Рубежник. Семнадцатый предел

Глава 1 Полярная ночь

В Воркуте ветер редко спрашивает, готов ли ты с ним разговаривать.

В тот вечер он встретил меня у магазина, залез под воротник, проверил молнию на куртке и попытался отнять пакет с картошкой. Я пакет не отдал. Во-первых, там кроме картошки лежали яйца. Во-вторых, уступать погоде в нашем городе — привычка дорогая. Сегодня она у тебя пакет унесёт, завтра дверь подъезда не даст открыть, а к февралю выселит из квартиры и будет жить там сама.

До дома было триста двенадцать шагов. Я не считал специально. Просто тридцать с лишним лет службы приучили запоминать расстояния, выходы и лица людей, которые слишком долго смотрят тебе вслед. После отставки привычка никуда не делась, только пользы от неё стало меньше. Раньше я оценивал, где поставить пост и как вывести колонну из-под удара. Теперь знал, что до «Пятёрочки» триста двенадцать шагов, а до круглосуточной аптеки — четыреста восемьдесят семь, если дворник опять не перегородил короткий проход трактором.

В подъезде пахло мокрыми варежками, кошкой и чьим-то ужином. Лифт стоял на седьмом. Я посмотрел на табло, на пакет, снова на табло и пошёл по лестнице.

Пятьдесят пять — не возраст, если не делать из него религию. На пятый этаж я поднялся без остановки, хотя колено напомнило о себе на последнем пролёте. Не болью — так, служебной запиской: «Уважаемый Пётр Михайлович, довожу до вашего сведения, что вы не мальчик». Я записку принял, мысленно наложил резолюцию «не драматизировать» и открыл дверь.

— Я дома.

— По пакету слышу, — отозвалась Ирина из кухни. — Ты там кирпичи принёс или опять увидел скидку?

— Картошку.

— То есть увидел скидку.

Мы были женаты тридцать два года, поэтому умели обсуждать семейный бюджет без лишних слов и взаимных иллюзий.

Я разделся, поставил ботинки на коврик и обнаружил на тумбе записку: «Хлеб». Под запиской лежала другая, вчерашняя: «Не тот хлеб». Ирина вела со мной педагогическую работу последовательно, как с особенно способным, но нравственно нестойким студентом.

— Хлеб купил, — сообщил я, входя на кухню.

— Тот?

— Хлеб как хлеб.

Она обернулась от плиты и посмотрела поверх очков.

— Петя.

— С семечками.

— Тогда тот.

Ирина Сергеевна преподавала химию в колледже и одним взглядом могла разложить человека на исходные вещества. На студентах это работало безотказно. На мне — через раз, потому что я знал: если вовремя обнять, лабораторная работа будет признана удовлетворительной.

Я обнял её сзади. Она ткнула меня локтем, но несильно.

— Холодный, как собачий нос.

— Романтика Заполярья.

— Руки убери. У меня соус.

— А у меня картошка.

— Великая история любви, — вздохнула жена. — Она варила соус. Он принёс картошку. Между ними была ипотека, которую они уже выплатили, и дети, которые наконец съехали.

— Ты по ним скучаешь.

— Конечно. Но на расстоянии они значительно воспитаннее.

Я начал разбирать пакет. Ирина рассказывала про первокурсника, который попытался нагреть закрытую колбу и искренне удивился последствиям. Я рассказал про Борисыча из соседнего подъезда: тот опять чистил машину пластиковой картой, потому что скребок потерял, а новую карту жена пока не видела. Мир был устроен понятно. В нём студенты взрывали колбы, Борисыч терял скребки, Ирина ворчала на неправильный хлеб, а по пятницам в девять вечера мне звонили сыновья.

Телефон завибрировал ровно в девять.

На экране высветилось «Лёха видеозвонок». Я ответил.

— Пап, ты готов? — спросил младший вместо приветствия.

— Я только вошёл.

— Ты сорок минут назад написал, что вышел из магазина.

— Следишь за мной?

— Семейная группа для этого и создана. Денис уже в голосе. У нас сегодня рейд, а танк опять запил.

— Ваш танк каждый раз запивает перед рейдом.

— У человека стабильность.

— Возьмите другого.

— Другой ушёл к жене.

— Уважаю.

— А меня?

— А ты не женат.

Ирина, не поворачиваясь от плиты, громко сказала:

— И не будет, если продолжит звонить людям вместо ужина.

— Мама, привет! — немедленно повысил голос Алексей. — Я поел.

— Чипсы не еда.

— Откуда ты знаешь?

— Я мать. Это хуже военной разведки.

Я поставил телефон у сахарницы. Лёха сидел в наушниках перед синим светом монитора. Волосы торчали так, будто он только что снял шапку, хотя в Москве, по его словам, была «почти весна» и минус два. В маленьком окошке подключился Денис. Старший находился на кухне, в рубашке, с кружкой и своим обычным выражением человека, который уже всё просчитал и заранее не одобрил результат.

— Пап, — сказал он, — у нас сорок минут. Тебе надо обновиться.

— Я вчера обновился.

— Сегодня патч.

— Что они там каждый день чинят?

— Вчерашний патч.

Через двадцать минут я сидел в комнате за компьютером. Ирина принесла чай, поставила на край стола и задержалась у двери.

На стене за её плечом висело старое прямоугольное зеркало. Мы купили его ещё в девяностых, когда хорошая вещь определялась не дизайном, а тем, удалось ли донести её с рынка целой. Рама была тёмная, деревянная, с узкой выщербиной в углу. Денис в детстве запустил туда металлическую машинку и потом два дня отрицал очевидное, пока не выяснилось, что Алексей в обмен на шоколад готов дать свидетельские показания.

В зеркале отражалась Ирина, книжный шкаф и кусок окна, за которым была чёрная полярная ночь. Всё как обычно.

— Не засиживайся, — сказала жена.

— Один рейд.

— В прошлый раз один рейд закончился в половине второго.

— Тактическая обстановка осложнилась.

— Я слышала. Особенно хорошо было слышно: «Лёха, не стой в луже, твою мать».

— Он стоял.

— Я не спорю. Просто закрой дверь.

В игре я ходил тяжёлым щитовиком. Сыновья утверждали, что это профессиональная деформация: мол, нормальный человек выбирает мага, разбойника или хотя бы лучника, а отец даже в выдуманном мире находит себе броню потяжелее и людей поглупее, которых надо прикрывать. Я отвечал, что нормальный человек не играет разбойником в розовом плаще. Лёха называл цвет «пепельной фуксией» и обижался.

Рейд начался плохо, продолжился хуже и закончился нашей неожиданной победой, когда Денис перепутал рычаги, обрушил мост вместе с половиной группы и главным чудовищем. Игра наградила его достижением «Так и было задумано».

— Видал? — сказал он. — Система понимает инженерный подход.

— Система поощряет разгильдяйство, — ответил я.

— Пап, тебе дали новый уровень. Возьми «Несокрушимость».

Я открыл описание.

— Минус двадцать процентов скорости.

— Зато плюс пятнадцать к защите.

— Если противник не дурак, он обойдёт медленную стену и ударит туда, где стены нет.

— Это игра.

— Тем более. Тут противнику даже сапоги сушить не надо.

Лёха хмыкнул:

— Возьми «Командный рык».

— Чтобы орать на вас с бонусом?

— Ага. Маме понравится.

Из кухни донеслось:

— Мне и без бонуса хватает!

Мы ещё минут десять спорили о добыче, потом сыновья отключились. Денису утром на объект, Лёхе — на дежурство. Комната сразу стала тише. Только вентилятор компьютера шелестел да батарея щёлкала остывающим металлом.

Я выключил монитор и не встал.

В тёмном экране отражался я сам: коротко стриженные седые волосы, тяжёлый подбородок, две складки между бровей, которых в тридцать ещё не было. За спиной — зеркало.

В отражении окна шёл снег.

На настоящем окне снега не было.

Я повернул голову. За стеклом стояла сухая чёрная ночь. Фонарь во дворе горел ровно, редкие снежинки летели почти горизонтально, как и положено при ветре. В зеркале же белые хлопья падали медленно и отвесно. Они были крупными, мягкими и явно находились не снаружи нашего дома.

Я встал.

Отражение запоздало.

Не намного. На долю секунды. Но человек, много лет следивший, одновременно ли подчинённые начинают действие, такие вещи замечает.

Я поднял правую руку.

Тот, другой, сделал то же самое позже.

— Ира, — позвал я.

— М-м?

— Подойди, пожалуйста. Только не быстро.

— Если ты опять скачал вирус…

Она вошла, вытирая руки полотенцем, увидела моё лицо и закончила шутку на полуслове.

— Что?

Я показал на зеркало.

Снег исчез. В раме снова отражалась комната.

— Что зеркало? — спросила Ирина.

— Там был снег.

Она посмотрела на окно, потом на меня.

— Голова не кружится?

— Нет.

— В глазах мушки?

— Ира.

— Я серьёзно. Давление мерил?

— Со мной всё нормально.

— Все мужчины говорят это либо перед обмороком, либо когда потратили деньги.

Я подошёл к зеркалу. Собственное отражение двигалось вместе со мной. На стекле не было ни инея, ни влаги. Я коснулся поверхности костяшками. Холодная. Твёрдая.

— Показалось, — сказал я, хотя не поверил ни одному слогу.

Ирина тоже не поверила. Она знала меня слишком давно.

— Давление.

— Сейчас.

— Не «сейчас» в твоём командирском смысле. Прямо сейчас.

Пока она ходила за тонометром, я сел на диван и взял гитару. Не потому, что собирался играть. Просто привычная тяжесть дерева в руках успокаивала лучше дыхательных упражнений. Гитаре было двенадцать лет. Тёмно-медовая дека, потёртость под правой рукой, маленькая царапина сбоку — Лёха однажды решил, что медиатором может служить монета. Я тогда ругался минут пять, а Ирина сказала, что ребёнок дороже инструмента. Сейчас ребёнку было двадцать семь, но царапина всё ещё подтверждала спорность тезиса.

Я провёл большим пальцем по струнам.

Прозвучал аккорд.

Не тот, который я взял.

Низкий, долгий, с дрожью где-то под рёбрами. Так могла бы звучать огромная струна, натянутая между домами.

Свет погас.

На кухне отключился холодильник. В тишине особенно отчётливо щёлкнуло зеркало.

— Петя? — позвала Ирина из коридора.

— Стой там.

— Даже не мечтай.

Она появилась в дверях с тонометром в одной руке и телефоном в другой. Экран осветил её лицо снизу. Я уже хотел сказать, чтобы включила фонарик, когда за спиной Ирины загорелось зеркало.

Не засветилось отражённым светом. Загорелось само — тусклым серым прямоугольником, как окно в пасмурный день.

В нём не было нашей комнаты.

Там тянулся узкий коридор из чёрного камня. Стен не видно, только пол, уходящий вдаль, и по обе стороны — высокие рамы, в которых мелькали чужие места: лес под зелёным небом, затопленная лестница, пустая площадь, покрытая пеплом. По коридору бежала девушка.

На вид лет семнадцать. Худая, короткие светлые волосы слиплись от крови. На ней была кожаная куртка, слишком большая для узких плеч, и серые штаны, заправленные в сапоги. Она оглянулась.

За ней двигалось нечто низкое, быстрое и прозрачное.

— Господи, — тихо сказала Ирина.

Девушка увидела нас.

Не своё отражение. Нас.

Она резко изменила направление, подбежала к раме с той стороны и ударила ладонями в поверхность. Зеркало прогнулось внутрь комнаты, как плотная плёнка. Звука удара мы не услышали, но по губам я понял, что она кричит.

Прозрачная тварь приближалась.

Я поставил гитару на диван и шагнул к зеркалу.

— Петя, нет, — сказала Ирина.

— Там человек.

— Там зеркало.

— Уже не уверен.

Девушка ударила снова. На серой поверхности выступили трещины света. Существо за её спиной прыгнуло. Теперь я разглядел его: похоже на волка, собранного из осколков бутылочного стекла. Сквозь бока просвечивал коридор, в пасти ходили друг о друга длинные прозрачные зубы.

Я схватил с подоконника металлическую трость для обуви и ткнул в зеркало.

Трость прошла насквозь по рукоять.

Холод ударил в пальцы. Не зимний, а пустой, лишённый запаха и воздуха.

Девушка отшатнулась, потом поняла. Я бросил трость — она звякнула по чёрному камню с той стороны — и протянул руку.

— Давай! — крикнул я.

Она, разумеется, не могла меня услышать. Но смысл поняла. Схватила моё запястье обеими руками.

Её ладони прошли сквозь стекло. Они были настоящими: ледяными, мокрыми от крови, с содранными костяшками.

Я потянул.

Поверхность зеркала держала девушку, как густая резина. Из рамы вышли руки, плечи, голова. Она застряла грудью, закричала — теперь звук прорвался в комнату, тонкий и хриплый.

Стеклянный зверь вцепился ей в сапог.

Рывок едва не впечатал меня лицом в раму.

— Ира, за пояс!

Жена выронила тонометр, обхватила меня сзади. Я упёрся ногой в стену и потянул сильнее.

Девушка выскользнула ещё на ладонь. Зверь мотнул головой. По её штанине расползлось тёмное пятно.

— Нож! — сказал я.

— Где?

— В рюкзаке, боковой карман!

— Я тебя не отпущу.

Правильно. Если бы отпустила, нас с девушкой уже утащило бы туда.

Я дотянулся до гитары. Не до ножа — до грифа. Схватил инструмент левой рукой и сунул его поперёк рамы. Струны загудели сами, низко и сердито. Серое марево вокруг девушки дрогнуло.

Зверь поднял морду.

Там, где должны быть глаза, вспыхнули две белые точки.

Он посмотрел на меня.

В этот момент я отчётливо понял две вещи. Первая: оно разумное. Вторая: оно сейчас прыгнет не на девушку.

— Ира, когда скажу — отпускай.

— С ума сошёл?

— Если не отпустишь, потянет обоих.

— Значит, потянет обоих.

Вот за это я её и любил. И вот поэтому не мог позволить ей решать сейчас.

Я отпустил девушку правой рукой, перехватил её за куртку левой вместе с гитарным грифом и резко развернулся. Ирина оказалась сбоку. Её хватка ослабла ровно на миг.

— Прости, — сказал я и толкнул жену плечом.

Она упала на диван.

Я рванул девушку из зеркала.

Зверь прыгнул.

Мир дёрнулся, как плохо закреплённая декорация. Рама пошла на меня. Я увидел лицо Ирины, её раскрытый рот, телефон на полу и собственное отражение — только оно стояло спокойно, хотя я падал.

Обручальное кольцо обожгло палец.

— Петь, только не…

Зеркало проглотило звук.

Я ударился плечом о чёрный камень. Воздух вышибло из лёгких. Над головой пролетела гитара, жалобно звякнула струнами и осталась лежать в двух шагах.

Девушка упала рядом.

Рама за нашими спинами схлопнулась в тонкую серебряную линию.

На той стороне Ирина ударила ладонями в стекло.

Я успел увидеть её глаза.

Потом зеркало погасло.

Глава 2 Не та сторона

Тишина длилась секунды две.

Потом в темноте заскребли стеклянные когти.

Я перекатился на бок. Плечо отозвалось такой болью, будто в сустав забили раскалённый болт, но рука двигалась. Уже хорошо. Ноги целы. Голова, судя по обстоятельствам, вызывала вопросы ещё до падения, поэтому её состояние следовало проверять позднее.

— Вставай, — сказал я девушке.

Она лежала лицом вниз и судорожно пыталась освободить ногу. Ни зеркала, ни стены за ней больше не было. Серебряная линия висела в воздухе на высоте ладони от пола и быстро тускнела.

В пяти метрах от нас стоял стеклянный зверь.

Он всё-таки прошёл следом.

Размером с крупную овчарку, но выше в холке и неприятно тонкий. Внутри прозрачного тела клубился серый дым. Когти касались камня с сухим звоном. На левой передней лапе не хватало нескольких осколков — видимо, зацепило при схлопывании перехода. Особого неудобства тварь не испытывала.

Моя металлическая трость лежала между нами.

До неё три шага. До гитары два, но гитарой волка бить — решение, которое мне не простил бы ни один музыкант, включая меня самого.

Зверь пригнул голову.

— Лежать, — прошептала девушка.

Я не сразу понял, что обращается она не ко мне.

Из рукава у неё выпал короткий чёрный стержень. Она сжала его в ладони и повторила какое-то слово. Воздух над камнем дрогнул. Зверь на миг замер, словно споткнулся о невидимую цепь.

На миг.

Я рванулся к трости.

В молодости я был быстрее. В сорок тоже. В пятьдесят пять тело сначала уточняет у головы, точно ли предложенная глупость утверждена командованием, и только потом выполняет. Но выполняет.

Пальцы сомкнулись на рукояти. Я ушёл перекатом, услышал над собой стеклянный хруст и ударил снизу вверх.

Трость попала зверю в нижнюю челюсть.

Ощущение было такое, будто я врезал по оконной раме. Ладонь обожгло, металл выгнулся, из пасти вылетело два зуба. Зверь отшатнулся, но не издал ни звука.

— Ему в грудь! — крикнула девушка на незнакомом языке.

Слова я не знал. Смысл понял.

В сером дыме внутри зверя пульсировало что-то тёмное, размером с кулак.

Я шагнул вперёд, отвлекая его движением. Тварь выбросила лапу. Успел подставить трость. Один коготь перерезал металл, второй прошёл по рукаву куртки. Ткань разошлась, кожу на предплечье обожгло.

Зверь раскрыл пасть.

Я сунул обломок трости ему между челюстей и навалился всем весом. Прозрачные зубы сомкнулись на металле. Тварь мотнула головой. Плечо снова прострелило болью, зато её грудь оказалась рядом.

— Сейчас! — рявкнул я.

Девушка метнула чёрный стержень.

Он вошёл зверю в бок на пару сантиметров и остановился.

— Вот же… — начала она.

Договаривать я не стал. Выдернул складной нож из кармана куртки — хорошо, что не оставил его в рюкзаке после магазина, — раскрыл большим пальцем и ударил рядом со стержнем.

Обычное лезвие скользнуло по стеклу.

По моей правой руке пробежал жар. Обручальное кольцо вспыхнуло золотом.

Нож вошёл глубже.

Тёмный комок внутри зверя лопнул.

Серый дым метнулся наружу, ударил мне в лицо. Я успел зажмуриться и всё равно увидел ослепительно белый свет. Что-то тонко завыло — не в воздухе, а прямо в голове. Тело зверя рассыпалось. Осколки посыпались на камень, несколько полоснули по брюкам.

Я остался на коленях с обломком трости в одной руке и ножом в другой.

Перед глазами медленно проступили светлые буквы.

Зафиксировано решение достаточного веса.

Условие первичного сопряжения выполнено.

Причина: защита неизвестного лица при возможности отказа.

Запрос: открыть Контур?

Ниже висели два слова: Да и Нет.

Я моргнул. Буквы не исчезли.

— Только этого мне не хватало, — сказал я.

— Чего? — Девушка попыталась подняться и вскрикнула.

Теперь я понимал её речь. Не отдельные слова — всю сразу. Язык оставался чужим, шершавым, с ударениями в неожиданных местах, но смысл складывался в голове раньше, чем я успевал удивиться.

— Я тебя понимаю.

— Тогда помоги.

Правильный подход. Мир вокруг развалился, из воздуха полезли надписи, а человек занялся тем, что болит сейчас.

Я смахнул мысленное «Да» в сторону. Не отказался — отложил. По крайней мере, надеялся, что система различает эти действия.

Подполз к девушке. Стеклянные зубы прорвали сапог выше щиколотки. Крови было много, но фонтаном не била. Кость, похоже, цела. Я разрезал штанину ножом.

— Имя?

— Тая.

— Полностью.

— Тая Лосс. А тебе зачем?

— Чтобы знать, кого ругать. Я Пётр Евгенин.

Она повторила:

— Пётр-Евгенин.

— Пётр — имя. Евгенин — фамилия.

— У тебя два имени?

— Сейчас неважно.

— Мне важно. Ты вытащил меня из окна своей Грани, убил сколыша ножом для хлеба и говоришь на торговом без примеси. Я хочу знать, кто ты.

— Нож не для хлеба.

— Это многое объясняет.

Голос у неё дрожал, но язвить она не забывала. Хороший признак.

Я стянул с шеи бафф — тонкую трубу из флиса, которой закрывал лицо от ветра, — разрезал вдоль и сделал тугую повязку. Тая зашипела.

— Терпи.

— Полезный совет. У вас всех этому учат?

— Только лучших.

Рана была странной. Края темнели не как от ушиба. Под кожей расходились тонкие серые линии.

— Что это?

— След сколыша. Если дойдёт до сердца, я стану пустой.

— Это как?

— Перестану быть собой. Потом рассыплюсь. Иногда сначала убиваю тех, кто рядом.

— Прекрасное место.

— Ты ещё Излома не видел.

Я огляделся.

Чёрная дорога шириной метра четыре тянулась в обе стороны, хотя назвать её дорогой было щедростью. Просто полоса камня над бесконечной серой пустотой. Ни стен, ни потолка. Вокруг на разной высоте висели сотни прямоугольных отражений. Одни показывали леса, комнаты, улицы и поля. Другие были чёрными. В третьих двигалось что-то, на что смотреть не хотелось.

— А это, значит, прихожая?

Тая не поняла.

— Где мы?

— Между Гранями. В Изломе. И если не уйдём с прямой, скоро придут другие сколыши.

— Сколько?

— Не знаю.

— Когда?

— Не знаю.

— Куда идти?

— Знаю.

— Уже неплохо.

Я поднялся и тут же понял, что погорячился. Мир качнулся. Пришлось упереться ладонью в колено и переждать. Боль в плече стала тупой, устойчивой. Предплечье саднило. Ничего критического. Гитара лежала целая, только на деке появилась длинная белая царапина.

— Твою же мать, — выдохнул я.

— Это заклинание?

— Семейное.

Я осторожно поднял инструмент, проверил гриф. Цел. Первая струна лопнула, остальные держались. Ремень тоже уцелел. Накинул гитару за спину.

Тая следила с подозрением.

— Это оружие?

— Теперь уже не уверен.

— Оно открыло окно.

— Окно открылось само.

— Нет. Я бежала по слепому ходу. Там не бывает окон. Потом услышала струну, и появилась твоя Грань.

Я посмотрел туда, где погасла серебряная линия.

— Можно открыть снова?

Тая отвела глаза.

— Если бы могла, уже открыла бы.

— Подумай.

— Я думаю. Но след схлопнулся. У тебя есть якорь?

— Какой ещё якорь?

— Вещь или человек, связанный с обеими сторонами перехода. Кровь. Имя. Клятва. Что-нибудь.

Кольцо всё ещё было тёплым. На золотой поверхности появилась тонкая чёрная черта, которой прежде не было.

Я коснулся её большим пальцем.

На миг в воздухе проступило лицо Ирины. Не настоящее — прозрачное, как отражение в тёмном окне. Она стояла перед нашим зеркалом, прижимая ладонь к стеклу. Губы двигались. Звука не было.

Потом видение исчезло.

— Вот якорь, — тихо сказала Тая.

Я сжал кулак.

— Значит, вернусь.

Она не стала ни соглашаться, ни утешать. За это я был ей благодарен.

— Сначала надо выйти отсюда, — сказала она. — Следующая развилка близко. За ней проход в Орту.

— Это твой мир?

— Моя Грань.

— И там умеют лечить такое?

— В Пределе умеют.

— Тогда идём в Предел.

Тая попыталась встать. Нога подломилась.

— Далеко?

— Если ход не сместился, меньше часа.

— А если сместился?

— Тогда можем идти до смерти.

— Оптимистичный у вас туризм.

Я повернулся к ней спиной и присел.

— Залезай.

— Ты ранен.

— Ты тоже.

— Я легче тебя.

— Очень полезная информация. Залезай.

Она помедлила, затем обхватила меня за плечи. Я поднялся. Весила Тая немного, килограммов пятьдесят. Через десять минут они должны были превратиться в сто, ещё через двадцать — в двести. Так всегда работает человек на спине: масса растёт пропорционально расстоянию и характеру того, кто его несёт.

Перед глазами снова возник запрос.

Открыть Контур?

На этот раз рядом появилась дополнительная строка.

Предупреждение: дальнейшее пребывание в Изломе без Контура снижает вероятность сохранения личности.

Вот это уже было похоже на вымогательство.

— Тая, — спросил я, — что такое Контур?

Она напряглась у меня за спиной.

— Ты видишь приглашение?

— Вижу.

— Тогда принимай.

— Сначала объясни.

— Здесь?

— Здесь.

— Контур связывает человека со Сводом. Даёт видеть следы, держать Отклик, учиться быстрее. Иногда — получать умения.

— Цена?

— У каждого своя.

— Очень содержательно.

— Без него Излом начнёт выедать твоё имя. Сначала забудешь, откуда пришёл. Потом — зачем идёшь. Потом тебе станет всё равно.

— А с ним?

— С ним Свод будет знать, где ты.

— И чего хочет.

— Свод ничего не хочет.

Сказала она слишком быстро.

— Конечно, — отозвался я. — Просто раздаёт силу незнакомым людям из любви к просвещению.

— Если знаешь лучше, не принимай.

Где-то далеко позади зазвенело стекло.

Один раз. Второй. Потом сразу с нескольких сторон.

Тая обернулась.

— Они идут.

— Сколько?

— Теперь знаю. Много.

Я посмотрел на слова перед глазами.

Никаких пользовательских соглашений. Ни условий мелким шрифтом, ни кнопки «узнать больше». Только выбор, который выбором не являлся.

— Открыть, — сказал я.

Мир ударил светом.

Контур открыт.

Сопряжение с носителем: завершено на 12 процентов.

Обнаружен незавершённый договор защиты.

Защищаемое лицо: Тая Лосс.

Принять ответственность?

— Что ещё за ответственность? — спросил я вслух.

— Что там? — Тая заглянула через плечо, будто могла прочитать.

— Предлагает записать тебя под мою защиту.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что договоры Свода нельзя принимать, не зная формулировки.

— Поздний совет.

Звон приближался.

Перед нами дорога раздваивалась. Левый ход уходил вверх и был залит красным светом. Правый резко нырял вниз, между двумя рядами тёмных окон.

— Куда?

Тая подняла голову.

Её глаза расширились.

— Развилка не та.

— Какая есть. Выбирай.

Она посмотрела назад. На далёком прямом участке уже появлялись прозрачные силуэты.

— Право. Быстро.

Я шагнул на спуск.

Принять ответственность?

Тая была чужим человеком. Я ничего о ней не знал, кроме имени, возраста примерно с младших курсантов и умения давать полезные советы после того, как они перестали быть полезными. Она привела за собой тварь в нашу квартиру. Из-за неё я оказался неизвестно где, а жена осталась перед погасшим зеркалом.

Можно было отказаться.

Технически.

— Принимаю, — сказал я.

Буквы вспыхнули.

Договор принят.

Формулировка носителя: тех, кто встал за моей спиной, я не брошу.

Я остановился так резко, что Тая стукнулась подбородком о мой затылок.

— Я этого не говорил.

Вы сказали это действием.

Впервые в жизни мне нахамила надпись.

Сзади раздался многоголосый стеклянный скрежет.

Я побежал.

Глава 3 Контур

Бег с человеком на спине относится к тем видам физической культуры, которые особенно полезно наблюдать по телевизору.

Через первую минуту у меня загорелись бёдра. Через вторую дыхание стало рваным. Через третью Тая перестала весить пятьдесят килограммов и начала понемногу превращаться в чугунный памятник самой себе. Спуск уходил всё ниже, чёрные плиты под ногами были гладкими и слегка пружинили, словно под ними билось что-то огромное.

Стеклянный звон приближался.

— Они быстро бегают? — спросил я.

— Быстрее тебя.

— Очень поддержала.

— Ты спросил.

В одном из окон справа мелькнула наша квартира.

Я увидел её всего на секунду: перевёрнутый стул, телефон на полу, Ирина у зеркала. Она держала в руке молоток.

— Не бей! — заорал я.

Окно исчезло за спиной.

Тая вздрогнула.

— Что?

— Жена.

— Она слышала?

— Нет.

— Тогда зачем кричал?

— Потому что это жена.

Объяснение её удовлетворило. Или у неё не осталось сил спорить.

Впереди показалась новая развилка. На этот раз три хода: узкий белый, широкий серый и почти незаметная щель между рамами. Контур подсветил их тонкими линиями.

Белый ход: устойчивость 61 процент. След: человеческий. Давность: 3 цикла.

Серый ход: устойчивость 84 процента. След: неопределённый. Давность: менее 1 цикла.

Слепой шов: устойчивость не определена. След отсутствует.

Полезно. Особенно если знать, что такое цикл и кто оставил неопределённый след.

— Куда? — спросил я.

Тая подняла голову с моего плеча.

— Белый должен вывести к Орте. Но по нему шли люди.

— Три цикла назад.

— Ты уже видишь следы?

— Вижу описание. Один цикл — это сколько?

— Здесь время кривое. От нескольких вдохов до половины дня.

— Удобная единица измерения.

В сером ходе что-то шевельнулось. Медленно, тяжело. Свет померк, будто большое тело заслонило невидимый источник.

— Белый, — решил я.

— Там могут быть ловчие.

— А в сером точно кто-то есть.

Позади на спуск выскочил первый сколыш. За ним второй, третий. Я не стал считать остальных.

Белый коридор оказался настолько узким, что гитара цепляла стены. Пришлось снять её и нести в правой руке, а Таю удерживать левой. Плечо протестовало. Контур услужливо сообщил:

Повреждение: плечевой сустав, лёгкая степень.

Кровопотеря: незначительная.

Истощение: 18 процентов.

Нагрузка: 3 из 11.

— Ты можешь говорить что-нибудь, чего я сам не чувствую? — спросил я.

Запрос не распознан.

— Не тебе, — сказала Тая.

— Уже понял.

Она сползла ниже. Я перехватил её под колени.

— Не засыпай.

— Не сплю.

— Сколько до выхода?

— Не знаю.

— Тогда рассказывай про Предел.

— Зачем?

— Чтобы не уснуть.

— Я не сплю.

— Пока споришь — не спишь. Продолжай.

Она тихо выругалась. Слова Контур не перевёл, но интонация была международная.

— Семнадцатый предел держит северный вход в Лан-Авер, — начала Тая. — Раньше там было двести стражей. И мастера узла. И три башни держали свет. Потом западный ход открылся сам.

