Пневматическая история

Пролог

Дверь кабинета открылась — и в коридор ступила старшая наша корректорша с отчаянным лицом и незрячими глазами. Нет, это не метафора, глаза её, судя по всему, и впрямь были незрячи — еле посторониться успел, а то сошлись бы мы с нею лоб в лоб.

По-моему, она меня так и не увидела. Некоторое время я смотрел ей вслед, затем вежливо постучался, вошёл.

— Вызывали?

Замредактора тоже явно был не в себе. Он взглянул на меня с ненавистью и толкнул через стол свежий номер газеты.

— Читай!

Приблизился, взял в руки. В трудовые, запачканные типографской краской руки.

Строчка в колонке зарубежных новостей на третьей полосе была криво отчёркнута кроваво-красным карандашом и читалась так: «…штандартенфюрер СССР».

— Йо-о… — только и смог вымолвить я.

— Как такое могло случиться? — сдавленно спросил замредактора.

Как такое могло случиться? Да запросто! Линотипист гонит текст на рефлексах: набрал «СС» — и рука по привычке сама добирает с разгону «СР». Но не станешь же растолковывать начальству эти психологические тонкости!

А тираж-то уже наверняка ушёл в продажу! Не изымешь, не уничтожишь.

Меня продолжали прожигать взглядом, однако без особого успеха. Причин тому было целых три: во-первых, сам владелец кабинета. Наш редактор подобрал этот брильянт журналистики где-то в районной газете, откуда бедолагу собирались уволить за пьянку. Взял с него слово коммуниста, что завяжет навеки, карьерный рост обещал. Тот закодировался, но с тех пор чувствовал себя несколько неловко, ходил с виноватой улыбкой. Ну и где ж такому было прожечь меня взглядом! Меня! Бросившего пить добровольно, без нажима со стороны.

Вторая причина заключалась в том, что с вызовом на ковёр он был категорически не прав. Ошибка целиком корректорская. При чём тут вообще выпускающий? Вот если бы ляп случился в заголовке или в шапке, тогда да, тогда готов ответить.

О третьей причине пока умолчу.

— Твоя была смена? — зловеще осведомился он.

— Моя.

— Из партии не боишься вылететь?

— Нет, — честно ответил я.

— Почему?!

— Я беспартийный.

На секунду показалось, что его сейчас хватит кондрашка.

— Чёрт знает что! — возрыдал он и зашарил руками по столу, словно в поисках навеки утраченного стакана. — Областная газета! Партийный орган! Берём на работу кого попало!..

Я смотрел на него как бы издалека. Поскольку знал о нём такое, чего он и сам о себе ещё не знал. А если бы узнал, то не поверил. Каких-нибудь семь лет спустя этот, прости Господи, член КПСС будет проклинать и клеймить Советскую власть, причём в нашей же газете.

Он уловил мой взгляд и, видимо, что-то почуял. Утих, выдохнул, пришёл малость в себя.

— Увольнения тоже не боишься? — как бы между прочим поинтересовался он сквозь зубы.

Я покорно пожал плечами.

— Виноват — увольняйте…

Первое моё правило — никогда ни в чём не оправдываться. Ну уволят — и кто тогда, скажите, работать будет? Выпускающие на дороге не валяются… Даже если и валяются иногда! Выпускающим дорожат. Это вам не замредактора какой-нибудь. Пусть даже и закодированный.

— Ладно, разберёмся… — буркнул он, отводя глаза.

Я вышел.

«Штандартенфюрер СССР…» Кажется, речь в заметке велась о недавно изловленном военном преступнике. Материал, между прочим, с телетайпа. Надо будет прихватить на память пару номеров. В коллекцию.

Вообще-то, конечно, досадно. Обычно подобные ляпы вылавливаются у нас ещё на первой читке. Помню, звонит мне в наборный цех наш ответственный секретарь.

— Гера… — вкрадчиво начинает он. — Скажи, пожалуйста, что я тебе сделал плохого?

— Т-то есть… что?..

— Возьми оттиск первой полосы.

Командую метранпажу, чтобы тиснул первую. Возвращаюсь с оттиском к телефону.

— Читай шапку. Вслух!

Читаю. Вслух:

— «Великому Октябрю достойную смену». И-и… что?

— Ещё раз читай!

— «Великому Октябрю достойную смену…»

— Ещё раз!!!

— «Великому Октябрю…» Йо-о!..

