, сколько фонит, что делает с человеком. Маркович говорит, сталкеры пишут про артефакты, как про водку: «забирает» и «не забирает». Ему нужны цифры.

Торговца зовут Константин Палыч Сидорчук. Он сидит за прилавком и смотрит на мир с прищуром, будто прикидывает, сколько тот стоит. Я сказал, что я от учёных, за заказом. Он посмотрел на мой контейнер, потом на меня.

— Заказ, — сказал он. — Заказ я передал. Кому надо.

— И?

— И никому не надо, сынок. Медузу за ваши деньги мне и так принесут, без бумажек. А вам ещё «сырую» подавай, с описанием. Описывать — это вы сами.

Я сказал, что у меня бюджет.

— Бюджет — это хорошо, — согласился Сидорчук. — Бюджет пусть у меня полежит, целее будет. А ты иди с Плотником. Он завтра на Хутор. Там у дороги трамплин, медузы родятся. Посмотришь, какие они в сыром виде.

Записываю: образцы не покупаются, образцы ищутся. Бюджет у Сидорчука.

4 сентября. Дорога на Хутор.

Плотник — сталкер, который строит. Я думал, прозвище в шутку, но у него за плечом и правда ножовка, а в рюкзаке гвозди в банке из-под кофе. Говорит мало. На вопрос, сколько он в Зоне, ответил: «Две лавки, баня и полкрыши».

Он кидает болты. Достаёт из кармана, кидает на пару шагов вперёд и смотрит, как тот упадёт. Упал как положено — идём. Я спросил, сколько стоит болт. «Два рубля». Записываю: метод — болт, цена — два рубля. Маркович будет рад, что недорого.

За поворотом болт не упал. Он подлетел, будто его поддали снизу ногой, перевернулся в воздухе и ушёл в кусты метров на десять.

— Трамплин, — сказал Плотник. — Видишь, трава кругом лежит? Как причёсанная. Туда не ходи.

Трава и правда лежала кругом, ровно, от середины к краям. В середине — ничего. Обычная земля.

— А медуза?

— Где болт подкинуло, рядом смотри. Её к краю выплёвывает.

Я смотрел минут двадцать и ничего не увидел. Плотник за это время выкурил одну и показал пальцем:

— Вон. У камня.

У камня лежала лужица. Я так и подумал — лужица, дождь же был. Потом лужица шевельнулась на солнце, и я понял, что это не вода.

Плотник достал из рюкзака половник, примотанный к палке. Обычный алюминиевый половник, столовский, с дыркой в ручке. Подвёл под лужицу, как под пенку в кастрюле, и выкатил её к нам по траве. Трамплин даже не шелохнулся.

— Бери, — сказал он. — Твоя. Для науки.

Я взял.

5 сентября. Хутор. Пишу левой.

Записываю, как было, Лев Маркович. Перчатки лежали в контейнере. Контейнер лежал в рюкзаке. Рюкзак был на мне. Медуза лежала в траве. Я протянул руку.

Она прохладная. Не холодная, а как вода из колодца в жару. Упругая, держится колпаком, как перевёрнутое блюдце, а снизу свисают нитки — тонкие, светлые, и шевелятся сами, медленно, как водоросли в течении. Если прикрыть ладонью от солнца, видно, что она светится — слабо, голубым. Весит граммов пятьсот, может, меньше. Я держал её секунд десять, пока Плотник не сказал:

— Положи.

Я положил в контейнер. Пальцев правой руки не чувствую до сих пор, а прошло часа четыре. Не болят. Их просто нет. Плотник сказал, к вечеру вернутся: «У всех возвращаются». Я спросил, у всех — это у кого. Он подумал и сказал: «У кого видел».

Поэтому пишу левой. Почерк поменялся, это не я сошёл с ума.

Цифры. Дозиметр на медузе — единица в час. Немного, если не носить её неделю у сердца. Плотник носит свою на поясе, в кармашке. Я спросил зачем.

— От трамплина бережёт. Рвёт меньше.

— Насколько меньше?

— Ну, — сказал Плотник и посмотрел на свою ладонь, будто там написано. — Процентов на десять.

Я записал «десять». Лев Маркович, это не цифра, это Плотник. Но лучшей цифры у меня пока нет.

Вечер.

Хутор — четыре двора, жилой из них один. В жилом сидит дед, которому Плотник перекрывает крышу. Дед посмотрел на мою руку и сказал, что учёные у них долго не живут. Потом сказал, что шутит. Потом налил.

Пальцы вернулись к ночи, как Плотник и обещал. Сначала закололо, как отсиженную ногу, потом стало горячо, потом нормально. Пишу правой. Почерк снова мой.

Итог дня, в сыром виде:

Медуза. Родится в трамплине, лежит у края, куда выплёвывает болт. Выкатывать половником. Прохладная, колпаком, снизу шевелятся нитки, в тени светится голубым. Фонит единицу в час. Бережёт от разрыва, по Плотнику — процентов на десять. Голой рукой — минус пальцы на полдня.

И правило с крышки. Руками не трогать.

Проверено.

Вспышка

6 сентября. Кордон.

Сегодня у меня появилось имя. Не моё, здешнее.

Утром я разложил на лавке у Сидорчука всё, что у меня есть: контейнер с медузой и три пробирки, пустые, — и сел переписывать вчерашнее набело. Подошёл парень с зелёным яблоком. Его зовут Колодец, и он тут всем даёт прозвища. Все берут, потому что спорить с ним дольше. Он посмотрел на пробирки, потом на меня, потом опять на пробирки.

— Пробирка, — сказал он.

— Почему?

— Тонкий. Звенишь. И пустой пока.

Сидорчук за прилавком хмыкнул и что-то записал в свою тетрадь. Подозреваю, в ту же графу, где у него мой бюджет.

Записываю для порядка, Лев Маркович: в отчётах я Е. Ветлугин. На Кордоне я Пробирка. Отзываться приходится на второе — на первое тут никто не зовёт.

Плотник сказал, что завтра идём на Насыпь. Там разрядник, а из разрядника бывает Вспышка. Я спросил, что она делает.

— Тащить помогает, — сказал Плотник.

— Что тащить?

— Всё, — сказал Плотник и пошёл за досками.

7 сентября. Ж/д насыпь.

