Пешеход

Глава 1

Мне трудно вспомнить, куда я шёл, когда всё началось. То ли устроил променад за гречкой да сосисками, — неспроста за спиной болтался рюкзак с бутылём минералки; то ли спешил по делам, расписаться в бессчётных бумажках, щёлкнуть «морду лица» перед белой стеной. Может, меня ожидало свидание, и кто-то застыл на незнакомой станции: обветренная красота и руки, пустые без цветов.

Теперь я всё время куда-то иду. Мимо площадей, где не стихает зловещая дисгармония. Уличные певцы больше не расстаются с инструментами, струны поют вместо голосовых связок, а клавиши — висят на плечах эполетами. Не молчит и радио: через хриплую трескотню доносится маршевый шаг. Телефоны почему-то молчат.

Остановки не пустеют, ждут прибитые к скамьям пассажиры, тянут шеи как сырое тесто с навершием головы, высматривая автобус. Бормочут номера, некоторые ещё умеют говорить, отпечаталась на них последняя мысль. Автобусы ходят без остановок.

Водители сплавились с сидениями, сомкнули руки в кольцо на руле, а ноги тяжёлыми ботинками стали продолжением педалей. Маршрутки и автомобили несутся потоками по сглаженным магистралям, существуя на топливе времени, пока не влетят друг в друга. Так я увидел однажды, какие они изнутри.

В жилых домах, где не запирают дверей, я нахожу крупы, консервы и курагу. В коридорах коммуналок не утихает спор говорящих голов на стенах. В гостиных застыли семьи, проглоченные диванами, дети прилипли к полу перед телевизором, не выпуская игрушек из линолеумных культей. Спящие уже не проснутся — дышат, трепещут на сквозняках простыни, но порой я ложусь рядом, на боку, мне мешает рюкзак, могу подремать немного — и снова в путь.

Спать мне страшно. По ночам я слышу, как маршируют начинённые порохом големы в форме без знаков различия, как разносят автобусы и кинозалы, шагая через стены, через ограды — строго по прямой.

Помехи текут по комнатам белым туманом, добираясь до кухонь, где в вечных хлопотах срослись бабушки и матери, многорукие как индийские божества. Они отрывают от себя куски, проталкивают через мясорубки на животах, заклинают огонь из сердец-очагов, порождая горы жирных котлет. Котлеты забивают морозилки, столы и подоконники, устилают паркет серым, с «горешками» мясным ковром. По нему гарцуют вечно счастливые Лакшми, начиная новую, новую порцию…

В одной из квартир я повстречал писателя, который не мог отцепить рук от клавиатуры. Сутулая спина прилипла к подушке за поясницей, пальцы истончились до костей, а лицо стало белым листом, когда монитор погас. Вместо чувств по нему текли знаки, сплетения житейских мудростей, воспоминаний и хитрых метафор. Тот писатель боялся написать «конец». Тогда я подумал, не из-за него ли всё.

Когда что-то произошло, все боялись ядерной войны, химического оружия, пожаров и радиации, но жизнь текла своим чередом. Никто не хотел конца. Любить хотели, смеяться, угощать домашних котлетами, собирать по нотам симфонию, книгу, платье и ребёнку в школу рюкзак. Не за что было людей наказывать, не за что — насылать небесную казнь.

Сначала пришёл туман, а за ним — землю вывернуло наизнанку. Каждый застыл в том, что его заботило, что увлекало руки в последний миг. Город, если не целый мир, превратился в гротескный памятник мирским заботам. Пешеходы остались почти невредимы. Ещё — бегуны, которые остановили марафон, наскоро соорудили банды и помчались обносить торговые центры. Кто бы ни перекроил пространство, ему нравился звук шагов. Не свезло ни велосипедистам, ни послеобеденным завсегдатаям фитнес-центров. Сплавились железо и мясо.

Люди не превратились в чудовищ. Не нападали, не рвали плоть «пешеходов» руками и дугами арматуры, я мог бродить вокруг них часами, изучая сплетение органики и механизмов, дерева и стекла. Среди них было почти не одиноко, когда я мог замереть и отдышаться прежде, чем вновь уйти, огибая город по кривой. Остановиться я не мог, не больше, чем короткая ночь в чужом доме, душ в непустой ванной, не наступить бы на чей-то склизкий живот, пока плещется пена из сифонового рта, не потревожить влюблённых под покрывалом, андрогинных божков с головой-поцелуем.

Чтобы не сойти с ума, я искал смысл. Первые дни обходил подъезды, надеясь встретить того, кто что-то да понимает, кто расскажет, откуда пришёл туман и перевернул пространство и время, почему затронул только людей, не пичужек и кошек. Никто ничего не знал или тоже разучился говорить. Не найдя человека, я нашёл приют в городском зоопарке, среди тигров, грызущих от голода стальные прутья. Бросал им куски мяса и раздумывал, открыть ли клетки. Не решился.

Я хотел покинуть город, затаиться в лесах, в заброшенной деревне, чтобы бегать с рассвета от картофельного поля до водоёма, но меня останавливал радиомарш. С ним обходили город неустанные големы, почти пешеходы, закованные в броню. Разрушительный строй, кто бы ни вывернул пространство, он не любил солдат. Они ломали его порядок, по прямой — взрывая головы бытовых божков. Их я тоже жалел. Легко пожалеть того, кому выпала роль зла.

Меня тянуло к людям, даже искажённым. У того писателя в шкафу нашёлся пустой блокнот, и с пару недель я вёл дневник наблюдений, описывая каждое встреченное существо. Я бывал на фабриках, где работяги с усталыми лицами вросли в громоздкие станки и водили руками по конвейерной ленте, точно читали вслепую. Заходил в офисы за стёклами новостроек, отбиваясь от гари многоликих курилок и человеческих кофемашин. Жизнь перевернулась, замерла, но продолжала течь.

Они были чудовищны, но по-своему симпатичны. Беззаботные Сизифы, забывшие о деньгах и мелких невзгодах, о глубоких чувствах и вспышках гнева. Не тяготил их обезображенный вид — кто бы поднёс к перевёрнутым лицам зеркало! Они были счастливы, как способны лишь существа иного порядка, которым чужды награды и похвала.

Они вознеслись, не отбросив материю, догадался однажды я, и с тех пор не нахожу себе места. Мне не хватает дела. Мне не хватает любви.

Кеды прирастают к ногам, сами тянут вперёд, через какофонию труб и гитар, переулками, золотыми аллеями, вороньими перьями, листьями клёнов, лицами на афишных тумбах, — среди них я почти узнаю одно. Всегда в шаге от памяти — у неё, у Той, — губы сохли по осени. Кусала на ветру, когда неслась вперёд вместе с ветром, по бордюрам — летучая, неуловимая. Ей всё время хотелось пить, а мне — идти за ней. С рюкзаком, заваленным сломанными ноутбуками и скетчбуками, чашками и пакетами кураги.

Если она существует. Если не прошёлся по ней строй ревущих машин, не поглотила гримёрка или поэтический липкий лаундж, не растоптали берцы, не утянули чужие покрывала, сплетни, мелодии или чрево такси. Если она существует, я должен её найти, пока не сошёл с ума.

Чтобы встретить однажды — на конечной станции или в центре, посредине двора или на незаметной скамейке. Я тогда вырву цветы из рук дриадической флористки, отбиваясь от беспокойных стеблей. Поднесу букет к гранитному лицу, упаду на колени, прильну к её ногам горбом бездонного рюкзака, зажмурюсь, как в детстве, чтобы под веками замерцали узоры калейдоскопа, и смогу наконец остановиться.