Реестр

Глава 1

Реестр

Борис любил утро. В мёртвом городе утро пахло мокрой травой и ржавчиной, и в нём была тишина — не та, что бывает перед бурей, а та, что наступает после. Настоящая, глубокая, как вода в омуте. Он выходил из подъезда, поправлял шарф и стоял минуту, закрыв глаза, слушая, как ветер шевелит обрывки афиш на столбах. Ни сирен, ни гула машин, ни собачьего лая. Только птицы — они вернулись.

— Красота, — сказал он вслух. — Правда?

Пёс у его ног вильнул хвостом и чихнул. Тощий, облезлый, неизвестно как выживший. Бегал за ним уже месяц.

— Ладно, пошли. У нас сегодня четыре адреса.

Они двинулись по проспекту. Солнце вставало над панельными девятиэтажками, заливая светом пустые окна. Кое-где ещё теплилась жизнь: цветочный горшок на подоконнике, одеяло вместо шторы, слабый отблеск керосиновой лампы. Люди теперь селились в основном на верхних этажах — так спокойнее. Внизу могли быть мародёры, внизу мог кто угодно. А наверху — тихо, и лестницу перекрыть можно.

Борис знал тут каждую дверь. За два года он обошёл весь район: Сормово, потом Московский, потом центр. В нагрудном кармане лежала книга в клеёнчатой обложке — список адресов. Живые, мёртвые, «недоступны». Против каждого — дата и пометка.

Первый адрес — Кузнецовы. Проспект Кораблестроителей, дом четырнадцать, квартира восемьдесят три.

***

Дверь открыла Наташа — бледная женщина лет сорока, с заострившимися скулами. За её спиной пахло варёной гречкой и чем-то лекарственным.

— Борис Григорьевич! — она всплеснула руками. — А мы уж думали, не дойдёте!

— Почта России, — сказал Борис, приподнимая сумку. — Письмо и посылка. Принимать будете?

— Конечно! Да вы проходите, что ж вы на пороге-то!

В коридор выглянул муж — высокий, но осунувшийся, с серым лицом.

— Здорово, Николай, — кивнул Борис. — Как рука?

— Да ничего, заживает. Спасибо, что бинты тогда принёс. Без тебя бы пропал.

— Не без меня, так без кого другого, — отмахнулся Борис. — Ты давай, береги себя. Кому я ещё письма носить буду?

Из спальни выскочили дети — мальчик лет десяти и девочка помладше, оба лохматые и радостные.

— Дядя Борис! А вы нам что принесли?

— Димка, не кричи, — одёрнула Наташа. — Дай человеку раздеться.

Бориса усадили на кухне. Наташа хлопотала, ставила чайник на спиртовку — настоящий чай экономили, заваривали мяту и смородиновый лист. Борис выложил на стол конверт и банку тушёнки.

— Письмо от Соколовых, с Московского. Просили передать. Посылка — со склада, там ещё сахар был, но сахар я в следующий раз.

— Соколовы! — Наташа прижала конверт к груди. — Живы, значит?

— Живы, — кивнул Борис. — Кланяются вам. Спрашивают, как дети.

Он не стал говорить, что сам написал это письмо три дня назад — под диктовку старухи Соколовой, которая уже не могла держать ручку. Она умерла вчера. Сегодня утром Борис зашёл к ней, нашёл тело, закрыл ей глаза и пошёл дальше. А письмо осталось.

Наташа читала вслух и улыбалась. Николай слушал, привалившись плечом к дверному косяку. Дети спорили из-за тушёнки — кому первому открывать.

— Как вы тут вообще? — спросил Борис, помешивая мяту в кружке.

— Да ничего, — сказала Наташа. — Держимся. Ты, главное, заходи. А то сидим как в склепе, ни души неделями.

— Зайду. Ты мне письмо подготовь, если хочешь кому передать. У меня на следующей неделе маршрут в Автозаводской.

— Ой, хорошо бы! У меня там тётка, может, жива ещё...

— Узнаю, — пообещал Борис.

Мальчик — Димка — притащил тетрадный листок:

— Дядь Борис, я вам рисунок сделал! Вот, смотрите: это вы, а это собака ваша!

На листке был изображён человечек с жёлтой сумкой и нечто, отдалённо напоминающее пса, — кривоногое, с хвостом-закорючкой. Борис рассмеялся.

— Похож, — сказал он. — Особенно пёс. Один в один. Можно я себе оставлю?

Димка просиял. Маленькая Аня потянулась к Борису и показала пальцем на его шарф:

— Красивый...

— Нравится? — Борис наклонился, дал пощупать ткань. — Это кашемир. Мне его знаешь кто подарил? Одна хорошая женщина. Она теперь... уехала.

Аня не поняла, закивала. Борис погладил её по голове. Девочка пахла детским мылом и почему-то корицей.

— Ну, мне пора.