Насыпь — это железная дорога, по которой никто ничего не ждёт. Рельсы рыжие, шпалы гнилые, в самой насыпи — чёрный зев тоннеля. Плотник сказал: в тоннель не лезь, там хуже. Чем хуже, не сказал. Я так и записал: «хуже».

Разрядник слышно раньше, чем видно. Трещит, как сухая трава в огне, только никакой травы нет. Между шпалами в одном месте дрожит воздух, и пахнет, как после грозы, хотя небо чистое. Болт туда Плотник кидать не стал: «Болт жалко, приварит». Кинул гайку. Гайку ударило синим, она подскочила и легла чёрная.

В ту же секунду у Плотника на ремне пискнул детектор и замолчал. Плотник постучал по нему ногтем, потом об колено. Экран серый.

— Разряд, — сказал Плотник. — Он их не любит. Отлежится — может, оживёт.

Тут по шпалам подошёл Утюг. Я его видел у Сидорчука: большой, неторопливый, говорит долго. Сапоги у него в рыжей пыли по колено: он с утра ходит вдоль насыпи, ищет, что после выброса вынесло. На поясе у него висела палочка, с конца которой сыпались искры. Сыпались и не гасли, и до травы не долетали — пропадали на полпути. Детектор на ремне у Утюга светился зелёным и спокойно тикал. В двух шагах от разрядника.

— Бенгальский огонь, — сказал Утюг, увидев, куда я смотрю. — Здесь же и взял. Три года назад. Нет, четыре.

Дальше он рассказал, как у него сгорели три детектора подряд — первый за неделю, второй за день, третий вообще в руках, когда он его только включил. Как он ругался. Что он говорил продавцу. Что продавец говорил ему. Как он однажды пошёл в Зону вообще без детектора, назло, и что из этого вышло. Как четыре года назад здесь, на этих шпалах, у края разрядника лежала палочка и сыпала искрами, а он думал — бенгальский огонь, кто-то балуется, Новый год. И что с тех пор у него ни один детектор не сгорел.

Я засёк по часам: двадцать две минуты. Суть — в одной строке: детектор с Бенгальским огнём на поясе от разрядов не садится. И изнашивается меньше, добавил Утюг. Износ я проверить не могу, Лев Маркович, у меня нет четырёх лет.

Потрогать Утюг разрешил. В перчатке. Искры сыплются на перчатку и не жгут, только щекотно, как от газировки. Ладонь потом тёплая. Фонит единицу.

— Ну, а ты, учёный, — сказал Утюг, — сам-то с чем ходишь?

И тут я вспомнил.

Лев Маркович, вы мне его положили, я помню. На самое дно контейнера, под пробирки, и сказали: «Пока не нужен — пусть лежит в свинце, целее будет». Я и забыл, что он там. Я достал из контейнера «Филина». Включил. «Филин» мигнул, подумал и показал разрядник целиком, как на ладони: где трещит, где дрожит и где у самого края что-то лежит.

Утюг посмотрел на «Филина», на меня, на свинцовый контейнер.

— «Филин», — сказал он медленно. — В свинце. А мы болты кидаем.

Записываю: свинцовый контейнер — коробка из металла, разряд в неё не проходит. Детектор в ней цел. Это физика, а не Зона, и мне приятно, что хоть что-то здесь работает по учебнику.

Вспышка.

У самого края разрядника, в щебне между шпалами, лежал тёмный камень. По нему бежали голубые трещинки — тонкие, ломаные, как молнии на картинке. Если прикрыть ладонью от солнца, видно, как они щёлкают: вспыхнет одна, погаснет, вспыхнет другая, в другом месте.

— Вспышка, — сказал Плотник. — Только из разрядника. Больше ниоткуда.

Он достал свой половник на палке. Палка деревянная, это важно, Лев Маркович, запишите отдельно. Плотник дождался, когда разрядник ударит — он бьёт не всё время, а приступами, раз в несколько секунд, — и сразу после удара подсунул половник под камень. Разрядник ударил ещё раз, в половник. Плотник палку бросил вовремя. Половник отлетел, звякнул о рельс и лёг рядом с нами. Вспышка лежала в нём.

Половник теперь чёрный. Плотник сказал, что так даже лучше: не видно, что столовский.

Я был в перчатках. Записываю это отдельно, Лев Маркович, чтобы вы видели: в перчатках. Сквозь перчатку покалывает, волоски на руке встают дыбом, как у кошки перед грозой. Фонит единицу, как медуза.

Вечер. Дорога назад.

Что делает Вспышка, Плотник показал на себе. Положил её в рюкзак, а сверху — доски. Он сегодня брал доски с собой: Утюг сказал, что у переезда лежит разобранный сарай, и Плотник не мог пройти мимо. Сколько было досок, столько и понёс, а пошёл так, будто рюкзак пустой. Я спросил, сколько он прибавил.

Плотник подумал.

— Доски три, — сказал он.

Вечером на Кордоне я взвесил одну доску на безмене у Сидорчука. Два килограмма. Три доски — шесть.

Это цифра, Лев Маркович. Первая настоящая.

Утюг шёл с нами до самой деревни и рассказывал про свой первый детектор. Детектор Плотника к вечеру ожил, но пищит теперь с хрипом и находит хуже. Плотник сказал: потрёпанный. Потрёпанный — это у них такое слово, как у нас «условно годен».

Итог дня, в сыром виде:

Вспышка. Только из разрядника. Тёмная, в голубых трещинках, в тени видно, как щёлкают. Фонит единицу. Брать сразу после удара, деревянной палкой. В рюкзак с ней влезает больше: по безмену — шесть килограммов. Проверено на Плотнике. Плотник не жаловался, но он вообще не жалуется.

Бенгальский огонь. Тоже из разрядника. Палочка, с конца сыплются искры и не гаснут. Ладонь не жжёт. Детектор с ним цел — по Утюгу, четыре года. Утюг говорит, цены ему нет. Сидорчук говорит, есть: три тысячи.

Кровь камня

8 сентября. Ж/д насыпь, у моста.

Вернулись на Насыпь. Плотник за досками от сарая — вчера унёс не все. Я — с «Филином», в первый раз по-настоящему.