— Что вышло?

— Сначала пустые. Потом люди Сарвена.

— Кто такой Сарвен?

— Лорд Дор. Правит Альмаром. Говорит, что хочет объединить долину.

— А на деле?

— На деле тоже хочет. Только под собой.

Умная девочка.

— Он напал на крепость?

— Он прислал помощь. Еды на месяц, двадцать копий и советника. Через неделю отравили колодец. Через две пропал смотритель. Через три открылись внутренние ворота.

— А советник?

— Уехал за день до этого.

— Совпадение.

— Мы тоже так подумали.

— Кто остался?

Она долго не отвечала.

— Рена. Бран. Мастер Ило, если ещё жив. Люди из нижнего двора. Дети.

— Сколько?

— Когда я уходила, было сорок три.

— Куда ты ходила?

— За Ольмой Северь. Она знает ходы и умеет останавливать след. Я нашла её дом пустым. Потом за мной пришли ловчие.

— Люди Сарвена?

— Не видела лиц.

— Но думаешь на них.

— Я много на кого думаю.

— Полезная привычка, если не выдавать догадку за доказательство.

Она слабо фыркнула.

Белый проход резко закончился.

Впереди была стена из гладкого светлого материала. Ни двери, ни щели. Контур обозначил её красным.

Тупик. Стабильность поверхности 93 процента.

— Приехали, — сказал я.

Тая зашевелилась.

— Не может быть. Белый ход всегда выводил к Орте.

— Сегодня у него выходной.

Я поставил её на пол, прислонив спиной к стене. Сам развернулся.

Вход в коридор был метрах в сорока. Первый сколыш уже протискивался боком. За ним блестели другие.

Места мало. Это и плохо, и хорошо. Они не окружат. Зато отступать некуда.

Я положил гитару у ног Таи.

— Стержни ещё есть?

Она показала пустые ладони.

— Тот был последним.

— Что он делает?

— Держит форму. Если попасть в сердцевину, раскалывает.

— Если не попасть?

— Ты видел.

Первый зверь приближался. Я подобрал длинную половину трости. Осталось сантиметров семьдесят, конец острый от слома. Не копьё, но с убедительным выражением лица могло сойти.

Контур вывел новое сообщение.

Доступно первичное определение пути.

Внимание: выбор влияет на дальнейшее развитие.

Рекомендуемые пути:

Боец Железа. Соответствие 41 процент.

Идущий Тенью. Соответствие 38 процентов.

Голос Воли. Соответствие 56 процентов.

Отказ от пути. Выбор будет предложен после следующего решения достаточного веса.

— Сейчас бы ещё профессию выбрать, — пробормотал я.

— Что предлагает? — спросила Тая.

— Железо, Тень, Голос.

— Бери Железо.

— Почему?

— Потому что сколыши уже здесь.

Логично. Потому и подозрительно. Решение, навязанное срочностью, редко бывает свободным.

Первый зверь прыгнул.

Я встретил его остриём. Металл вошёл в пасть, скользнул между зубов. Удар отбросил меня на шаг. Когти чиркнули по груди, распороли куртку. Я повернул трость, используя её как рычаг, впечатал тварь в стену. Тая ударила её каблуком в бок.

— В сердцевину! — крикнула она.

— Вижу!

Тёмный сгусток метался под стеклянными рёбрами. Нож остался в первом звере или выпал — не помнил. Я выдернул трость, ударил острым концом. Раз. Второй. На третий металл пробил грудь.

Сколыш рассыпался.

Второй уже перелезал через осколки.

Устойчивость оружия: 9 процентов.

— Спасибо, — сказал я Контуру.

Трость сломалась при следующем ударе.

Зверь сбил меня с ног. Челюсти щёлкнули у лица. Я упёрся предплечьем ему в горло, стараясь держать пасть подальше. Прозрачный край резал рукав и кожу. Сердцевина была слишком низко.

Тая схватила гитару.

— Не смей! — прохрипел я.

Она замахнулась.

— Струны! — крикнул я. — Ударь по струнам!

Не знаю, почему решил, что сработает. Первый аккорд открыл окно. Струны гудели рядом со сколышем. Контур предлагал Голос. Иногда логика — это просто отчаянная надежда, одетая в форму.

Тая провела ладонью по струнам.

Звук получился ужасный. Пять уцелевших струн, чужая рука, никакого аккорда. Но воздух в коридоре сжался.

Сердцевина зверя дрогнула.

Я услышал ноту.

Не ушами. Она звучала внутри стеклянного тела, тонкая и фальшивая. Я толкнул зверя в сторону, вдохнул и повторил её голосом.

Хрипло, на октаву ниже.

По рёбрам сколыша пошли трещины.

— Ещё! — крикнула Тая.

Я повторил громче.

Горло обожгло. Звук вошёл в зверя, как клин. Сердцевина лопнула.

Стекло осыпало меня с головы до ног.

Обнаружено самостоятельное освоение Голоса.

Навык Голос Отклика: 1.

Соответствие пути Голос Воли повышено до 71 процента.

— Не люблю, когда меня торопят, — сказал я и поднялся.

В коридоре было ещё не меньше шести сколышей.

Горло болело. Второй раз такой фокус мог закончиться молчанием до конца жизни. Тая держала гитару, как лопату, и смотрела на меня с надеждой, которой я не заказывал.

За её спиной в глухой стене вспыхнула тонкая линия.

Контур подсветил рисунок: прямоугольник, перечёркнутый семью горизонтальными штрихами.

Узел выхода. Состояние: закрыт.

Требование: право доступа либо командный договор группы.

— Тая, дверь здесь.

Она обернулась.

— Это знак Предела.

— Открывай.

— У меня нет печати.

— Командный договор подойдёт?

— Какой ещё договор?

Перед глазами появилось пояснение.

Командный договор: добровольное признание временного руководства в условиях общей угрозы. Командир принимает ответственность за решение. Участник принимает обязанность исполнять согласованные команды до завершения угрозы.

Вот теперь условия были хотя бы похожи на договор.

— Признай меня командиром до выхода отсюда, — сказал я. — Добровольно. Я отвечаю за решение, ты выполняешь команды.

— Ты не знаешь ходов.

— А ты не можешь идти. Зато я знаю, как удержать узкое место.

— Откуда?

— Долго объяснять.

Сколыши остановились в десяти шагах. Не бросались. Умные. Ждали, пока остальные подойдут.

Тая посмотрела на них, на меня, на знак.

— До выхода, — сказала она. — Только до выхода. Я признаю тебя ведущим.

Что-то тёплое протянулось от неё к моей груди. Не верёвка, не луч — ощущение, будто в пустой комнате ещё один человек взял ту же тяжесть за другой край.

Командный договор заключён.

Участники: 2.

Открыт скрытый путь развития.

Рубежник. Соответствие 96 процентов.

Основание: подтверждённый опыт командования; добровольно принятая защита; отказ от силы без понятной цены; способность создавать общий ритм; устойчивая личная клятва.

Принять путь?

Сколыши двинулись одновременно.

— Принимаю.

Свет разошёлся от груди по рукам и ногам. Не сделал меня моложе, сильнее или здоровее. Просто всё, что было, встало на свои места. Боль осталась болью. Усталость — усталостью. Но я точно знал, сколько ещё могу выдержать.

Путь Рубежник принят.

Получен навык Линия рубежа 1.

Получен навык Командный голос 1.

Получен навык Общий ритм 1.

Предупреждение: навыки пути зависят от добровольной Связи.

На полу передо мной возникла светлая черта от стены до стены.

Я понял её без подсказки. Это была граница, которую я решил удерживать.

Сколыши достигли линии и замедлились, словно воздух стал вязким.

— К двери, — сказал я Тае.

Слова прозвучали негромко, но она дёрнулась так, будто я рявкнул рядом с ухом. Подхватила гитару, захромала к знаку. Я шагнул вперёд.

Первого сколыша ударил ногой в грудь. Не рассчитывал разбить — только опрокинуть под ноги второму. Сработало. Третий прыгнул поверх них. Я ушёл в сторону, поймал его за переднюю лапу и использовал движение, чтобы впечатать мордой в стену.

По стеклянной голове пошла трещина.

— Не открывается! — крикнула Тая.

— Ладонь на знак. Скажи, что выполняешь команду.

— Я выполняю команду!

Линии на стене зажглись.

Сколыш полоснул меня по боку. Куртка разошлась, под ней стало горячо. Я отступил за светлую черту, и тварь снова замедлилась.

Нагрузка: 8 из 11.

Линия дрожала. Шесть метров защиты, один союзник. Я почему-то знал: если Тая перестанет считать меня командиром, навык погаснет.

— Быстрее!

— Я стараюсь!

— Это не команда, это пожелание!

— Тогда командуй точнее!

Хорошая девочка. Если выживем, будет неудобной.

На стене открылся прямоугольник дневного света. В коридор ворвался ветер с запахом травы и дыма.

— Выход открыт!

Я попятился. Сколыши давили на линию. Тонкие трещины света побежали по полу.

— Проходи.

— А ты?

— Следом.

— Они прыгнут, когда уберёшь линию.

— Я заметил.

— Вместе.

— Тая.

Она встретила мой взгляд. Потом кивнула и шагнула в свет, прихватив гитару.

Связь растянулась, но не исчезла.

Я держал ещё три вдоха. На четвёртом Нагрузка стала десять. В висках застучало. На пятом погасил линию и бросился к выходу.

Сзади звякнул прыжок.

Что-то ударило в рюкзак, когти прошли рядом с позвоночником. Меня вынесло наружу. Я упал в мокрую траву, перевернулся, увидел в проёме стеклянную морду.

— Закрой! — крикнул я.

Тая ударила ладонью по знаку с внешней стороны.

Проём схлопнулся. Голова сколыша отделилась от тела и упала рядом со мной. Через секунду рассыпалась тусклыми осколками.

Наступила тишина.

Настоящая. С ветром, шорохом травы, далёким криком птицы.

Я лежал на спине и смотрел в небо. Оно было голубым. По нему плыли обычные облака, одно даже походило на неудачно разделанную курицу.

Контур вывел итог:

Угроза завершена.

Командный договор исполнен.

Вес решений: 7.

Доступно распределение: 2 меры.

Состояние носителя: нуждается в помощи.

— Последнее мог не писать, — сообщил я.

— Кому ты всё время отвечаешь? — Тая сидела в траве, прижимая к себе мою гитару.

— Системе.

— Системе чего?

— Когда выясню, скажу.

Я сел. Бок кровил, но неглубоко. Повезло. Рюкзак был разрезан тремя длинными полосами. Картошка осталась дома, а вот складная сумка, перчатки, зарядный провод, маленькая аптечка и пол-литровая бутылка воды перешли вместе со мной. И хлеб. Тот самый, с семечками.

Я достал буханку.

— Будешь?

Тая смотрела на неё так, будто я вынул из рюкзака золотой слиток.

— Это еда?

— У нас по этому вопросу дома был проведён отдельный контроль качества. Еда.

Она протянула руку, но остановилась.

— В Пределе сорок три человека.

— Уже понял.

Я отломил ей ломоть, себе кусок поменьше. Остальное убрал.

Тая ела медленно, однако крошки ловила ладонью и отправляла в рот. Значит, голодала не первый день.

Я оглядел местность.

Мы находились на склоне холма. Ниже тянулась широкая долина: жёлто-зелёные поля, тёмные полосы леса, река, похожая сверху на проволоку. Вдалеке поднимался дым. Не один костёр — целое серое пятно.

Слева на каменном уступе стояла крепость.

Вернее, когда-то стояла. Две башни из трёх были разрушены. Стена провалилась посередине, крыши внутри почернели от огня. Над единственной целой башней висел тусклый вертикальный луч, едва заметный при дневном свете.

Дорога к воротам заросла травой.

— Семнадцатый предел? — спросил я.

Тая кивнула.

У подножия холма двигались люди. Маленькие отсюда фигурки шли от крепости в сторону леса. За ними поднималась пыль.

Контур приблизил изображение без всякой оптики.

Шесть человек. Двое несли носилки. Ещё трое тащили тележку. Последний оглядывался.

На дороге за ними появились всадники.

Десять. Может, двенадцать.

Тая вскочила и тут же упала, вскрикнув от боли.

— Это наши. Они пошли за водой.

— А верховые?

Она вгляделась.

— Люди Сарвена.

— Уверена?

— У них белые плащи.

— До крепости сколько?

— По дороге — полчаса. Напрямик быстрее.

Я оценил склон, свою рану, её ногу и расстояние. Потом — всадников. Бежать вниз было бессмысленно. Даже здоровые не успели бы.

— В крепости есть кто-то на башне?

— Должен быть.

— Сигнал тревоги?

— Рог. Но нас не услышат.

Я посмотрел на гитару.

— Возможно, услышат.

Глава 4 Сорок три

В любой нормальной ситуации попытка подать боевой сигнал на акустической гитаре должна заканчиваться направлением к профильному врачу.

Ситуация нормальной не была.

Я сел на камень, положил инструмент на колено и проверил струны. Пять целых, одна оборвана. Корпус исцарапан, но держится. Крепление грифа не повело. Уже подарок.

— Как звучит ваш рог? — спросил я.

Тая присвистнула: две короткие ноты, одна длинная, снова короткая.

— Это тревога?

— «Враг на дороге».

— Разумно.

— Ты хочешь сыграть рог на этом?

— Хочу проверить одну теорию.

— А если не получится?

— Тогда мы потратим десять секунд и будем думать дальше.

Всадники уже почти догнали людей с тележкой. Один отделился от группы и пошёл вперёд. Не спешил. Знал, что добыча никуда не денется.

Я взял простой аккорд. Без первой струны он звучал беднее, но чисто. Закрыл глаза и попытался вспомнить ощущение в белом коридоре: чужая нота внутри стеклянного тела, граница, связь с Таей.

Контур отозвался.

Доступен навык Общий ритм 1.

Цель не определена.

Цель была проста. Не музыка. Сигнал.

Я ударил по струнам дважды коротко, затем протянул звук и закончил резким аккордом. Ничего особенного. Ветер унёс ноты в долину.

— Не услышали, — сказала Тая.

— Подожди.

В груди появилось давление, как перед громким криком. Я направил его не в струны, а в смысл: враг на дороге. Услышьте. Поднимите головы.

Сыграл снова.

На этот раз звук не стал громче. Он стал шире. Прошёл по траве, камням, воздуху. Я чувствовал, как нота касается людей внизу. Не подчиняет, не пугает — стучит в дверь внимания.

Часовой на башне повернул голову.

Через мгновение над крепостью запел настоящий рог.

Люди у тележки бросили груз и побежали к склону. Двое подхватили носилки. Всадник впереди пришпорил коня.

— Теперь что? — спросила Тая.

— Теперь им надо выиграть минуту.

— Как?

Я смотрел на склон. Камни, трава, осыпь. Узкая тропа шла зигзагом. Всадники могли подняться только по ней, если не хотели ломать коням ноги.

Доступен навык Линия рубежа 1.

Я мысленно провёл черту поперёк тропы, метров на восемь ниже бегущих людей.

Светлая линия появилась в траве, видимая, кажется, только мне и Тае.

Предупреждение: расстояние до линии снижает устойчивость.

Связанные участники в пределах линии: 0.

— Не хватит, — сказал я.

— Чего?

— Людей. Навык держится на тех, кто мне доверяет.

— Я доверяю.

Она произнесла это быстро, почти зло, словно доверие было лекарством с отвратительным вкусом.

Тёплая связь между нами стала крепче.

Связанные участники в пределах линии: 1.

Свет в траве уплотнился.

Первый всадник пересёк линию. Конь шарахнулся, будто наткнулся на запах хищника. Не стена. Сомнение. Короткая заминка, которой иногда достаточно.

Всадник удержался, но сзади в него врезался второй. Третий дёрнул повод. На узкой тропе началась свалка.

Люди с водой оторвались.

Нагрузка поднялась до шести. Я удерживал линию ещё несколько вдохов, потом отпустил. Всадники разобрались с конями и продолжили погоню, но нужная минута была выиграна.

Из крепости навстречу беглецам вышли восемь человек с копьями и большими прямоугольными щитами. Двигались неровно, зато не останавливались. Часовой снова протрубил.

Белые плащи остановились.

Передний всадник поднял руку. По его жесту остальные развернули коней. Они не убегали — уходили спокойно, показывая, что могли бы продолжить, но сегодня не захотели.

— Запомни того, кто впереди, — сказал я.

— Зачем?

— Он командует. И любит, чтобы это видели.

Тая и без совета смотрела так, будто собиралась вырезать его лицо на рукояти ножа.

— Пойдём, — сказала она. — Пока ворота открыты.

Спуск занял больше часа.

Прямой путь оказался слишком крутым. Мы шли по осыпи, держась за кусты. Иногда я нёс Таю, иногда она ковыляла сама, опираясь на найденную ветку. Контур предлагал распределить две меры, но я не торопился. Не знал цены, не знал обычных значений, не знал, можно ли ошибку исправить. В играх нераспределённые очки раздражают. В жизни раздражение дешевле необратимой глупости.

У ворот нас встретили копьями.

Восемь защитников выстроились полукругом. Мужчины и женщины, самому старшему под шестьдесят, младшему едва ли больше Таи. Доспехов почти ни у кого. Кожаные куртки, стёганые жилеты, пластины, привязанные ремнями. Щиты старые, на синей краске выцветший знак: прямоугольник с семью чертами.

— Тая, — сказал высокий бородатый мужчина с перебитым носом. — Живая, зараза.

— Бран, — ответила она и впервые улыбнулась.

Улыбка сделала её на пять лет моложе.

Мужчина шагнул к ней, но копьё не опустил. Сначала посмотрел на меня, на гитару, на порезанную куртку.

— А это кто?

— Он вытащил меня из Излома.

— Из какого хода?

— Слепого.

Улыбка Брана исчезла.

— Врёшь.

— Потом проверишь. Мне нужен лекарь.

Из-за щитов вышла женщина. Высокая, короткие тёмные волосы, серое платье под кожаным фартуком. На правой щеке тонкий белый шрам. Лет сорок, может, чуть больше. Шла она устало, но люди расступались без команды.

— Сюда, — сказала она Тае.

— Рена, сначала нога. След сколыша.

Женщина опустилась перед Таей, разрезала мою повязку, осмотрела рану.

— Давно?

— Два перехода. Может, три.

— Ило! — крикнула Рена через плечо. — Неси соль Нити. Всю, что осталась.

Из ворот метнулся сухой старик.

Рена подняла глаза на меня.

— Вы перевязали?

— Я.

— Сильно затянули.

— Кровь шла.

— Поэтому она не умерла. Но ещё час — и пришлось бы выбирать между ногой и жизнью.

— Значит, пришли вовремя.

— Вы всегда отвечаете только на удобную часть?

— Нет. Иногда молчу.

Бран кашлянул, скрывая смешок.

Рена не улыбнулась.

— Кто вы?

— Пётр Евгенин.

— Дом?

— Воркута.

— Владение?

— Город.

— Какой лорд?

— Мэр есть. Фамилию не помню.

Она медленно выпрямилась.

— Тая, где ты его нашла?

— Я его не находила. Я увидела окно Глухой Грани. Он открыл его Голосом.

Защитники заговорили одновременно. Кто-то отступил. Молодой парень с копьём перекрестил грудь странным угловатым знаком.

Рена подняла руку, и шум стих.

— Глухая Грань закрыта, — сказала она.

— Мне уже сообщили, — ответил я. — Хотел бы подать жалобу ответственному за расписание переходов.

Бран всё-таки засмеялся. Смех сразу перешёл в кашель.

— Пускать нельзя, — сказал кто-то за щитами. — Это морок.

— Морок притащил Таю на себе и предупредил о белых плащах, — возразил Бран.

— Морок для того и морок.

— От него кровь идёт, — заметил молодой парень.

— Мороки тоже кровят.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. Но должны же они как-то обманывать.

— Хватит, — сказала Рена.

Она посмотрела мне в глаза.

— Оружие есть?

Я показал складной нож.

— Положите на землю.

Положил. Затем снял рюкзак, гитару и поднял руки.

— Обыщете сами или поверите, что автомат в карман не поместился?

— Что не поместилось?

— Неважно.

Бран быстро проверил карманы. Нашёл кошелёк, ключи, телефон, упаковку бумажных платков и магазинный чек.

Телефон он поднял двумя пальцами.

— Камень?

Я нажал кнопку. Экран загорелся.

Люди вскинули копья.

— Спокойно, — сказал я. — Это не оружие.

На заставке была наша семейная фотография: мы с Ириной в центре, сыновья по бокам. Снимали летом под Псковом, куда ездили к её сестре. Ирина щурилась от солнца. Лёха корчил серьёзное лицо, Денис не успел спрятать бутылку воды.

Тая заглянула через локоть Брана.

— Твоя жена?

— И сыновья.

Рена посмотрела на фотографию дольше остальных. Потом кивнула Брану:

— Верни.

— Почему? — спросил тот.

— Потому что человек с мороком не показывает первое, что у него можно отнять.

— Спорная логика, — сказал я, забирая телефон.

— Другой пока нет. Входите. Но до разговора из нижнего двора не выходить.

— Мне бы сначала обработать рану.

— Вижу.

— И Таю.

— Её уже несут.

Двое защитников осторожно подняли девушку. Она вцепилась в рукав Рены.

— Он со мной.

— Я слышала.

— Не запирай его.

— Тая.

— Он принял договор защиты.

Теперь Рена посмотрела на меня иначе.

— Какой путь?

— Рубежник.

В воротах стало очень тихо.

Бран перестал улыбаться.

— Таких нет, — сказал он.

— Один уже есть, — ответила Тая.

Меня всё-таки впустили.

За воротами крепость выглядела хуже, чем с холма. Внешняя стена ещё держалась, но внутри пожар прошёлся основательно. Верхние этажи казармы сгорели, крыша конюшни провалилась, камни двора покрывала копоть. У колодца стояла очередь с глиняными чашками. Воды выдавали по половнику.

Людей было немного. Я насчитал тридцать восемь сразу, ещё несколько могли находиться в помещениях. Больше половины — старики и дети. Те, кто способен держать оружие, либо встречали нас у ворот, либо вернулись с тележкой. На носилках лежал мужчина с серым лицом. В тележке плескались два бочонка воды, один пробит стрелой и медленно вытекал.

— Заткните отверстие, — сказал я.

Парень у тележки посмотрел на Рену.

— Тряпку в смолу и клином, — добавил я. — Пока спорите, вытекает.

Рена кивнула. Парень побежал.

— Командовать вы начали до разрешения, — заметила она.

— Вода тоже не спросила разрешения.

— Здесь решения принимаю я.

— Хорошо.

Она явно ожидала спора и потому на секунду растерялась.

— Хорошо?

— Вы отвечаете за этих людей, пока они признают вас. Я здесь десять минут. Было бы странно требовать власть.

— Но вы Рубежник.

— Понятия не имею, что это значит для вас. Для меня пока означает три надписи перед глазами и боль в горле.

Бран снова кашлянул. На этот раз точно от смеха.

Рена отвела меня в бывшую кладовую. Там стояли два стола, полка с глиняными банками и узкая койка. Пахло травами, кровью и дымом. Старик Ило уже работал над ногой Таи. Серые линии остановились ниже колена, но не исчезли.

— Куртку снимайте, — сказала Рена.

— Сначала бок.

— Я вижу, где у вас рана.

— Тогда зачем про куртку?

— Чтобы добраться до раны.

— Логично.

Она промыла порез раствором, от которого я едва не вскочил.

— Спирт? — спросил я сквозь зубы.

— Настой горького корня.

— Отличный корень. Искренне всех ненавидит.

— Вы много говорите.

— Когда больно.

— Некоторые молчат.

— У каждого свои недостатки.

Рена наложила швы тонкой тёмной нитью. Игла входила в кожу почти без боли после первого прокола: нить холодила и стягивала края сама.

— Магия? — спросил я.

— Нить. Самая простая.

— Цена?

Она впервые посмотрела с одобрением.

— Часть тепла. Моего и вашего. Сегодня ночью будете мёрзнуть.

— Переживу.

— Это не обещание. Это свойство живых.

Когда с боком закончили, она занялась предплечьем. Я рассказал о переходе. Не всё: ощущение связи с Ириной оставил при себе. Но описал зеркало, сколышей, Контур, белый ход, дверь Предела и верховых. Рена не перебивала. Бран стоял у стены, скрестив руки. Тая пару раз поправляла меня, хотя Ило велел ей молчать.

— Значит, Глухая Грань, — сказала Рена, когда я закончил.

— Земля.

— Это название вашей Грани?

— Планеты.

— Вы живёте на планете?

— А вы нет?

Они переглянулись.

— Потом, — сказал Бран. — Это разговор на трезвую голову. А у нас нечем обеспечить требуемое состояние.

— У нас вообще мало чем можно обеспечить любое состояние, — ответила Рена.

— Сколько воды? — спросил я.

Она помолчала.

— Четыре полных бочонка после сегодняшнего выхода. Если давать только пить — на три дня. Может, четыре.

— Колодец отравлен?

— Нижний. Верхний пересох.

— Чем отравлен?

— Не знаем. Вода чёрная, после неё начинается рвота и люди слепнут.

— Река?

— Белые плащи держат дорогу. Сегодня позволили нам уйти, потому что хотели проследить. Завтра поставят пост ближе.

— Дождь?

Бран показал на сухое окно:

— Последний был двенадцать дней назад.

— Запасы еды?

— На шесть дней, — сказала Рена. — На девять, если перестать кормить раненых.

— Боеспособные?

— Двенадцать.

Бран поднял палец:

— Четырнадцать. Хесс и старая Нима могут стрелять.

— Нима не видит дальше стены.

— Стена большая. Если враг перед ней, попадёт.

— Оружие?

— Девять копий, шесть щитов, два рабочих лука. Стрел тридцать семь. Меч Брана.

— Прекрасный меч, — сказал Бран и похлопал по ножнам. — Почти не ржавый.

— Где смотритель? — спросил я.

Рена и Бран опять переглянулись.

— Пропал, — сказала она.

— Тело?

— Нет.

— Печать?

— Осталась в зале узла.

— Почему никто не принял?

— Потому что печать не принимает любого, — сказал Бран. — А тех, кого принимает, иногда убивает.

— Иногда — это сколько?

— Из последних трёх двоих.

— Убедительная статистика.

Тая приподнялась на локте.

— Печать откроет верхний колодец.

— Лежи, — сказала Рена.

— И оружейную. И внутренние стены.

— Лежи.

— Он Рубежник.

— Тем более.

— Объясните, — попросил я.

Рена затянула повязку на моей руке и села напротив.

— Рубежники существовали до смотрителей. Они держали границы там, где Свод ещё не построил узлы. В старых сказаниях один Рубежник мог связать сотню людей так, что они сражались как один человек.

— В сказаниях один солдат иногда побеждает армию, — сказал я. — Потом смотришь журнал потерь — оказывается, армия помогала.

— Я не знаю ваших журналов. Но печать может признать ваш путь.

— И убить.

— Да.

— А если не трогать печать?

— Через три дня закончится вода, — тихо сказала Тая.

В кладовую заглянул молодой защитник.

— Рена. Человек с носилок умер.

Она закрыла глаза. Всего на секунду.

— Имя?

— Олвен Карр.

— Скажи жене, я приду.

Парень ушёл.

Рена сняла окровавленный фартук, сложила аккуратно, будто порядок ткани мог удержать что-то ещё.

— У вас нет причин помогать нам, Пётр Евгенин. Вы хотите домой. Я это понимаю. Печать свяжет вас с Пределом, и уйти станет труднее. Возможно, невозможно.

— Тогда почему рассказываете?

— Потому что сорок два человека не должны умереть из-за того, что я решила за чужака.

Сорок два. Она уже вычла умершего.

— А Тая?

— Будет жить, если серый след не поднимется выше к утру.

Я посмотрел на девушку. Она старалась держать лицо, но пальцы вцепились в край койки.

Домой я хотел так, что от одного слова сводило грудь. К Ирине. К нашим разговорам на кухне, к сыновьям в наушниках, к неправильному хлебу и ветру, который хотя бы понимал правила приличия. Я не знал этих людей. Ничего им не обещал, кроме Таи. Даже договор с ней, если придираться, закончился у выхода из Излома.

Перед глазами появилась строка.

Защищаемое лицо: Тая Лосс. Статус: договор продолжается.

— А ты помолчи, — сказал я.

— Я ничего не говорила, — отозвалась Тая.

— Не тебе.

На улице женщина закричала. Наверное, жена Олвена. Крик был короткий, потом оборвался, словно ей закрыли рот. Или она сама.

— Покажите печать, — сказал я.

Зал узла находился под центральной башней. Мы спускались туда по винтовой лестнице: впереди Рена с масляной лампой, за ней я, замыкал Бран. Таю оставили наверху. Она ругалась до тех пор, пока Ило не пригрозил усыпить её окончательно.

Стены становились всё древнее. Наверху крепость была сложена из серого камня, здесь блоки оказались чёрными и гладкими, как дорога Излома. На каждом пролёте светились знакомые знаки — прямоугольники с семью чертами.

— Кто построил? — спросил я.

— Строители, — ответила Рена.

— Очень содержательное название.

— Другого нет. Они не оставили имён.

— Удобно для подрядчика. Некому предъявлять претензии.

Внизу была круглая комната. В центре — столб из молочно-белого материала высотой по грудь. Над ним висел металлический предмет, похожий на половину браслета. Тёмное серебро, семь поперечных насечек. На полу вокруг засохла кровь.

Много.

— Последний смотритель? — спросил я.

— Нет, — сказал Бран. — Второй из тех, кто пытался принять печать после его исчезновения.

— А первый?

— Сгорел. Следов меньше.

— Обнадёживает.

Контур проснулся сам.

Обнаружен узел Свода. Семнадцатый предел.

Состояние: критическое.

Управление: отсутствует.

Население в зоне ответственности: 42.

Активные угрозы: 5.

Доступен запрос на временное управление.

Предупреждение: управляющий принимает обязательство поддерживать жизнь узла и защищать зарегистрированное население. Отказ от обязательства после принятия влечёт разрушение командных связей.

Вот и мелкий шрифт.

— Что вы видите? — спросила Рена.

— Предлагает временное управление. С обязательством защищать всех, кто здесь зарегистрирован.

— Не постоянное? — удивился Бран.

