Пока горит фитиль

Глава 1

Глава 1. Записи из жестяной коробки. Часть 1

14 октября. Год... какой сейчас год?

Если ты читаешь это, значит, меня уже сожрали. Или я просто сдох от сепсиса, что куда вероятнее в нашей дыре. Меня зовут Марк. Мне тридцать два года, но чувствую я себя на все восемьдесят. Мои колени хрустят при каждом шаге, а зубы кровоточат от вечной цинги. Я пишу это огрызком химического карандаша на пожелтевших бланках строгого учета, которые утащил из разрушенного отделения банка три зимы назад. Это мой дневник. Мое завещание. Моя улика против этого чертова мира.

Пыль. Это первое, к чему тебе придется привыкнуть, если ты только что вылез из какого-нибудь сытого правительственного бункера. Она здесь повсюду. Серая, маслянистая, с отчетливым привкусом жженой резины и старой крови. Она забивается в поры, хрустит на зубах, превращает любую одежду в жесткий панцирь. Когда солнце — тусклый багровый круг — пробивает вечную пелену над руинами, пыль начинает светиться. Красиво, если не думать о том, что эта дрянь медленно разъедает твои легкие изнутри.

Сегодня мне повезло. Я нашел банку консервированной фасоли в подвале бывшего супермаркета «Ашан». Здание сложилось как карточный домик еще в Первый День, похоронив под собой сотни людей. Но мне удалось пролезть в узкую щель между бетонными плитами. Там стоял густой, приторный запах старой смерти, к которому я, признаться, уже давно равнодушен. Консервы лежали под обломками кассового аппарата. Банка вздулась, но совсем немного. Я пробил ее ржавым ножом и сожрал содержимое прямо пальцами, не разогревая. Холодный томатный соус показался мне лучшим соусом в мире.

Пока я лизал жесть, наверху кто-то прошел. Тяжелые, волочащиеся шаги. Не человек. У людей шаг рваный, осторожный, они вечно замирают и прислушиваются. Этот шел напролом, шурша битым кирпичом. Я затаил дыхание, вжавшись в крошево из штукатурки. Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее. В такие моменты ты отчетливо понимаешь, что в пищевой цепочке человека официально подвинули на пару позиций вниз. Существо потопталось над моей головой, издало глухой, клокочущий звук и двинулось дальше, в сторону бывших спальных районов.

Когда все стихло, я выбрался наружу. Мое временное убежище — это старый канализационный коллектор. Здесь воняет сыростью и крысами, зато стены толстые, а вход закрыт тяжелым чугунным люком, который я маскирую кусками разбитого асфальта.

Сейчас я сижу при свете огарка свечи. Мои пальцы черны от грязи. Свеча коптит, кислорода мало. Наверху начинается традиционный ночной шторм — ветер воет в пустых глазницах разбитых многоэтажек, как стая голодных псов. Скоро пойдет «черный дождь». Вода, которая обжигает кожу и оставляет на вещах несмываемые грязные разводы.

Я пишу это, чтобы не сойти с ума от тишины. Потому что самое страшное здесь — это не голод и не твари, которые рыщут в темноте. Самое страшное — это молчание. Когда ты понимаешь, что на сотни километров вокруг, возможно, не осталось никого, кто мог бы просто сказать тебе «привет».

Завтра нужно идти к реке. Говорят, там видели караван мусорщиков из Южного Поселка. Если они существуют, я попробую выменять этот дневник и пару патронов на чистые фильтры для противогаза. Мой последний фильтр уже забился и свистит при каждом вдохе.

Если завтра я не вернусь к этой тетради, считай, что фасоль все-таки была испорченной. Или ветер оказался быстрее.

Марк, конец записи.

Глава 1. Записи из жестяной коробки. Часть 2. Скрежет за люком

Ночь. То же число. Время неизвестно.

Я пишу это, почти не глядя на бумагу. Свечу пришлось задуть. В коллекторе темно, хоть глаз выколи, пахнет гарью от фитиля и моим собственным липким потом. Пальцы сводит от судороги — я сжимаю рукоять старого монтажного ножа так крепко, что ладонь онемела.

Снаружи кто-то есть.

Минут десять назад, когда я уже почти провалился в тяжелый, полубредовый сон, наверху раздался звук. Не шторм. Ветер воет монотонно, а это был отчетливый, металлический лязг. Кто-то наступил на кусок кровельного железа, которым я прикрыл вентиляционную отдушину.

А потом началось это. Скрежет.Оно скребётся прямо в чугунный люк. Длинными, тупыми когтями или ногтями — звук сухой, противный, от него зубы сводит. Словно собака пытается отрыть нору, только очень большая и сильная. Люк тяжелый, я изнутри подпёр его старым стальным швеллером, но каждый раз, когда эта тварь наваливается сверху, металл жалобно звенит.

«Марк, тихо», — шепчу я сам себе, но губы не слушаются. Главное — не задышать слишком громко. Мой фильтр в противогазе, который и так свистит, сейчас кажется мне судейским свистком. Я сорвал маску и прижал к лицу грязный рукав куртки.Оно не просто скребётся. Оно дышит. Через щели между асфальтом и ободом люка вниз, в мою нору, затягивает чужой запах. Это не вонь гнильцы, к которой я привык. Пахнет озоном, палёной шерстью и чем-то кислым, как из химической лаборатории. Так пахнут «спятившие» — те, кто слишком долго пробыл под черным дождем без защиты. Или... или это одна из тех тварей, что приходят со стороны выжженного центра.