Кинулся к своему столу, схватил листок с заголовками. Ну конечно! «Великому Октябрю достойную встречу». А ведь собственноручно набирал! Где мои глаза были? Чуть государственный строй не сменил…

Кстати, о дальнейшей судьбе ответственного секретаря. В течение ближайших семи лет из редакции он, как понимаю, уволится. Или, возможно, уволят. Доживём — выясним.

Миновав лифт, спустился на полпролёта между десятым и девятым этажами, где снова встретил всё ту же корректоршу, нервно курившую возле жестяной урны. На этот раз она меня увидела и даже узнала.

— Боже мой, бож-же мой… — простонала она. — Как вы думаете, что с нами теперь будет?

Обычно я на подобные причитания отвечал:

— Ну что вы, ей-богу, волнуетесь! В крайнем случае расстреляют.

Но тут во мне проснулось милосердие.

— Ничего с вами не будет, — заверил я. — Максимум — выговор объявят…

Насколько мне было известно, через семь лет она по-прежнему будет работать в должности старшего корректора.

Вы вправе задать вопрос: а откуда мне всё это было тогда известно?

Вот о том-то я и собираюсь рассказать. Подробно. Обстоятельно. Как на духу.

Глава 1. КРОМЕШНЫЙ ДИЗЕЛЬПАНК

Пневмопочту нам ладили неразговорчивые молодые люди из Прибалтики. Настолько неразговорчивые, что мы их в конце концов даже замечать перестали. Ну копошится кто-то под потолком на дюралевой стремянке, чем-то там побрякивает — ну и бог с ним, пусть себе копошится.

Готически мрачные коридоры старого здания Дома Печати потихоньку обрастали тусклыми светлыми трубами толщиной с бицепс интеллигента. Оцинкованная жестяная кишка одиноко тянулась в вышине, иногда раздваивалась, а иногда, заложив вираж, ныряла в кирпичную кладку. Один отросток проник в наборный цех, где и упёрся в крепкий фанерный ящик, предназначенный, по слухам, для приёма патронов.

Временами вся эта механика оживала: фыркала, дёргала суставами, издавала неприличные звуки, вызывая язвительные замечания метранпажей. С пневмопочтой прибалты возились второй год, и мало кто верил, что её когда-нибудь доведут до ума.

Впрочем, однажды я застал в коридоре дежурного, сошедшего с десятого этажа по мою душу («Где, трах-тарарах, оттиск первой полосы?»), но отвлёкшегося, видать, на лязганье свыше. Запрокинув лицо, высокий гость задумчиво созерцал только что клацнувшую «стрелку».

— Всё-таки как-то это у них не продумано, — посетовал он, заметив моё присутствие. — Маловат диаметр. «Мерзавчик» — и тот не поместится…

— Говорят, патроны будут герметичные, — утешил я.

— И что?

— Н-ну… можно водку прямо в патрон наливать.

Он покосился с сомнением, помычал и ничего не ответил. Понятно, что до такого кощунства (водку в патрон пневмопочты) мог додуматься только непьющий человек. А я тогда, повторяю, считался непьющим.

Не припомню другого случая, чтобы кто-то выразил убеждённость, будто почта рано или поздно заработает.

Она заработала.

Потрясены были все: от секретариата до корректорской, не говоря уже о наборном цехе. Но как-то мы это, знаете, по-другому себе представляли. Читаешь, допустим, в переводном романе: «раздалось негромкое шипение — и в нишу беззвучно выкатился патрон пневмопочты».

Так вот.

Сижу за своим письменным столом лицом к наборному цеху, затылком к стеночке, размечаю заголовки — и слышится у меня за спиной некое побулькивание и бормотание. Пока ещё отдалённое, невнятное. Но с каждой секундой оно крепнет, ширится, нарастает, уподобляется рёву падающего ядра — и голова моя невольно уходит в плечи. Наконец, вырвавшись из трубы, пластиковый цилиндр влетает в гулкую фанерную ёмкость.

Вообразили грохот? Нет, конечно, на внутреннюю стенку ящика изначально был прилеплен кружочек поролона, призванный смягчать удар, но, во-первых, ни черта он не смягчал, а во-вторых, оторвался на второй день.

Опять же следует учесть, что в наборном цехе обитал пролетариат, неприхотливый и выносливый, а каково приходилось интеллигенции! Корректорши на первых порах ахали, вскакивали, пили корвалол, только что без чувств не падали.