— Временное.

— Печать никогда такого не предлагала.

— Может, поняла, что постоянных желающих мало.

Я обошёл столб. На дальней стороне темнел отпечаток ладони.

— Что нужно сделать?

— Коснуться, — сказала Рена. — Назвать себя и путь. Если примет, печать ляжет на руку.

— Если нет?

— Мы уже обсуждали.

Я посмотрел на кровь.

Страх пришёл спокойно. Не паника, не желание бежать — холодное знание, что через минуту можешь умереть в подвале чужой крепости, куда попал меньше суток назад. Самое идиотское место для конца биографии. В части хотя бы написали табличку. Здесь Бран, наверное, сказал бы: «Звался Пётр, трогал что не надо».

Я подумал об Ирине.

Если умру, она останется перед зеркалом и не узнает почему. Нельзя.

Если уйду, сорок два человека умрут от жажды или белых плащей. Тая, возможно, выживет после раны и умрёт через неделю вместе с остальными. Тоже нельзя.

Значит, нужен третий вариант.

— Контур, — сказал я, чувствуя себя глупо. — Условия временного управления. Срок.

Буквы появились сразу.

До добровольной передачи полномочий подходящему носителю либо до стабилизации узла.

— Передача возможна без разрушения связей?

Да, если новый носитель принимает население и обязательства.

— Возможность вернуться в свою Грань блокируется?

Пауза.

Нет. Удаление от узла снижает доступ к функциям управления. При угрозе населению отказ вернуться будет оценён как нарушение обязательства.

Честно. Настолько, насколько вообще бывает честной ловушка с открытой крышкой.

— Пётр, — сказала Рена, — вы можете отказаться.

— Знаю.

— Я не стану думать о вас хуже.

— А я стану.

Она хотела возразить, но промолчала.

Я положил ладонь на отпечаток.

Камень оказался тёплым.

— Пётр Михайлович Евгенин. Путь — Рубежник. Принимаю временное управление Семнадцатым пределом до передачи тому, кто сможет нести его по своей воле.

Металлическая дуга сорвалась с воздуха.

Боль вошла в запястье.

Не ожог — будто руку от кисти до локтя одновременно сдавили десятком обручей. Я упал на одно колено. Рена шагнула ко мне, Бран удержал её за плечо.

Перед глазами пронеслись чужие лица. Сорок два. Дети, старики, раненые, защитники. Имя каждого вспыхнуло и осталось где-то внутри, не памятью, а присутствием.

Затем пришла крепость.

Я почувствовал трещины в стенах, пустые цистерны, погасшие линии, запертые помещения. Колодец под нами бился слабым холодным пульсом. В северной башне тлела защита. Под нижним двором шевелилось что-то чужое.

И ещё дальше, за пределами долины, кто-то повернул голову в нашу сторону.

Тот, кто ждал активации печати.

Временное управление принято.

Смотритель: Пётр Михайлович Евгенин.

Путь: Рубежник. Ранг: Пробуждённый.

Население: 42.

Запас воды: 3 дня 7 часов.

Запас пищи: 5 дней 18 часов.

Целостность внешнего контура: 23 процента.

Доступная мощность узла: 8 процентов.

Немедленное восстановление: выберите один модуль.

Верхний колодец.

Оружейная палата.

Внешняя стена.

Три выбора. Вода, оружие, защита.

Нормальный командир сначала оценил бы угрозы, проверил сведения, выяснил, что именно выдаст каждый модуль. Нормальный командир располагал бы хотя бы десятью минутами и картой.

Где-то наверху плакал ребёнок. Из коридора тянуло гарью. На полу темнела кровь людей, которым система не предложила временного управления.

— Что там? — спросил Бран.

— Даёт восстановить одно: колодец, оружейную или стену.

— Оружейную, — сразу сказал он. — В ней должны быть стражевые луки. Со стеной мы сами что-нибудь сделаем.

Рена покачала головой:

— Без воды мы не доживём до штурма.

— С водой, но без оружия нас возьмут за день.

— Неизвестно, нападут ли завтра.

— Нападут, если увидят свет башни.

Они спорили. Оба были правы.

Контур ждал.

Я почувствовал через печать сорок два слабых ритма. Уставших. Испуганных. Живых.

— Верхний колодец, — сказал я.

Бран выругался.

Печать на руке вспыхнула.

Глубоко под крепостью загрохотало. По стенам побежали голубые линии. Где-то наверху люди закричали — сначала от страха, затем иначе.

Из коридора донёсся голос:

— Вода! Рена! В верхнем дворе вода пошла!

Я выдохнул.

Модуль Верхний колодец восстановлен.

Получен вес решения: 4.

Внимание: активация узла обнаружена внешним наблюдателем.

Расчётное время до первой атаки: 19 часов.

— Ну конечно, — сказал я. — А вот это нельзя было написать до выбора?

Запрос не распознан.

Из стены над белым столбом раздался сухой, недовольный голос:

— Временный смотритель зарегистрирован. Нарушений процедуры при принятии должности: семь. Неоформленных единиц населения: сорок две. Инвентаризация просрочена на триста одиннадцать лет. Добро пожаловать в Семнадцатый предел.

Бран медленно поднял глаза.

— Реестр, — прошептал он. — Эта сволочь проснулась.

— Оскорбление административного духа внесено в журнал, — ответила стена. — Штраф будет рассчитан после восстановления казначейства.

Я сел прямо на пол.

Почему-то именно в этот момент окончательно стало ясно: всё происходящее мне не снится.

— Значит, так, — сказал я. — До нападения девятнадцать часов. Показывайте крепость, людей и всё, что у нас осталось. Потом будем решать, как защищаться.

— Уточнение, — произнёс Реестр. — Имущества категории «у нас» не обнаружено.

— Уже обнаружено, — сказал я и посмотрел на металлическую печать, охватившую запястье. — Начинай привыкать.

Глава 5 Печать покойника

Реестр начал привыкать с того, что потребовал провести перепись.

— У нас девятнадцать часов до нападения, — напомнил я стене.

— Наличие внешней угрозы не отменяет внутренний беспорядок.

— А если нас всех убьют, беспорядок отменится?

— Некорректная постановка вопроса. В случае прекращения существования населения Семнадцатый предел будет переведён в категорию бесхозных узлов.

— Вот видишь. Значит, сначала сделаем так, чтобы категория не изменилась.

Стена задумалась.

— Возражение принято к рассмотрению. Срок рассмотрения — тридцать рабочих дней.

Бран хрипло рассмеялся.

— Я скучал по этой сволочи.

— Ваше второе оскорбление зарегистрировано, — сообщил Реестр. — С учётом отсутствия казначейства штраф временно заменён общественно полезными работами.

— Какими?

— Всеми.

Рена сидела рядом со мной на корточках и перевязывала бок. Она работала быстро, экономно и не спрашивала, больно ли. По её мнению, если пациент способен язвить, значит, запас жизненных сил у него ещё есть.

— Рубаха испорчена, — сказала она.

— У меня дома жена умеет зашивать.

Слова вырвались сами. На мгновение кухня в Воркуте оказалась ближе этой комнаты: свет над столом, Ирина в очках, чашка с трещиной на ручке. Я почти услышал, как она отвечает: «Умеет — не значит обязана».

Кольцо на пальце едва заметно потеплело.

Рена уловила мой взгляд, но ничего не спросила.

— Два дня без тяжёлой работы, — распорядилась она.

— Через девятнадцать часов нападение.

— Тогда один день.

— Уже ближе к реальности.

— Реальность я видела. Она у вас в боку и плохо зашита.

За дверью ждали люди. Я чувствовал их через печать: сорок два неровных присутствия, будто в тёмном доме кто-то зажёг множество свечей. Одни горели ровно, другие дрожали. Три едва тлели.

— Сначала к тяжёлым, — сказал я.

Рена повела нас в бывшую казарму. Из восьмидесяти коек уцелело семнадцать. Остальные лежали штабелем у стены или были разобраны на дрова. На матрасах разместили раненых. Пахло кровью, травами, дымом и тем особым страхом, который люди стараются не показывать больным.

У дальней стены лежал старик с серым лицом. Увидев Брана, он попытался приподняться.

— Воду дали? — спросил он.

— Дали, Хорст, — ответил Бран. — Настоящую. Без червей и привкуса сапога.

— Значит, можно жить.

Рена бросила на Брана взгляд.

— Вода не лечит пробитое лёгкое.

Старик услышал. Усмехнулся уголком рта.

— Зато умирать не так сушит.

Я сел рядом. Печать подсказала имя раньше, чем он представился.

Хорст Майрен. Каменщик. Связь: не установлена. Состояние: критическое.

— Я Пётр.

— Новый смотритель, — прошептал он. — Уже слышал. Стены болтливые.

— Временно исполняющий.

— Все мы временно.

Это было слишком похоже на последнюю мудрость, и я не нашёл приличного ответа.

Хорст посмотрел на мою руку.

— Печать прежнего снял?

— Она сама нацепилась.

— Не эта. Мёртвая.

Бран выругался вполголоса.

Рена выпрямилась.

— Потом.

— Сейчас, — сказал старик. — В нижней комнате. Он там третий день. Мы дверь не могли открыть. Пока он внутри, крепость думает, что смотритель ещё есть.

Вот откуда взялись сорок три.

Не беженца. Не защитника.

Мёртвого человека, которого древняя система всё ещё держала на службе.

Хорст умер через семь минут. Без красивой последней фразы. Просто перестал дышать, пока Рена меняла повязку соседу. Тот самый случай, когда смерть не ждёт, пока окружающие закончат разговор.

Печать на руке холодно кольнула.

Население: 41.

Я закрыл старику глаза.

Первое изменение в моём списке людей оказалось вычитанием.

До нижней комнаты мы добрались втроём: я, Бран и Тая, которой Рена приказала лежать. Тая приказ поняла и выполнила по-своему — дождалась, пока лекарь отвернётся.

— Тебе ходить нельзя, — сказал я.

— Мне можно хромать.

— Кто разрешил?

— Ты ещё не успел запретить.

Логика была крепкая, хоть и вредительская.

Дверь под залом печати не имела замка. В камне темнел отпечаток ладони. Я приложил руку. Металл на запястье ожил, и дверь с тяжёлым вздохом ушла в стену.

Внутри сидел человек.

Он устроился у стола, положив голову на сложенные руки, словно заснул над бумагами. Тёмная куртка высохла от крови и прилипла к спине. В правой руке был зажат короткий нож, в левой — круглая пластина с семью расходящимися линиями.

Бран снял шапку.

— Элмер Рот. Последний смотритель.

— Он погиб три дня назад?

— Тогда мы его видели в последний раз.

Реестр заговорил из потолка:

— Смотритель Элмер Рот не завершил передачу полномочий. Установлено несовместимое с исполнением обязанностей состояние.

— Смерть? — спросил я.

— Формулировка допустима.

— Почему не сообщил людям?

— Запроса не поступало.

Я посмотрел на тёмный потолок.

— Реестр, когда мы закончим с нападением, у нас с тобой будет серьёзный разговор о полезной инициативе.

— Инициатива не входит в перечень административных функций.

— Уже входит.

На столе лежал журнал. Последние страницы были исписаны одной рукой — сначала ровно, потом всё хуже.

«Северный затвор не держит».

«Сарвен требует открыть узел».

«Отказал».

«Ольма не вернулась».

«В нижнем ходе слышны лица».

На последней странице была одна строка:

«Если печать выберет следующего, пусть не верит двери, которая обещает дом».

Я перечитал дважды.

— Что значит «слышны лица»? — спросил Бран.

— Не знаю.

— А Ольма?

Он пожал плечами.

— Старая исследовательница. Пришла полгода назад. Знала о Своде больше, чем все наши мудрецы вместе. Потом исчезла.

Тая смотрела на круглую пластину в руке мертвеца.

— Это печать Предела.

Когда я коснулся её, комната исчезла.

На несколько секунд я увидел крепость целиком. Не стены — намерение, из которого их построили. Семь линий сходились в центральной башне. Внешний контур защищал людей от вторжения. Внутренний не позволял власти смотрителя стать безусловной. Любой приказ, усиленный узлом, требовал либо добровольного договора, либо платы самого смотрителя.

Потом видение оборвалось.

Круглая пластина рассыпалась серой пылью, а на металлических кольцах моей печати появилась седьмая линия.

Полномочия подтверждены.

Доступна функция: Устав.

Ограничение: правила узла не могут противоречить добровольно принятой клятве смотрителя.

— Удобно, — сказал я. — Даже крепость знает, что командиру нельзя давать всё.

Бран не ответил. Он осторожно поднял тело Элмера.

— Похороним рядом с Хорстом.

— Не рядом, — возразила Тая. — Смотрителей кладут на восточной стене.

— Стены нет.

— Значит, там, где она была.

Мы вышли наверх.

Во дворе собрались все, кто мог стоять. Их оказалось мало и одновременно слишком много. Девять детей. Шестеро стариков. Одиннадцать раненых. Остальные — люди, способные держать инструмент, копьё или друг друга.

Бран называл имена. Я повторял, стараясь запомнить без помощи печати.

Досса Рейн — кухарка, вдова, голос как пила по мокрому дереву. Йорн Край — кузнец без кузницы и двух пальцев. Келм Астер — бывший мельничный счетовод, худой, аккуратный, с дочерью Сонной и пятилетним сыном Миком. Лада Эрн — ткачиха, которая перевязывала раненых лучше половины солдат. Братья Хет и Нол — пастухи, отличавшиеся только тем, что один боялся высоты, а второй не признавался.

Когда дошли до детей, я остановил Брана.

— Их в список защитников не включать.

— Здесь все работают, — сказала Досса.

— Работать будут. Воевать — нет.

— Если стена рухнет, враг не спросит возраст.

— Поэтому сделаем так, чтобы не рухнула.

Досса посмотрела на меня без особой веры, но кивнула.

Я встал на ступеньку колодца. Люди молчали.

Хорошие речи обычно приходят в голову после того, как они нужны. Плохие — заранее. Я решил обойтись без обеих.

— Я не ваш законный правитель, — сказал я. — Я здесь меньше суток и о вашем мире знаю ровно столько, чтобы уверенно заблудиться между воротами и кухней. Печать дала мне доступ к крепости. Это не делает меня умнее вас и не даёт права распоряжаться вашими жизнями без согласия.

Кто-то в толпе шевельнулся.

— Через восемнадцать часов сюда придут люди в белых плащах. Возможно, проверят нас. Возможно, попробуют добить. Я умею организовать оборону. Бран знает местность и врага. Рена знает, кого можно ставить на стену, а кого надо привязать к койке. Тая знает дороги Излома. Каждый из вас знает что-то, чего не знаю я. Если будем мериться властью — нас похоронят быстро и без очереди.

— А если не будем? — спросил Келм.

— Тогда у тех, кто придёт, будет очень плохой день.

В толпе кто-то коротко засмеялся.

— Но обещать, что никто не погибнет, я не стану. Это будет ложь. Обещаю другое: детьми не закроюсь, людей в расход ради красивой победы не пущу и сам за спиной не спрячусь. Кто готов признать меня командиром до конца угрозы — скажите сейчас. Кто не готов, всё равно получит воду, еду и защиту.

Первым шагнул Бран.

— Признаю.

Рена помедлила дольше.

— В военных вопросах, — уточнила она. — В лечении вы подчиняетесь мне.

— Справедливо.

Тая встала рядом с ними.

Потом подошли Йорн, братья-пастухи, Лада. Досса не двинулась.

— Я командиров не признаю, — заявила она. — Они едят больше нормы.

— Тогда будете контролировать мою миску.

— Это могу.

Связи вспыхивали одна за другой — тёплые, тонкие, разные. Не подчинение. Доверие авансом, которое ещё предстояло отработать.

Келм подошёл последним.

— У меня дети, — сказал он тихо. — Я не герой.

— Это не недостаток.

— Я признаю вас, пока вы помните, что они у меня есть.

— Договорились.

Связанных участников: 27.

Путь Рубежник укреплён.

Доступно распределение: 2 меры.

Я не стал вкладывать их сразу. Сначала следовало понять, что означает каждая характеристика не в теории, а для моего тела. Опыт подсказывал: кнопка «подтвердить» опаснее оружия, если рядом нет инструкции.

Над западным склоном прокричала птица. До первой атаки оставалось семнадцать часов.

— Бран, показывай стену. Рена — список тех, кто выдержит бой. Досса — сколько у нас еды. Йорн — всё железо, даже дверные ручки. Келм — запас верёвок, ткани, масла и инструментов.

— А я? — спросила Тая.

— В лазарет.

— Я знаю тропы.

— Поэтому через час расскажешь их на карте.

— В лазарете?

— В лазарете.

Она закатила глаза.

На миг мне показалось, что я разговариваю с младшим сыном лет пятнадцать назад. Это было одновременно смешно и больно.

Кольцо снова стало тёплым.

Я сжал пальцы.

— Работать, — сказал я. — Покойники своё дежурство закончили. Теперь наше.

До стены мы дошли не сразу.

Бран повёл меня по крепости против часовой стрелки, как будто показывал не развалины, а ещё действующий пост. На каждом участке называл не только то, что сломано, но и кто погиб, пытаясь удержать.

— Здесь стоял десяток Рота, — сказал он у западной башни. — Когда морок полез через бойницы, они закрыли ставни изнутри. Никто не вышел.

— Почему тела не похоронены?

— Дверь заклинило.

Мы вскрыли её с Йорном. За досками не было чудовищ или красивой тайны — только высохшие останки и оружие, проржавевшее в руках. Один человек сидел у стены, обняв другого. На полу сохранились царапины от счёта дней.

Люди замолчали.

Я приказал вынести погибших. Бран хотел оставить до после боя.

— Они ждали три года, — сказал он. — Ещё сутки потерпят.

— Живые три года проходили мимо закрытой двери. Хватит.

Мы потратили два часа. Два часа из семнадцати.

Зато нашли шесть пригодных щитов, запас тетивы и карту старых ходов, выцарапанную на внутренней ставне. Мёртвые всё-таки помогли обороне, но не потому, что их оставили лежать как имущество.

На северном дворе обнаружилась баня без крыши, склад извести и двадцать четыре пустые бочки. Я назначил место для отхожих ям ниже колодца по склону. Досса сказала, что до меня этим занимались «по обстоятельствам».

— Обстоятельства текут в воду, — ответил я. — С этого дня перестают.

Реестр немедленно выдал санитарное предписание на сорок семь пунктов. Половина требовала помещений, которых не существовало.

— Выполним необходимые, — сказал я. — Остальное отложим.

— Нарушение нормативов создаёт риск.

— Смерть от нападения тоже.

— Категории риска несопоставимы.

— Вот и займись сравнением.

К вечеру на доске у колодца появилась первая схема крепости. Красным — опасные места, белым — посты, синим — вода. Отдельно я написал имена всех сорока одного живого человека.

Не номера.

Имена.

Если собираешься отвечать за людей, полезно сначала перестать считать их толпой.

Глава 6 Вода прежде стали

Колодец оказался сложнее, чем отверстие в земле.

Под верхним двором стоял насосный зал: каменный цилиндр с металлическими жилами в стенах. В его центре висела прозрачная капля размером с ведро. Вода падала из неё вверх, исчезала в потолке и уже оттуда поступала к желобам.

Я ходил вокруг и пытался не делать вид, будто понимаю происходящее.

— Узловой подъёмник, — пояснил Реестр. — Производительность сорок восемь мер в час.

— Мера — это сколько?

— Одна мера.

— Очень помог.

Квоца рядом ещё не было, поэтому переводить местную бюрократию на человеческий язык пришлось Брану. По его словам, колодец мог обеспечить несколько сотен человек. Пока давал едва ли на сорок.

— Почему? — спросил я.

— Загрязнение проводящего русла, — ответил Реестр.

— Где оно?

— В проводящем русле.

Я начал понимать, почему Бран ругал стены.

К насосу вели три металлические трубы. Одна была холодной, вторая тёплой, третья дрожала. Йорн постучал по каждой костяшками и выбрал тёплую.

— Забита.

— Чем?

— Если бы знал, уже назвал бы цену ремонта.

Мы открыли боковую плиту и нашли внутри серую массу, похожую на смесь извести, волос и рыбьей чешуи. Она шевельнулась.

Йорн отдёрнул руку.

— Это не грязь.

Из трубы показался белый глаз.

Я успел ударить крышкой. Изнутри что-то врезалось, металл выгнулся.

— Реестр, что в системе?

— Посторонняя форма жизни.

— Опасная?

— Для системы — да.

— Для людей?

— Запрос требует уточнения категории повреждений.

— Оно людей ест?

Пауза.

— Зафиксировано семь случаев частичного употребления обслуживающего персонала.

— Вот теперь понятно.

Трубожор — так его назвал Бран — жил в водном ходе давно и успел разрастись на три уровня. Выжечь его означало отравить воду. Вытащить целиком было невозможно: тварь цеплялась за внутренние выступы сотнями костяных усиков.

Оружейную мы не восстановили. Из нормального оружия имелись девять копий, три лука, одиннадцать пригодных стрел, две сабли и топор Доссы, который она оружием не считала и отдавать не собиралась.

Пришлось изобретать.

Мы разобрали две койки, прикрутили к доскам крюки из дверных петель и получили подобие гарпунов. Келм нашёл бочку прогорклого масла. Лада нарезала старые занавеси на жгуты. Тая лежала на матрасе у входа и руководила так, будто рана давала ей право командовать взрослыми.

— Если потянуть сразу, порвёте.

— Спасибо, — сказал Йорн. — Я двадцать лет металл ковал и всё ждал, когда меня научит девчонка.

— Металл не кусается.

— Плохо ты знаешь металл.

Я распределил людей у трёх ревизионных отверстий. Задача была не убить тварь, а заставить её сжаться к центральной камере. Общий ритм позволил синхронизировать действия, но стоил мне дыхания. После третьей команды горло начало саднить.

— На счёт три, — сказал я. — Первый крюк тянет, второй удерживает, третий поджигает масло. Не раньше.

— А если полезет наружу? — спросил Хет.

— Тогда Йорн объяснит ей устройство металла.

— Наконец-то уважение к профессии, — проворчал кузнец.

Тварь полезла.

Сначала из отверстия вывалился белый ус. Потом второй. За ними показалась гладкая голова без рта. Она раскрылась поперёк, и рот нашёлся.

Хет заорал и дёрнул крюк раньше.

Трубожор рванулся к нему. Я провёл линию рубежа прямо по каменному полу.

Связанные участники в пределах линии: 9.

Тварь ударилась не о стену — о сопротивление намерения. Замедлилась на полсекунды. Йорн всадил гарпун ей в пасть. Бран поджёг масло.

Запах был такой, словно в сапоге сварили тухлую рыбу и затем этим сапогом тушили пожар.

Мы тянули жгуты, скользили, матерились. Трубожор выворачивался из трубы длинным бледным телом. Он оказался не один: за взрослой тварью шли десятки маленьких, прозрачных.

— К решётке! — прохрипел я.

Лада опустила старую дверную сетку. Мелочь хлынула на неё, зашипела и стала просачиваться между прутьями.

Тая, вопреки всем запретам, поднялась. В руке у неё был мешок соли из кухни.

— Досса убьёт, — сказала она и высыпала соль на решётку.

Маленькие трубожоры забились. Вода в прозрачной капле почернела, потом резко очистилась.

Главная тварь дёрнулась последний раз и обмякла.

Угроза модулю устранена.

Производительность Верхнего колодца: 76 процентов.

Получен вес решения: 2.

Я опёрся ладонями о колени. В ушах шумело.

— Почему не сто процентов?

— Износ накопителя. Отсутствие планового обслуживания в течение двухсот восьмидесяти девяти лет.

— Книгу жалоб заведём позже.

Тая села на пол. Повязка на ноге снова потемнела.

— Ты вообще умеешь выполнять приказ? — спросил я.

— Умею. Если он хороший.

— Мой был хороший.

— Без соли мелкие ушли бы в питьевые желоба.

Возразить было нечего, и это раздражало сильнее.

— В лазарет.

— Теперь пойду.

Досса действительно пришла ругаться из-за соли. Увидела мёртвую тварь, понюхала воздух и ограничилась фразой:

— Если это попадёт в суп, будете есть первым.

К полудню верхний двор изменился. Люди тащили вёдра, мылись прямо у желобов, наполняли кувшины. Дети визжали, когда холодная вода попадала за шиворот. После дней экономии никто не умел расходовать её спокойно.

Я стоял у стены и смотрел.

Это был правильный выбор.

Потом Бран принёс с нижнего склада две пустые корзины для стрел и положил у моих ног.

— А это цена правильного выбора, — сказал он.

— Знаю.

— Нет. Пока только понимаешь головой.

Он сел рядом.

— Сарвен не дурак. Увидит, что стены мёртвые, пойдёт быстро. Белые плащи не армия, но их больше. Они служат за еду и право грабить.

— Сколько?

— У лорда сотня. Сюда может отправить тридцать.

У нас боеспособных было четырнадцать, если считать Таю, что я делать не собирался.

— За девять часов копья изготовим?

— Наконечников нет.

— Обожжённое дерево.

— Против кольчуги?

— Против коня. Всадник без коня становится обычной неприятностью.

Мы отметили узкую дорогу, два осыпающихся склона и провал перед воротами. Келм предложил натянуть верёвки в траве. Братья-пастухи знали, как заставить животных шарахнуться. Лада с женщинами набила мешки камнем для сброса со стены.

Никто не спорил с тем, что придётся драться. Спорили только, кто встанет где.

Рена принесла список.

— Восемь человек на стену, шесть у ворот. Остальные носят, тушат, перевязывают.

— Себя куда записала?

— Туда, где будут раненые.

— За внутренней стеной.

— Не командуйте мной в лечении.

— Я командую размещением лазарета. Если ворота возьмут, вы нужны живой.

— А вы, видимо, нет?

— Я вредный. Меня труднее убить.

Она посмотрела на свежую повязку у меня на боку.

— Это не медицинский термин.

— В моей практике работал.

Распределение воды едва не поссорило крепость раньше Сарвена.

Старые жители считали, что первыми должны наполнить запас те, кто пережил осаду. Люди из нижнего двора требовали дать воду раненым. Досса собиралась занять желоб для кухни и защищать его половником.

Я установил порядок: питьё, лазарет, приготовление еды, пожарный запас, мытьё. Остальное — после повторного наполнения цистерн.

— А одежда? — спросила Лада.

— Потерпит.

— Она уже терпит дольше некоторых браков.

— Тогда особенно выдержанная.

Люди ворчали, но очередь выстроилась.

Мик притащил кружку больше собственной головы и спросил, правда ли вода теперь наша.

— Наша, — ответил я.

— А если я пролью?

— Вытрешь.

— А Реестр оштрафует?

Стена немедленно сообщила:

— Несовершеннолетние освобождены от материальной ответственности при объёме случайного пролива менее четверти меры.

Мик прижал кружку к груди.

— Он всегда слушает?

— К сожалению.

Вода дала не только питьё. Она вернула людям привычки. Кто-то вымыл волосы. Кто-то отстирал кровь с рубахи. Рена впервые нормально промыла раны. Лада вскипятила ткань для перевязок.

Крепость ещё не стала безопасной.

Но перестала пахнуть местом, которое заранее согласилось умереть.

К вечеру над долиной появился белый огонёк. Потом второй. Кто-то на дальней дороге подавал сигналы зеркалом.

Тая увидела их первой.

— Нас считают.

— Пусть, — сказал я.

Контур показал:

До предполагаемой атаки: 7 часов 12 минут.

Доступно распределение: 2 меры.

Я вложил одну во Внимание, вторую — в Связь.

Мир стал резче. Я услышал, как на соседнем дворе Йорн скребёт металл, почувствовал страх часового на башне и усталость Лады, которая не ела с утра. Вместе с ясностью пришла тяжесть: люди внутри печати больше не были условными значками. Их состояние давило на меня со всех сторон.

Внимание: 7.

Связь: 6.

Нагрузка: 4 из 13.

Предел вырос, но вместе с ним выросло то, что можно было на меня повесить.

— Хорошая система, — пробормотал я. — Даже усиление выдаёт с мешком обязанностей.

— Что? — спросил Бран.

— Говорю, воду выбрали правильно.

Снизу донёсся смех детей. Из кузницы — первый удар молота.

Через семь часов за нами должны были прийти.

У нас не было стены, оружия и права на ошибку.

Зато теперь была вода.

Иногда оборона начинается именно с того, что человеку дают напиться.

Глава 7 Гарнизон из тех, кто остался

Военную подготовку людей удобно начинать с команды «стройся».

Если люди знают, что это значит.

Наши не знали.

Двадцать семь человек собрались во дворе в форме, напоминавшей очередь за редким товаром. Йорн встал боком, чтобы следить за кузницей. Досса пришла с половником. Лада притащила корзину бинтов. Братья Хет и Нол спорили, кто из них старше, хотя разница составляла несколько минут и никакого отношения к обороне не имела.

— Нам нужен порядок, — сказал я.

— У нас есть, — возразила Досса. — Дети едят после раненых, взрослые после детей, Бран после всех, потому что он ворует добавку.

— Это клевета, — сказал Бран. — Я не ворую. Я беру без оформления.

— Реестр! — позвала Досса.

— Факт неоформленного изъятия пищи внесён в журнал.

— Предатели, — пробормотал Бран.

Я разделил людей не по силе, а по задачам. Наблюдатели. Метатели. Копейщики. Носильщики. Тушение пожаров. Резерв.

Рена вычеркнула из моего списка четверых.

— Этот не поднимет левую руку. У этого лихорадка. Эта беременна. Этот идиот вчера потерял сознание и скрыл.

— Я не скрывал, — обиделся Нол. — Я просто лежал тихо.

— В резерв, — решил я.

— Но Хет на стене!

— Потому что Хет не падал.

— Он боится высоты.

— Тогда поменяетесь.

Хет побледнел.

— Я уже не боюсь.

Через час у нас появилось подобие подразделений. Через два — стало понятно, что подобие пока оскорбляет настоящие подразделения.

Люди путали сигналы, бросали копья вместе с рукоятями, наступали на верёвки собственных ловушек. Один мешок с камнями лопнул при подъёме и едва не убил Келма. Тот не ругался, только аккуратно записал что-то в дощечку.

— Что пишешь? — спросил я.

— Потери имущества.

— А то, что имущество едва не потеряло тебя?

— Люди в другой ведомости.