Лев Маркович, «Филин» видит то, чего не видно. Я понимаю, что для этого он и сделан. Но одно дело — знать, другое — когда ты идёшь вдоль насыпи, под ногами щебень, камни, мусор, и вдруг он пищит над булыжником. Над простым булыжником у опоры моста. Бурым, грязным, с кулак. Таких тут тысячи. Я, наверное, вчера через него перешагнул.

Я перешагнул его ещё раз, туда и обратно. «Филин» пищал. Я позвал Плотника.

Плотник посмотрел на булыжник, на «Филина», опять на булыжник. Своим, потрёпанным, провёл сверху — тот захрипел, но тоже пискнул.

— Кровь камня, — сказал Плотник. — Без детектора не увидишь. Я их, наверно, сколько перепинал.

У опоры моста — пятно. Это у них так называется место, где фон в разы выше, а на вид ничего, трава и трава. Дозиметр у края пятна показал столько, что я записал цифру и больше на дозиметр смотреть не стал. Булыжник лежал на самой границе, наполовину в траве. Плотник выкатил его половником — чёрным, вчерашним, — и камень перекатился, будто тяжелее, чем кажется.

Вблизи он не простой. Бурый, бугристый, а из него торчат острые шипы, короткие, как у шиповника. И весь он в красных прожилках, тонких, извилистых, как сосуды на белке глаза. Через перчатку тёплый. Не нагретый солнцем, а тёплый, как будто его только что держали в руке. В чужой.

Фонит двойку. Вдвое больше медузы.

— Что делает? — спросил я.

— Латает, — сказал Плотник. — И ещё кое-что. Потом скажу.

Там же. Переезд.

Сказать он не успел. Показал.

У переезда, где дорога пересекает насыпь, нас ждали трое. Куртки кожаные, стволы короткие. Один сидел на шлагбауме и курил, двое стояли.

— Делиться надо, — сказал тот, что на шлагбауме.

Плотник сказал, что нечем. Тот, что на шлагбауме, кивнул на мой контейнер. Контейнер, Лев Маркович, казённый, и на нём маркером написано, что внутри. Сейчас я понимаю, что надпись «РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ» в Зоне читается как «тут ценное».

Плотник сказал, что контейнер учёных. Тот, что на шлагбауме, сказал, что учёные поделятся.

Что было дальше, я записываю не по порядку, потому что по порядку не помню. Плотник толкнул меня в канаву. Кто выстрелил первым, не видел. Я лежал в канаве лицом в лопухах и держал контейнер обеими руками. Стреляли недолго, может, минуту. Потом Плотник сполз ко мне. У него было в крови предплечье — пуля прошла вскользь, порвала рукав и кожу.

— Камень, — сказал он.

Я не понял.

— Кровь камня, — сказал он. — Давай.

Я открыл контейнер и отдал. Плотник сунул его в кармашек на поясе, туда, где у него медуза. Голой рукой. Бинт сверху, туго.

Ещё через несколько минут те трое стали обходить нас по насыпи, и мы побежали — вдоль канавы, к мосту, под мост. На бегу по нам стреляли. Одна пуля попала Плотнику в плечо.

Под мостом он сел, стащил куртку и посмотрел. Куртка у него хорошая, Лев Маркович, плотная, с вставками, я её щупал ещё на Хуторе. Вставка на плече пробита насквозь, и плечо под ней — тоже.

— Как в масло, — сказал Плотник. — Должна была держать.

Он вынул Кровь камня из кармашка и подержал на ладони.

— Вот это и есть «кое-что», — сказал он. — Латает, но дырявит.

Вечер. Кордон.

Бандиты за нами не пошли. Плотник говорит, их интересовал контейнер, а не мы, а контейнер — под мостом с двумя стволами — им стал неинтересен. Ушли за насыпь.

Записываю, что видел, без выводов.

Первая рана, на предплечье. Камень на поясе с той минуты. К вечеру кровь не идёт, края стянулись, корка. Плотник говорит, без камня такая у него дня три мокнет. Бинтов ушло два. Без камня, говорит, ушло бы вдвое больше.

Вторая рана, на плече. Пуля прошла куртку, которая должна была её держать. Плотник уверен, что без камня держала бы. Насколько легче стало пуле, сказать не может. «Процентов на десять». Лев Маркович, это опять Плотник, а не цифра. Но к вечеру и вторая рана затягивается, и тоже быстрее, чем должна. Камень лечит то, что сам и пропустил.

Как камень на поясе делает куртку тоньше — не знаю. Он не трогает куртку. Он вообще ничего не трогает, лежит в кармашке. Записываю, как было: первая пуля — царапина, вторая — дырка.

Сидорчук посмотрел на плечо Плотника, на меня, на контейнер.

— Бюджет — это хорошо, — сказал он. — А бинты — за свои.

Бинты я купил за свои.

Ночью Плотник сидел у печки, перебинтованный, и вертел камень в пальцах. Сказал, не мне, а как будто камню:

— Хороший ты. Характер у тебя плохой. Характер можно поправить.

Я спросил как.

— Завтра покажу, — сказал Плотник. — Батарейки купи. Две.

Итог дня, в сыром виде:

Кровь камня. Только с детектором — без него простой булыжник, сам перешагивал. Бурый, с шипами, в красных прожилках, тёплый. Брать у пятна, у опоры моста на Насыпи. Фонит двойку. Латает на ходу: раны стягиваются за вечер, бинтов уходит вдвое меньше. Пуля в того, кто его носит, входит легче — по Плотнику, процентов на десять. Под стволы с ним не лезть.

Лечит, но дырявит. Проверено на Плотнике. Плотник говорит, больше на нём не проверять.

Стол

9 сентября. Кордон, погреб Плотника.

Батарейки Сидорчук продал по тридцать. Сказал, для науки по сорок, но мне по тридцать, по-соседски. Провода у Плотника свои — два куска, в синей и в красной оплётке, скрученные из обрезков. Он их зачищал ножом, пока я записывал.

Погреб у Плотника — это подвал под хатой. Сухой, потому что Плотник его сам обшил. Полки, лавка, печка-буржуйка, верстак. И стол — кухонный, на четырёх ногах, с клеёнкой в клетку. Клеёнку Плотник снял и аккуратно сложил. Под ней — доски, голые, светлые, видно, что строганные.

— Утюг рассказывал, — сказал Плотник, — старики артефакты током успокаивали. Артефакт злой, когда сырой. Током его можно уговорить.