Недели две гнездилась в душах горькая тоска о тех днях, когда мы жили в тишине и покое. Потом привыкли. А тут ещё вернулся из отпуска ни о чём не подозревающий Гурген. В смысле — не подозревающий о том, что почта уже работает.

Какой-то добрый человек звякнул мне в наборный, и я, страшась опоздать, поспешил на десятый этаж. Успел. Гурген Бейбутович сидел, развалясь, за рабочим своим столом, пересказывал с плотоядной ухмылкой отпускные приключения, а над плечом его маячил привинченный к стене приёмный ящик пневмопочты. Секретариат был полон. Все, кто мог, сошлись послушать Гургена. Они внимали каждому его слову — и ждали, ждали... Наконец — вот оно, заветное побулькивание и бормотание. Ширится, нарастает. Где-то запущен патрон и идёт он — никаких сомнений! — прямиком в секретариат. Гурген прерывает рассказ, вслушивается, крутит головой, затем тревожно оглядывает исполненные понимания лица.

Они безупречны.

Побулькивание тем временем переходит в клокотанье, затем в хриплый вой. Гурген вскакивает, а в следующий миг раздаётся апокалиптический грохот. Почта пришла. Все вздыхают и, ободряюще потрепав по плечику столбенеющего отпускника, с тихими улыбками расходятся по рабочим местам.

***

Газету тогда делали из металла. Точнее — из сплава, именуемого гартом. Сверстав полосу (или, как выражаются профаны, страницу), снимали с неё несколько бумажных оттисков и отправляли их в редакцию — на вычитку. До того как технический прогресс запустил жестяные трубы в Дом Печати, доставкой занимались две старушки-рассыльные. Тихо-неспешно двигались они по этажам, нигде не застревая, разве что в лифте.

Незабвенные идиллические времена…

Склок в наборном цехе поприбавилось. Патроны не только грохотали — они ещё и ломались. Собственно, что есть патрон? Охваченный двумя фетровыми кольцами белёсый пластиковый цилиндр, завинчивающийся с обоих концов колпаками из того же материала. Расколоть колпак трудно. Однако если набить изделие бумагой до отказа... А куда денешься? Обнаглела редакция — всяк требует себе персональный оттиск. Мало того, что мотор надрывается, еле тянет, вот-вот сгорит, — мощь утяжелённого снаряда возрастает многократно, становясь поистине бронебойной.

Понятно, что пару недель спустя патроны оказались в дефиците. Их стали воровать и надписывать.

Звонишь, бывало, в секретариат «Вечёрки» (или, скажем, «Молодого ленинца»), заискивающе просишь:

— Пришлите патрончик. Ни одного нету.

В ответ кляузный женский голос:

— Да-а… Мы вам пришлём, а вы его себе оставите…

Конечно, оставлю. Что ж я, дурак — возвращать!

Умножились явления мистического пошиба. Собственно, наборный цех и раньше представлялся мне этаким филиалом Бермудского треугольника. Происходящее подчас отдавало дьявольщиной.

Скажем, такая история:

— Давно хотел спросить, — с неожиданной церемонностью обращается ко мне Гурген, что уже само по себе настораживает. — Что за хрень? Третий раз помечаю: «поменять колонки местами», третий раз приходит оттиск, а там всё как было, так и есть. Это саботаж?

— Не знаю, Гурген! — в отчаянии признаюсь я. — На моих глазах Филипповна колонки переставляла! Не знаю…

— Я вот почему спрашиваю… — задумчиво поясняет он. — Когда я сам был выпускающим, та же ведь ерунда творилась. И не раз причём. До сих пор голову ломаю… Слушай! — Он смотрит на меня с надеждой. — Если вдруг как-нибудь случайно выяснишь… Поделись, а?

Представьте, выяснил. Совершенно случайно. Через каких-нибудь несколько лет. Оказывается, Филипповна и Данилыч, старейшие метранпажи «Средней Волги», поссорившись в незапамятные времена, с тех пор не разговаривали друг с другом. Вообще! Со мной, выпускающим, разговаривали, друг с другом — нет. И так это у них ловко выходило, что никто их обоюдного бойкота не замечал.

И вот низвергается из секретариата патрон пневмопочты, содержащий оттиск полосы, на коем пламенеют начертанные Гургеном гневные письмена: «Поменять колонки местами!!!» Филипповна (я свидетель!) делает что велено и уходит курить. Тем временем возвращается Данилыч, видит лежащий на талере оттиск с грозным распоряжением — и вновь меняет колонки местами.