Он говорил спокойно, чуть сутулясь. На его лице всё время жило выражение человека, который извиняется за занимаемое место.

Сонна, его дочь, сидела у стены и тяжело дышала. Рена дала ей отвар, но девочка всё равно ловила воздух короткими глотками.

— Давно у неё так? — спросил я.

Келм закрыл дощечку.

— После дыма. Когда сожгли мельницу.

— Лекарство есть?

— Серебряный лист. У Сарвена есть.

Теперь я понял, почему он последним признал моё командование.

— Мы найдём.

— Все так говорят.

— Я не сказал «обязательно вылечим». Сказал — найдём лекарство.

Он посмотрел внимательнее.

— Это хуже утешает.

— Зато не придётся потом объяснять ложь.

Во второй половине дня я ввёл главное правило: приказ Рубежника усиливается только после добровольного принятия роли.

— Говорите вслух, — объяснил я. — «Принимаю место». Не меня. Не мою власть. Конкретное место в обороне.

— А если не скажем? — спросил Йорн.

— Будете действовать как обычно.

— То есть плохо?

— Как получится.

Первым попробовал Бран.

— Принимаю ворота.

Связь между нами натянулась. Я указал на мишень.

— К щиту!

Он шагнул быстрее, чем позволяли его возраст и похмельная репутация. Не стал моложе, не исчезла хромота. Просто тело не потеряло время между решением и движением.

— Ох, — сказал Бран. — Вот это уже полезно.

— Ещё раз.

После пятого раза он сел на землю.

— А вот это уже вредно.

Нагрузка росла у обоих. Усиление не создавало сил, а собирало их в один момент, забирая потом. Мы установили предел: три усиленные команды подряд, затем отдых. Для слабых — одна.

Люди принимали места. Не все. Досса отказалась.

— Я и без магии знаю, когда кипяток лить.

— На кого? — уточнил я.

— По обстоятельствам.

К вечеру у нас был план.

Белые плащи войдут на дорогу. Пастухи спугнут коней свистом и горящей паклей. Метатели собьют строй камнями. Копейщики удержат провал перед воротами. Никто не преследует. Никто не выходит за линию.

Я повторил последнее трижды.

— Даже если они побегут, — сказал я. — Особенно если побегут. Погоня за удобным врагом часто заканчивается встречей с его неудобными друзьями.

Тая сидела на ящике, обиженная на весь мир.

— Я могу стрелять.

— У нас три лука.

— Я лучше Нола.

— Это невысокая планка.

— Я слышу, — сказал Нол.

— Хорошо. Значит, наблюдателем будешь полезен.

Тая не отступала.

— Ты вытащил меня не для того, чтобы запереть.

— Я вытащил тебя, чтобы ты жила.

— А остальные?

— Тоже.

— Но им можно защищаться.

— У них нет дырки в ноге.

Она сжала губы.

— Я была вестовой Предела до тебя.

— И останешься после того, как Рена разрешит ходить.

— Она никогда не разрешает.

— Потому что вы все лечитесь методом побега.

Тая отвернулась. Связь с ней дрогнула.

Я мог усилить голос. Контур предлагал ощущение команды — ту самую внутреннюю уверенность, которая заставляла людей замолчать. Но применять её в споре с семнадцатилетней девушкой было всё равно что вскрывать консервную банку сапёрной лопатой.

Я сел рядом.

— Мне нужен человек, который видит Излом, — сказал тише. — Если погибнешь на стене, такого человека не будет. Это не наказание. Это резерв, который я не могу заменить.

— Ты всем так говоришь?

— Нет. Брану я сказал, что он старый и тяжёлый, поэтому хорошо закроет ворота.

Она фыркнула.

— Неправда.

— Конечно. Он не старый. Просто выглядит убедительно.

Связь выровнялась.

Тая согласилась сидеть на башне и наблюдать дорогу. Это было нарушение врачебного режима, но Рена после короткого спора разрешила донести её наверх на носилках.

Перед боем Бран отвёл меня к воротам и показал вырезанные на камне имена.

— Мои прежние люди.

Их было двадцать восемь.

— Гарнизон?

— Ополчение. Когда Сарвен первый раз пришёл, нас было больше сотни. Потом люди поняли, что крепость не платит, урожай горит, а смотритель умеет только требовать. Уходили по одному.

— Ты остался.

— Ленивый. Не люблю переезды.

— И?

Он провёл пальцем по одному имени.

— Здесь была моя жена. Умерла не в бою. Лекарь ушёл за месяц до горячки.

Я посмотрел на Рену, которая спорила с носильщиками.

— Поэтому первым делом лазарет?

— Поэтому я не возражал против воды. Возражал для порядка.

— Очень ценная помощь.

— Обращайся.

Бран уселся на камень и протянул мне флягу. Я понюхал.

— Вода?

— Оскорбляешь.

— Перед боем пить не будешь.

— Кто сказал?

— Командир.

— Я ещё думаю, признавать ли тебя.

Я поднял бровь.

Он вздохнул и вылил самогон на землю.

— Жестокий мир.

— Зато завтра будешь помнить, как выжил.

— Это ещё не доказано.

Мы сидели у ворот, пока во дворе люди повторяли позиции. Бран рассказывал, кто склонен бежать, кто станет стоять до смерти без необходимости, кто плохо слышит на левое ухо. Никакой Контур не заменял таких сведений.

Перед тем как встать, он сказал:

— Если придётся выбирать между стеной и людьми, выберешь людей?

— Уже выбрал воду.

— Это был простой выбор.

— Оружия не было. Не простой.

— Ладно. Тогда посмотрим, сколько простых выборов выдержишь.

Он ушёл к посту.

Позднее я много раз вспоминал этот разговор.

Бран с самого начала не проверял, умею ли я побеждать.

Он проверял, кем я стану, когда победа потребует слишком много.

За час до сумерек я обошёл посты. Люди ждали. Страх никуда не делся, но у него появилась работа.

У ворот Бран протянул мне короткую саблю.

— Элмера.

— Себе оставь.

— Я с копьём лучше.

— А я с гитарой.

— Гитарой будешь потом врага позорить.

Сабля была тяжёлая, с плохо заточенным лезвием. Я проверил баланс.

— Где служил? — спросил Бран.

— Далеко.

— Это я понял. У нас так копьё не держат и на старших не смотрят.

— Как?

— Будто они тоже могут нести чушь.

— Полезная привычка.

С башни раздался свист Таи.

Один длинный. Два коротких.

На дороге появились белые плащи.

Контур отметил тридцать четыре движущиеся фигуры.

До расчётного срока оставалось двенадцать минут.

— Почти вовремя, — сказал я.

Бран сплюнул за стену.

— Ненавижу пунктуальных врагов.

Я провёл линию рубежа через провал перед воротами.

Двадцать семь связей отозвались.

— Места приняли?

Ответ пришёл нестройный, но громкий:

— Приняли!

— Тогда слушайте. Сегодня наша задача не победить лорда Сарвена. Сегодня наша задача — дожить до завтра и испортить ему настроение.

Досса подняла котёл.

— Это я могу.

Белые плащи начали подниматься.

Глава 8 Устав и Реестр

Первый штурм Семнадцатого предела продолжался девять минут.

Первые три минуты враги смеялись.

Белые плащи ехали шагом, не строясь. Впереди держался широкоплечий мужчина в шлеме с белым конским хвостом. Он рассматривал пролом в стене и людей за ним так, будто заранее выбирал, кому достанется чья обувь.

— Именем лорда Сарвена! — крикнул он. — Сложите оружие. Узел переходит под защиту Лан-Авера. Жителям гарантирована жизнь.

— А имущество? — поинтересовалась Досса со стены.

Всадник замялся.

— Разумное распределение.

— То есть украдёте.

— Женщина, молчи.

Досса посмотрела на меня.

— Можно кипяток?

— Пока нет.

Она расстроилась.

Я вышел перед воротами ровно настолько, чтобы меня видели.

— Пётр Евгенин. Временно исполняющий обязанности смотрителя. Каким договором подтверждены права вашего лорда?

Всадник явно ожидал чего угодно, кроме канцелярского вопроса.

— Правом сильного.

— Понял. Письменного договора нет.

— Ты глухой, старик?

— Временами. Особенно когда мне предлагают сдаться люди, которые не умеют считать.

У него за спиной заржали. Не наши — его же.

Командир покраснел.

— Нас тридцать пять.

— Тридцать четыре. Один за поворотом держит запасных коней. И двое из ваших не воины, а мальчишки, которым велели выглядеть страшно.

Смех прекратился.

Внимание работало лучше бинокля. Я видел разницу в посадке, оружии, напряжении плеч. А Связь приносила сведения от Таи с башни: где шевелятся кусты, где блеснул металл.

— Последний раз, — сказал всадник. — Открывайте.

— Не откроем.

Он поднял руку.

Белые плащи пошли вперёд.

На четвёртой минуте им стало не смешно.

Горящая пакля упала перед конями. Братья-пастухи засвистели с двух склонов. Животные шарахнулись. Натянутые в траве верёвки сбили первых двух. Сверху полетели камни.

Я ждал, пока основная группа войдёт в пролом.

— Рубеж!

Линия вспыхнула.

Врагам не преградило дорогу ничто видимое. Просто каждый внезапно вспомнил, что за воротами могут убить. Передний замедлился, задние напирали. Строй сжался.

— Мешки!

Лада и трое мужчин перерезали верёвки. Со стены рухнули набитые щебнем полотнища. Не убили — сбили, прижали, разделили нападающих.

— Копья!

Бран принял команду. Шестеро сделали шаг одновременно. Обожжённые острия ударили по конским грудям и щитам. Один наконечник рассыпался. Второй вошёл в плечо.

Нагрузка рванула вверх.

Нагрузка: 9 из 13.

— Назад! — прохрипел я.

Наши отступили за узкий желоб.

Белые плащи рванули следом.

— Досса!

— Наконец-то.

Она опрокинула котёл. Вниз полетел не кипяток — кипятка мы пожалели. Густая горячая каша оказалась не хуже. Люди поскользнулись, заорали, один уронил меч.

— Я пересолила! — крикнула Досса.

— Страшная женщина, — сказал Бран с уважением.

На седьмой минуте командир белых понял, что лёгкой прогулки не будет. Он приказал отходить.

Один из наших, Нол, прыгнул за ними.

— Стоять!

Командный голос настиг его у линии. Нол споткнулся, будто его дёрнули назад. Я принял часть его рывка на себя — мышцы свело, в глазах потемнело.

Цена приказа: 2 Нагрузки.

Нагрузка: 12 из 13.

Белые плащи ушли, забрав тех, кого могли унести. Двоих оставили. Один был мёртв, второй лежал под мешком и стонал.

Никто из наших не погиб.

Пятеро ранены. У Хета сломана рука. Йорн получил порез по лицу. Бран утверждал, что синяк на заднице не считается, потому что возник при «тактическом изменении высоты».

Я дождался, пока последний белый плащ исчезнет за поворотом, и сел.

Рена подбежала.

— Не трогай, — сказал я. — Сейчас отпустит.

— Что?

Я хотел ответить, но язык не слушался. Командный голос забрал обычный. Из носа пошла кровь.

Рена выругалась так выразительно, что даже Досса одобрительно кивнула.

Очнулся я в лазарете. За окном было темно. На соседней койке лежал пленный — молодой парень с разбитым лбом. Увидев меня, он отвернулся к стене.

Рена сидела на табурете.

— Два часа без сознания.

Я показал два пальца.

— Да, два. Нет, это не достижение.

Говорить получалось только шёпотом.

— Наши?

— Живы. Хорста и Элмера похоронили. Нападавших тоже.

Я посмотрел на пленного.

— Его зовут Тирс, — сказала Рена. — Девятнадцать лет. Нанялся месяц назад. Сарвен обещал еду.

Парень напряжённо молчал.

— Кормили? — спросил я.

— Через день.

— Хорошая защита Лан-Авера.

Тирс повернул голову.

— Если отпустите, он меня повесит.

— За поражение?

— За то, что остался жив.

Удобная система управления. Ошибки начальства оплачивали подчинённые.

Реестр заговорил из стены:

— Временный смотритель получил право утвердить первичный Устав узла. Рекомендуется определить статус пленного, правила распределения ресурсов, порядок принятия решений и перечень наказаний.

— Очень вовремя, — прошептал я.

— Громкость голоса недостаточна для регистрации.

Я показал стене кулак.

— Жест не входит в утверждённый перечень обращений.

Рена улыбнулась.

Через час в бывшей столовой собрался совет. Я говорить ещё не мог, поэтому писал на доске. Это понравилось Келму, который считал устные решения источником бед.

Предложений по пленному было три.

Бран хотел обменять его. Досса — оставить работать за еду. Йорн — выгнать, пока не начались проблемы.

— Казнить никто не предлагает? — прошептал я.

— Он мальчишка, — буркнул Бран. — И дрался плохо.

Тирса привели. Он стоял, ожидая приговора.

Я написал:

«В Семнадцатом пределе человек отвечает за то, что сделал, а не за плащ, который надел».

— Красиво, — сказала Досса. — А конкретно?

«Три дня помогает чинить ущерб. Потом выбирает: остаться по правилам Предела или уйти без оружия. Лорду не выдаём».

— Сарвен потребует, — сказал Келм.

«Пусть оформит запрос».

Реестр ожил:

— Для первичного Устава доступно пять положений.

Мы спорили до полуночи. В итоге приняли:

Первое. Вода, необходимая для жизни, не продаётся и не отнимается за долг.

Второе. Защита предоставляется всем находящимся внутри Предела. Участие в обороне добровольно, кроме обязанности не вредить другим.

Третье. Приказ, усиленный узлом, действует только на принявших роль и может быть оспорен после устранения непосредственной угрозы.

Четвёртое. Пленный сохраняет имя, право на лечение и право быть выслушанным.

Пятое. Смотритель отвечает по тем же правилам, что и остальные.

— Последнее излишне, — сообщил Реестр.

— Почему? — выдавил я.

— Исторически смотритель устанавливает исключения.

Я взял мел и дописал крупно: «ИСКЛЮЧЕНИЙ НЕТ».

— Формулировка эмоциональна.

Я подчеркнул дважды.

Устав принялся не вспышкой и не фанфарами. Просто стены стали чуть теплее. Люди оглянулись, словно почувствовали, что внутри разрушенной крепости появилась новая граница.

Устав Семнадцатого предела утверждён.

Связь укреплена.

Ранг Контура: Связующий.

Доступен навык Цена приказа 1.

Доступен второй модуль восстановления после накопления 12 мер веса решения. Текущее значение: 11.

Одной меры не хватало до оружейной или стены.

— А за пленного? — спросил Бран. — Разве это не решение?

Последствия не проявлены.

— Бюрократ, — сказал Бран.

— Третье оскорбление зарегистрировано.

— Запиши четвёртое заранее.

В дальнем коридоре засмеялись дети. Тирс сидел у двери с миской каши и ел медленно, не веря, что его не отравят.

Я посмотрел на пять правил.

Дом они не заменяли. Победу не гарантировали.

Но это уже была не просто куча людей за разбитой стеной.

У нас появилось место, в котором даже власть обязана была объясняться.

Глава 9 Первый выход

Утром выяснилось, что победа плохо влияет на дисциплину.

Нол рассказывал детям, как один остановил четырёх всадников. Хет, лежавший рядом со сломанной рукой, поправлял:

— Ты упал в желоб.

— Тактический манёвр.

— Лицом.

— Чтобы враг не понял намерений.

Бран услышал и назначил обоих чистить двор.

Тирс работал вместе с ними. Белый плащ он снял и отдал Ладе на бинты. Под ним оказался обычный худой парень, которому форма придавала больше уверенности, чем еда — веса.

Из тридцати четырёх нападавших мы убили троих. Ещё двое могли не пережить дорогу. Сарвен получил ответ, но не поражение.

Нам требовалось железо, зерно и сведения.

— В долине есть старый обозный двор, — сказал Тирс. — Белые забирают оттуда всё пригодное, но после пожара дальние сараи не проверяли.

— Почему?

— Там сколыши.

После первого знакомства с этой тварью я не испытывал желания заводить второе. Но оружейная всё ещё была мертва, а двенадцатую меру веса система не собиралась дарить за красивый Устав.

Вышли впятером: я, Бран, Тая, Йорн и Тирс. Рена была против первых четырёх и особенно против меня, но оставаться без металла считала ещё опаснее.

— Если рана откроется, — сказала она, — я зашью вас вместе с рубахой.

— Это угроза или экономия времени?

— Медицинский план.

Тая шла с палкой. Хромала, злилась, но дорогу читала лучше всех. Иногда останавливалась и смотрела не на землю, а чуть в сторону, будто тропа имела невидимое продолжение.

— Излом близко, — сказала она у леса.

— Насколько?

— Если увидишь себя — не разговаривай.

— Полезная единица измерения.

Обозный двор лежал в низине. Три длинных сарая обгорели, каменный амбар сохранился. Возле ворот стояла телега без колёс.

Следы были свежими.

Не конские. Широкие, с четырьмя пальцами.

— Сколыш? — спросил я.

Тая присела.

— Керед.

— Это хуже?

— Он умеет открывать двери.

Из амбара донёсся грохот и очень человеческая ругань.

— Кажется, уже открыл, — сказал Бран.

Мы обошли строение. Внутри что-то билось о стены. Потом в окно вылетел маленький широкоплечий человек, перекувырнулся, вскочил и крикнул:

— Дверь закрывайте!

За ним полезло существо размером с телёнка. Шесть коротких ног, костяные пластины, голова как железный клин. В пасти торчал обрывок кожаной сумки.

Йорн ударил копьём. Наконечник скользнул по панцирю.

— В суставы! — крикнула Тая.

Керед развернулся быстрее, чем позволял его вид. Сбил Йорна. Я провёл линию между ним и лежащим кузнецом.

Тварь замедлилась, но продавливала рубеж.

Незнакомец вскочил ей на спину и сунул в щель между пластинами металлический стержень.

— Сейчас будет громко!

— Насколько?

Ответом стал взрыв.

Меня осыпало пылью и кусками панциря. Керед осел, дёрнул ногами и затих. Незнакомец слетел со спины, приземлился рядом и некоторое время смотрел в небо.

— Всё рассчитано, — сообщил он.

— Что именно? — спросил Бран.

— Что я окажусь здесь, а не там.

Он был мне по плечо, зато в ширину почти не уступал. Волосы собраны в семь тонких кос, на каждой висела медная бирка. Куртка состояла из карманов; казалось, если снять карманы, человека под ними не останется.

— Квоц Без Сдачи, — представился он, поднявшись. — Узловой механик, торговец, иногда перевозчик, никогда не контрабандист.

Тирс хмыкнул.

— Тебя в Лан-Авере за контрабанду три раза вешали.

— Ни разу не закончили. Следовательно, обвинение не доказано.

Квоц оглядел нас и задержал взгляд на моей печати.

— Новый смотритель. Далеко же Свод скатился.

— Пётр Евгенин.

— Имя короткое. Уже преимущество.

— Что ты делал в амбаре?

— Спасал товар от кереда.

— Чей товар?

— Вопрос права собственности нуждается в историческом рассмотрении.

— Воровал, — перевёл Тирс.

— Молодой человек, точность формулировок — основа цивилизации.

В амбаре обнаружились мешки зерна, ящики ржавого инструмента, мотки проволоки и три бочки смолы. Квоц считал всё своим на том основании, что нашёл первым. Я считал иначе, потому что склад стоял в землях Предела. Реестр, вызванный через печать, сообщил, что последняя запись о владельце сделана триста лет назад и налоговая задолженность превышает стоимость имущества в девятьсот раз.

— Значит, бесхозное, — сказал Квоц.

— Значит, арестовано за долги, — возразил я.

Он посмотрел с уважением.

— Опасный человек. Учился торговле?

— Управлял снабжением.

— Это торговля, в которой можно кричать.

Мы договорились разделить находку: зерно и половина металла — Пределу, Квоцу — инструменты точной работы и право забрать то, что обнаружится в запертом подвале. Если подвал не попытается его съесть.

Дверь туда была отмечена семью линиями.

Когда я приложил печать, Контур дрогнул.

За дверью лежал узловой сердечник — чёрный металлический шар, опутанный серебряной проволокой. Такой мог запустить оружейную без двенадцатой меры веса.

Рядом стоял небольшой ящик с гербом Сарвена. Внутри — пузырьки, обёрнутые соломой.

Тирс побледнел.

— Серебряный лист.

Лекарство для Сонны.

Квоц присвистнул.

— Один пузырёк стоит как две хорошие лошади.

— Вопрос собственности нуждается в историческом рассмотрении, — напомнил я.

— Жестокий человек.

Контур предложил выбор.

Обнаружен совместимый сердечник.

Возможна внеочередная активация Оружейной палаты.

Вероятность разрушения сердечника: 74 процента.

Сердечник мог дать оружие десяткам людей. Или его можно было продать, купить еду, лекарство, нанять бойцов.

Я вспомнил Сонну, ловящую воздух.

— Лекарство берём. Сердечник тоже. Решение об активации после осмотра.

— А моя доля? — спросил Квоц.

— Инструменты твои. За помощь с сердечником получишь договор на обслуживание узла.

— С оплатой?

— Когда восстановим казначейство.

— То есть общественно полезными обещаниями.

— Реестр оценит.

— Я согласен только потому, что хочу посмотреть, как вы двое доведёте друг друга до убийства.

Возвращаться пришлось с грузом.

Квоц соорудил из дверцы амбара волокушу и уложил на неё сердечник, лекарство и металл. Йорн нёс инструменты, обняв ящик так нежно, как другие носят детей. Тирс вёл нас по боковой тропе.

На середине пути Квоц остановился.

— За нами идут.

— Белые? — спросил Бран.

— Хуже. Собственники.

Из леса вышли трое кередов. Меньше первого, зато голоднее. Один принюхался к крови на моей рубахе.

Убежать с сердечником мы не могли.

— Волокушу бросить? — спросил Тирс.

Квоц прижал её ногой.

— Это нарушение договора.

— Умереть рядом с товаром — тоже?

— Тогда обязательство переходит наследникам.

Мы заняли узкую ложбину. Тая указала на сухое дерево, нависшее над тропой. Йорн понял первым и выбил подпорный камень молотом. Ствол не упал.

— Ещё! — крикнул Бран.

Кереды пошли.

Я провёл линию не перед нами, а за ними. Когда твари разогнались, рубеж не остановил — не дал отступить. Тирс бросил горящую ветку в сухую траву. Кереды шарахнулись вбок, под дерево.

Йорн ударил снова.

Ствол рухнул на двух. Третий прорвался. Тая метнула нож в сустав передней ноги. Тварь покатилась. Бран добил копьём под пластину.

Всё заняло секунд двадцать.

Потом мы ещё полчаса вытаскивали нож Таи, потому что Йорн заявил: хорошее железо не оставляют в дохлой скотине.

— Значит, людей оставлять можно, а нож нельзя? — спросила она.

— Люди сами ходят.

— Не все, — сказал Квоц, глядя на меня.

Я понял намёк.

— Сердечник стоил риска?

— Пока не знаю, — ответил он. — Ценность вещи определяется не тем, сколько за неё заплатили, а тем, что с ней сделали. Иногда дорогой механизм превращают в мусор. Иногда сломанная гитара удерживает крепость.

— Ты видел?

— Слышал. О вас уже говорят в долине.

— Что именно?

— Что за стеной сидит чужеземный маг, который командует музыкой и кормит пленных.

— Второе звучит опаснее.

— Так и есть. Люди могут решить, что к вам стоит прийти.

Я посмотрел на мешки зерна.

— Тогда нам понадобится больше еды.

Квоц улыбнулся.

— Вот теперь вы начинаете понимать цену хорошей репутации.

На обратном пути Излом приблизился.

Среди деревьев появилось зеркало. Высокое, в тёмной деревянной раме, с узкой выщербиной в углу.

Моё домашнее.

Я остановился.

В отражении была комната. Ирина стояла спиной и держала мою рубашку — ту, в которой я исчез. Она повернулась.

Губы шевельнулись.

Я не услышал.

Шагнул к зеркалу.

Тая вцепилась мне в рукав.

— Не разговаривай с собой.

— Там не я.

Ирина подняла голову точно в мою сторону.

Кольцо обожгло палец.

Зеркало треснуло и исчезло.

На земле осталась полоска инея.

— Кто это был? — спросила Тая.

Я долго молчал.

— Жена.

— Она мёртвая?

— Нет.

— Тогда почему ты так выглядишь?

Потому что впервые увидел дорогу домой.

И впервые понял, что дорога тоже увидела меня.

Глава 10 Сорок семь секунд

Сонна выпила лекарство и не умерла.

В первый час это было единственным, что мы могли сказать наверняка.

Рена отмерила три капли серебряного листа, разбавила водой и заставила девочку сделать глоток. Келм стоял рядом так неподвижно, словно любое движение могло испортить действие лекарства.

Сонна закашлялась. Лицо посерело. Я почувствовал, как её слабое присутствие внутри печати сжалось почти до точки.

Келм взял дочь за руку.

— Я здесь.

Через несколько мучительных вдохов хрип стал тише.

Рена приложила ухо к груди девочки.

— Ещё рано радоваться.

— Я и не радуюсь, — ответил Келм.

Но пальцы у него дрожали.

К вечеру Сонна попросила есть. Досса принесла жидкую кашу, заявила, что лекарство здесь ни при чём и ребёнок поправился исключительно из уважения к её стряпне. Никто не спорил.

Тирс закончил третий день работ и пришёл ко мне.

— Я остаюсь.

— Сарвен тебя повесит?

— И это тоже.

— А что не «тоже»?

Он посмотрел на двор, где Хет учил детей плести верёвочную сетку.

— Здесь спрашивают, прежде чем приказать. Непривычно.

— Привыкнешь. Потом начнёшь спорить.

— Уже начал.

— Тогда оформляйся.

Реестр зарегистрировал его как жителя и потребовал указать род занятий. Тирс задумался.

— Бывший наёмник.

— «Бывший» не является занятием, — сказал Реестр.

— Умею ездить верхом.

— Конный специалист?

— Коней нет.

— Специалист без материальной части. Зарегистрировано.

Квоц поселяться отказался.

— Постоянное место жительства создаёт налоговое присутствие.

— У нас нет налогов.

— Тем более подозрительно.

Он занял каморку возле насосного зала, объявил её временной мастерской и повесил табличку: «Вход по договору». Реестр снял табличку как несогласованную. Квоц повесил две. К вечеру их стало семь.

Сердечник он разобрал на столе и сообщил, что активация оружейной действительно уничтожит его с вероятностью «между очень вероятно и не суйте пальцы».

— Можно снизить риск? — спросил я.

— Можно не активировать.

— Ещё варианты?

— Найти три узловых иглы, живую нить и человека, который понимает, что делает.

— Последний уже есть.

Квоц посмотрел на меня.

— Лесть в договор не входит, но продолжайте.

Я оставил его работать и поднялся в комнату Элмера. Журнал прежнего смотрителя лежал там же. Строка о двери, обещающей дом, не давала покоя.

Дом обещал не Контур. Дом показал Излом.

Разница могла стоить жизни.

На закате кольцо нагрелось.

Не постепенно. Сразу, как металл у огня.

На стене напротив появилась тёмная полоса. Она расширилась до размеров двери, стала блестящей. В отражении возникла наша квартира.

Ирина сидела на полу у старого зеркала. Рядом лежал телефон. Экран показывал время: 22:18.

В моей памяти с момента перехода прошло пять дней.

На её часах — меньше минуты.

Она увидела меня.

На этот раз точно.

Ирина не вскрикнула. Только очень медленно поднялась и подошла к зеркалу.

— Петя?

Голос пришёл с задержкой, будто через длинную трубу.

У меня отказали все заготовленные слова.

— Иришка.

Она закрыла рот ладонью.

Я шагнул ближе. Между нами оставалась толщина стекла и неизвестно сколько миров.

— Ты где?

— Не знаю, как объяснить быстро.

— Попробуй медленно.

Это была моя жена. Человек, который при любом конце света сначала потребует нормальное описание проблемы.

— Другой мир. Или слой. Здесь прошло пять дней.

Она посмотрела на телефон.

— Ты исчез сорок две секунды назад.

За её спиной горел свет. На столе стояла моя кружка. Из кухни тянулся пар. Всё, от чего меня отделяли пять дней боли, крови и чужих смертей, находилось в двух шагах.

— Дотронься, — сказала Ирина.

Мы приложили ладони к стеклу с разных сторон.

Холод пробил руку до локтя. Печать вспыхнула. Контур выдал предупреждение.

Несогласованный переход между Гранями.

Обнаружено внимание Излома.

Я не убрал ладонь.

— Сыновьям пока не говори, — сказал я. — Они решат, что это розыгрыш или инсульт.

— Они уже в машине. Я позвонила.

— Зачем?

— Потому что мой муж полез в зеркало за окровавленной девочкой и пропал. Как ты думаешь?

— Справедливо.

— Ты ранен?

— Уже лучше.

Ирина прищурилась.

— Покажи.

— Времени мало.

— Петя.

Я отступил на полшага и показал повязку. Она выругалась. Впервые за много лет я услышал от жены выражение, которое обычно использовал сам.

— Это Рена перевязала, — сказал я.

— Кто такая Рена?

Вопрос прозвучал спокойно. От этого стало опаснее.

— Военный лекарь. Сорок два года. Вдова. Характер тяжёлый.

— Очень подробный доклад.

— У меня профессиональная привычка.

— А у меня тридцать два года брака. Потом обсудим.

Стена рядом со мной пошла рябью.

В отражении за спиной Ирины появилось высокое существо. Оно состояло из повторяющихся лиц — моих, её, сыновей. Лица открывали рты без звука.

— Отойди от зеркала! — крикнул я.

Она не спорила. Отпрыгнула.

Существо вытянуло руку с её стороны, но пальцы прошли через отражение ко мне.

Я ударил саблей. Лезвие вошло в стеклянную плоть и завязло. Комната наполнилась голосами.

«Домой».

«Сейчас».

«Один шаг».

За дверью закричала Тая:

— Пётр!

Я провёл линию рубежа по краю зеркала. Связь с Ириной стала опорой. Не согласие на приказ — тридцать два года общего решения быть вместе.

Существо остановилось.

Нагрузка ударила в виски.

Нагрузка: 12 из 14.

— Закрой зеркало! — сказала Ирина.

— Как?

— Откуда я знаю? Это твоя командировка!

Даже сейчас.