Лев Маркович, я понимаю, как это звучит. Я записываю, как говорят. Цифры будут.

План у Плотника такой. Батарейки — на краю стола. От каждой провод, концы проводов — по обе стороны камня, не касаясь. Камень посередине. И ночь.

— А что ночь?

— А ночь сидеть, — сказал Плотник. — Смотреть. Если загудит сильно — снимать.

Найда — это собака Плотника, рыжая, худая и умная — понюхала стол, понюхала камень и легла под стол. Плотник сказал, это хорошо: если бы ушла на ступеньки, он бы ничего класть не стал.

Ночь.

Пишу по часам.

22:00. Камень на столе. Концы проводов в двух пальцах от него, справа и слева. Фонит двойку, как днём. Тёплый.

22:40. Гудит. Тихо, как трансформатор на столбе, если стоять под ним. Гудит не камень и не провода — гудит стол. Я положил на доску ладонь. Доска дрожит.

23:30. Прожилки на камне стали ярче, как будто в нём побежала кровь. Это, наверно, и есть «злой». Найда под столом не спит, смотрит.

00:30. Две. Плотник спит сидя, привалившись к печке. Я нет.

01:00. Гудит ровнее. Прожилки темнеют.

01:30. Полторы. Камень остывает.

02:00. Полторы. Я придумал, как проверить «дырявит», и записал на последней странице. Плотнику не понравится.

02:30. Единица. Камень холодный, как обычный камень с дороги. Прожилки на месте, но тусклые, бурые, как засохшие. Гудеть перестал.

03:00. Батарейки сели. Обе. Найда вылезла из-под стола и ушла на ступеньки спать. Плотник проснулся, посмотрел на камень, сказал «готово» и уснул опять. Я до утра так и не лёг. Не смог.

10 сентября. Утро.

Записываю два опыта. Первый мой, второй Плотника.

Первый. Старый ватник Плотника, который ему не жалко, натянули на чурбак. В карман ватника — камень. Плотник стреляет из пистолета с десяти шагов. Пуля пробила ватник и ушла в чурбак на полпальца. Потом то же самое без камня — на треть пальца. Вчерашний камень, сырой, Плотник уверен, пустил бы на палец, но этого мы уже не узнаем: сырого камня больше нет.

Если верить Плотнику — минус стал вдвое мягче. Если верить чурбаку — тоже.

Ватник Плотнику жалко не было. Чурбак было.

Второй опыт Плотник провёл на себе, не спрашивая. Надел камень на пояс и к вечеру сказал, что плечо стягивает так же, как вчера. Латать камень не разучился.

Фонит единицу вместо двойки.

Итог, в сыром виде — хотя Кровь камня теперь, Лев Маркович, не сырая:

После стола. Фонит на единицу слабее. Плохое, что в нём было, — вдвое мягче. Хорошее — как было. Плотник говорит, так со всяким артефактом: стол снимает единицу фона и половину вредного, а полезное не трогает. Я записал это как гипотезу. Плотник записал как правило. Он записывает углём на балке, у него там уже целый столбик.

Нужно: две батарейки, два куска провода, стол, ночь. Часа четыре, а чем дороже камень, тем дольше — Плотник говорит, до восьми. Сидеть и смотреть. Батарейки к концу садятся.

У Медузы и у Вспышки плохого нет — стол снимет с них только фон, был единица, станет ноль. Плотник сказал, это тоже дело: носить на поясе то, что не фонит, — совсем другая жизнь.

Там же. После обеда.

Днём в погреб спустился Сидорчук. Сказал, что за солью. Соли у Плотника нет, и Сидорчук это знает.

Он постоял у стола. Посмотрел на провода, на севшие батарейки, на камень. Потрогал доску ногтем. Ничего не спросил. Ничего не сказал. Поднялся по ступенькам, переступил через Найду и ушёл.

К вечеру у него в подсобке стоял такой же стол. Клеёнка в клетку, провода в синей и красной оплётке. Я видел, когда ходил за хлебом.

Плотник, когда я ему сказал, только кивнул.

— Теперь у всех будет, — сказал он. — Через месяц в каждом погребе.

Я спросил, не жалко ли. Секрет всё-таки. Можно было бы брать деньги.

Плотник посмотрел на меня так, как, наверно, смотрит на кривую доску.

— Это ж стол, — сказал он.

Студень

11 сентября. Кордон.

Плотник сшил мне пояс. Из старого армейского ремня и брезента от палатки: четыре кармашка, на каждом клапан на пуговице. Сказал, что носить образцы в контейнере — это как носить ружьё в чехле: красиво, но не стреляет.

Медуза теперь у меня на поясе, в первом кармашке. В перчатках. Клапан я застёгиваю, не глядя, как учили. Пальцы на месте.

Лев Маркович, я понимаю, что это нарушение. Образец должен лежать в свинце. Но образец в свинце не бережёт меня от трамплина, а на поясе бережёт. Я подумал и решил, что это тоже наблюдение. Записываю его как наблюдение.

Завтра — АТП. Там кисель, а в киселе бывает Слизь.

12 сентября. АТП.

АТП — это автопарк. Ржавые КамАЗы рядами, смотровые ямы, конторка с выбитыми окнами. Бандиты считают его своим.

— Бандиты до обеда спят, — сказал Плотник. — После обеда — делятся.

Мы вышли затемно и были на месте, когда только рассвело. У ворот — никого. В конторке кто-то храпел так, что было слышно со двора.

Кисель — в смотровой яме у дальнего бокса. Сверху кажется, что в яме стоит вода, зелёная, с плёнкой, как в старой бочке. Потом видишь, что вода пузырится, хотя ей не с чего, и что края у ямы оплавлены, как у свечки. Пахнет кислым и железом. Плотник кинул в яму палку. Палка зашипела, побелела и на глазах стала тоньше.

— Кисель, — сказал Плотник. — Химия. Сапоги береги.

Слизь лежала на ступеньке ямы, у самого края киселя. Прозрачная капля с кулак, а внутри — чёрная смола. Смола тянется вниз, к острому концу капли, будто вот-вот вытечет, но не вытекает. Я смотрел минут пять — не вытекла.

Плотник выкатил её половником. Половник от киселя стал ещё чернее, хотя куда уж.