— Уже? — Наташа выглядела разочарованной. — Может, ещё чаю?

— Маршрут. Сама знаешь.

Он простился. Наташа обняла его, прижалась щекой. Николай пожал руку — крепко, по-мужски. Дети махали из коридора.

— Вы там это... — Борис замялся в дверях. — Кашляете много. Отвар коры ивы попейте. Говорят, помогает.

— Попьём, — пообещала Наташа. — Спасибо тебе. Ты заходи.

— Зайду.

Он спустился по лестнице. В подъезде пахло сырой штукатуркой. Борис сел на подоконник между третьим и вторым этажами, достал книгу и записал:

Кораблестроителей, 14–83. Кузнецовы: Николай, Наталья, Дмитрий, Анна. Письмо вручено, посылка вручена. Адресаты живы.

Убрал книгу. Пошёл дальше.

***

Второй адрес был пуст. Борис понял это, ещё не дойдя до двери: из щели тянуло знакомым запахом. Он постучал для порядка, подождал. Тишина.

— Эй, — позвал он негромко. — Почта.

Никто не ответил. Он толкнул дверь — незаперто. Внутри, на диване, лежал мужчина, укрытый одеялом. Умер судя по запаху где-то неделю назад,.

Борис постоял над ним.

— Эх, — сказал он. — А я тебе посылку нёс. Как раз сегодня.

Положил банку тушёнки на стол. Достал книгу.

Свободы, 7–45. Мужчина. Адресат недоступен.

Подумал и дописал в скобках: «Посылку оставил на столе. Вдруг кому пригодится».

Тихо прикрыл за собой дверь.

***

Третий адрес — старуха Вера Павловна, бывшая учительница музыки. Жила одна, держала на подоконнике герань и каждый раз, когда Борис приходил, играла ему на расстроенном пианино что-нибудь из Чайковского.

Сегодня она открыла не сразу. Борис уже приготовился к худшему, но за дверью послышались шаркающие шаги, и Вера Павловна появилась на пороге — бледная, закутанная в плед, с красными глазами.

— Голубчик! — она всплеснула руками. — А я уж думала — про старуху забыли!

— Как можно, Вера Павловна. Я к вам с письмом.

— От кого же?

— От племянницы вашей, из Автозаводского.

Старуха ахнула, схватилась за очки. Письмо было настоящим — племянница писала его месяц назад. Теперь её уже не было в живых, но письмо осталось. Борис хранил такие письма. Он вообще много чего хранил.

Вера Павловна читала и плакала.

— Жива, жива моя Леночка! Пишет — держатся они там. Огород, говорит, разбили. Помидоры растут. Вы подумайте — помидоры!

— Хорошее дело, — кивнул Борис. — Помидоры — это правильно. Витамины.

— Вы посидите, голубчик. Я вам сыграю.

Она села за пианино — старенькое, с западающими клавишами, — и заиграла «Времена года». Звук плыл по пустой квартире, отражался от голых стен, уходил в раскрытое окно. Борис сидел в кресле и слушал.

Когда она закончила, он похлопал.

— Спасибо, Вера Павловна. Как всегда — прекрасно.

— Да что вы, голубчик. Пальцы уже не те. Вы заходите. Вы же зайдёте?

— Обязательно. На следующей неделе.

— Я вам письмо подготовлю. Для Леночки. Вы передадите?

— Передам.

Он знал, что передавать уже некому. Но старухе этого знать не обязательно. Последняя иллюзия — это важно.

В книге появилась запись:

Чайковского, 3–22. Вера Павловна. Письмо вручено. Адресат жив.

***

Четвёртый адрес был последним на сегодня.

Дом на улице Белинского, старая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Квартира двенадцать. Борис поднялся пешком — лифт не работал уже полтора года. Постучал условным стуком: три коротких, два длинных.

Дверь открыл старик в очках с треснувшим стеклом. За его спиной стояла девочка лет двенадцати — светлые волосы, острые плечи, настороженный взгляд.

— Почта, — сказал Борис. — Письмо и продукты. Принимать будете?

— Почта? — старик недоверчиво прищурился. — Живой почтальон?

— А что, мёртвые уже разносят?

Старик хмыкнул.

— Заходи.

Они представились: Иван Петрович, бывший учитель физики, и Лена, его внучка. Квартира была обжитой: книжные полки до потолка, старый радиоприёмник, на стенах — детские рисунки. Пахло сушёной мятой и керосином.

Бориса усадили пить чай. Он выложил на стол конверт и банку тушёнки.

— Письмо от Веры Павловны с Чайковского. Она мне для вас передала.

— От Веры Павловны! — Иван Петрович поправил очки. — Надо же. А я думал, она уже... ну, вы понимаете.

— Жива, — сказал Борис. — Играет Чайковского. Герань выращивает.

— Удивительно, — старик покачал головой. — Как она там одна? Старый ведь человек.