Я сорвал с пальца кольцо. Контакт ослаб. Существо рванулось сильнее.

Нет. Кольцо было якорем, не дверью.

Дверью являлось желание вернуться любой ценой.

Я надел кольцо обратно и отступил.

— Не сейчас, — сказал отражению. — Я вернусь, когда смогу закрыть за собой.

Зеркало сжалось.

Ирина успела сказать:

— Петя, я...

Стена стала каменной.

Контур вывел:

Продолжительность контакта: 47 секунд.

Якорь подтверждён.

Предупреждение: повторный контакт увеличит риск прорыва.

После контакта комнату закрыли на три засова. Квоц заявил, что два из них символические, а третий вообще принадлежит шкафу, но людям требовалось видеть на двери железо.

Слизь на сабле не высыхала. Ольма ещё не появилась в крепости, и разбираться пришлось Квоцу. Он соскоблил каплю в стеклянную чашку. Внутри сразу возникли крошечные лица.

Одно было моим.

— Нехорошо, — сказал Квоц.

— Насколько?

— От «не трогать руками» до «сжечь комнату». Уточняю.

Тая принесла соль, оставшуюся после трубожора. Рена — спирт. Бран предложил самогон, но Квоц сказал, что эксперимент сложный и внутрь исследователя препарат попадать не должен.

Мы выжгли след Железом. Камень почернел, зато шёпот прекратился.

— Тварь прошла на её сторону? — спросил я.

— Не полностью. Иначе ваш дом уже стал бы краем разлома. Но она увидела якорь.

— Ирина в опасности?

— Пока зеркало закрыто — меньше, чем мы.

Слово «меньше» не успокаивало.

Я заставил себя восстановить разговор по секундам. Сколько времени Ирина стояла у стекла. Когда появилось существо. Что изменилось в температуре воздуха. Квоц записывал, Тая рисовала положение рук, Рена следила, чтобы я не потерял сознание.

— Вы превращаете жену в схему, — заметила она.

— Превращаю угрозу в схему. Женой она останется без моей помощи.

Позднее я сел в комнате Элмера и написал на чистой странице всё, что успел сказать Ирине. Рядом — что должен сказать в следующий раз.

«Я жив».

«Здесь время идёт иначе».

«Не касаться зеркала без перчаток».

«Не верить моему отражению, если оно не помнит хлеб с семечками».

Последний пункт выглядел глупо. Именно поэтому подходил. Существо могло достать лицо, голос, обрывки памяти. Но вряд ли понимало, почему неправильный хлеб способен доказать личность человека.

Тая читала через плечо.

— Почему хлеб?

— Семейный пароль.

— У вас семьи воюют едой?

— В основном мирятся.

— Ирина сердится из-за Рены?

Я повернулся.

— Это не твоё дело.

— Значит, сердится.

— Она задала вопрос.

— Спокойно?

— Очень.

Тая сочувственно покачала головой.

— Моя мама так спрашивала отца, когда уже всё знала.

— Что именно знала?

— Что он съел варенье.

Я рассмеялся, и бок тут же напомнил о ране.

— Рена спасает людей. Мы работаем вместе. На этом всё.

— Она красивая.

— Это не преступление.

— Я не говорю, что преступление.

— Тогда зачем разговор?

Тая села на край стола.

— В Изломе двери показывают то, чего хочешь. Если очень хочешь домой, он будет показывать. Если рядом человек, который понимает, он покажет другой дом. Надо заранее знать, какой настоящий.

Для семнадцати лет мысль была слишком взрослой.

— Настоящий — тот, где Ирина, — сказал я. — Даже если дверь туда закрыта.

— А крепость?

Я посмотрел на список имён.

— Место службы.

— Ты врёшь.

— Уже не только место службы. Но не дом вместо дома.

Тая кивнула. Ей было важно услышать разницу.

Ночью я не спал. Каждый блеск в комнате казался отражением. Я накрыл металлическую кружку тканью, отвернул саблю к стене и лёг возле двери.

Под утро увидел сон.

Я вошёл в квартиру. Ирина стояла у плиты, сыновья спорили в комнате. Всё было правильно, кроме одного: на моей руке не было обручального кольца.

Во сне я спросил, куда оно делось.

Ирина обернулась без лица.

Я проснулся раньше, чем она ответила.

На пальце кольцо было.

За дверью дежурил Бран.

— Кричал? — спросил я.

— Нет.

— Тогда почему сидишь?

— Новый смотритель видел жену через стену, из стены полезло многоликое дерьмо, а потом он лёг спать один. Решил, что стоит проверить, не полезет ли ещё.

— Заботливый.

— Не привыкай.

Он протянул мне кружку.

На этот раз там была вода.

Тая ворвалась в комнату с ножом. За ней появились Бран и Рена.

— Где оно? — спросила Тая.

— Ушло.

— Кто был в зеркале? — спросила Рена.

— Жена.

Рена посмотрела на меня, на саблю со стеклянной слизью и обратно.

— Ваша жена выглядит необычно.

— Это был не она.

Кольцо остывало на пальце.

Сорок семь секунд.

Мне хватило их, чтобы снова захотеть домой так сильно, что стало трудно дышать.

И чтобы понять: следующий разговор может привести тварь прямо в нашу квартиру.

Глава 11 Караван

Караван появился через два дня.

Двадцать шесть человек, четыре телеги и шесть коней двигались по восточной дороге. Впереди ехал мужчина с красным платком на копье — знак мирного прохода. Позади, на расстоянии примерно километра, шли белые плащи.

— Гонят к нам, — сказал Тирс.

— Или от нас, — ответил Бран.

Мы наблюдали с башни. Тая уже могла стоять без палки, если не видела Рена. Когда Рена появлялась, нога немедленно начинала нуждаться в опоре.

— На третьей телеге железо, — сказала Тая. — Ящики.

Внимание подтвердило: тяжёлый груз, накрытый парусиной. На второй телеге сидели дети. Первая везла раненых.

Белых плащей было около сорока. Они не торопились. Караван не мог уйти.

К воротам поднялся человек с красным платком. Назвался Дайром, старостой села Тихий Брод.

— Сарвен забрал урожай, — сказал он. — Потом потребовал людей на работы. Мы ушли ночью. На переправе нас догнали. Сказали: добирайтесь до Предела, посмотрим, примет ли новый смотритель чужой мусор.

Провокация была простой. Откроем ворота — вместе с людьми впустим погоню. Не откроем — беженцев перебьют у нас на глазах.

— Ящики откуда? — спросил Келм.

— Кузнечный запас. Всё, что спасли.

Железо решало половину наших проблем.

— Они могут оставить телеги и подняться налегке, — сказал Бран. — Людей заведём. Груз потеряем.

— Раненых не поднимут, — возразила Рена.

— Тогда спустим носилки.

— Пока спустите, белые догонят.

Квоц раскрыл складную карту.

— Есть старый подъёмник с восточной площадки. Канат сгнил, механизм цел.

— Починить?

— За час.

До белых плащей было меньше сорока минут.

— За двадцать, — сказал я.

— За двадцать можно сломать окончательно.

— Тогда не ломай.

Квоц оскорбился, но побежал к механизму.

План получился из тех, которые на бумаге выглядят смело, а в жизни — как коллективное помешательство.

Караван продолжает движение к воротам. У восточной площадки люди бросают телеги и переходят на подъёмник. Наш отряд спускается навстречу, задерживает преследователей, потом отходит по осыпи. Железо остаётся на дороге.

— Если успеем, зацепим одну телегу, — сказал Йорн.

— Нет. Сначала люди.

— Там металл на сотню копий.

— Я видел.

— Другого не будет.

— Людей тоже.

Он отвернулся, но роль принял.

Вниз пошли двенадцать: Бран, Тирс, Йорн, братья, ещё шестеро и я. Рена осталась у подъёмника. Тая должна была координировать путь сверху.

Когда мы вышли на дорогу, белые плащи ускорились.

Их командиром оказался тот же человек с белым конским хвостом. Теперь на шлеме не хватало половины украшения.

— Старик! — крикнул он. — На этот раз кашей не отделаешься!

— Досса расстроится!

Мы заняли узкое место между скалой и оврагом. Двенадцать против сорока — плохое соотношение, если считать людей. Я считал время.

Караван проходил за спиной. Колёса гремели. Дети плакали. Раненые стонали.

Связанных участников: 38.

Связь протянулась не только к нашим. Люди каравана услышали мой приказ, потому что добровольно доверили нам путь.

— Не останавливаться! К подъёмнику! Раненых первыми!

Общий ритм лёг на толпу. Паника не исчезла, но движения перестали мешать друг другу.

Белые атаковали.

Линия рубежа вспыхнула поперёк дороги. На этот раз враги знали о ней. Впереди пустили двух лошадей без всадников. Животные продавили сопротивление, получили страх за людей и понеслись дальше.

Умно.

Следом пошли пешие со щитами.

— Камни! — крикнула Тая с высоты.

Со склона посыпалась заранее подготовленная осыпь. Не лавина — десятки мелких ударов. Строй замедлился.

Мы встретили их копьями.

Тирс дрался молча. Бран ругался за двоих. Йорн бил молотом, и каждый удар звучал как закрывающаяся дверь.

Я экономил команды. Нагрузка после контакта с Ириной ещё не ушла полностью.

Сзади закричали:

— Подъёмник встал!

Квоц высунулся над площадкой.

— Он не встал! Он обдумывает договор с тяжестью!

— Быстрее!

— Крик не является смазкой!

На дороге оставались две телеги с ранеными.

Белые давили.

Командир прорвался сбоку и ударил Брана. Тот закрылся копьём, древко треснуло. Я перехватил саблю противника своей. Рука онемела до плеча.

— Ты никто, — прошипел он. — Сарвен сотрёт твою нору.

— Передай ему, что заявление составлено неправильно.

Я ударил головой в забрало. Шлем звякнул. Мы оба отшатнулись.

Тая снова крикнула сверху:

— Последняя телега!

Подъёмник ожил. Платформа дёрнулась вверх.

На дороге осталась телега с железом.

Йорн смотрел на неё.

— Можно успеть.

Белые были в двадцати шагах.

— Нет.

— Пётр!

— Отходим!

Он не двигался.

Я мог усилить приказ. Заставить тело выполнить решение раньше сомнения.

Не стал.

— Йорн, место принял?

Кузнец стиснул зубы.

— Принял.

— Тогда держи людей, не железо.

Он отступил.

Мы ушли по осыпи. Белые не полезли следом: сверху их встретили стрелы и камни. Командир остановился у телеги, скинул парусину и торжественно поднял железный наконечник.

Сарвен получил наш металл.

Мы получили двадцать шесть человек.

На верхнем дворе Досса считала прибывших. Рена считала раненых. Реестр считал всё сразу и был счастлив впервые за триста лет.

— Население Семнадцатого предела: шестьдесят восемь, — объявил он. — Превышена вместимость действующих жилых помещений. Нарушены нормы санитарного размещения, снабжения и регистрации домашних животных.

Шестьдесят восемь оказалось не числом, а новой крепостью внутри старой.

Люди Тихого Брода принесли собственные порядки. Они хотели жить семьями, хранить зерно отдельно и слушать Дайра, а не Брана. Старые жители считали, что новички пришли на готовую воду и должны сначала отработать долг. Новички показывали на обгоревшие стены и спрашивали, что именно здесь готово.

Первый конфликт случился у спальных мест.

Лада распределила казарму по раненым и семьям с детьми. Двое мужчин из Тихого Брода заняли угол для своих мешков. Йорн выкинул мешки во двор. Мужчины пришли с кольями.

Когда я добрался, Бран уже стоял между ними.

— Разойдитесь, — сказал он.

— Они наши вещи выбросили! — крикнул один.

— Потому что койки нужны детям, — ответил Йорн.

— Нашим детям тоже.

Оказалось, обе стороны говорили о разных помещениях. Лада перенесла часть семей в бывшую мастерскую, но не успела сообщить. Конфликт, готовый стать междоусобицей, вырос из отсутствия одной фразы.

Я собрал старших.

— С этого дня каждое решение о воде, еде и размещении висит на доске у колодца. Не умеете читать — дежурный прочтёт. Не согласны — приходите на совет. Колья и кулаки аргументами не являются.

— А ваш приказ? — спросил Дайр.

— В бою — приказ. В быту — правило, которое можно оспорить.

— Пока оспариваем, дети спят на полу.

— Поэтому временное решение действует сразу. Но тот, кто его принял, объясняет.

Келм предложил вести учёт пайков. Люди Тихого Брода не доверяли ему: знали, что он раньше считал зерно для Сарвена.

— Тогда двое, — решил я. — Келм от старых жителей и ваш человек.

Дайр выбрал сестру Мару. Она пересчитала склад быстрее Келма и нашла ошибку в его таблице.

— На два мешка, — сказала она.

Келм побледнел.

— Я не крал.

— Он дважды внёс один и тот же расход, — пояснила Мара. — Это не кража. Это усталость.

Келм посмотрел на неё с благодарностью, которой не заслуживало обычное уточнение. Видимо, слишком давно любое подозрение рядом с ним превращалось в приговор.

К вечеру выяснилась настоящая проблема.

Еды было не на двенадцать дней, как считал Реестр, а на восемь. Система учитывала стандартную норму гарнизона, но не детей, беременную женщину, раненых и козу.

— Коза зарегистрирована как имущество, — заявил Реестр.

— Имущество ест, — сказал я.

— Данное свойство не указано в реестре.

Печать в этот момент сжевала край моей карты.

— Внести свойство.

Досса потребовала урезать пайки взрослым немедленно. Рена возразила: защитники не выдержат тренировок. Йорн предложил зарезать козу. Весь Тихий Брод восстал против, потому что Печать давала молоко двум младенцам.

Мы спорили час.

В итоге уменьшили вечерние порции, отменили тренировку для самых истощённых, отправили две группы собирать съедобные коренья и выделили зерно на посев возле реки. Последнее казалось бессмысленным перед осадой.

— Если не посеем, значит, заранее решили, что будущего нет, — сказала Мара.

Я поддержал.

Утром дети вышли за внутреннюю стену и посадили первые семена под охраной копейщиков. Никто не знал, доживёт ли поле до всходов.

Но после этого люди Тихого Брода перестали называть себя гостями.

Они начали говорить «у нас».

— Какие животные? — спросил я.

Из-под телеги вылезла коза.

— Это Печать, — сказал Дайр.

Я посмотрел на свою руку.

— Почему?

— Кусает всех, кто пытается отнять её у хозяина.

— Логично.

Контур вспыхнул.

Вес решения: 16.

Последствия выбора проявлены.

Доступно восстановление второго модуля.

Йорн услышал системный звон через связь и посмотрел на меня.

— Теперь оружейная.

За воротами белые увозили наше железо.

Внутри крепости дети делили воду, а Сонна показывала новичкам, где спать.

— Теперь стена, — сказал я.

Йорн открыл рот.

— Мы снова выберем людей, — объяснил я. — Оружие сделаем. Время — нет.

Он долго молчал.

Потом кивнул.

И всё равно был не согласен.

Глава 12 Лорд предлагает порядок

Сарвен пришёл не войском.

Он явился в зеркале.

Квоц установил сердечник в нижней комнате, пытаясь определить, выдержит ли тот запуск оружейной. Шар загудел, серебряные нити засветились. На гладкой поверхности возникло лицо мужчины.

Лет сорока пяти. Тёмные волосы с проседью, короткая борода, белый камзол без единого пятна. Лорд выглядел не злодеем, а человеком, который привык получать отчёты вовремя.

— Пётр Михайлович Евгенин, — произнёс он.

Я не удивился. Очень хотелось, но не стал.

— Лорд Сарвен Дор.

— Рад, что Реестр сохранил протокол связи.

— Он многое сохранил. В основном штрафы.

Сарвен улыбнулся.

— Значит, вы уже оценили местный характер.

— Пытаюсь.

За моей спиной стояли Бран, Рена, Тая и Квоц. Келм остался с детьми.

— Вы забрали моих крестьян, пленили человека и присвоили склад, — сказал Сарвен.

— Ваши люди ограбили деревню, гнали беженцев на убой и напали на крепость.

— Порядок редко выглядит добрым с расстояния.

— Грабёж с любого расстояния выглядит одинаково.

Он вздохнул, будто я оказался способным, но упрямым подчинённым.

— Вы чужой. Не знаете, что находится за долиной. С востока идут мороки. Южные города закрывают ворота. Свод рушится. Я собираю людей и ресурсы, потому что через год разрозненные поселения исчезнут.

— Поэтому вы их грабите заранее?

— Поэтому заставляю участвовать в общем выживании.

Логика была знакомой. Большая цель, срочность, отсутствие альтернатив — удобные инструменты, когда хочешь сделать чужую жизнь расходным материалом.

— Что вам нужно?

— Передайте мне узел. Вы и те, кто не желает подчиняться, можете уйти.

— Куда?

Поверхность шара изменилась.

Я увидел нашу квартиру. Ирина сидела за столом между Денисом и Алексеем. Сыновья были бледные, злые, настоящие.

Изображение шло без звука.

— Я могу открыть проход, — сказал Сарвен. — Не на сорок семь секунд. Полностью.

Бран тихо выругался.

Тая сжала мою руку выше печати.

— Цена? — спросил я.

— Узел.

— Только?

— Власть смотрителя и доступ к переходам.

— Что будет с людьми?

— Они станут жителями Лан-Авера. Получат работу, пайки, защиту.

— Право уйти?

— Когда минует угроза.

— То есть никогда.

Улыбка исчезла.

— Вы военный. Должны понимать необходимость дисциплины.

— Понимаю. Поэтому различаю дисциплину и рабство.

Квоц незаметно подключил к сердечнику медную иглу. На маленькой пластинке побежали цифры.

Сарвен продолжал:

— Сколько вы здесь? Неделю? Вы уже отвечаете за шесть десятков жизней и думаете, что честность заменит зерно, стены и войско. Не заменит. Скоро вам придётся выбирать, кто ест, кто сражается, кого оставить раненым. Я предлагаю избавить вас от этого.

— Забрав выбор у всех остальных.

— Выбор — роскошь мирного времени.

На изображении Алексей поднялся и подошёл к зеркалу. Его губы произнесли: «Пап?»

У меня свело грудь.

Сарвен заметил.

— Один шаг, Пётр Михайлович.

Квоц кашлянул.

— Отражение записано раньше, — сказал он. — На три удара.

Сарвен резко посмотрел в сторону, будто увидел его впервые.

— Что?

— След задержки. Вы не показываете дверь. Вы показываете память контакта.

Изображение квартиры дрогнуло. Денис повторил движение, которое уже делал.

Подделка была хорошей. Достаточно хорошей, чтобы человек сам захотел поверить.

— Вы не можете открыть проход, — сказал я.

— Пока узел не мой.

— Тогда предложение простое: я отдаю вам крепость, людей и возможность перехода. Вы обещаете потом не обмануть.

— Я даю слово лорда.

— У нас в Уставе слова без проверяемых условий проходят как художественная литература.

Квоц одобрительно кивнул.

Сарвен наклонился ближе.

— Через десять дней я заберу Предел. Когда стены падут, вспомните, что могло обойтись без крови.

— Через десять дней приходите с письменным договором.

— Вы шутите.

— Иногда. Сейчас нет.

Связь оборвалась.

Сердечник потемнел.

Квоц снял иглу.

— Хорошая новость: шар исправен.

— Плохая?

— Он подключался не из Лан-Авера.

Тая побледнела.

— Из Излома?

— С промежуточного узла. Кто-то дал Сарвену доступ к Своду.

В комнате стало тихо.

— Элмер писал об Ольме, — напомнил я. — Исследовательнице.

Бран кивнул.

— Она могла.

— Или тот, на кого она работала.

Реестр сообщил:

— Получен официальный запрос на передачу узла. Срок ответа: десять дней.

— Мы уже ответили, — сказал я.

— Устная грубость не соответствует форме.

— Тогда оформи: «Нет».

— Требуется основание.

Я посмотрел на людей вокруг.

— Основание: узел занят.

— Допустимо.

Отказ пришлось объяснять не только Сарвену.

Новость о настоящем пути домой разошлась по крепости. Кто-то услышал половину разговора, кто-то дорисовал остальное. К вечеру уже говорили, что лорд предложил открыть дверь в безопасный богатый мир, а я отказался, потому что хочу сохранить власть.

Совет потребовал разговора.

Пришли почти все взрослые. Люди стояли в коридоре, заглядывали через окна. Я пересказал предложение Сарвена слово в слово, включая часть о моей Земле.

— Значит, дверь существует, — сказал Дайр.

— Существует возможность. Он её не доказал.

— А если докажет?

— Тогда будем обсуждать цену.

— Вы уже сказали нет.

— Узел я ему не передам.

— Потому что хотите сами уйти? — спросил кто-то из задних рядов.

Тая вскочила, но я поднял руку.

Вопрос был оскорбительным. И справедливым для человека, который знал меня меньше недели.

— Я хочу уйти, — сказал я. — Очень. Если появится путь, который не убьёт вас и не отдаст Сарвену, я им воспользуюсь.

Зал зашумел.

— А мы? — спросила Мара.

— Я передам печать тому, кто добровольно примет обязательства и кому доверит совет. Не исчезну ночью. Но обещать остаться навсегда не буду.

— Удобно, — бросил Йорн.

— Не особенно.

Бран ударил ладонью по столу.

— Он мог уйти в первый день. Не ушёл.

— Тогда людей было сорок, — ответил Дайр. — Теперь почти семьдесят. Чем больше нас, тем дороже его совесть.

Это попало точно.

— Да, — сказал я. — Поэтому вам нужен не добрый чужак, а порядок, который переживёт его уход.

Мы вернулись к Уставу. Добавили совет из пяти человек: представитель защитников, старых жителей, Тихого Брода, лекарей и мастерских. Смотритель сохранял полную власть только при непосредственной атаке. Любое постоянное правило утверждалось советом.

Реестр возражал:

— Распределённое управление снижает скорость принятия решений на двадцать семь процентов.

— Зато снижает вероятность одного большого дурака у власти, — сказал Квоц.

— Параметр «большой дурак» отсутствует.

— Исторический пробел.

Голосование по предложению Сарвена оказалось неожиданным.

Шестеро хотели принять переговоры. Не потому, что верили лорду. Потому что боялись осады.

Я не назвал их трусами.

— Переговоры продолжим, — решил совет. — Узел не отдаём. Потребуем письменные гарантии, право выхода жителей и присутствие независимых свидетелей.

— Сарвен не согласится, — сказал Тирс.

— Тогда люди увидят, что он предлагал не мир, — ответила Мара.

Посыльному отправили условия.

Ответ вернулся через час: «Право выхода будет предоставлено после стабилизации долины. Независимые свидетели не требуются. Власть узла передаётся немедленно».

Даже те шестеро проголосовали против.

Сарвен хотел не договора.

Он хотел подпись под капитуляцией.

Вечером Тирс нашёл меня на стене.

— В Лан-Авере я охранял зерновой склад, — сказал он. — Когда люди пришли просить еду, Сарвен велел дать одну телегу. Потом повесил троих за попытку взять вторую.

— Почему остался служить?

— Потому что первую телегу дала его власть, а троих повесил начальник стражи. Я разделил удобным образом.

— А теперь?

— Теперь понимаю: порядок, в котором каждый исполняет маленькую часть, позволяет никому не считать себя виновным.

Он посмотрел на белые огни в долине.

— Если возьмут крепость, я им не сдамся.

— Сдашься, если прикажу сохранить людей.

— Это приказ?

— Пока нет. Но героическая смерть не исправляет прежнюю службу.

Тирс помолчал.

— Вы умеете испортить красивое решение.

— Полезный навык командира.

Внизу совет вывешивал новое правило.

Крепость становилась медленнее.

И впервые — не моей.

Где-то глубоко под нами металлически вздохнула крепость.

Сарвен дал десять дней.

Это означало, что у нас было не больше семи.

Глава 13 Учебная тревога

Внешнюю стену мы восстановили утром.

Контур предложил три участка: ворота, западный пролом и северную башню. Мощности хватало на один.

— Ворота, — сказал Бран.

— Пролом, — возразил Йорн. — Через него телега проедет.

Тая указала на башню:

— Там сходятся линии Излома. Если её взять, враг откроет переход внутри.

Все трое были правы, что уже становилось дурной традицией.

Я выбрал западный пролом.

Не потому, что он был самым важным. Потому что ворота мы могли укрепить руками, башню — запереть и держать малой группой, а пролом длиной сорок метров не закрывался ничем, кроме магии.

Когда я подтвердил решение, камни поднялись из земли.

Не полетели красиво. Сначала заскрипели, поползли, начали вставать один на другой. Пыль закрыла двор. Люди кашляли, дети визжали от восторга. Через десять минут на месте провала стояла стена — неровная, с трещинами, но высотой в два человеческих роста.

Модуль Внешняя стена восстановлен частично.

Целостность внешнего контура: 51 процент.

Мощность узла: 12 процентов.

— Половина стены, — оценил Йорн.

— Половина крепости, — поправил Бран.

— Половина проблемы, — сказала Рена.

Досса принесла кружки с горячим отваром.

— А это целая кружка. Цените реальное.

Появление стены изменило людей сильнее, чем победа. До этого мы выживали в руинах. Теперь руины начали становиться крепостью.

Я объявил учебную тревогу.

Первую провалили за четыре минуты. Ребёнок потерял башмак, коза Печать заблокировала лестницу, Нол прибежал не на тот пост, а Квоц заперся в мастерской, заявив, что не подписывал боевой договор.

Вторую провалили за три минуты.

Третью почти выполнили.

На четвёртой Досса ударила половником по железной пластине, и люди заняли места без крика. Новички из Тихого Брода знали друг друга, умели работать группами. Я назначил Дайра старшим восточного двора, а Тирса — ответственным за конную разведку, как только найдём коней.

— Уже нашли, — сказал он.

— Где?

Тирс указал на козу.

— Она против.

К полудню Тая провела группу вестовых по стенам. Самой младшей было двенадцать.

— Они не сражаются, — предупредила Тая раньше меня. — Только несут сообщения.

— Если начнётся бой, укрытие?

— Водосбросы. Я проверила.

— Принято.

Она ждала спора и, не получив его, растерялась.

— Всё?

— Всё.

— Ты не скажешь, что я ребёнок?

— Скажу, если начнёшь вести себя как ребёнок.

— А сейчас?

— Сейчас ты командир вестовых. Не заставляй пожалеть.

Тая расправила плечи.

Связь между нами изменилась. В первые дни она держалась за меня как за единственного взрослого, который вытащил её из Излома. Теперь у неё появились люди за спиной. Это было опаснее и правильнее.

Рена наблюдала с лестницы.

— Вы быстро раздаёте ответственность.

— Ответственность у неё уже была. Я только назвал.

— А если ошибётся?

— Исправим, если успеем.

— Удивительно обнадёживает.

— Я стараюсь.

Вечером устроили общий ужин. Не праздник — для праздника еды было мало. Досса сварила густой суп, Дайр открыл спрятанный бочонок яблочного напитка. Квоц согласился, что это не налоговое событие, и выпил две кружки.

Меня заставили принести гитару.

Пятая струна держалась. Первую Квоц заменил тонкой жилой из узлового кабеля и запретил спрашивать, сколько она стоит.

— Если после песни исчезнет башня, виноват инструмент, — предупредил он.

Я сыграл старую дорожную песню. Слова здесь никто не знал, но ритм подхватили. Общий ритм откликнулся сам, без команды. Не усилил мышцы и не подавил страх. Просто связал дыхание людей на несколько минут.

Бран стучал кружкой по столу. Досса пела громче и мимо. Рена сидела у стены, впервые без лекарской сумки на коленях. Тая закрыла глаза.

Я думал об Ирине.

Она любила эту песню, хотя всегда говорила, что третий куплет написан человеком, которого следовало вовремя остановить.

На последнем аккорде Контур мягко обозначил:

Навык Общий ритм повышен до 2.

Условие: совместное действие без принуждения.

Никаких убийств. Никаких очков за кровь.

Просто люди спели вместе.

Мне понравилась эта система. В такие минуты.

Потом Реестр объявил:

— Учебная тревога.

Все сорвались с мест.

Через две минуты посты были заняты. Дети в укрытиях. Вода перекрыта. Раненые перенесены.

— Отбой, — сказал я.

— Тревога не учебная, — уточнил Реестр.

На северной башне вспыхнул багровый свет.

Тая побледнела.

— Открывается нижний ярус.

Из-под двора донёсся удар.

Потом второй.

Что-то стучало изнутри.

Глава 14 Нижний ярус

Дверь под северной башней не открывали триста лет.

По утверждению Реестра — двести девяносто восемь лет, одиннадцать месяцев и четыре дня. Бран считал, что разница несущественна. Реестр внёс его мнение в журнал как попытку обесценить точность учёта.

За дверью кто-то продолжал стучать.

Три удара. Пауза. Ещё три.

— Человек, — сказала Рена.

— Или существо, которое умеет считать до трёх, — возразил Квоц.

Я почувствовал за стеной слабое присутствие. Не через печать населения. Через Связь — натянутую, старую, почти оборванную.

— Открываем узкую щель. Щиты впереди. Рена сзади.

— Я сама решу, где...

— За щитами, — одновременно сказали мы с Браном.

Она поджала губы, но спорить не стала.

Квоц повернул семь колец замка. Каждое отзывалось звоном в глубине. Последнее заело.

— Нужна кровь смотрителя, — сообщил Реестр.

— Разумеется.

Я уколол палец и коснулся металла.

Дверь отъехала.

Из темноты выпала старуха.

Точнее, она попыталась выйти достойно, но одна нога не слушалась, поэтому получился шаг, падение и ругань на языке, которого я не знал. На шее у неё висели три прозрачные линзы. Волосы были белые, коротко обрезанные. В руке она держала устройство, похожее на арбалет, собранный человеком, который не уважал исходную конструкцию.

— Элмер? — спросила она.

— Погиб.

Старуха закрыла глаза.

— Тогда кто ты?

— Пётр Евгенин. Новый временный смотритель.

— Чужая Грань?

— Заметно?

— Ты стоишь перед неизвестным оружием и сначала представляешься. Местные сначала бьют.

Она опустила устройство.

— Ольма Северь.

Имя из журнала Элмера.

Рена осмотрела её прямо в коридоре. Обезвоживание, истощение, старая травма ноги, свежие ожоги на руках. Ольма отсутствовала полгода по нашему времени. Для неё прошло двенадцать дней.