Я взял её в перчатке. Перчатку прожгло на пальце насквозь — дырочка с горошину. Палец щипало до вечера, как от крапивы. Значит, руками — нельзя, а в перчатке — недолго. Пахнет мокрым железом, как вода из ржавой трубы. Фонит единицу.

Контейнер у меня полный: Вспышка, Кровь камня, пробирки. Я положил Слизь в пояс, во второй кармашек, рядом с медузой.

Там же. Через четверть часа.

Записываю подробно, потому что это главное, что я видел в Зоне за неделю.

Я пошёл назад к воротам по краю ямы и поскользнулся. Нога съехала по ступеньке, и правый сапог ушёл в кисель. По щиколотку.

Я выдернул ногу и сел на бетон. Стал ждать, что будет с сапогом. Палке хватило пары секунд.

С сапогом не было ничего. Кожа мокрая, зелёная плёнка, пахнет кислым. Подошва целая. Я стянул сапог — портянка сухая. Нога целая.

Плотник подошёл, посмотрел на сапог, на меня. Потом на мой пояс.

— Что у тебя рядом с медузой?

— Слизь.

— Студень, — сказал Плотник. И сел рядом со мной на бетон.

Он объяснил так. Артефакты бывают парами. Не все, а некоторые. Каждый сам по себе что-то делает, а если их положить рядом, на один пояс, — делают ещё что-то сверху, чего ни один не умеет. Медуза со Слизью — Студень. Химия с ним берёт слабее, чем с одной Слизью. И от разрыва бережёт больше, чем одна медуза.

— Насколько больше?

— На столько, — сказал Плотник и показал на сапог.

Я проверил ещё раз, сам, нарочно, по всем правилам: снял пояс и положил на ступеньку, опустил в кисель кончик палки — палка зашипела. Надел пояс, опустил кончик сапога — сапог зашипел, но не сразу, а когда я досчитал до трёх. Снял пояс — кончик зашипел сразу, и я его выдернул. Надел — опять до трёх. Трижды. Лев Маркович, опыт повторяется. Это не Плотник, это наука.

Цифры приблизительные, потому что мерить нечем: сама Слизь, по Плотнику, бережёт от химии процентов на пятнадцать. Вместе с медузой, по моему сапогу, — заметно больше. Плотник говорит: «на десятую сверху от химии и на двадцатую от разрыва». Откуда у него двадцатые, не знаю. Но сапог согласен. А то, что в первый раз сапог ушёл по щиколотку и уцелел, Плотник называет «повезло»: выдернул быстро.

Я спросил, какие ещё бывают пары.

— Знаю ещё две, — сказал Плотник. — Не здесь. Дойдём — покажу.

— А у Крови камня?

Плотник пожал плечами.

— Говорят, есть и у неё. Кто знает — молчит.

Там же. Немного позже.

У конторки кто-то завёл генератор.

— Обед, — сказал Плотник.

Мы ушли, не прощаясь. Ворота, канава, лес. Плотник шёл быстро и ни разу не обернулся, я тоже не оборачивался, но слышал, как кто-то во дворе кричит, что в яме опять копались.

Сапог я весь вечер отмывал у колодца. Кисель отмывается, если знать как: песком и много воды. Плотник сказал, что после Студня все так и делают — отмывают сапоги и молчат, потому что никто не верит.

Итог дня, в сыром виде:

Слизь. Из киселя. Прозрачная капля, внутри чёрная смола тянется вниз и не вытекает. Пахнет мокрым железом. Фонит единицу. Бережёт от химии, немного латает. Без перчаток не трогать — щиплет до вечера. В перчатках — тоже недолго.

Студень. Медуза и Слизь на одном поясе. От химии бережёт сильнее, чем одна Слизь, — по Плотнику, на десятую сверху. От разрыва — на двадцатую сверху медузы. Проверено трижды, на собственном сапоге: без пояса шипит сразу, с поясом — на счёт три.

И главное — не про Слизь. Артефакты бывают парами. Сами по себе — одно, вместе — другое. Лев Маркович, если это так, то описывать их надо не по одному. Я пока не знаю, как. Буду описывать по одному и записывать, с кем рядом лежал.

Светляк

13 сентября. Кордон. Рация.

Вечером Сидорчук пустил меня к рации, и я доложил вам про стол, Лев Маркович. Записываю, что вы ответили, своими словами, потому что дословно вы ответили не для журнала.

Если своими словами: стол — это хорошо, но мало. Есть записи. Не мои, не Плотника — ваши, с озера, старые, ещё от тех, кто сидел в бункере до вас. Там сказано, что на таком столе из одних артефактов можно сделать другой. Не успокоить, а именно сделать. И вы продиктовали мне по буквам.

Светляк. Две Слизи. Один Шмат. Два глаза свинорыла. На стол, на ночь — часов на восемь. Выходит три раза из четырёх.

И ещё: стол нужен крепче. На простом не выйдет, не удержит.

Плотник слушал, стоя у меня за спиной. Когда рация замолчала, он сказал:

— Крепче — это можно.

14 сентября. Кордон.

Два дня Плотник делал стол крепче. Я записываю, что видел, а как это работает, пусть он вам сам объясняет, если захочет.

Он поднял над столешницей второй ярус — полку на четырёх стойках, на ладонь выше, и протянул по ней медную полосу от старого щитка. Провода теперь идут не к камню напрямую, а к полосе и с полосы вниз, четырьмя концами, по углам. Посередине, где ляжет то, что надо, он вырезал в столешнице ложбинку стамеской. Стол стал выше, тяжелее и, как сказал Колодец, который заглядывал в погреб, злее.

Теперь — что класть.

Слизь у меня одна, с АТП. Вторую продал Сидорчук. Сказал, по себестоимости. Я не знаю, какая у Слизи себестоимость, и Сидорчук, по-моему, тоже.

Шмата у меня нет. Шмат, говорит Плотник, на Кордоне не родится — только на Свалке и дальше, в киселе, в разряднике, в пятне. Но у Сидорчука есть. И у Сидорчука, Лев Маркович, есть мой бюджет. Сидорчук выдал Шмат и вычеркнул из своей тетради какую-то сумму. Какую — я не видел. Он закрыл тетрадь раньше, чем я успел наклониться.