Скрежет прекратился.

Секунда. Две. Пять. Слышно только, как капает вода где-то в глубине дренажной трубы. Неужели ушло?

Нет. Боже. Оно начало стучать. Три коротких, размеренных удара.

Тук. Тук. Тук.

Так бьют кулаком. Или человеческой головой.

И самое жуткое — из-за люка донёсся звук. Хриплый, булькающий, едва различимый сквозь вой ветра. Мужской голос. Или то, что от него осталось. Оно пытается выговорить мое имя. Или мне просто кажется от голода и страха? Мой мозг готов сыграть со мной любую шутку, лишь бы я сошел с ума окончательно.

«Ма-а... р-рк...»

Если люк поддастся, я не успею убежать по трубе. Там, дальше, тупик и завал. Мой нож — против этой твари все равно что зубочистка. У меня есть один-единственный патрон в кармане и ржавая сигнальная ракетница. Если оно просунет сюда морду, я выстрелю в упор. По крайней мере, я сдохну не в темноте.

Стук возобновился. Сильнее. Швеллер начал выгибаться.

Я замираю. Это может быть последняя строчка.

Глава 1. Записи из жестяной коробки. Часть 3. Излом

Утро? Глаза режет от дневного света. Руки трясутся.

Швеллер не выдержал. Он лопнул с таким сухим, оглушительным звоном, что у меня до сих пор заложено левое ухо. Чугунный люк, который, как мне казалось, намертво врос в асфальт, просто взлетел вверх, вырвав куски бетона, и с грохотом рухнул в грязь метрах в трех от меня.

В проем хлынул ледяной рассветный воздух и густая, жирная копоть ночного шторма. Я закричал. Заорал от ужаса и ярости, вскидывая ржавую сигнальную ракетницу. Палец судорожно вдавил спусковой крючок. Выстрел!Яркий, фосфорно-красный шар с шипением улетел в небо, на секунду выхватив из темноты силуэт, стоящий на краю люка. Ракета прошла в паре сантиметров от его плеча. Ослепительная вспышка выжгла мне сетчатку, я зажмурился, выставил вперед нож и приготовился к тому, что сейчас меня начнут рвать на части.

Но удара не последовало. Вместо этого сверху раздался тяжелый, надрывный кашель. И тихий, до боли знакомый девичий голос: —« Ну и прием... Марк, ты совсем придурок? Ты чуть не сжег мне куртку».

Я открыл глаза. Картинка плыла, фиолетовые пятна слепили меня, но сквозь эту пелену я разглядел фигуру. Не монстр. Не трехметровый мутант с выжженного центра.

На краю дренажной ямы, тяжело опираясь на обломок железной арматуры, стояла Лена.

Моя младшая сестра. Которую я своими собственными руками похоронил четыре года назад на старом городском кладбище, после того как ее накрыло первой волной лучевой лихорадки.

Она была жива. Точнее, это выглядело как Лена. Та же серая поношенная штормовка, те же каштановые волосы, собранные в грязный пучок. Но когда она сделала шаг вперед и опустилась на колени у края люка, солнце осветило ее лицо. Кожа на левой щеке была покрыта сеткой темных, пульсирующих вен — явный признак глубокого химического заражения. Ее глаза... у нее не было зрачков. Только сплошная, молочно-белая пелена, как у слепых или у тех, кто слишком долго смотрел на вспышки в Первый День.— «Л-лена?» — из моего горла вырвался какой-то жалкий, задушенный хрип. Нож выпал из онемевших пальцев и звякнул о бетон. — «Этого не может быть. Я сам... я сам копал ту могилу».

— «Могилу?» — она горько, сухо усмехнулась, и этот звук заставил мои волосы встать дыбом. Из ее полуоткрытого рта вырвалось облачко того самого кислого, озонового пара, который я учуял ночью. — «Вы закопали меня пустой, Марк. Вы все ушли, а они пришли. Они вытащили меня».

Она протянула ко мне руку. Пальцы были неестественно длинными, а ногти — черными, сточёнными до самого мяса. Именно ими она скреблась в мой люк всю ночь.— «Помоги мне спуститься» — тихо попросила она. — «Пожалуйста». Они идут за мной. И если они найдут меня здесь, твой коллектор станет нашей общей братской могилой.

Сзади нее, там, где среди руин пятиэтажек стлался тяжелый утренний туман, раздался протяжный, вибрирующий гул. Так звучат сирены Южного Поселка, когда на их периметр нападает что-то огромное. Но Южный Поселок находится в десяти километрах отсюда. Что-то шло по ее следу. Что-то, что заставило мертвую Лену прийти к моему убежищу.

Я смотрю на нее. Смотрю на тетрадь, в которой пишу эти строки прямо сейчас, пока она ждет моего ответа, стоя на коленях у разбитого входа. Мой разум орет: «Беги!», но ноги словно налились свинцом.