— Где вы были? — спросила Тая.

— В складке Излома. Пыталась закрыть паразитный ход. Элмер должен был держать дверь.

— Он держал, — сказал Бран. — До смерти.

Ольма посмотрела на закрывшийся проход.

— Упрямый дурак.

Это прозвучало нежно.

Нижний ярус состоял из мастерских и залов управления. Большая часть была затоплена чёрной водой. В центральном помещении стояла карта семи Граней: светящиеся кольца, соединённые нитями. Два кольца мигали. Одно было почти тёмным.

Ольма опёрлась на стол.

— Свод строили не как империю. Он был системой аварийных шлюзов. Грани должны были оставаться разделёнными, а узлы — пропускать людей только при согласии обеих сторон.

— Что изменилось?

— Первый смотритель решил, что согласие замедляет спасение. Потом следующий решил, что личности тоже мешают. Начался Раскол.

— Собиратель Лиц?

Она резко посмотрела на меня.

— Откуда имя?

— Пока только из догадок.

— Не произноси его в активном узле.

— Уже поздно?

Свет на карте дрогнул.

Ольма выругалась.

— Да.

На одном из колец появилось лицо. Не конкретное — меняющееся. Мужчина, женщина, ребёнок, старик.

— Разделённость рождает страдание, — произнесли все лица одним голосом. — Смотритель вернулся.

Я почувствовал давление. Не на тело — на имя. Будто кто-то проверял, насколько крепко оно связано со мной.

Ирина.

Денис.

Алексей.

Воркута.

Я перечислил их про себя.

Лицо исчезло.

Зафиксировано вмешательство Пустоты.

Сопротивление: успешно.

Воля повышена до 8.

Ольма побледнела сильнее.

— Он тебя заметил.

— Сарвен на него работает?

— Сарвен думает, что использует древний узел для объединения долин. Он не понимает цену.

— А вы понимаете?

Она отвела взгляд на карту.

— Достаточно, чтобы бояться.

В боковом зале мы нашли оружейный накопитель — не саму оружейную, а три стражевых рамки. Квоц объяснил: если подать мощность, они создадут защитные болты из уплотнённого Железа. По десять выстрелов каждая. Потом перегрев.

До рамок ещё пришлось добраться.

Коридор к боковому залу был залит чёрной водой по пояс. На поверхности отражались не наши лица, а люди, проходившие здесь раньше. Воины в старых доспехах, мастера, дети. Они двигались против течения времени: входили спиной, поднимали разбитые вещи, возвращали кровь в тела.

— Не касайтесь отражений, — предупредила Ольма.

— Мы уже стоим в них, — заметил Бран.

— Тогда не позволяйте им коснуться вас первыми.

Из воды поднялась рука.

Она схватила Тирса за запястье. На миг его лицо стало старше лет на тридцать. Он закричал.

Я перерубил отражение саблей. Клинок прошёл через воду, но След памяти показал момент, к которому привязана рука: человек тонул здесь во время Раскола и до сих пор пытался выбраться.

— Это не существо, — сказал я. — След.

— След, который утянет живого, чтобы закончить движение, — ответила Ольма. — Разница утешительная, пока не захлебнёшься.

Она связала наши пояса верёвкой. Каждый шёл, глядя в затылок впереди. Вода шептала знакомыми голосами. Мне слышалась Ирина. Брану — жена. Тая шла молча, стиснув зубы.

На середине коридора свет погас.

Верёвка натянулась.

Кто-то дёрнул меня вниз.

Под водой была не глубина, а зал. Я увидел Первого смотрителя до превращения: молодой мужчина стоял перед толпой, обещал соединить миры и спасти тех, кого разделили катастрофы. Люди соглашались. Добровольно.

Потом он попросил отдать по одному воспоминанию ради настройки Свода.

Потом — по имени.

Потом согласие перестало требоваться.

Я понял опасность не как историю, а как последовательность разумных уступок. Ни одна не выглядела окончательной.

Ольма вытащила меня за волосы.

Мы выбрались на сухую площадку. Я кашлял чёрной водой, хотя одежда оставалась почти сухой.

— Что видел? — спросила она.

— Как он начинал.

Ольма села рядом.

— Он спас мой город. Разлом шёл через дома. Эдран связал всех в единый контур и вывел. Без него погибли бы тысячи.

— Поэтому вы остались.

— Поэтому верила, что цена оправдана. Каждый следующий раз цена была немного выше, а спасённых немного больше. Очень удобно считать общую сумму и не смотреть, у кого именно забрали.

— Когда поняли?

— Когда он соединил мать с умершим ребёнком. Она сама просила. После соединения женщина улыбалась, говорила двумя голосами и не узнавала собственного мужа. Эдран назвал это успехом.

Тая слушала.

— Вы остановили его?

— Попыталась. Поздно.

Из воды снова поднялись руки. Ольма развернулась и ударила линзой. Вспышка Тени не уничтожила следы — показала им завершение. На мгновение утонувшие увидели, что коридор пуст, люди ушли, война закончилась.

Руки опустились.

Ольма упала на колено. Из носа пошла кровь.

— Цена? — спросила Рена.

— Десять лет одного воспоминания.

— Какого?

— Теперь не знаю.

Она улыбнулась без радости.

В боковом зале сохранились шкафы. В одном лежали журналы первых мастеров. Я пролистал страницы и нашёл схему Семнадцатого предела.

Узел строился не как крепость против внешнего врага.

Он был замком на пути к Глухой Грани — нашему миру, Земле, где магический Отклик почти отсутствовал.

— Почему запирали путь к нам? — спросил я.

Ольма прочла пометки.

— Потому что Глухая Грань не слышит Свод. Её нельзя безопасно включить в общий контур. Первый смотритель считал это дефектом.

— А Собиратель?

— Вероятно, считает до сих пор.

Значит, мой переход не был случайной поломкой.

Кто-то искал дорогу к Земле.

А я принёс ему действующий якорь.

— Тридцать выстрелов, — сказал Бран. — Уже что-то.

— Если не взорвутся, — добавил Квоц.

— Ты всегда так заканчиваешь?

— Это условие честной сделки с техникой.

Для запуска требовалась живая Нить — энергия человека, связанного с узлом.

Контур предложил мне подключиться.

Расчётная цена: 3 единицы постоянной Нагрузки до восстановления источника.

Постоянная означала, что мой предел снизится с четырнадцати до одиннадцати на неопределённый срок.

Тридцать выстрелов против будущего штурма.

— Нет, — сказала Рена, прочитав предупреждение по моему лицу.

— Я ничего не сказал.

— У вас выражение человека, который нашёл способ навредить себе с общественной пользой.

— Точное наблюдение.

— Пусть подключатся трое, — предложила Ольма. — Цена разделится.

— Кто?

— Те, у кого сильная связь с Пределом.

Контур отметил меня, Таю и Брана.

— Нет, — сказал я.

— Ты ещё не спросил, — возмутилась Тая.

— Тебе семнадцать.

— Контур это знает.

— А я знаю лучше.

Бран положил руку на рамку.

— Моё согласие добровольное.

— У тебя сердце через раз решает, работать ли дальше.

— Зато в отличие от твоего не пытается отвечать за всех.

Мы спорили. В итоге подключились втроём.

Не по одной единице. Система распределила цену по способности нести её: две достались мне, одна — Брану, Тая получила временную потерю Отклика на семь дней.

Боль прошла по позвоночнику. Рамки загорелись.

Оборонный резерв: 30 зарядов.

Нагрузка Петра: 6 из 12.

Нагрузка Брана: 1 постоянная.

Бран выдохнул и приложил ладонь к груди.

— Никому, — сказал он Рене.

Она стояла в дверях.

— Поздно.

— Проклятая женщина.

— Лягте. Оба.

Ольма смотрела на меня странно.

— Первый смотритель поступил бы иначе.

— Он бы не спросил?

— Он взял бы всё с одного человека. Это эффективнее.

— Поэтому у вас мир и развалился.

Она не ответила.

Когда мы поднимались, я заметил на её запястье тонкий чёрный след. Семь линий, сходящихся в одну.

Ольма быстро опустила рукав.

Я сделал вид, что не увидел.

Иногда подозрение надо не предъявлять.

Иногда его надо оставить рядом и посмотреть, куда оно пойдёт.

Глава 15 Тень памяти

Ольма обучала меня магии так, будто мстила за плохое образование всего человечества.

— Голос — это не звук, — сказала она.

— Очень удобно для человека, который после него хрипит.

— Железо — тоже не металл. Нить — не верёвка. Тень — не отсутствие света.

— А названия нельзя было подобрать честнее?

— Можно. Но тогда ученики решили бы, что поняли.

Мы стояли в нижнем зале перед картой Граней. Ольма заставляла меня держать тонкую светящуюся линию между двумя камнями. Линия рвалась каждый раз, когда я пытался усилить её волей.

— Ты давишь.

— Я командую.

— Поэтому давишь. Нить связывает только то, что само допускает связь.

— Как мой путь.

— Твой путь — частный случай. Свод выбрал знакомую тебе форму, чтобы ты не сошёл с ума в первый день.

— Заботливый.

— Нет. Экономный.

Тая сидела на столе и слушала. Её Отклик ещё не вернулся после запуска стражевых рамок, поэтому она не могла видеть дороги Излома. От этого становилась раздражительнее с каждым часом.

— А Тень? — спросила она.

Ольма сняла с шеи одну линзу и подняла к свету.

— Память оставляет след. У человека, у места, у решения. Тень позволяет увидеть след, спрятать его или отдать.

— Отдать воспоминание? — спросил я.

— Можно отдать врагу ложное. Можно заплатить настоящим.

— Вернуть?

— Иногда.

Мне не понравилось слово.

Через день северная башня перестала отражаться в воде.

Это заметил ребёнок. Мик, сын Келма, принёс кружку к желобу и увидел в ней не башню, а длинный коридор с дверями.

Реестр объявил проникновение Тени.

Ольма приказала никому не смотреть в гладкие поверхности. Мы накрыли воду тканью, перевернули металлическую посуду, погасили лампы с зеркальными отражателями.

Тая исчезла через десять минут.

Нашли её следы у северной лестницы. Они обрывались перед стеной.

— Без Отклика она не могла открыть ход, — сказал Бран.

— Она не открывала, — ответила Ольма. — Её позвали.

На камне проступила дверь.

Из-за неё донёсся голос Таи:

— Мама?

Я шагнул вперёд.

Ольма схватила меня за рукав.

— Там не мать.

— Она это знает?

— Сейчас — нет.

Дверь открылась в детскую комнату. Не мою, не Таину — собранную из чужих воспоминаний. Деревянная лошадка, одеяло, чашка молока. У окна стояла женщина спиной к нам.

Тая шла к ней.

— Стой! — крикнул я.

Она не услышала.

Комната удлинялась. Каждый мой шаг превращался в три. Женщина у окна повернулась. Лица не было. Вместо него двигалась гладкая серебряная поверхность.

— Тая! Это не она!

Девушка протянула руку.

Ольма надела линзу мне на глаз. Мир стал серым. Я увидел нити: Тая была привязана к существу памятью о матери. Не самой памятью — последним вопросом, который не успела задать.

— Разорвать? — спросил я.

— Тогда потеряет всё, что с ней связано.

— Другой способ.

— Дать Тени равноценный след.

— Чей?

Ольма посмотрела на меня.

— Того, кто добровольно вошёл следом.

Существо питалось не счастьем и не болью. Значимостью.

Я перебирал воспоминания. Служба. Люди, которых потерял. Лица родителей. Первый день с Ириной. Рождение Дениса. Рождение Алексея. Семейные поездки, ссоры, примирения.

Любое было частью меня.

— Можно выбрать, что именно? — спросил я.

— Да. Но нельзя обмануть цену.

Тая коснулась зеркального лица.

Её пальцы начали становиться прозрачными.

Я выбрал летний вечер тридцать два года назад.

Дом культуры. Танцы после какого-то праздника. Ирина в синем платье смеётся над тем, как я держу руки. Потом медленная песня. Запах её волос. Момент, когда я понял, что уже пропал и спорить поздно.

Не знакомство. Не свадьба. Тот самый миг между ними, который никто, кроме меня, не мог помнить полностью.

— Бери, — сказал я.

Тень повернулась ко мне.

Боль не пришла. Пришла пустота.

Я знал, что был вечер. Знал, что Ирина носила синее платье. Знал, что после проводил её до дома.

Но не помнил музыку.

Не помнил её смех.

Не помнил, как она смотрела.

Серебряное лицо дрогнуло. Женщина у окна рассыпалась тёмными лепестками.

Тая упала.

Я успел подхватить её. Комната сжалась, дверь выплюнула нас на каменный пол башни.

Ольма закрыла проход металлической линзой. Та треснула.

Тая очнулась у меня на руках.

— Где она?

— Никого не было.

Она смотрела несколько секунд, потом вспомнила.

— Я знала. Я знала, что мама погибла. Почему поверила?

— Потому что очень хотела ошибиться.

Тая увидела моё лицо.

— Что ты отдал?

— Ничего, что помешает мне на тебя ругаться.

— Пётр.

— Один танец.

Она заплакала. Беззвучно и зло.

— Я не просила.

— Поэтому решение было моим.

— Ты не имел права.

— Имел. На свою память.

— А если твоя жена спросит?

Вот тогда стало по-настоящему больно.

Кольцо на пальце не нагрелось.

Контур вывел:

Принята цена Тени.

Навык След памяти 1.

Утраченный фрагмент не подлежит восстановлению средствами Свода.

Я проверял потерю до утра.

Открыл телефон. Заряда оставалось тридцать один процент. На фотографиях была Ирина: у реки, на кухне, в смешной вязаной шапке, которую ненавидела и всё равно носила. Я узнавал её мгновенно. Помнил, где сделан каждый снимок.

Кроме одного.

Мы стояли у Дома культуры. Молодые, неловкие. Ирина была в зелёном платье, а не в синем. На обороте снимка, который я сфотографировал много лет назад, её почерком было написано: «После того самого танца».

Факт существовал.

Меня внутри него — не было.

Я записал в журнал:

«Танец. Дом культуры. Зелёное платье. Песня неизвестна. Не пытаться заполнять выдумкой».

Потом добавил:

«Спросить Ирину».

Это было унизительно и правильно. Память любит заделывать пустоты. Через месяц я мог бы сочинить себе музыку, взгляд, слова и поверить. Лучше честная дыра, чем красивый подлог.

Тая вошла без стука.

— Не спишь.

— Наблюдательная.

— Я тоже.

Она положила на стол нож.

— Возьми обратно.

— Это твой.

— Из-за него ты...

— Из-за него я ничего. Решение принял я.

— Если бы не пошла за голосом, ты бы помнил.

— Если бы я не полез за тобой, ты могла бы исчезнуть. Мы можем строить цепочку до сотворения мира. Толку не будет.

Она села напротив.

— Расскажи про тот вечер. Что осталось.

Я рассказал факты. Дождь перед танцами. Дом культуры с облупленной колонной. Ирина спорила с подругой, идти ли домой. Я пригласил её слишком официально. Она согласилась из жалости — так потом утверждала.

— А чувство?

— Знаю, что было. Не чувствую, как возникло.

Тая молчала.

— У нас память умерших хранят в стекле, — сказала она. — Семья добавляет свои воспоминания, чтобы место не пустело.

— У нас — в рассказах.

— Тогда я буду помнить, что ты отдал танец.

— Ты там не была.

— Буду помнить цену. Это тоже часть.

Я хотел сказать, что она не обязана. Не сказал.

Вместо этого показал фотографию.

— Красивые, — решила Тая.

— Молодые.

— Ирина красивая. Ты просто молодой.

— Спасибо.

Она впервые за ночь улыбнулась.

Перед уходом спросила:

— Если забудешь ещё что-то, скажешь?

— Скажу.

— Честно?

— Это единственный способ не превратиться в версию себя, которую сочинила система.

После неё пришла Рена и поставила на стол отвар.

Потом Бран заглянул спросить, не умер ли я.

Потом Досса принесла еду и назвала всех идиотами.

К полудню комната была полна людей.

Пустое место в памяти осталось.

Зато вокруг него возникли связи, которые Тень не забрала.

Ольма помогла Тае подняться.

— Он выбрал меньшее.

— Для кого? — спросила Тая.

Ольма не ответила.

В лазарете Рена осмотрела нас обоих. Физических повреждений не нашла, что её не успокоило.

— Вы теряете себя по кускам, — сказала она мне.

— Пока один кусок.

— Так всегда говорят перед вторым.

Я закрыл глаза и попытался услышать ту песню.

Вместо неё была тишина.

Зато Тая спорила с Реной, требовала воды и обещала больше никогда не ходить за голосами из стены.

Живая.

Цена от этого не стала меньше.

Но перестала быть бессмысленной.

Глава 16 Человек с открытой дверью

След памяти оказался неудобным навыком.

Он не показывал прошлое по желанию, как кино. Давал запах, царапину, чужое намерение, задержавшееся на предмете. Первые попытки заканчивались головной болью и бессвязными картинками.

На кружке Брана я увидел три кабака и ни одного раскаяния.

На молоте Йорна — десятки подков и одну сломанную игрушку, которую кузнец чинил ночью.

На половнике Доссы — суп, пожар и чью-то голову. Спрашивать я не стал.

Польза обнаружилась у восточной двери.

Это был маленький проход для гонцов, заложенный камнем снаружи. Реестр считал его закрытым. Тая заметила сквозняк.

До Келма мы подозревали четверых.

След памяти показывал руки, но не намерение целиком. Чернильное пятно могло принадлежать писцу, лекарю или человеку, который случайно задел журнал. Я запретил Брану хватать первого подходящего.

— Пока проверяем, он откроет снова, — сказал Бран.

— Если схватим невиновного, настоящий поймёт, что мы близко, и тоже откроет.

Мы осмотрели караульные записи. Реестр фиксировал открытие прохода, но прежний смотритель отключил уведомления после сотен ложных срабатываний. Кто-то знал об этом.

Ключи имели Бран, Лада, Келм и погибший Хорст. Лада в часы открытия была в лазарете. Брана видели на стене. Келма никто не мог уверенно вспомнить: человек с дощечкой ходил везде и нигде не казался лишним.

Я проверил его записи.

Цифры были безупречны. Слишком безупречны. В два вечера строки расхода заканчивались раньше обычного. Он не дописывал после определённого часа.

— Мог устать, — сказала Рена.

— Мог.

— Вы хотите, чтобы это был он?

— Нет.

— Тогда почему злитесь?

Потому что Сонна только начала дышать. Потому что мне нравилась его осторожная порядочность. Потому что если виноват Келм, его причина будет понятна, а понятное предательство опаснее карикатурной жадности.

Мы устроили ложную смену постов. На доске вывесили, что северную башню ночью оставят без охраны. Настоящему дозору приказали прятаться внутри.

Никто не пришёл к двери.

Зато Келм попросил перенести детей из западной казармы подальше от северной стены.

— Почему? — спросил я.

— Там будет опасно.

— Откуда знаешь?

Он понял ошибку и ответил слишком быстро:

— Догадался.

В этот момент подозрение стало знанием.

Но я всё ещё не хотел верить навыку вслепую. Контур мог ошибаться. Я мог увидеть то, чего ожидал.

Поэтому попросил Таю найти физический след.

Она обнаружила в щели восточной двери волокно белой ткани. Тирс узнал плетение плащей Сарвена.

Только после этого мы пошли за Келмом.

Совесть не означает доверять всем.

Иногда она требует потратить время, чтобы вина человека была его виной, а не удобной догадкой командира.

На внутренней скобе осталась свежая кровь.

Я коснулся металла и увидел руки. Худые пальцы снимали засов. Человек дрожал, торопился. За дверью ждал белый плащ.

Лица не было.

Зато на пальце виднелось чернильное пятно.

В крепости чернилами пользовались трое: я, Реестр через свои книги и Келм.

Мы нашли его у склада. Он пересчитывал муку.

— Пойдём, — сказал я.

Он посмотрел на Брана, потом на Таю и сразу понял.

В комнате совета Келм сел сам.

— Сколько раз? — спросил я.

— Два.

— Кому открыл дверь?

— Посыльному Сарвена.

— Что передал?

— Число людей. Посты. Где стоят стражевые рамки.

Бран шагнул к нему.

— Ты дал им нашу оборону.

— Они и так увидели бы.

— Тогда зачем платили?

Келм побледнел.

— Они не платили.

Я положил на стол пузырёк серебряного листа.

— Этим?

Он не притронулся.

— Первый пузырёк мне передали до вашего прихода. Его не хватило. Сарвен обещал ещё, если буду сообщать.

— Мы нашли лекарство.

— Теперь он обещал не трогать детей.

— Он гонит детей под наши стены.

— Моих.

Одно слово объяснило и ничего не оправдало.

— Почему не пришёл ко мне? — спросил я.

— И что бы вы сделали? Пообещали защитить? Вы обещаете честно, Пётр Михайлович. Только честность не останавливает стрелу.

— А открытая дверь останавливает?

Он опустил голову.

Тая стояла у стены с таким лицом, будто впервые узнала, что взрослые могут быть трусами не меньше детей.

— Посыльный входил внутрь? — спросила она.

— До коридора.

— Что оставил?

— Ничего.

След на скобе дёрнулся.

Ложь.

Я увидел маленький чёрный предмет в ладони Келма. Он сунул его под камень у водосброса.

— Где метка?

Келм вздрогнул.

— Какая?

— Не продолжай.

Бран схватил его за ворот.

— Где?

— В старом канале. Под решёткой.

Тая побежала первой. Мы нашли чёрный осколок, похожий на кусок зеркала. Ольма увидела его и выронила линзу.

— Маяк Пустоты.

— Что он делает? — спросил я.

— Показывает слабое место узла. Во время штурма через него можно открыть разлом.

Бран ударил Келма.

Не кулаком — ладонью, но тот упал со стула.

— Хватит, — сказал я.

— Из-за него нас перебьют.

— Поэтому он будет жив и расскажет всё.

— А потом?

— Суд.

Слово разошлось по крепости быстрее тревоги.

Люди собрались во дворе. Кто-то уже принёс верёвку. Досса отобрала её и сказала, что сначала полагается выслушать, а вешать всегда успеется.

Сонна и Мик сидели в лазарете. Им не сказали.

Я вызвал Реестр.

— Закрыть восточную дверь навсегда.

— Физическое закрытие не устраняет зарегистрированный проход.

— Тогда внеси в Устав: доступ только по решению совета и при двух свидетелях.

— Допустимо.

Квоц осмотрел маяк.

— Активирован.

— Можно уничтожить?

— Можно. Вопрос — успел ли он передать координаты.

Ольма молчала.

— Успел? — спросил я.

— Да.

Она сказала это слишком уверенно.

— Откуда знаете?

— Потому что маяки так работают.

Чёрный след на её запястье словно стал темнее.

Мы заперли Келма в кладовой. Другой камеры не было. Он не сопротивлялся.

У двери я задержался.

— Сонна дышит лучше, — сказал он.

— Знаю.

— Если меня казнят...

— Решать будут не сейчас.

— Вы ведь не казните.

Это прозвучало не надеждой. Расчётом.

— Не путай совесть со слабостью.

Он поднял глаза.

— А есть разница, если враг остаётся жив?

— Есть. Но ты её поймёшь только в том случае, если останешься живым достаточно долго.

Я вышел.

За стеной собиралась толпа.

Теперь мне предстояло объяснить людям, почему человек, который открыл врагу дверь, всё ещё имеет право на свою.

Глава 17 Суд

Суд устроили в столовой.

Во дворе было холодно, зал печати пугал людей, а столовая хотя бы напоминала место, где решения принимают живые. Досса убрала котлы и села у стены, сложив руки на груди.

Келм стоял посередине.

Сонну и Мика оставили у Рены. Девочка догадалась. Дети всегда понимают раньше, чем взрослые решают начать честный разговор.

Реестр перечислил обвинения:

— Несанкционированное открытие восточного прохода. Передача сведений внешней стороне. Внесение в узел предмета Пустоты. Сокрытие угрозы. Ложное сообщение смотрителю.

— Последнее лишнее, — сказал Бран.

— Ложь должностному лицу является отдельным нарушением.

— Я о том, что на фоне разлома она не главное.

— Масштаб нарушения не отменяет классификацию.

Люди требовали смерти. Не все. Но самые испуганные говорили громче.

Йорн встал перед Келмом.

— Из-за тебя мои рамки проживут три выстрела, если ударят через канал.

— Знаю.

— Не знаешь.

Дайр спросил:

— Сколько Сарвен заплатил?

— Нисколько.

— Значит, предал бесплатно.

Келм молчал.

Бран требовал изгнания за ворота. Это звучало мягче казни только формально. До Лан-Авера пешком Келм бы не дошёл.

Рена сказала:

— Он действовал из страха за детей. Это не оправдание. Это причина. Если мы не различаем причины, следующий сделает то же самое умнее.

Досса поддержала:

— И верёвка у нас одна. Нужна для колодца.

Иногда юмор не разряжает обстановку. Просто напоминает, что жизнь продолжается рядом с желанием убить.

Я дал Келму слово.

— Я виноват, — сказал он. — Сарвен написал мне ещё до прихода Петра. Сонна задыхалась. На рынке лекарство стоило больше, чем мельница до пожара. Я передавал число людей. Когда лекарство появилось здесь, хотел прекратить. Потом посыльный назвал имена моих детей и сказал, что во время штурма маяк откроет безопасный ход только для них. Я поверил.

— Почему? — спросила Тая. — После всего?

— Потому что хотел.

Она вздрогнула. Услышала ответ на собственный вопрос у двери Тени.

Я встал.

— Казнить Келма нельзя.

Зал загудел.

— Почему? — крикнул Йорн. — Потому что Устав красивый?

— Потому что он не убивал. Потому что мы не знаем, сработал ли маяк. Потому что страх за детей не снимает вины, но отличает его от человека, который продаёт нас ради выгоды. И потому что казнь сейчас не защитит крепость.

— Зато защитит от второго раза, — сказал Бран.

Это был самый сильный довод.

— Да, — признал я. — Защитит.

Тишина стала тяжёлой.

— Если мы оставим его жить, рискуем. Я понимаю. Поэтому решение будет не удобным и не безопасным.

Я посмотрел на Келма.

— До конца угрозы ты находишься под надзором. К складам, воротам, воде и детям без сопровождающего не подходишь. Все знания о связях Сарвена передаёшь Ольме и Квоцу. Работаешь там, куда назначат. После осады совет решит, можешь ли остаться.

— А если не согласен? — спросил Бран.

— Тогда вы вправе не признать моё решение и выбрать другого смотрителя.

Печать на руке похолодела.

Я не угрожал. Устав позволял передать власть. Люди могли решить, что моя совесть для них слишком дорога.

Бран смотрел долго.

— Ты обещал не бросать тех, кто встал за спиной, — сказал он. — Келм стоял.

— Поэтому я не отдам его толпе. Но и свободным не оставлю.

— Однажды он уже выбрал детей вместо всех нас.

— А ты бы не выбрал?

Бран отвернулся.

У него не было детей. Может, именно поэтому вопрос попал точнее.

Реестр запросил голосование. Решили не большинством, а группами: защитники, жители Тихого Брода, старые жители Предела. Каждая должна была согласиться принять риск. Если хотя бы одна откажется — Келма изгонят.

Защитники проголосовали против.

Тирс поднялся.

— Я пришёл убивать вас. Меня оставили. Если право на второй выбор действует только для тех, чья ошибка оказалась бесполезной, это не право.

Бран посмотрел на него.

Повторное голосование дало равенство.

Решающим стал голос Брана.

— Оставить, — сказал он. — Под мою ответственность.

Я хотел возразить.

— Нет, — остановил он. — Ты взял слишком много. Этот будет мой.

Келм впервые заплакал.

Не от облегчения. От стыда.

Контур отозвался:

Решение принято с осознанным риском.

Вес решения: 6.

Связь Брана и Келма установлена.

Условие связи: ответственность и надзор.

Решение не примирило крепость.

Трое защитников отказались стоять рядом с Келмом. Йорн перестал разговаривать с Браном. Дайр заявил, что жители Тихого Брода не будут делить с предателем склад. Наутро на двери кладовой появилась надпись углём: «Продаст снова».

Я не приказал стереть.

— Почему? — спросила Тая.

— Потому что приказ не изменит того, что думают.

— Тогда надпись останется.

— Пока Келм сам не заслужит право её стереть.

Бран вывел его на работы. Первым делом заставил разобрать восточный проход до основания и перенести камни на стену.

— Могли просто замуровать, — сказал Келм.

— Могли просто повесить, — ответил Бран.

Они работали молча.

Вечером Бран пришёл ко мне.

— Зря я поручился.

— Уже жалеешь?

— Ещё не решил. Но если повторит, виноват буду я.

— Нет. Виноват будет он.

— Я дал слово.

— За его надзор, не за его будущие решения.

Бран покачал головой.

— Удобно рассуждаешь.

— Наоборот. Если заберёшь его вину себе, ему достанется меньше. Это тоже форма поблажки.

Он налил воды, посмотрел с подозрением, будто она могла превратиться в самогон без разрешения.

— Когда служил, у меня был парень. Украл еду. Я прикрыл. Потом он украл лекарство. Человек умер. Я с тех пор плохо отношусь ко вторым шансам.

— Но проголосовал оставить.

— Потому что Тирс прав. И потому что Келм не украл лекарство у другого ребёнка. Пока.

— Боишься ошибиться?

— Уже ошибался. Знаю, как выглядит.

Я не стал успокаивать.

— Тогда следи лучше.

— И всё?

— А чего ждёшь? Что я объявлю решение правильным заранее?

Бран усмехнулся.

— Вот за это ты мне и не нравишься.

У двери он остановился.

— Если придётся, я его убью.

— Если будет непосредственная угроза — остановишь. Если можно взять живым — возьмёшь.

— Даже второй раз?

— Особенно второй. Чтобы никто не решил, будто мы оставили его только до удобного повода казнить.

Бран ушёл.

Я остался думать о том, что милосердие тоже создаёт долг. Не перед виновным — перед теми, кого ставишь рядом с ним.

И этот долг нельзя оплачивать красивыми словами.

После суда Сонна ждала у двери.

Келм остановился в нескольких шагах.

— Можно? — спросил он у Брана.

Тот кивнул.

Девочка подошла и обняла отца.

— Ты плохой? — спросила она.