И так три раза!!!

Но это одна из немногих раскрытых тайн. А остальные?

Естественно, что, став неотъемлемой частью наборного цеха и окрестностей, пневматическая почта просто не могла не заразиться чертовщиной. Такое выкаблучивала…

Как вам, например, понравится исчезновение патрона в трубе?

Не может быть, говорите? А вот и может!

Перегруженный снаряд, понятное дело, движется неровно, ускоряясь под уклон и замедляясь на подъёмах, а «стрелка» (дальше я, с вашего позволения, не буду заключать это слово в кавычки) механизм нервный и судорожный. Чтобы заклинить патрон ей достаточно доли секунды. Стрясись такое в непосредственной близости от наборного цеха — ничего страшного: выпускающий, ваш покорный слуга, берёт стул, выходит в коридор и лезет на стену, из которой, слава богу, много чего торчит, и, стало быть, есть за что ухватиться. Вообще-то в подобных случаях положено вызывать специалиста, но самому быстрее. Раскорячившись под потолком, долго дёргаю туда-сюда трубчатый сустав (одной рукой, учтите) и наконец, высвободив утраченное, жалобно кричу метранпажу:

— Миш! Будь друг, прими патрончик, отправь в секретариат, а я пока стрелку подержу!

Но это в наборном. А на возвышенных этажах обитает творческая интеллигенция, и ей на стену, сами понимаете, лезть как-то неловко. Принимаются искать телефониста. Впрочем, с тех пор как на Толика была возложена ответственность за работу пневмопочты, телефонистом его никто не зовёт. Трубодуем зовут, вертопрахом… Прочие присвоенные ему наименования воспроизвести не рискну.

Через полчаса Толика находят. К тому времени на стрелке уже сидит примерно патрона четыре, что свидетельствует либо о крайней тупости отправителя («Труба забита — куда шлёшь?»), либо же о крайней его сметливости («Клин-то клином вышибают — а ну как пробьёт!»).

Иногда пробить удавалось. Иногда — нет.

Итак, трубодуй найден. Он закрепляет стрелку, чтобы не дрыгалась, и даёт форсаж. Мотор оскорблённо взвывает и выпихивает на фиг все патроны куда попало. Один из них исчезает, причём, как правило, именно тот, в котором содержалась подписная полоса.

А утрата подписной полосы — это, я вам доложу, скандал. Мало того что снова надо делать оттиск, сверять, подписывать, прикладывать печати — ошеломлял сам факт пропажи… Да уж не империалистические ли агенты свили гнездо в трубе?

С негодованием отвергаю версию, будто некто, в чей ящик с грохотом влетел нежданный дар судьбы, присвоил ниспосланное, а саму почту вынес тайком и сжёг. Уничтожить рабочий документ с автографами должностных лиц… За такое, знаете, политическая статья светит. «Средняя Волга», между прочим, областная партийная газета.

Мы трясли трубодуя, выпытывая, что сей сон значит.

Толик разводил руками.

— А хрен его знает! — честно отвечал он.

И всё-таки прав был Ломоносов, прав был Лавуазье. Ничто не исчезает бесследно. Через каких-нибудь несколько лет (это, обратите внимание, обычный зачин, когда речь заходит о наборном цехе) мне пришёл патрон с прошлогодней подписной полосой.

Тогда-то всё и выяснилось.

Дело в том, что мотор гонит по трубе воздух то вперёд, то назад. Так вот, когда наш вертопрах, продувая почту, даёт форсаж, компрессор поначалу именно вдыхает, а не выдыхает. Последний застрявший патрон становится первым, влетает в мотор… Собственно, не в сам, конечно, мотор — он утыкается в решётку, ограждающую мотор от подобного тарана. И там остаётся.

Может пролежать месяц, два месяца… Год может пролежать.

Наконец кто-то обращает внимание, что с некоторых пор тяга какая-то стала слабоватенькая. То ли компрессор подустал, то ли труба прохудилась. Изловленный общими усилиями Толик лезет в святая святых и обнаруживает там упёршийся в решётку патрон. Извлекает. Суёт куда надо. Врубает мотор.

Дальнейшее — известно.