Шмат. Записываю отдельно, потому что такого я ещё не держал. Кусок чего-то, похожего на живое: тёмно-красный, весь в жгутах, перекрученных, как кишки. Тёплый — теплее Крови камня. Лежит на ладони, в перчатке, и иногда, кажется, вздрагивает. Не шевелится — вздрагивает, как вздрагивает кожа на лошади, когда на неё садится муха. Я смотрел долго и не уверен, что мне не показалось. Плотник уверен, что не показалось.

Фонит двойку. По Плотнику — латает лучше многих, но химия к нему так и липнет: с ним в кисель не соваться. После АТП я понимаю, что это значит.

Колодец спросил, ест ли он. Я сказал, что нет. Колодец сказал: «Ты почём знаешь? Ты не кормил». Записываю: не кормить.

Глаза свинорыла Плотник принёс из сарая в банке. В банке, в крупной соли, лежали глаза. Четыре. Я спросил, зачем ему четыре.

— Чтоб было, — сказал Плотник.

Ночь на 15 сентября.

Две Слизи, Шмат и два глаза — на стол, в ложбинку, кучкой. Провода на полосу. 22:00.

Пишу коротко, потому что дышать в погребе нечем. Глаза свинорыла в тепле пахнут так, что Найда ушла на ступеньки сразу, а Плотник — к полуночи. Я сидел до утра, как положено. Стол гудел ровно, ниже, чем в первый раз, басом. Шмат на столе вздрагивал чаще. Слизи потемнели.

06:00. Не вышло.

На столе лежат: Слизь, Шмат — как были. Глаз нет: на их месте сухая серая корка, она рассыпалась, когда я тронул. А вместо второй Слизи — белый ноздреватый ком, лёгкий, как пемза. Постучишь по нему ногтем — внутри пусто.

— Пустышка, — сказал Плотник с порога. — Сгорела одна. Бывает.

Я спросил, та ли это Пустышка, что бывает на карусели, — про неё мне Сидорчук рассказывал.

— С виду та, — сказал Плотник. — Только та сытость даёт, а эта — ничего. Пустая. Что от Слизи осталось.

Лев Маркович, «три раза из четырёх» не значит, что первые три выйдут. Записываю это как первый научный вывод, сделанный в погребе.

Стол выносили во двор проветривать. Вдвоём, по ступенькам. Стол крепкий тяжелее простого примерно на одного Плотника.

15 сентября. Кордон, днём.

Слизь нужна новая. Сидорчук посмотрел на пустышку долго, как на родственницу.

— Давай меняться, — сказал он. — Слизь за пустышку. И доплатишь.

Я спросил, зачем ему пустышка, если она ничего не делает. Сидорчук сказал, что пустышку тоже берут — учёные, например, для науки, — и посмотрел на меня. Я понял, Лев Маркович, кому он её продаст. Сидорчук сказал, что он человек экономный.

Доплатил я из своих. Бюджет, сказал Сидорчук, тоже экономить надо.

Глаза у Плотника были. Два оставшихся. Теперь я знаю, зачем четыре.

Ночь на 16 сентября.

То же самое. Две Слизи, Шмат, два глаза. 22:00. Найда на ступеньках с самого начала. Плотник спит наверху. Я внизу, с открытым люком и мокрой тряпкой на лице.

Под утро, без чего-то шесть, стол перестал гудеть. Совсем. Я подумал, что где-то отошёл провод, и полез смотреть. Провода были на месте. А в ложбинке на столе что-то светилось.

06:00. Вышло.

Шмата нет. Слизей нет. Глаз нет. В ложбинке лежит луковка. С кулак, как настоящая луковица, с острым кручёным хвостиком, вся в тонких прожилках сверху вниз. И она светится изнутри — тёплым, жёлтым, как свечка за стеклом, как окно в доме, когда идёшь к нему ночью по полю. В погребе без лампы видно все полки.

Плотник спустился, постоял и ничего не сказал. Потом сходил наверх и принёс банку — пустую, из-под огурцов. Мы положили Светляка в банку. Банку я поставил на полку. Погреб стал похож на погреб, где кто-то живёт.

Фонит единицу. Еле-еле, у самого стекла.

Плотник надел его на пояс на один день — на пробу. Плечо после Насыпи у него до сих пор ныло, а к вечеру перестало, и шрам стал розовый, гладкий, будто прошёл месяц. Латает сильно, сильнее Крови камня, и ничего за это не просит.

Сидорчук пришёл смотреть вечером. Смотрел на банку минуты три.

— Пять, — сказал он. — Из уважения к науке.

Я сказал, что это образец.

— Шесть, — сказал Сидорчук.

Я сказал, что это образец, Лев Маркович. Он не продаётся. Сидорчук ушёл, но, по-моему, не насовсем.

Итог, в сыром виде:

Шмат. Свалка и дальше, сам не находил. Тёмно-красный, в жгутах, тёплый, вздрагивает. Фонит двойку. Латает сильно, но химию к себе тянет. Не кормить.

Пустышка. Получается сама, когда на столе не выходит: один из артефактов сгорает в неё — у нас Слизь, — остальные целы, глаза — нет. Лёгкая, белая, пустая. С виду как Пустышка с карусели, но ничего не делает. Сидорчук берёт.

Светляк. На крепком столе: две Слизи, Шмат, два глаза свинорыла. Ночь, часов восемь. Выходит три раза из четырёх — у нас со второго. Луковка с прожилками, светит тёплым. Фонит еле-еле. Латает сильно. Ночью видно издалека — без фонаря найдёшь.

Чистка

18 сентября. Тропа в обход блокпоста.

Лев Маркович, вы хотели Губку. Губка, вы сказали, родится в химическом облаке на Свалке и сама не фонит, и если я хочу домой с полным контейнером, то без неё не возвращаться. Я не уверен, что вы шутили.

На Свалку с Кордона две дороги: через армейский блокпост и в обход. Через блокпост нас не пустили. Бумага у меня та же, что была в БТРе, но в БТРе меня пустили, а пешком — нет. Прапорщик прочитал бумагу, сложил вчетверо и вернул.

— Учёный, — сказал он. — Учёные на БТРе ездят.

Пошли в обход. От Насыпи вдоль путей — рельсы ведут как раз к старому депо на Свалке, — потом через кусты и овраг. Тропа узкая, грязная. Плотник говорит, зато живым доходишь. Записываю: живыми дошли.