— Я сделал плохое.

— Это не то же самое?

Келм посмотрел на меня.

Я не помог.

— Не всегда, — сказал он дочери. — Но иногда разницу надо доказывать долго.

Ночью я проверил восточный проход. Камни держались. Маяк лежал в свинцовом ящике у Квоца.

След памяти показал мне руку посыльного.

На среднем пальце у него была чёрная отметина, такая же, как у Ольмы.

Я вышел из мастерской и увидел её в конце коридора.

— Вы знали, кто дал Сарвену маяк, — сказал я.

— Догадывалась.

— Плохой ответ.

— Другого пока не будет.

— Почему?

Ольма коснулась линз на шее.

— Потому что если я расскажу всё, половина людей потребует моей смерти. А ты опять оставишь виновного жить. Твоя крепость не выдержит двух таких судов подряд.

— Попробуйте мне довериться.

Она усмехнулась.

— Я знала Первого смотрителя до того, как он стал Собирателем Лиц. Он тоже начинал с просьбы довериться.

И ушла в темноту.

Глава 18 Семь дней до штурма

На следующий день Сарвен прислал белый флаг и дату.

Семь дней.

Посыльный передал запечатанную дощечку, дождался подписи Реестра и уехал. Лорд соблюдал форму, как человек, который собирается совершить преступление по всем правилам делопроизводства.

Мы готовились.

Йорн ковал наконечники из петель, обручей и тележных осей. Квоц укреплял стражевые рамки и ругался с Реестром о нормах прокладки кабеля. Тая гоняла вестовых до тех пор, пока они не научились передавать сообщение без добавления собственных мыслей.

Каждый из семи дней получил собственную проблему.

В первый мы обнаружили, что западная стена держит удар, но не вес людей. Камень был восстановлен магией без внутренней связки. Йорн велел пробить отверстия и стянуть кладку балками. Работали все, кто мог поднять молот.

Во второй день заболели трое детей из Тихого Брода. Рена заподозрила воду, я — привезённую муку. Досса — «грязные руки и отсутствие воспитания». Права оказалась Досса. Мы ввели обязательное мытьё перед едой. Реестр составил форму подтверждения мытья на двух страницах. Форму сожгли в печи.

На третий день Тирс привёл двух коней, украденных из табуна Сарвена.

— Не украденных, — поправил он. — Освобождённых от службы.

Квоц заявил право на одного за консультацию. Коза Печать укусила второго, после чего оба коня отказались заходить во двор. Пришлось устраивать конюшню снаружи внутренней стены.

На четвёртый день разведка нашла обоз с запасом стрел. Можно было напасть ночью. Вместе с обозом шли семьи возчиков.

— Подожжём телеги издалека, — предложил Йорн. — Стрел не получим, зато врагу тоже.

— Ветер к палаткам, — сказала Тая. — Сгорят люди.

Мы отказались.

В ту же ночь часть стрел исчезла сама: Тирс пробрался к обозу, разрезал упряжь и увёл одну телегу без пожара. Вернулся с простреленной ногой и выражением человека, который ждёт похвалы.

— Приказ был не нападать, — сказал я.

— Я не нападал. Я забрал имущество.

— Рена, лечить без обезболивания.

— Пётр! — возмутился Тирс.

— Шучу. Но неделю чистишь конюшню.

— У нас два коня.

— С твоим талантом станет больше.

На пятый день мы проверили укрытия. Водосбросы, выбранные Таей для вестовых, оказались слишком узкими для взрослого. Я заставил каждого командира лично пролезть по пути своего подразделения.

Бран застрял.

Досса предложила оставить его как постоянную пробку.

Вытаскивали верёвкой. После этого Бран без споров расширил проходы.

На шестой день совет решал, что делать с теми, кто не хочет участвовать в обороне. Таких было семеро.

— Пусть носят воду, — сказал Йорн.

— Это тоже участие, — возразила Мара.

Мы создали нейтральное укрытие в нижнем складе. Люди обязались не мешать и помогать тушить пожар только если огонь угрожает их помещению. Бран считал это трусостью. Я — проверкой Устава.

Добровольность, которая действует лишь до первой опасности, называется по-другому.

На седьмой день мы пересчитали всё.

Двадцать девять копий.

Пять луков.

Шестьдесят четыре стрелы.

Тридцать зарядов рамок.

Три бочки воды на стенах.

Два хирурга, если считать Ладу.

Одна гитара.

И слишком много людей, которых я уже знал по именам.

Семь дней не сделали нас армией.

Они сделали нас крепостью.

Рена превратила восточную казарму в лазарет. Я приказал сделать второй в подвале.

— Не доверяете стене? — спросила она.

— Доверяю врагу. Он обязательно попробует ударить туда, где лежат раненые.

— Разумно.

— Запишите дату. Вы согласились без спора.

— Не злоупотребляйте редким явлением.

Келм работал под надзором Брана. Они составляли карту каналов. Бран не оставлял его ни на минуту. Даже спали в одной комнате: один у двери, второй у стены.

Сонна дышала почти свободно. Иногда помогала Доссе и получала за это двойную порцию, которую кухарка называла «производственной необходимостью».

На третий день Квоц починил связь зеркала.

— Безопасной она не стала, — предупредил он. — Но можно передать короткий образ, если с обеих сторон есть якорь.

— На Земле нет узла.

— Есть ваша жена.

— Она не маг.

— Для Нити это необязательно.

Мы выбрали старое круглое зеркало в кладовой. Ольма нанесла на раму знаки Тени, чтобы скрыть контакт. Я приложил кольцо.

Ирина появилась не сразу.

Она сидела на кухне. Перед ней лежали листы бумаги, телефон, термометр, моток медной проволоки и моя фотография. Увидев меня, она не удивилась.

— На этот раз сорок семь секунд?

— Может быть меньше.

— Хорошо. Слушай. После твоего исчезновения прошло три часа восемнадцать минут. Зеркало остывает каждые двадцать семь минут, потом температура падает ещё на два градуса. Денис привёз тепловизор. Лёша записывает помехи на телефон.

Я улыбнулся.

— Ты устроила лабораторию.

— Я преподаватель химии. У меня муж пропал в зеркале. Что ещё делать — плакать в коридоре?

За кадром появился Алексей.

— Папа!

Денис втиснулся рядом.

Я увидел обоих и на секунду потерял голос без всякой магии.

— Привет, орлы.

— Ты где? — спросил Денис.

— В командировке.

— Мы видим.

— Долгой.

— Для нас три часа, — сказал Алексей. — Для тебя сколько?

— Почти две недели.

Они замолчали.

Я рассказал главное. Не всё. Про крепость, людей, осаду через семь дней. Про Таю и Брана. Про Контур. Ирина слушала, не перебивая.

— Тебе нужен выход, — сказал Денис.

— Мне нужно сначала закрыть то, что тянется за мной.

— Пап, ты опять решил всех спасать? — спросил Алексей.

В обычной ситуации я бы пошутил. Сейчас не смог.

— Не всех. Тех, за кого взялся.

Ирина коснулась зеркала.

— Возвращайся не героем.

— А кем?

— Собой.

Кольцо нагрелось. Контакт начал рваться.

— Ириш, помнишь наш танец в Доме культуры? Ты была в синем.

Она улыбнулась.

— Я была в зелёном. Синее платье появилось через год.

Внутри у меня что-то провалилось.

— Какую песню играли?

— «Старый причал». Ты наступил мне на ногу и потом соврал, что это новый шаг.

Я не услышал мелодию. Но получил факты, словно прочёл чужую историю.

Ирина увидела моё лицо.

— Что случилось?

— Потом объясню.

— Петя...

Связь погасла.

Я остался перед пустым зеркалом.

Рена стояла в дверях. Не подслушивала — пришла за мной и услышала достаточно.

— Память? — спросила она.

— Отдал, чтобы вытащить Таю.

— Жена знает?

— Теперь знает, что что-то не так.

Мы вышли на стену. Внизу тренировались копейщики. Вечер был тёплый, пахло травой. Совсем не Воркута.

— Сарвен прав в одном, — сказала Рена. — Скоро придётся выбирать, кого спасать.

— Уже приходится.

— Вы не сможете вернуться прежним.

— Мне бы просто вернуться.

Она опёрлась на камень рядом.

Между нами давно существовало притяжение. Не громкое, не юношеское. Два взрослых человека, которые много работают рядом, знают цену чужой выдержке и иногда слишком хорошо понимают молчание.

— Я не стану делать вид, что ничего не чувствую, — сказала Рена.

— Я тоже.

— И что будем делать?

— Ничего, за что мне будет стыдно смотреть жене в глаза.

Она кивнула.

— Хороший план.

— Обиделись?

— Нет. Уважаю. Это гораздо неудобнее.

Мы стояли рядом, не касаясь друг друга.

Иногда верность — не отсутствие чувства.

Иногда это решение, что с ним делать.

На пятый день Тирс поймал двух разведчиков. Одного убили при захвате, второй проглотил чёрный осколок и потерял лицо — буквально. Черты растеклись, как воск.

Ольма сожгла тело.

На шестой день над долиной появилась пыль.

На седьмой мы устроили праздник.

Не потому, что было весело. Потому что ждать смерти молча — тоже способ отдать ей лишнее.

Досса сварила всё лучшее, что нашлось. Дайр достал последний бочонок. Йорн подарил Тае короткий клинок. Квоц официально зарегистрировал мастерскую, после чего Реестр шесть раз вернул заявление из-за неправильной ширины поля.

Я сыграл на гитаре.

Сонна танцевала с братом. Бран учил Тирса старой солдатской песне. Рена смеялась. Даже Ольма сняла линзы и на несколько минут стала просто усталой пожилой женщиной.

Келм сидел отдельно. Потом Бран принёс ему кружку и сел рядом.

Никто не простил.

Но никто не оставил одного.

Ночью часовой сообщил об огнях.

На горизонте горела длинная белая цепь.

Армия Сарвена пришла на день раньше.

Глава 19 Песня на стене

Их было не сто.

Сто восемьдесят семь человек показал Контур. Пятьдесят всадников, около сотни пеших, остальные — обоз, инженеры и люди в серых плащах, которые несли зеркала.

— Морочники, — сказала Ольма. — Через них Собиратель будет давить на узел.

— Можно разбить зеркала?

— Можно. Если доберёмся.

Сарвен расположился за пределом стрельбы. Палатки поставили ровными рядами. Костры зажгли одновременно. В этом было больше угрозы, чем в криках.

У нас было шестьдесят восемь жителей, из них тридцать один мог держать оружие. Тридцать зарядов стражевых рамок. Стена на пятьдесят один процент. Запасы еды на двенадцать дней, если Досса продолжит считать голод воспитательной мерой.

Утром серые плащи установили зеркала.

Первый удар пришёл без стрел.

На стенах появились двери.

Каждому — своя.

Я увидел квартиру. Бран — трактир, где за столом сидели его погибшие товарищи. Тая — мать. Келм — дом до пожара. Люди начали покидать посты.

— Не смотреть! — крикнул я.

Поздно.

Морок не показывал ложь. Он показывал правду, в которой отсутствовала цена.

Нол шагнул к краю стены, уверенный, что спускается по лестнице домой. Хет успел схватить его.

На северном посту женщина открыла несуществующую дверь и упала во двор. Выжила, сломала обе ноги.

Общий ритм не охватывал всех. Связи рвались, каждый уходил в собственное воспоминание.

Я взял гитару.

— Ты с ума сошёл? — спросил Бран.

— Давно. Сейчас попробую с пользой.

Пальцы дрожали. Я ударил по струнам.

Мелодию выбрал простую — ту, которую играл на празднике. Люди знали ритм. Не слова, не историю. Общий вечер.

Первый аккорд утонул в чужих голосах.

Второй услышала Тая. Подхватила ритм рукоятью клинка по щиту.

Бран застучал копьём.

Досса внизу ударила половником в котёл.

Звук пошёл по стене.

— Смотрите на тех, кто рядом! — крикнул я. — Не на дверь! Дом, который требует бросить живых, — не дом!

Морок усилился.

Ирина появилась передо мной. Настоящая до мелочей. Она протянула руку.

— Петя, всё закончилось.

Я знал, как звучит её голос.

Почти.

Память о танце была пуста, и тварь заполнила пустоту неправильной песней.

Я услышал ошибку.

— Ирина называла её «Старый причал», — сказал я отражению. — А ты играешь другое.

Лицо жены растянулось.

Я ударил по струнам сильнее.

Люди начали петь. Кто что помнил. Получилось ужасно. Досса вступала раньше, Бран ниже, дети кричали вместо слов.

Именно поэтому морок не мог подделать песню.

Она создавалась сейчас.

Общий ритм 3.

Связанных участников: 63.

Нагрузка: 10 из 12.

Я чувствовал всех: страх, стыд, злость, боль. Удерживал не тела — внимание. Напоминал каждому, где он и кто стоит рядом.

Двери треснули.

На равнине лопнуло первое зеркало. Потом второе.

Серые плащи попадали на землю, закрывая лица.

Я закончил аккорд и понял, что не могу вдохнуть.

Рена подхватила меня до падения.

— Опять, — сказала она.

Я хотел ответить. Голоса не было.

Совсем.

Контур сообщил:

Перегрузка Голоса.

Восстановление: от трёх до семи суток.

При повторном применении до восстановления возможна необратимая утрата речи.

Бран снял с моей шеи ремень гитары.

— Накомандовался.

Снизу ударил барабан.

Армия Сарвена пошла вперёд.

Я открыл рот.

Ни звука.

Тая встала рядом.

— Я передам.

Впервые с момента перехода мне пришлось вести бой чужим голосом.

Тая не повторяла мои команды дословно.

Это оказалось преимуществом.

Я показывал: две группы к западному пролому, одну оставить в резерве. Она кричала:

— Йорн и Хет — на запад! Нол остаётся у лестницы! Если опять побежишь без приказа, привяжу лично!

Люди слышали конкретные имена, а не схему.

Первую атаку мы встретили на стене. Вторая пришла снизу: морочники заставили тени защитников отделиться от ног и полезть вверх по камню. Обычное оружие проходило насквозь.

Ольма научила бить не по тени, а по месту, которое она повторяет. Когда тёмная копия Тирса подняла меч, настоящий Тирс опустил свой. Тень потеряла движение, и Тая перерезала соединяющую нить.

— Не нравится мне магия, — сказал Тирс.

Я показал два пальца.

— Что?

Тая перевела:

— Ему тоже. Но пользоваться будет.

К полудню голос Таи осип. Она отказалась смениться.

Я написал: «Командир, который не бережёт средство связи, — дурак».

— Сам-то?

Я указал на горло.

— Именно, — сказала она. — Плохой пример.

Рена принесла ей тёплый отвар и приказала молчать хотя бы десять минут. Команды взял Тирс. Его голос не усиливался Контуром, зато бывшие белые плащи узнавали привычные сигналы и раньше понимали манёвр противника.

Сарвен однажды создал из людей удобный инструмент.

Теперь знание этого инструмента работало против него.

К вечеру враг отступил, но не ушёл. На равнине строили метательные машины. Мы слышали стук топоров.

Я обошёл посты с дощечкой.

Люди пытались шутить. Нол написал на своём щите «не бежать» и повесил так, чтобы видеть самому. Хет рядом добавил: «особенно лицом».

Досса разнесла похлёбку.

У западной стены сидели те пятеро, кто отказался принимать общую боевую роль. Один из них, старик Лем, точил ножи.

Я написал: «Передумал?»

— Нет. Драться не буду. Но тупыми ножами воевать глупо.

Устав выдерживал.

Не все обязаны были стать солдатами, чтобы крепость стала общей.

Ночью на стене было тихо. Я услышал, как Тая напевает песню, которой мы разрушили морок. Без слов.

Мелодия была неточной.

Живой.

Глава 20 Белые плащи

Когда не можешь говорить, быстро выясняется, сколько команд на самом деле были лишними.

Я показывал рукой. Тая кричала.

— Левый склон! Щиты выше! Рамки не тратить!

Первый ряд белых плащей подошёл под стену, прикрываясь широкими деревянными щитами. За ними шли люди с лестницами. Стрелы наших лучников застревали в досках.

Одна из стражевых рамок повернулась.

Квоц держал ладонь на рычаге.

Я покачал головой.

— Ждать! — перевела Тая.

Лестницы поставили сразу в четырёх местах. Белые полезли. Впереди гнали тех, кого набрали в деревнях: плохо вооружённых, без доспехов. Настоящие бойцы шли следом.

Сарвен экономил своих людей.

Я поднял два пальца. Тая поняла.

— Камни по второму ряду! Первый не бить, пока не коснутся стены!

Бран посмотрел на меня с башни ворот и ухмыльнулся. План мы обсуждали заранее. Когда передние поднялись, наши опрокинули лестницы не наружу, а вдоль стены. Люди Сарвена смешались. Второй ряд потерял щиты.

Я опустил кулак.

Квоц дёрнул рычаг.

Стражевой болт выглядел как тонкая белая линия. Он прошёл через два щита и разбил основание дальней лестницы. Рамку отбросило назад, серебряная проволока задымилась.

— Один! — крикнул Квоц. — Осталось двадцать девять, если никто не считает это хорошим поводом стрелять чаще!

Белые отступили на двадцать шагов.

Серые плащи подняли зеркала.

На этот раз морок показывал не дом.

Он показывал поражение.

Я увидел стену разрушенной, Доссу мёртвой у котла, Рену под обломками, Таю без лица. Иллюзия не звала. Она убеждала, что сопротивление уже бессмысленно.

Люди замерли.

Я не мог петь.

Тогда запел Бран.

Голос у него был такой, будто дверь старого сарая решила пожаловаться на жизнь. Он начал солдатскую песню с неправильного куплета и забыл половину слов.

Досса подхватила ещё хуже.

Потом остальные.

Общий ритм прошёл через меня без голоса. Я держал связь, а песню создавали они.

Контур отозвался.

Навык Общий ритм преобразован.

Голос источника необязателен при наличии добровольного хора.

Я показал Тае большой палец.

— Смотритель одобряет ваше безобразное пение! — крикнула она.

— Сам пусть попробует! — ответил Бран.

Второй штурм начался с огня.

Глиняные горшки перелетели стену. Масло растеклось по двору. Мы заранее смочили крыши, но один склад загорелся. Дети и старики передавали вёдра от колодца. Вода, выбранная вместо оружия, теперь спасала еду и лазарет.

Досса увидела, как пламя ползёт к кухне, и лично сбила горящий кусок крыши мокрым одеялом.

— Это мои котлы! — орала она огню. — Заведи себе другие!

На западном проломе белые применили таран. Не против ворот — против восстановленной стены. Каждый удар отзывался в печати болью.

Целостность внешнего контура: 47 процентов.

44 процента.

39 процентов.

Квоц дал ещё пять выстрелов. Рамки перегрелись.

Я отправил резерв на стену. Тая повторила команду, но Дайр не двинулся.

Он смотрел вниз.

На земле перед проломом лежал его младший брат. Тот ушёл из Тихого Брода раньше и служил Сарвену. Я не знал.

— Дайр! — крикнула Тая.

Он очнулся и поднял щит.

В этот момент его ударила стрела.

Дайр упал, не издав звука.

Связь внутри печати оборвалась.

Это ощущалось не как погасшая точка. Как внезапно открытая дверь в холод.

Население: 67.

Я рванулся к нему, но Рена уже была рядом. Положила пальцы на шею, потом посмотрела на меня и покачала головой.

Некогда.

Штурм продолжался.

Я указал Тирсу принять восточную группу. Тот понял, побледнел и поднял меч.

— Место принимаю!

Связь зажглась. Слабее, чем с Дайром. Другой человек, другой способ держать.

К вечеру мы отбили три приступа.

У врага осталось около ста пятидесяти бойцов. У нас — двадцать четыре способных стоять на стене. Зарядов рамок — семнадцать. Погибли четверо: Дайр, женщина из Тихого Брода по имени Мара, старый пастух Вель и двенадцатилетний вестовой Элс.

Раненых оказалось семнадцать.

Рена работала в нижнем лазарете. На столе лежал Нол с разрезанным бедром. Рядом Лада зашивала плечо Тирса. Я пытался помочь, но Рена отобрала у меня иглу.

— Вы не чувствуете пальцев.

Это была правда. Нагрузка превращала кисти в чужие.

Я носил воду.

У дальней стены умирал белый плащ. Совсем молодой, моложе Тирса. Наши нашли его под стеной и притащили внутрь, хотя на своих не хватало бинтов.

— Этого зачем? — спросил Йорн.

Рена даже не подняла головы.

— Потому что он дышит.

Парень пришёл в сознание и попытался отползти.

— Не трогай, — сказал Тирс. — Здесь пленных лечат.

— Зачем?

— Сам не понял.

Йорн отдал последний чистый кусок ткани. Не простил. Просто сделал.

В ту ночь Квоц предложил вылазку. Серые плащи оставили зеркала под охраной шестерых человек. Если разбить хотя бы половину, следующий морок ослабнет.

— Пойдёт Тирс, — написал я.

— У него нога зашита, — сказала Рена.

Тирс спустил ноги с койки.

— Уже почти не мешает.

Рена толкнула его обратно одним пальцем.

Пошли Тая, Хет, Квоц и двое людей Дайра. Я не мог: связь смотрителя за пределами стены показала бы врагу вылазку. Отправлять других туда, куда сам не идёшь, всегда неприятно. Иногда необходимо.

Квоц потребовал оформить договор.

— В случае моей смерти мастерская и все требования переходят Семнадцатому пределу, — продиктовал он. — Кроме синего ящика. Его не открывать.

— Что там? — спросила Досса.

— Основание не открывать.

Они ушли через водосброс.

Мы ждали два часа.

На равнине взорвалось первое зеркало. Потом третье. Поднялась тревога. В темноте мелькали огни.

Вернулись четверо.

Мужчина из Тихого Брода по имени Савер остался у зеркал. Квоц сказал, что он задержал погоню. Тая молчала и держала в руках его пояс.

Из двенадцати зеркал они уничтожили семь.

Цена имела имя.

Я записал его рядом с остальными.

На рассвете враг начал строить внутренний контур из оставшихся пяти. Ольма увидела схему и поняла: штурм стены был отвлечением.

Настоящей целью являлись ворота внутри крепости.

Элс не должен был быть на стене. Он вернулся за упавшей сумкой с сообщением. Тая нашла его у лестницы.

Она сидела рядом, пока Рена не накрыла мальчика плащом.

— Это моя вина, — сказала Тая.

Я написал на дощечке: «Он нарушил приказ».

— Я плохо объяснила.

«Возможно».

Она посмотрела на меня с ненавистью.

— Ты должен сказать, что я не виновата.

Я стёр слово и написал снова:

«Ты отвечаешь за то, чему могла его научить. Не отвечаешь за всё, что он выбрал. Разбери ошибку. Оплакивай человека. Не ври себе ни в одну сторону».

Тая прочла.

— Ненавижу твои честные ответы.

Я коснулся её плеча.

На равнине белые разжигали костры. Они тоже собирали мёртвых.

Перед закатом к воротам подошёл Сарвен. Один, без шлема, под белым флагом.

— Я хочу говорить со смотрителем.

Я вышел на стену.

— Потерял голос? — спросил он.

Я кивнул.

— Символично. Ты дал людям слишком много права говорить, и теперь не можешь приказать им сдаться.

Тая встала рядом.

— Он может писать.

— Девочка, я говорю не с тобой.

Она посмотрела на меня. Я кивнул.

— А он сейчас говорит через меня, — сказала Тая. — Привыкай.

Я написал: «Чего ты хочешь?»

Она прочла вслух.

— Завтра я разрушу западную стену, — ответил Сарвен. — Потом мои люди войдут. Морочники откроют внутренний узел. Ты можешь остановить это сейчас.

«Уйди».

— Не могу. За мной двенадцать поселений. Если я вернусь без узла, они восстанут. Если потеряю войско, восточные мороки съедят долину.

Я написал: «Ты сам построил клетку».

Сарвен прочёл по губам Таи и усмехнулся.

— Любая власть — клетка.

«Не любая запирается снаружи».

Он поднял глаза.

За его спиной в воздухе на мгновение появилось огромное лицо.

Сарвен не видел.

Ольма увидела и отшатнулась.

— Завтра, — сказал лорд. — Последний раз.

Он ушёл.

Ольма дождалась, пока ворота закроются.

— Собиратель уже держит его, — сказала она. — Если Сарвен войдёт в узел, откроется путь не только армии.

Я показал на её запястье.

Больше откладывать было нельзя.

— Да, — сказала Ольма. — Я работала на него.

Люди вокруг замолчали.

Она подняла рукав. Чёрная печать доходила до локтя.

— И если хотите пережить завтра, вам придётся решить, можно ли доверить предателю ещё одну дверь.

Глава 21 Внутренние ворота

Ольму не судили.

Не из милосердия. Не успевали.

Но люди потребовали решить, будет ли она участвовать в закрытии разлома.

— Её печать принадлежит Собирателю, — сказал Йорн. — Впустим к узлу — сама откроет ворота.

— Если не впустим, никто не перережет связь, — ответил Квоц.

— Она так говорит.

Ольма положила линзы на стол.

— Можете связать меня. Руки для Тени не нужны.

— А голова? — спросила Досса.

— Желательна.

Тая встала рядом с Ольмой.

— Она вытащила нас из нижнего хода.

— И привела того, кто теперь идёт сюда, — сказал Хет.

Спор мог продолжаться до штурма.

Я вынес на стол печать смотрителя.

— Контур, договор ограниченного доступа. Ольма получает право войти в нижний узел только для закрытия внешнего разлома. Любая попытка открыть новый канал прекращает связь и передаёт её Нагрузку мне.

Рена ударила ладонью по столу.

— Нет.

— Другого гаранта нет.

Ольма посмотрела внимательно.

— Если Эдран захватит мою печать, тебя разорвёт.

— Значит, постарайтесь не дать ему.

— Ты готов умереть, чтобы доказать людям, что доверие возможно?

Я написал: «Нет. Готов рискнуть, потому что без вас они умрут наверняка».

Совет голосовал открыто.

Йорн был против. Рена — против цены договора, но за участие Ольмы. Тая, Квоц и представитель Тихого Брода согласились.

Договор приняли с изменением: Нагрузка при нарушении делилась между мной, Ольмой и самим узлом. Крепость тоже становилась стороной риска.

Реестр долго возражал, что недвижимое имущество не может принимать моральную ответственность.

— А штрафовать стены можешь? — спросил Квоц.

— При наличии зарегистрированного владельца.

— Тогда не притворяйся.

Контур принял договор.

Ольма надела линзы.

— Первый раз за много лет кто-то дал мне ограниченное доверие.

— Не радуйтесь, — сказал Йорн. — Я всё равно буду стоять с молотом.

— Именно поэтому оно ограниченное.

Этот разговор занял двадцать минут.

Через час мы узнали о втором маяке.

Если бы Келм признался раньше, договор с Ольмой дал бы нам шанс закрыть его до открытия.

Он промолчал.

И доверие одного предателя не успело спасти нас от страха другого.

Она рассказала всё в зале печати. До Раскола Эдран Вей был Первым смотрителем и её учителем. Он хотел соединить Грани так, чтобы ни один мир больше не погибал в одиночку. Когда добровольных договоров оказалось недостаточно, начал стирать то, что мешало согласию: страх, память, имена.

Ольма помогала строить первые объединяющие контуры.

— Сколько людей? — спросила Рена.

— Я не знаю.

— Примерно.

— Тысячи.

Никто не сказал ни слова.

— Я поняла слишком поздно, — продолжила Ольма. — Украла ключи переходов, разрушила три узла. Но печать осталась. Через неё он видит меня, если я использую полную силу.

Квоц повертел в пальцах линзу.

— Поэтому пряталась в складке?

— Поэтому искала способ отрезать печать.

— Нашла?

— Да. Нужен активный разлом и добровольный якорь с обеих сторон.

Бран усмехнулся.

— Конечно. Всё полезное требует сначала допустить катастрофу.

План был безумный, но других не осталось. Когда Сарвен откроет разлом через маяк, Ольма войдёт в связь и перережет её. Квоц замкнёт канал сердечником. Я удержу узел.

— А если не удержишь? — спросила Рена.

Я написал: «Тогда не будет проблемы с дальнейшим планированием».

Она прочла и сломала мел.

Ночью никто не спал.

Келм попросил привести его в зал.

— Маяк был один? — спросил я хриплым шёпотом. Вернулась едва слышная нота.

Он закрыл глаза.

— Был ещё осколок.

Бран ударил кулаком в стену.

— Где?

— Посыльный велел положить под старой цистерной. Сказал, первый — для прохода детям, второй — запасной. Я...

— Почему не сказал на суде?

— Тогда меня точно казнили бы.

Бран отступил, будто от него пахнуло гнилью.

— Я поручился за тебя.

— Знаю.

— Нет. Не знаешь.

Мы побежали к старой цистерне.

Поздно.

Камень под ней уже чернел. По полу расходились тонкие зеркальные трещины. Из каждой доносился шёпот.

— Вывести детей из подвала! — прохрипел я.

Тая повторила во весь голос.

Трещины сошлись.

Внутренние ворота открылись не в стене. Они выросли посреди двора — две высокие створки из чёрного стекла.

С другой стороны ждали белые плащи.

Сарвен готовил не один штурм, а два.

Ворота распахнулись.

Бран первым встал на пути.

— Келм! — рявкнул он. — За мной!

Келм застыл.

Из разлома вышел посыльный с чёрной отметиной на пальце. Его лицо менялось. Он протянул руку Келму.

— Детей выведут. Ты выполнил договор.

Сонна и Мик бежали по двору вместе с остальными.

Келм сделал шаг к посыльному.

Бран ударил его плечом, сбил с линии и принял меч на себя.

Лезвие вошло под ребро.

Я почувствовал его боль через Связь.

Командный голос требовал крикнуть. Горло выдало только кровь и воздух.

Тая закричала вместо меня:

— Рубеж! Внутренний двор! Места принять!

Люди развернулись. Те, кто держал стену, не могли спуститься. У ворот осталось девять бойцов, Досса с котлом, Рена и дети, которых ещё не успели увести.

Линия рубежа легла поперёк двора.

Бран стоял впереди. Меч торчал из бока. Он перехватил копьё и ударил посыльного в грудь.

Тот не умер. Лицо Брана появилось у него поверх собственного.

— Ты устал, — сказало существо его голосом. — Отдай место.