— Держится. Вы ей ответ напишите, а я передам.

— Напишем.

Лена разглядывала Бориса.

— А вы далеко живёте? — спросила она.

— Да тут, в Сормове. Квартира у меня своя, на Коминтерна.

— И вы всё время ходите? От квартиры к квартире?

— Ну да. Работа такая. Люди письма пишут, посылки просят передать, продукты там, лекарства. Я разношу.

— И много ещё людей?

— Много, — сказал Борис. — Держатся. Вы вот тоже держитесь.

Лена смотрела на него, не отрываясь — слишком пристально для двенадцатилетней. Борис встретил её взгляд и не отвёл. Девочка как девочка. Просто взрослая не по годам. Все они теперь такие — рано повзрослевшие.

— А вы, я смотрю, художница? — кивнул он на рисунки.

— Немного. Это я маму рисовала.

— Красиво. Она у вас где?

— Умерла. В марте ещё.

— Жалко, — сказал Борис. — Очень жалко.

И это была правда.

За ужином Иван Петрович рассказывал про старую жизнь: школа, физика, опыты с электричеством, как они с внучкой собрали генератор из старого велосипеда. Лена показала Борису тетрадку, в которую записывала всё, что помнила о мире до катастрофы: названия фильмов, маршруты автобусов, рецепты.

— А вы помните, как всё началось? — спросила она.

— Помню, — сказал Борис.

— Расскажите.

Он отпил чаю, помолчал.

— Март 2030-го. Объявили новую вспышку. Никто не беспокоился — говорили, сезонная, как грипп. Потом закрыли аэропорты. Потом города. К июню уже никто никуда не звонил. А к сентябрю... ну, вы сами знаете.

— А вы где работали до этого?

— На почте, — сказал Борис. — Сортировщиком.

— Вы болели?

— Нет, — сказал Борис. — Ни разу. Иммунитет, наверное. Или просто повезло.

Вечером его оставили ночевать. Он лёг на диване в гостиной, слушал, как за стеной перешёптываются старик с внучкой, как тикают ходики. Заснул быстро и спал без снов.

***

Утром он позавтракал, попрощался. Иван Петрович пожал руку — тёплую, живую. Лена стояла у двери, куталась в кофту.

— Заходите, — сказал старик. — У нас хоть и небогато, но чаем напоим.

— Зайду. У меня скоро письмо для вас будет. От Кузнецовых с Кораблестроителей.

— Это которые с детьми?

— Они самые. Хорошие люди.

— Выжили, значит, — сказал Иван Петрович. — А мы уж думали...

— Выжили, — сказал Борис. — Держатся. Дети у них — Димка и Аня. Славные.

Он спустился по лестнице, вышел во двор. Сел на лавочку у подъезда. Пёс, ждавший его на улице, подбежал и положил голову на колени.

Борис достал книгу. Открыл на чистой странице. Химическим карандашом вывел:

Белинского, 5–12. Иван Петрович, Лена. 2 чел. Письмо вручено, посылка вручена. Адресаты живы.

Закрыл книгу. Пёс вздохнул, перевернулся на бок.

— Устал? — спросил Борис. — Я тоже устал.

***

Через две недели он снова поднялся на четвёртый этаж дома на Белинского. Постучал: три коротких, два длинных. Тишина. Постучал ещё раз. Потом ещё.

— Иван Петрович? Лена?

Никто не ответил. Дверь была заперта изнутри. Борис постоял, прижавшись лбом к холодному металлу, и всё понял.

Он спустился во двор. Сел на ту же лавочку. Достал книгу. Открыл на странице, где две недели назад написал «Адресаты живы».

Рядом с этой записью он вывел:

Белинского, 5–12. Адресаты недоступны.

Посидел ещё немного. Полистал книгу. «Недоступны», «недоступны», «недоступны». Из всех адресов живыми оставались шесть. Шесть квартир на весь город. И он, Борис, ходил между ними с почтовой сумкой, носил письма от мёртвых к ещё живым и ждал, когда они тоже станут «недоступны».

Он достал химический карандаш и на последней странице книги написал:

Реестр вручённой корреспонденции. Окончен.

Подумал. Зачеркнул «окончен». Исправил:

Продолжается.

Встал, поправил сумку. Пёс вскочил, завилял хвостом.

— Ну что, — сказал Борис. — Сегодня ещё три адреса. Кузнецовы, Вера Павловна и эти, новые, на Московском. Идём.

Они двинулись по Белинского в сторону Коминтерна. Солнце уже поднялось над крышами. Ветер гнал по асфальту прошлогоднюю листву. В окне третьего этажа кто-то маячил — кажется, женщина, выбивала ковёр. Борис помахал ей. Она не ответила.

Ну и ладно.

Он шёл по мёртвому городу, и сумка «Почта России» позвякивала при каждом шаге. Пёс бежал впереди, высунув язык.

Борис улыбался.