Светляка оставили дома, на полке в погребе. Контейнер — там же. С собой у меня пояс: медуза и Слизь, Студень. Плотник сказал, для химического облака — самое то.

19 сентября. Свалка.

Свалка — это горы ржавого железа до горизонта. Грузовики, автобусы, бульдозеры, краны, вагоны — всё вперемешку, всё рыжее, всё фонит. Между горами — котлованы с мутной водой. Над некоторыми котлованами воздух дрожит, как над асфальтом в жару, хотя жары нет.

Химическое облако лежит в яме между двумя бульдозерами. Жёлто-зелёный туман, низкий, по пояс, и ветер его не трогает: вокруг полынь качается, а туман стоит. Пахнет хлоркой. Глаза режет за десять шагов.

Со Студнем на поясе я подошёл на пять. Глаза режет меньше, кожа на лице не горит. Плотник прав: самое то.

Губка лежала у края тумана, на ржавом листе железа. Жёлтый ноздреватый ком, как кусок сыра с дырками, с кулак. И всё время капает: с нижнего края, по капле, на железо, и железо под ней чистое, блестит, будто его оттёрли. Плотник выкатил её половником. Я взял в перчатке и сжал — несильно, на пробу. Губка зашипела, как газировка, если открыть.

Дозиметр над ней показал ноль. Ноль, Лев Маркович. Первый ноль за две недели. Я стоял и смотрел на этот ноль, как на родственника.

Плотник тем временем что-то поднял с другого края облака — медовое, блеснуло на солнце — и молча сунул в карман. Я видел. Спрашивать не стал. У Плотника всё в карманах для чего-то.

Там же. Через полчаса.

Записываю коротко, потому что пишу лёжа.

Я смотрел на ноль над Губкой и пошёл к Плотнику, не глядя под ноги. Между бульдозерами, в трёх шагах от облака, было пятно. На вид — ничего, трава и битое стекло. Общий дозиметр у меня на ремне пищал, но я думал, это над Губкой. Я стоял в пятне, пока не понял, что пищит не тот дозиметр. Секунд тридцать. Может, сорок.

Плотник вытащил меня за воротник.

К вечеру начало тошнить. Голова болит, во рту железо, руки слабые, пишу, как левой, хотя правой. Губка на поясе тянет из меня радиацию — это видно по дозиметру, если держать его у груди, — но медленно. Две в час, по Плотнику. Я набрал столько, что одной Губке тянуть до послезавтра. А тошнит уже сегодня.

Плотник дал водки из фляги. Сказал, водка — это первое.

— А второе?

— Второе — Ёж, — сказал Плотник. — У Бармена есть.

Бармен — это торговец в баре «Хиросима», за Свалкой, за блокпостом «Устава». Стеклянного ежа, говорит Плотник, туда носят с Затона, из жгучего пуха, а больше он нигде не родится.

Плотник отвёл меня в ангар на Свалке — старое железнодорожное депо, между ржавыми вагонами, там живут сталкеры. Посадил у печки, сказал, кому за мной смотреть, и ушёл. В «Хиросиму». Один.

Ночь на 20 сентября. Свалка, ангар.

Плотник вернулся ночью. Сел рядом, развернул тряпку.

Стеклянный ёж. Гроздь лиловых стеклянных игл, торчат во все стороны из маленького серого камешка. Иглы тонкие, прозрачные, на свету от печки отливают фиолетовым. Я взял — колется сквозь перчатку. Не больно, но кровь на пальце выступила, и не останавливается.

Фонит ноль. Сам не фонит, как Губка.

Плотник положил мне Ежа в пояс, в третий кармашек. Губка — в четвёртом. Все четыре кармашка полные: медуза, Слизь, Ёж, Губка.

И тут меня потянуло.

Я не знаю, как это описать по-научному, Лев Маркович. Как будто из груди, из живота, из головы через пояс что-то вытягивают. Не больно. Как насосом: ровно, сильно, без остановки. Дозиметр у груди пошёл вниз так, что видно было, как меняется цифра.

— Чистка, — сказал Плотник. — Ёж с Губкой. Вторая пара.

Записываю по часам. Ночью — каждый час минус восемь. Плотник посчитал на пальцах: четыре тянет Ёж, две Губка, и ещё две — оттого, что они вместе. К утру тошнить перестало. К обеду дозиметр у груди показал столько же, сколько у Плотника.

Уколы от Ежа на пальцах не заживают. Слизь на поясе латает, но Ёж латать мешает, и они друг друга гасят: одна заклеивает, другой расклеивает. Плотник говорит, Ежа долго не носят — вытянул, что надо, и снял.

20 сентября. Свалка, ангар. Днём.

Что Плотник отдал Бармену, он не говорит. Бармен, говорит Плотник, ежей не продаёт, а меняет, и на что меняет — решает сам. Но у Плотника на поясе больше нет медузы. Его медузы, той, что бережёт от трамплина. На десять процентов.

Я спросил прямо. Плотник сказал:

— Найду. Их на Хуторе много.

В ангаре есть рация, и вечером я доложил вам, Лев Маркович. Вы ругались двадцать минут. На меня — что полез в пятно. На Плотника — что он не засёк, сколько я набрал до Ежа, и теперь нет цифры. На Бармена — что дорого. Бармен, к счастью, не слышал. Плотник слушал и кивал, как будто ему зачитывают прогноз погоды.

22 сентября. Кордон.

Вернулись тем же обходом. Тропа такая же грязная. Светляк на полке светит, как светил, — погреб нас ждал.

Итог, в сыром виде:

Губка. Химическое облако на Свалке, у края. Жёлтая, ноздреватая, как сыр, всё время капает, сожмёшь — шипит. Не фонит. Тянет радиацию — две в час. От химии бережёт сильнее Слизи.

Стеклянный ёж. Жгучий пух — говорят, только в Затоне. Лиловые стеклянные иглы на камешке. Колется сквозь перчатку. Не фонит. Тянет радиацию — четыре в час. Латать мешает: уколы не заживают, пока он на поясе.

Чистка. Ёж и Губка на одном поясе. Тянет ещё две сверху. Из меня — как насосом. Проверено на мне. Цифры до Ежа нет, цифра после — как у Плотника.