— Пошёл ты, — ответил Бран.

Он держал ворота.

Каждый удар врага проходил через него в меня и остальных. Связь распределяла нагрузку, но рана была настоящей.

Рена пыталась добраться.

— Не пускать её! — прохрипел Бран.

Я поднял руку.

Рена остановилась сама. Поняла: если выйдет за линию, погибнет вместе с ним, а дети останутся без лекаря.

Стражевые рамки не могли повернуться внутрь. Квоц бил по механизму молотком, пытаясь снять ограничители.

— Архитекторы! — орал он. — Кто запрещает оборонной системе обороняться в обе стороны?

— Внутреннее применение считалось признаком захвата власти, — сообщил Реестр.

— Очень своевременная этика!

Белые шли через ворота по трое.

Тирс, Йорн, братья, Лада держали линию. Досса вылила кипящий жир. На этот раз настоящий.

Келм поднялся.

Посыльный снова позвал:

— Сонна будет жить.

Келм посмотрел на дочь. Потом на Брана.

И бросился не к детям.

К воротам.

Я подумал, что он повторяет предательство.

Он нырнул под удар, схватил чёрный осколок у основания створки и рванул на себя. Ладонь задымилась.

Ворота дрогнули.

— Я не могу закрыть! — крикнул он. — Второй якорь снаружи!

Бран посмотрел на него.

— Тогда держи этот.

— А ты?

— Я держу остальное.

Он толкнул Келма за линию.

В этот момент стражевые рамки развернулись.

Квоц сорвал ограничитель вместе с половиной крепления.

— Ложись!

Белая линия прошла через двор. Посыльного разорвало. Ворота треснули.

Оставшиеся враги отступили за створки.

Бран ещё стоял.

Потом копьё выпало из руки.

Я успел подхватить его вместе с Тирсом.

Рена прижала ткань к ране. Кровь сразу прошла насквозь.

— Не трать, — сказал Бран.

— Заткнись.

— Вот теперь командуешь правильно.

Он нашёл глазами Келма. Тот лежал рядом, обхватив обожжённую руку.

— Дети?

— Живы, — сказал Келм.

— Тогда хоть одно сделал как надо.

— Прости.

— Нет времени.

Бран посмотрел на меня.

— Не тащи на себе.

Я хотел сказать, что не понимаю.

Он усмехнулся.

— Врёшь плохо.

Связь начала гаснуть.

— Место... сдаю, — прошептал он.

Связь Брана Тейса завершена.

Население: 62.

За время боя оборвались ещё две связи.

Но эта оставила после себя тишину, в которой не помещалась вся крепость.

Рена продолжала давить на рану ещё несколько секунд.

Потом убрала руки.

Внутренние ворота стояли открытыми. За треснувшим стеклом двигалась армия.

Бран удержал их один раз.

Второго у нас не было.

Глава 22 Цена приказа

Я не помню, как поднялся.

Помню кровь на руках. Помню Келма, который повторял, что не сказал о втором осколке. Помню Таю с лицом, ставшим старше за одну ночь.

Горло горело.

Контур показывал:

Нагрузка: 11 из 12.

Голос повреждён.

Постоянные потери: 2.

Население: 62. Боеспособные: 18.

На внешней стене снова бил таран. Внутренние ворота расширялись.

Реестр предложил аварийный протокол.

Доступна полная активация защиты.

Необходимая мощность отсутствует.

Допустимые источники: жизненная сила населения, распад якоря иной Грани, добровольное объединение клятв.

Я приказал Реестру показать расчёт полностью.

На стене появились строки.

Дети давали меньше мощности. Люди с сильной Связью — больше. Смотритель оценивался отдельно, как источник, способный заменить девять обычных жизней.

Система не выбирала жертв.

Она позволяла мне.

— Убери имена, — прохрипел я.

— Для осознанного решения требуется детализация.

В списке первой стояла Тая. Потом Рена. Потом Келм, потому что его связь с маяком делала отдачу эффективнее. Сонна значилась ниже отца.

Келм увидел.

— Возьмите меня.

— Нет, — сказала Рена.

— Из-за меня открылись ворота.

— Это не лечение вины.

— Зато дети выживут.

Другие тоже начали предлагать себя. Старик Лем. Женщина, потерявшая мужа на стене. Один из бывших белых плащей.

Через минуту у нас было семнадцать добровольцев.

Именно столько, сколько требовал протокол.

Я смотрел на них и понимал, почему такие системы побеждают. Они не обязательно тащат людей силой. Достаточно создать положение, в котором хорошие люди сами ложатся под механизм.

— Нет, — сказал я.

Голос почти не прозвучал.

Тая повторила:

— Смотритель отказал.

— Вы не можете решать за нас! — крикнул Лем.

Я написал на доске: «Могу отказать использовать вас как топливо. Это моя функция».

— Тогда мы все погибнем.

«Есть третий вариант».

— Нестабильный.

«Да».

— Вы рискуете нами ради своей совести.

Я стёр доску и написал медленнее:

«Я рискую вместе с вами, чтобы не убить вас наверняка. Если третий путь не сработает, вина будет моей. Но ваши добровольные смерти не станут правильными только потому, что вы предложили их сами».

Рена прочла вслух.

Лем заплакал от ярости.

— Мой сын умер на стене. Что мне теперь беречь?

Я подошёл к нему.

— Того человека, ради которого он хотел, чтобы крепость выстояла.

— Пустые слова.

— Возможно. Но система хочет превратить ваше горе в мощность. Я не позволю.

Он ударил меня.

Несильно. Я всё равно упал: Нагрузка не оставляла равновесия.

Лем отшатнулся, испугавшись.

Я поднялся.

— Имеете право, — прошептал я. — Один раз.

Добровольцы не разошлись. Остались ждать, готовые, если другой путь провалится.

Это было честнее красивого единодушия.

Клятву предстояло собрать не из людей, которые одинаково думали.

Из людей, которые по-разному боялись и всё равно отказывались покупать жизнь чужой смертью.

Первая возможность означала убить часть людей.

Вторая — разрушить кольцо и связь с Ириной. Возможно, навсегда.

Третья была отмечена как нестабильная.

— Сколько жизней? — спросила Рена.

Реестр ответил:

— Для гарантированного отражения атаки: от семнадцати до двадцати трёх.

Во дворе лежало шесть тел.

Кто-то из защитников сказал:

— Если иначе погибнут все...

Я понимал.

Семнадцать вместо шестидесяти двух. Военная арифметика знала такие задачи. Иногда командир отправляет людей туда, откуда они не возвращаются, чтобы другие ушли.

Разница была в одном: у меня существовал третий вариант.

Плохой. Непроверенный. Поэтому система его не рекомендовала.

Я написал на доске: «Жизненную силу не используем».

— А якорь? — спросила Ольма.

Я посмотрел на кольцо.

Ирина сказала возвращаться собой. Если разлом выйдет к ней, якорь придётся уничтожить. Но не для мощности. Не как удобную батарейку.

«Пока нет».

Тая прочла и кивнула.

— Тогда клятвы, — сказала она.

Ольма покачала головой.

— Добровольное объединение проводили однажды. Люди должны принять общую формулировку без магического давления. Малейшее противоречие разорвёт узел.

— Какая формулировка? — спросила Рена.

Я знал.

Моя клятва не подходила. «Тех, кто встал за моей спиной, я не брошу» — это обещание одного человека. Нам требовалось обещание всех.

Внешняя стена вздрогнула.

Целостность: 28 процентов.

Сарвен вошёл во внутренние ворота.

Не один. За ним двигалась фигура из лиц, выше человеческого роста. Белые плащи впереди ещё сохраняли свои черты. Те, кто шёл ближе к фигуре, уже становились похожи друг на друга.

Сарвен увидел тело Брана.

— Этого не требовалось.

Я заставил горло работать.

— Ты... открыл.

Получился хрип, но он услышал.

— Я открывал путь людям, не ему.

Ольма подняла линзы.

— Эдран всегда входит через тех, кто считает себя хозяином двери.

Сарвен обернулся.

Фигура положила руки ему на плечи.

Лорд вздрогнул. На его лице проступили чужие глаза.

— Разделение заканчивается, — сказал Собиратель. — Никто больше не потеряет близкого, потому что близких не будет. Никто не предаст, потому что не останется отдельных желаний.

— Удобно, — прохрипел я. — Некому... жаловаться.

Лица повернулись ко мне.

— Ты подходишь. Ты уже несёшь других внутри.

Контур дрогнул. Все связи стали тяжёлыми. Я почувствовал, как чужие страхи, боль и желания давят на моё имя.

Собиратель предлагал снять границы.

Не чувствовать утрату Брана отдельно от себя. Не бояться за Ирину, потому что Ирина станет частью общего. Не выбирать, кого спасать.

Мир без одиночества.

Мир без людей.

— Нет, — сказал я.

Голос порвался окончательно.

Фигура двинулась.

Я активировал Цену приказа.

Не команду. Просьбу.

Принял на себя Нагрузку тех, кто стоял на внутренней линии.

Боль пришла сразу: сломанная рука Хета, ожог Келма, рассечённое плечо Тирса, страх Таи, усталость Рены. Я не забрал раны, только тяжесть, мешавшую двигаться.

Люди выпрямились.

Цена приказа 2.

Нагрузка: 18 из 12.

Мир стал белым.

Я оставался на ногах, потому что падение тоже требовало сил.

Сарвен закричал. Его лицо менялось. На мгновение он снова стал собой.

— Закройте путь! — крикнул он. — Я удержу снаружи!

Нельзя было понять, просит он спасения, искупления или просто не хочет исчезать.

Это не имело значения.

Он схватил чёрную створку обеими руками. Собиратель потянул его назад.

Ольма шагнула в разлом.

— Сейчас!

Квоц бросил сердечник в основание ворот. Серебряные нити вспыхнули.

Келм, едва стоявший, прижал обожжённую ладонь ко второму якорю.

— Я держу!

— Умрёшь, — сказала Рена.

— Знаю.

Сонна закричала:

— Папа!

Келм посмотрел на неё.

— Теперь знаю.

Тая схватила меня за плечи.

— Клятва, Пётр! Какая?

Я не мог ответить.

Тогда она сказала сама:

— Никто не станет частью стены против своей воли.

Рена встала рядом.

— Никто не будет платой, если он не выбрал платить.

Тирс поднял меч.

— Никого не отдаём, чтобы стало удобнее.

Формулировки были разными.

Смысл — один.

Связи зажглись.

Глава 23 Семнадцатый предел

Клятва не появилась готовой.

Её собирали люди.

Досса сказала:

— Воду дадим каждому.

Йорн:

— Оружие держит тот, кто сам встал.

Хет, поддерживая брата:

— Своих не бросаем. И чужих сначала спрашиваем, хотят ли они стать своими.

Квоц:

— Любой договор должен иметь выход. Кроме договора с долгами, но это отдельный вопрос.

Даже Реестр добавил:

— Согласие, полученное без возможности отказа, не признаётся действительным.

По стенам пошёл свет.

Не голубой, как при запуске колодца. Тёплый, золотистый. Каждая произнесённая фраза превращалась в линию и соединялась с другими.

Собиратель протянул руку.

— Шум отдельных голосов рождает войну.

Тая ответила:

— Зато это наши голоса.

Я стоял в центре и не мог произнести ни слова.

Впервые это было правильно.

Клятва принадлежала не мне.

Зафиксировано добровольное объединение намерений.

Общая формулировка: Мы не отдадим чужую волю за собственное спасение.

Участники: 57.

Отказались: 5.

Пять отказавшихся остались в укрытии.

Среди них был Лем. Он добровольно предлагал жизнь, но не мог принять формулировку, в которой его жертву отвергли. Контур не требовал последовательности. Человек имел право сказать «нет» даже после того, как сказал «да» чему-то другому.

Свет клятвы прошёл мимо него.

Снаружи белые плащи услышали тот же выбор.

Большинство не было связано с Пределом, но вопрос достиг их через открытые ворота. У некоторых дрогнуло оружие.

Командир с обломанным конским хвостом заорал:

— Не слушать! Это морок!

Тирс вышел вперёд.

— Морок не спрашивает! — крикнул он бывшим товарищам. — Он показывает, чего вы хотите, и ведёт. Здесь спрашивают. Поэтому страшнее.

Первым бросил меч парень, которого Рена лечила ночью. Потом ещё трое.

Командир ударил одного в спину.

Стражевой болт прошёл через его поднятую руку и разбил землю между ним и безоружными. Квоц мог убить. Не убил.

Выбор стал виден.

Десятки белых начали отходить от тех, чьи лица уже плавились под влиянием Собирателя. Армия раскололась не по форме, а по согласию.

Сарвен увидел.

— Ты разрушаешь всё, что я собирал! — крикнул он.

Я не мог ответить голосом. Показал на людей.

Он собирал их страхом.

Они никогда не были целым.

Собиратель Лиц вырос за его спиной, и на множестве лиц появились черты жителей Лан-Авера. Сарвен наконец посмотрел.

— Это не договор, — сказал он.

— Договор завершён, — ответила фигура. — Отдельные обязательства более не требуются.

В этот момент лорд понял, что был не союзником.

Проходом.

Он приказал своим людям отступать. Те, кто ещё слышал, подчинились. Слитые с Пустотой пошли вперёд.

Бой превратился в попытку отделить людей от чужой воли. Мы не могли просто стрелять во всех. Тирс называл имена знакомых. Тая проводила связующие нити к тем, кто отвечал. Ольма резала нити Собирателя.

Каждое спасение стоило времени.

Каждый выстрел мог оказаться быстрее.

Я выбрал медленный способ.

Предел держался не потому, что стал сильнее врага.

Потому что наконец понял, что именно защищает.

Пять человек не смогли или не захотели. Контур не наказал их. Свет просто обошёл.

Именно это сделало клятву настоящей.

Ранг узла: Рубежный.

Полная активация доступна на 184 секунды.

Крепость проснулась.

Западная стена выпрямилась. Камни сомкнулись вокруг тарана и раздавили его брус. На башнях загорелись линии. Стражевые рамки зарядились не Железом, а общим ритмом людей.

Белые плащи остановились.

Не от страха.

Каждый услышал вопрос: «Ты принимаешь место?»

Те, кого гнали силой, бросили оружие.

Наёмники отступили.

Остались только связанные с Сарвеном и Пустотой.

Собиратель закричал множеством голосов.

Ольма стояла внутри разлома. Чёрная печать горела на её руке.

— Эдран! — крикнула она. — Я возвращаю договор!

— Ты принадлежишь мне.

— Нет. Я была виновна перед тобой. Это не одно и то же.

Она сорвала линзы с шеи и разбила о створку.

Печать оторвалась от кожи вместе с кровью.

Собиратель дёрнулся.

Сарвен удерживал внешнюю сторону. Его руки уже стали прозрачными.

— Закрывай! — крикнул он мне.

Я посмотрел на него.

Человек, который грабил деревни, посылал людей на смерть и обещал порядок ценой свободы. Сейчас он удерживал собственную ошибку.

Спасти его означало рискнуть узлом.

Оставить — позволить заплатить.

Я протянул линию рубежа через ворота.

— Переходи! — попытался крикнуть я. Получился воздух.

Тая повторила.

Сарвен услышал.

На секунду в его лице появилось удивление.

Он мог шагнуть.

Вместо этого посмотрел назад — туда, где за разломом оставались его люди, уже охваченные Пустотой.

— Их тоже, — сказал он.

Удержать линию для всех было невозможно.

— Не успеем! — крикнула Ольма.

Сарвен понял ответ.

— Тогда хотя бы не называй меня жертвой.

Он отпустил створку одной рукой и ударил клинком по внешнему якорю.

Чёрное стекло лопнуло.

Собиратель втянул его вместе с собой.

Ворота начали закрываться.

Келм всё ещё держал внутренний осколок. Кожа на руке обуглилась до локтя. Рена пыталась оттащить его.

— Ещё! — кричал он. — Дети не прошли!

Из подвала выбегали последние малыши. Мик споткнулся. Сонна вернулась за ним.

Трещина поползла к ним по земле.

Келм отпустил осколок, бросился вперёд и закрыл детей собой. Трещина ударила ему в спину.

Я принял его Нагрузку.

Внутри что-то оборвалось.

Нагрузка: 23 из 12.

Сердце пропустило удар.

Мир исчез на мгновение.

Когда вернулся, я лежал на камне. Тая держала мою голову, Рена била кулаком в грудь.

— Дышите, сволочь!

Я вдохнул.

— Очень... медицински, — выдавил я.

Голос прозвучал как скрип, но прозвучал.

Рена закрыла глаза.

— Ещё раз так сделаете — убью.

Ворота схлопнулись.

Квоц ударил по сердечнику. Шар раскололся, выпустив столб белого света. Ольма выпала из разлома за миг до закрытия.

На месте ворот остался обожжённый круг.

Внешняя армия отступала.

Те белые плащи, которые сложили оружие, стояли на коленях. Остальные бежали к равнине. Морочники лежали без сознания или смотрели на собственные руки, будто видели их впервые.

Контур отсчитывал последние секунды полной активации.

27.

26.

Я поднялся с помощью Таи.

— Рамки, — прохрипел я.

Квоц понял.

— По отступающим?

— Над ними.

Стражевые рамки дали залп.

Белые линии прошли поверх бегущего войска и ударили в землю перед ним, подняв сплошную стену пыли и стекла.

Люди остановились.

Тая вышла на край стены.

— Семнадцатый предел не преследует тех, кто сложил оружие! — крикнула она. — Забирайте раненых и уходите! Вернётесь с войной — в следующий раз целиться будут ниже!

Досса посмотрела на меня.

— Красиво говорит.

— Учится.

— У кого?

— Не знаю. Я обычно короче.

Оставшиеся секунды ушли на восстановление северной башни и запечатывание каналов.

Полная активация завершена.

Целостность узла: 63 процента.

Население: 62.

Смотритель: Пётр Михайлович Евгенин. Ранг: Рубежный.

Угроза захвата устранена.

Никакой музыки победы.

Только ветер, стон раненых и люди, которые начинали понимать, что пережили утро.

Келм лежал рядом с детьми. Он был жив. Спина и рука обожжены, но Рена сказала, что доживёт до вечера, а дальше посмотрим.

Ольма сидела на земле. Чёрной печати больше не было. Вместо неё осталась открытая рана.

— Он не погиб, — сказала она.

— Знаю.

Собиратель потерял путь, не себя.

Это была победа.

Не окончание войны.

После закрытия ворот на поле осталось более сотни людей.

Половина раненых носила белые плащи. Наших лекарей не хватало. Рена расставила приоритеты по тяжести ран, а не по стороне. Йорн возмутился, увидев, что она сначала оперирует вражеского командира.

— У Тирса тоже кровь!

— Тирс подождёт десять минут. Этот — две.

— Он убивал наших.

— Если хотите суд, нужен живой обвиняемый.

Йорн ушёл ругаться и вернулся с чистой водой.

Пленных разоружили, но не связали всех: не было верёвок. Бран бы придумал шутку. Отсутствие его голоса обнаруживалось в каждом деле.

Совет собрался прямо во дворе.

— Отпустить? — спросила Лада.

— Тех, кто сложил оружие до конца боя, — да, — ответил Тирс. — Остальных судить.

— Кто будет судить сто человек? — сказала Досса. — Реестр состарится.

— Административные духи не стареют, — сообщил Реестр.

— Значит, впервые позавидую.

Мы разделили людей. Наёмники, мобилизованные жители, морочники, командиры. Каждый должен был назвать поселение и поступки, которые совершил. Ложь проверяли свидетели и След памяти — только с согласия обвиняемого. Отказ не считался признанием, но оставлял человека под стражей.

Медленно.

Неэффективно.

По-человечески.

К вечеру жители окрестных сёл пришли искать родных. Кто-то нашёл живого в белом плаще. Кто-то — среди мёртвых. На дороге случались объятия и драки.

Я смотрел со стены и понимал: победа не возвращает мир в прежнее состояние. Она только передаёт тебе право разбираться с последствиями.

Ольма подошла, перевязанная до плеча.

— Эдран потерял этот узел. Теперь пойдёт к другим.

— Сколько их?

— Активных? Не знаю. Семь главных Граней, сотни малых переходов.

— Значит, времени мало.

— Для чего?

— Сделать так, чтобы Предел мог жить без меня.

Она посмотрела на Таю, которая распределяла вестовых.

— Уже начал.

Внизу Келм пришёл в сознание и первым спросил о детях.

Я не простил его.

Но ответил:

— Живы.

Иногда этого достаточно, чтобы человек получил возможность начать платить долг не смертью, а жизнью.

Глава 24 Путь сгорел

Погибших хоронили на восточной стене.

Теперь она была. Контур восстановил площадку, но не убрал старые трещины. Я попросил оставить их.

Дайра положили рядом с людьми Тихого Брода. Мару — с её счётной дощечкой. Велю вложили в руки пастушью свирель. Элсу Тая отдала сумку вестового.

Брана похоронили последним.

Досса принесла кружку и вылила на землю немного яблочного напитка.

— Всё равно бы сам взял, — сказала она.

Йорн положил обломок копья.

Тирс — белый плащ, разрезанный на полосы.

Келма принесли на носилках. Рена была против. Он настоял.

— Я не имею права не прийти.

Бран однажды взял его под ответственность.

Второе предательство случилось не потому, что мы оставили Келма жить. Оно случилось потому, что он продолжил лгать после первого. Разница была важна. Если перепутать, легко решить, что милосердие всегда глупость, а казнь всегда предусмотрительность.

Но Бран от этого не воскресал.

Я встал у края могилы.

Голос возвращался урывками. Хватило на несколько фраз.

— Он был плохим пьяницей, хорошим сержантом и человеком, который последним уходил с места, принятого под защиту. Говорил много лишнего. В последний час — только нужное.

Досса всхлипнула и сразу рассердилась на себя.

— Обещал мне долг вернуть.

Реестр заговорил из камня:

— За Браном Тейсом числится задолженность перед кухней в размере одиннадцати порций.

Все замерли.

— Списать, — сказал я.

— Требуется основание.

Я посмотрел на могилу.

— Безнадёжная задолженность.

— Основание принято.

Кто-то засмеялся сквозь слёзы.

Наверное, Бран одобрил бы.

После похорон Квоц позвал меня в нижний зал.

Расколотый сердечник лежал на столе. Между половинами светилась тонкая линия. В ней была видна квартира.

Путь домой.

— Стабилен? — спросил я.

— Нет.

— Насколько?

— Если войдёте один и немедленно, шанс пройти есть.

— Какой?

— Я не использую числа, когда они расстраивают заказчика.

Ольма стояла у карты Граней.

— Собиратель уже ищет канал. Через несколько часов превратит его в новую дверь.

— Можно закрыть после меня?

— Оттуда — нет. Здесь должен остаться смотритель или человек с доступом к печати.

Тая шагнула вперёд.

— Передай мне.

Я посмотрел на неё.

Семнадцать лет. Рана ещё болит. Мать погибла. За последние недели она стала командиром, но не перестала быть человеком, которого нельзя навсегда привязать к крепости только потому, что мне хочется домой.

— Нет.

— Ты обещал передать подходящему носителю.

— Когда узел стабилизирован и носитель понимает цену.

— Я понимаю.

— Нет. Сейчас ты готова заплатить, потому что чувствуешь долг перед погибшими. Это не то же самое, что выбрать жизнь смотрителя.

Она вспыхнула.

— А твой выбор? Ты остался из-за долга!

— Поэтому знаю разницу.

В светлой линии появилась Ирина.

Не запись. Она что-то почувствовала и подошла к зеркалу.

До дома был один шаг.

Я видел стол, сыновей, нашу кухню. Денис держал металлическую раму, Алексей — телефон с проводами. Они строили якорь со своей стороны.

— Пётр, — сказала Ольма. — Решай.

Если уйду, канал останется. Собиратель войдёт в квартиру или сюда. Если передам печать Тае, она сможет закрыть. Возможно, погибнет от обратного удара. Если останусь и разрушу сердечник, ближайший путь сгорит.

В первый день я искал третий вариант.

Иногда его нет.

Это не означает, что можно выбрать кого-то другого платить за твоё желание.

Я подошёл к отражению.

Ирина увидела.

По её лицу поняла раньше слов.

— Не сейчас? — спросила она.

Я приложил ладонь к свету.

— Не сейчас.

— Почему?

— За мной дверь.

Она закрыла глаза на секунду.

— Закрой.

Сыновья что-то кричали. Я не слышал.

— Я найду другой путь.

— Только не обещай срок.

— Не буду.

— И не смей геройствовать зря.

— Постараюсь геройствовать по необходимости.

— Петя.

— Что?

— Я тебя люблю.

Я улыбнулся.

— Взаимно, Ирина Сергеевна.

И ударил печатью по сердечнику.

Квоц одновременно замкнул проволоку. Ольма перерезала световую нить.

Квартира исчезла.

Шар рассыпался.

Кольцо на пальце стало холодным.

Якорный путь уничтожен.

Повторное открытие по текущим координатам невозможно.

Вес решения: 12.

Путь Рубежника укреплён.

— Ненавижу, когда награда приходит за то, чего не хотел делать, — сказал я.

— Можете отказаться от веса, — предложил Реестр.

— Можно вернуть путь?

— Нет.

— Тогда пусть будет.

Тая стояла у стены и плакала.

— Ты мог уйти.

— Мог.

— Из-за нас.

— Из-за двери. И вас.

— Жалеешь?

Я посмотрел на серую пыль сердечника.

— Да.

Она ожидала другого ответа.

— Правильный выбор не обязан нравиться, — сказал я. — Иначе это просто удобство.

Снаружи люди разбирали завалы. Досса ругалась на пленных, которые неправильно носили камни. Йорн уже планировал настоящую кузницу. Рена заставляла Келма пить отвар. Жизнь не ждала, пока смотритель закончит страдать красиво.

До дома снова стало неизвестно сколько миров.

Но дом существовал.

И ждал.

Глава 25 Не похороны

Через девять дней после осады Семнадцатый предел пах известью, дымом и супом.

Это был запах восстановления.

Белые плащи ушли. Тридцать два бывших наёмника остались в долине, но только одиннадцать попросились внутрь. Остальных мы снабдили едой на три дня и отправили в поселения. Устав не требовал любить тех, кто недавно штурмовал стену. Только не мстить без разбора.

Келм выжил.

Правая рука больше не слушалась, спина заживала медленно. Сонна читала ему книги Реестра, отчего он страдал сильнее, чем от ожогов. Реестр считал это полезным знакомством с нормативными основаниями.

Суд над Келмом отложили до выздоровления.

Он попросил не откладывать.

— Я снова скрыл правду, — сказал он. — Бран погиб из-за этого.

— Не только из-за этого, — ответил я.

— Но и из-за этого.

— Да.

Я не стал отнимать у него ответственность утешением.

Тая приняла должность старшей вестовой официально. Реестр потребовал возрастное разрешение смотрителя.

— Не дам, — сказал я.

— Что? — возмутилась она.

— Старшей вестовой — дам. Смотрителем — нет.

— Я не просила.

— Пока нет.

— Самоуверенный старик.

— Запишем как форму уважения.

Квоц представил счёт за ремонт. В нём были указаны стоимость проволоки, потерянные инструменты, моральный ущерб от общения с Реестром и налог на отсутствие налогов.

— Последнего не существует, — сказал Реестр.

— Теперь существует.

— Уставом не предусмотрено.

— Поэтому я и не живу здесь постоянно.

Их спор стал фоном крепости.

Ольма собиралась на восток. Собиратель потерял доступ к Пределу, но другие узлы оставались открыты.

— Куда? — спросил я.

— В Тихий Брод. Потом к южной Грани. Нужно предупредить смотрителей.

— Вернётесь?

— Если выживу.

— Плохой ответ.

Она улыбнулась.

— Другого пока не будет.

Рена запретила мне подниматься на стену две недели. Я поднялся на третий день. Она нашла меня там с гитарой.

— Вы удивительно последовательны в глупости.

— Колено разрабатываю.

— На стене?

— Здесь вид лучше.

Она села рядом.

Мы смотрели на долину. На дороге появились первые телеги: жители окрестных сёл везли камень и зерно. Не дань. Обмен. Крепость обещала защиту, но не требовала подчинения.

— Что будете делать? — спросила Рена.

— Искать путь домой.

— А с Пределом?

— Найду того, кто примет печать по своей воле. Не завтра.

— Тая?

— Возможно. Когда её выбор перестанет быть попыткой заплатить за нас.

Рена кивнула.

— Ирина будет ждать?

— Да.

— Уверены.

— Тридцать два года проверял.

Она рассмеялась.

— Тогда найдёте.

Вечером я играл во дворе.

Не боевую песню. Ту самую, утраченную.

Ирина назвала её «Старый причал». Я помнил аккорды — руки знали. Не помнил вечер, её платье, первый взгляд. Но музыка возвращалась иначе: через рассказ жены, через собственные пальцы, через то, как Тая пыталась подобрать второй голос.

Утраченное воспоминание не вернулось.

Рядом выросло новое.

На последнем аккорде кольцо потеплело.

Я замер.

Передо мной стояла миска с водой. Поверхность задрожала. Это был не новый путь, а остаточное эхо якоря — слишком слабое даже для голоса. На одну секунду отражение показало кухню.

Ирина не увидела меня. Она спала за столом, положив голову на руки. Рядом лежала записка:

«Это не похороны. Он вернётся».

Изображение исчезло.

Контур не выдал предупреждения.

Вместо него на внутренней стороне печати появилась тонкая новая линия, уходившая не к Земле и не к известным Граням.

Реестр заговорил:

— Обнаружен запрос удалённого узла.

— От кого?

— Идентификация невозможна.

— Текст?

На камне проступили слова.

Земля. Москва.

Если вы это читаете, значит, я не первый.

Ниже стояло имя:

Лев Руднев.

Я перечитал дважды.

Потом позвал Ольму, Квоца и Таю.

Домой дороги не было.

Зато появился человек, который, возможно, уже пытался её найти.

И, судя по тому, что сообщение пришло через мёртвый узел, нашёл что-то другое.

Я взял гитару и пошёл вниз.

— Ну что, Пётр Михайлович? — спросила Досса. — Опять неприятности?

— Пока только служебная переписка.

— Это хуже.

Она была права.

Но впервые после сгоревшего пути я улыбнулся без усилия.

Семнадцатый предел стоял.

Люди жили.

И где-то по ту сторону отражений ещё одна дверь ждала, когда в неё постучат.