Глава 2. САМО СОБЫТИЕ

Не случись в тот день того, что случилось, он так и так запомнился бы мне надолго — во всём своём безобразии. Подчас возникало впечатление, будто редакция, сговорившись с типографией, решила окончательно запороть номер. Метранпажи вредничали, корректоры, похоже, читали по складам, линотипистка набирала не то, что велено.

А тут ещё перевёрстка второй полосы.

— Вот Змей Гургеныч! Звони ему, пускай новый макет шлёт! — И метранпаж гневно тычет пальцами в полосу. Незакреплённые строчки всколыхиваются подобно чёрно-серебряной трясине.

— Миш, ну время же, время…

— Тогда пускай идёт и перевёрстывает!

— Ах так? Дай сюда шило — сам переверстаю!

Миша угрюмо сопит и прячет шило в карман фартука.

Выхватываю строкомер, обхожу талер, и занимаю место метранпажа…

Что такое талер?

О господи, ну и времена пришли — всё нужно растолковывать. Талер — это такой длинный металлический стол, на коем располагаются две массивные железные рамы (то бишь полосы), а между ними расселся некий механизм в кожухе, с помощью которого с этих самых полос снимаются бумажные оттиски.

Народ заинтригован: выпускающий — и вдруг перевёрстывает. С чем бы это сравнить? Ну, скажем, так: пассажир авиалайнера поднимается со своего кресла, проходит в рубку и садится за штурвал. Вот что-то в этом роде.

Приём, конечно, запрещённый, но действенный.

Миша сопит ещё сильнее, ревниво отодвигает меня плечом и вновь извлекает орудие труда. Процесс возобновляется.

На столе сменного мастера давно уже заливается телефон.

— Гер, трубку возьми! Дежурный!

Вот только дежурного тут не хватало! Гургену, небось, не позвонит — Гурген и матом послать может невзирая на лица.

Принимаю трубку.

— Что происходит? Почему полоса пришла без заголовков?

— Не успели отлить! — рапортую со злобой.

— Что значит «не успели»? Редактор требует объяснений! Что мне ему докладывать?

— Доложите: у строкоотливной машины шкворень вылетел.

Услышав про шкворень, Миша хрюкает, роняет шило, падает фартуком на полосу и ржёт в голос.

В трубке пауза.

— Ах, вот как… — с уважением, даже с опаской произносит наконец дежурный. — Надолго это?

— Да чинят уже…

— Слышь! — отдышавшись и подобрав инструмент, советует Миша. — Ты ему в следующий раз скажи, что у линотипа трензеля отвалились!

А что? Поверит и в трензеля. Какая ему разница!

Наконец приносят заголовки. Один (самый большой) не проходит по формату. Настроение метранпажа снова портится.

— Ты когда считать научишься? На цицер не проходит!

— Щаз пройдёт!

Беру заголовок, иду в закуток, где проживают самые что ни на есть членовредительские устройства: фреза и гидравлическая гильотинка. Вообще-то представителям редакции вход туда возбраняется, но я ж три года на выпуске — кто мне что скажет?

А заголовок, обратите внимание, квадратный (сорок восемь пунктов), а промежутки между словами, на мой взгляд, малость широковаты. Уменьшаем на фрезе оба промежутка, сдвигаем — всё равно шесть пунктов лишние. Ничего! Вот тут за прописным «У» следует прописное «А», и между ними, естественно, зияет этакий косой прогальчик. А мы его, родимого, возьмём и как раз наискосок и пропилим, что, кстати, категорически запрещено техникой безопасности. Впрочем, всё, что я сейчас делаю, тоже запрещено.

Со стуком звонче доминошного выставляю подпиленный заголовок на талер.

— Кто говорил, что не проходит?

— Ну ты артист…

А то не артист, что ли? Говорят, у царя Соломона был перстень, на котором так и значилось: «Всё проходит». Подозреваю, что Его Величество тоже когда-то работал на выпуске.

Машинально проглядываю прочие заголовки, а там…

Ну Нинка! Ну затейница! Должна была набрать «Решения такого-то Пленума КПСС — выполним!»

Набрала: «не выполним». С восклицательным знаком.

Нет, с такой гениальной простотой я ещё не сталкивался. Сгрёб текст, пошёл на рандеву. При виде выпускающего с металлом в горсти заголовщица упёрла кулаки в мослы, заменявшие ей бёдра, и приготовилась к отпору.

— Нина… — с нежностью, переходящей в растроганность, обратился я к ней. — Ты о чём, лапушка, думала, когда набирала?