Домой

23 сентября. Кордон.

БТР не пришёл ни десятого, ни семнадцатого. Вечером я спросил вас по рации, Лев Маркович, когда будет. Вы сказали: когда будет. Потом помолчали и спросили, дойду ли я сам.

Я сказал, что дойду.

Вы сказали: тогда по дороге возьми Язву. Она у бункера, в химическом облаке, и больше нигде её нет — ни на Свалке, ни дальше. Вам нужна Язва в сыром виде, описанная на месте, а не принесённая кем-то за деньги. Я сказал, что опишу.

Дорогу мне Плотник рассказал, а я записал на обороте последней страницы. Насыпь. Обход вдоль путей, как в тот раз. Свалка, депо. Блокпост «Устава», «Хиросима». От бара — озеро. Плотник сказал, что рисовать не умеет. Я записал словами.

24 сентября. Кордон, утро.

Утром я пришёл к Сидорчуку за бюджетом.

Бюджет вернулся ко мне в конверте. Конверт был тоньше, чем я помнил. Сидорчук сказал: за хранение. Я сказал, что бюджет лежал у него в тетради, а не в сейфе. Он сказал, что тетрадь тоже место занимает.

Потом он посмотрел на мою банку со Светляком, которую я нёс под мышкой, завёрнутую в полотенце, — свет пробивался даже через полотенце.

— Семь, — сказал он.

— Образец, — сказал я.

— Ну, неси, — сказал Сидорчук. — Учёным привет. Скажи, Сидорчук заказ помнит.

Я сказал, что заказ он передал. Кому надо.

Сидорчук посмотрел на меня с прищуром, как в первый день, будто прикидывал, сколько я стою. Потом, по-моему, впервые за три недели, прикинул в мою пользу.

— Иди, Пробирка, — сказал он. — Звенишь уже меньше.

Колодец ждал меня у забора. Жевал яблоко.

— Вернёшься, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Все возвращаются.

— Все?

Колодец подумал.

— У кого видел, — сказал он.

Там же. Перед выходом.

Плотник остаётся. Он обещал деду на Хуторе крышу, а у деда пока полкрыши. Это я понимаю. Записываю, чтобы было понятно и вам, Лев Маркович: я не один ушёл, а меня не один отпустил. Он довёл меня до Насыпи. Хутор в другую сторону, но довёл.

У моста он остановился, порылся в кармане и протянул мне то медовое, что тогда поднял на Свалке у облака.

Янтарь. Медовый камень с кулак, гладкий, как обкатанный рекой. А внутри, в самой середине, застыл паук. Обычный паук, с лапками, серый. Сидит в янтаре, как в окне. Тёплый. На ощупь липкий, хотя ничего к пальцам не прилипает.

— С Язвой — пара, — сказал Плотник. — Живучесть. Третья. Я обещал показать — показываю.

— А сам?

— Сам с ним рана не расходится, — сказал Плотник. — И кровью не пахнет. Там у озера, говорят, бродят те, кому кровь слышно. Тебе нужнее.

Фонит единицу. Немного латает. Если положить рядом с Язвой, говорит Плотник, латает сильно.

Потом он показал вдоль путей, туда, где рельсы уходят в кусты.

— Ночью не ходи, — сказал он. — Обход утром. Под мостом переночуешь, там сухо. И трамплин у моста, с этой стороны. Обходи слева.

Дал мне горсть болтов. Сказал, что за так. Я хотел заплатить — по два рубля, — он не взял.

И ушёл. Найда шла за ним и два раза оглянулась. Он — ни разу. Я так и думал.

Ночь. Ж/д насыпь, под мостом.

Пишу при Светляке. Банку поставил на шпалу, полотенце снял. Фонаря не надо — видно всю страницу и опору моста до самого верха. Если кто-то идёт по насыпи, меня видно издалека. Плотник говорил, это минус Светляка. Я думаю, это плюс: я никого не жду, а кому надо — пусть видит, что здесь кто-то есть.

Опись, в сыром виде. Что при мне.

На поясе: медуза и Слизь — Студень. Губка. Ежа я снял, как учил Плотник: вытянул, что надо, и снял. Он в контейнере, в тряпке, иглами внутрь.

В контейнере: Кровь камня, после стола, холодная, фонит единицу. Ёж. Пробирки — все три по-прежнему пустые. Я так ни разу ими и не воспользовался, Лев Маркович. Ничего из того, что я видел, в пробирку не лезет.

В рюкзаке: Вспышка. Рюкзак тяжёлый, а не тянет.

В банке: Светляк.

В кармане: Янтарь, от Плотника.

Описаны, но не при мне: Бенгальский огонь — у Утюга, на поясе. Шмат — ушёл в Светляка. Пустышка — у Сидорчука; по-моему, он хочет продать её вам.

Десять артефактов в сыром виде и одна пустышка. Одиннадцатый — Язва — послезавтра, если обход будет тихий.

Цифры, которые вы просили. Двадцать два дня. Пальцы на полдня — один раз. Дырки в Плотнике — две, не мои. Дырка в ватнике — одна, моя. Дырочка в перчатке — с горошину. Стол — один, но, кажется, уже не один. Ноль на дозиметре — один, над Губкой. Пары — три: Студень, Чистка, и третья — Живучесть, проверю на озере. И одно правило.

Там же. Позже.

Не спится.

Наверху, на мосту, ветер гудит в железе, как стол Плотника, только тише. По насыпи кто-то пробежал, мелкий, — землерой, наверно. Светляк светит ровно, тёплым, и от него погреб Плотника кажется ближе, чем он есть.

Я думал про Язву. Вы её хотите, Лев Маркович. Я её хочу больше. Не потому, что она редкая, а потому что тогда журнал кончится там, где он должен кончиться: на озере, у бункера, у дома. С описанием. С цифрами.

Журнал заверну в клеёнку. Плотник отрезал мне кусок от той, со стола, — в клетку. Сказал, бумага в Зоне живёт плохо, а в клеёнке — хорошо. Суну в боковой карман рюкзака, сверху, чтобы утром достать сразу.

Утром — обход вдоль путей. Первым — болт. Два рубля.

Трамплин обходить слева.

Нашедшему — вернуть в бункер на озере. Там нальют. Я договорюсь.