Выхватила металл, прочла.

Впервые в жизни я видел, как человек бледнеет в три приёма: бледная, ещё бледнее, совсем белая.

Вот дурашка! Хотя, должен признаться, случись со мной такое в самом начале карьеры, я бы, скорее всего, повёл себя похоже. Однако, проработав три года выпускающим, человек неминуемо черствеет политически, а главное, заражается здоровым пролетарским цинизмом.

Помню, в прошлом феврале проскочил у меня заголовок «Победа над Сталинградом» — и ничего: не выгнали, не сослали — так, объявили выговор, по-моему, даже без занесения в личное дело. Не за политику, разумеется, — за халатность. А если шить политику, то это за один наш жаргончик всех гнать этапом на Колыму. Кем я только ни работал: и резчиком холодного металла, и штабелировщиком, и фотографом, даже монтировщиком сцены, — но, клянусь, нигде ничего подобного не слышал, а теперь уже и не услышу. Первые месяцы пребывания в наборном только и успевал что вытаращивать глаза и запоминать всё подряд, зачастую не веря собственным ушам.

Как вам, к примеру, такой ошеломительный по тем временам диалог?

— Политбюро мы разогнали… комсомол сократили…

— А дыра в чердаке?

— Дыру передовиками забьём. Они там на противне связанные лежат.

— И ещё покойник пришёл!

— Большой?

— Квадратный! С цицером!

— Не встаёт?

— А как он встанет?

— Тогда знаешь что? Засунем его под киноплощадку…

Ходила байка, будто бы некто, подслушав впервые подобный разговор, в ужасе побежал в КГБ — предупредить, что Первого секретаря обкома хотят зарезать в подвале «Средней Волги».

А что? Очень даже правдоподобная история.

***

Сходил я опять в закуток, спилил на фрезе это антисоветское «не», а когда вернулся в цех, обнаружил там вражеского агента. Корректоры подослали к нам подчитчицу — в качестве соглядатая и укора совести. Дескать, мы там полосу ждём, а вы тут резину тянете! Юная кореяночка сначала робко маячила возле входной дюралевой двери, потом понемногу собралась с духом и рискнула приблизиться к святая святых. К талеру.

А там, напоминаю, перевёрстка… С той стороны над железной рамой склоняется свирепый метранпаж, с этой — не менее свирепый я. У него в руке шило, у меня строкомер, и мы уже готовы убить друг друга, поскольку нам предстоит невозможное: вместить большее в меньшее.

Кряхтим, ворчим, приглушённо переругиваемся. Милая кореяночка выглядывает у меня из-за локтя. И вдруг ни с того ни с сего осведомляется интеллигентнейшим голоском:

— Гера, а как вы относитесь к Шекспиру?

Я цепенею. Миша поднимает от полосы изумлённо-злобные глаза и широко разевает пасть.

— А ты Муму Герасима — читала? — угрожающе рявкает он.

Кореяночка в ужасе отлетает к входной двери.

***

Слава богу, со второй полосой покончено. На очереди третья.

Звоню в секретариат:

— Проблема, Гурген!

— Где?

— Третья полоса. Зарубежные новости.

— Хвост?

— Дыра.

— Ну так возьми что-нибудь на телетайпе, подверстай.

— Телетайп весь день молчит.

— Быть такого не может!

— Ну вот тем не менее…

— Тогда разбей.

— По шесть пунктов, что ли, разбивать? Пятнадцать строк дыра! Набор — пять квадратов.

Заместитель ответственного секретаря задумывается, но лишь на секунду.

— Ладно. Строк семь допишу, остальное разобьёшь.

— Гурген! Ты не понял… Ты не сможешь ничего дописать. Это письмо Джеймса Олдриджа советским писателям!

— Допишу! Подумаешь, Олдридж! Пусть сам сначала писать научится… Тут серьёзнее дело есть. Подымись…

— Куда?

— Ко мне. В секретариат.

О ч-чёрт! Неужели ещё одна перевёрстка?

Поднимаюсь в лифте на десятый. Гурген рисует макет — слава богу, не на сегодня. На завтра. На краю рабочего стола — два рубля с мелочью.

— Будь ласков, сходи через дорогу в гастроном.

— Гурген, ты спятил? А если ещё что-нибудь стрясётся?

— Не тушуйся! Подменю, прикрою…

— Ну сложный же номер, Гурген!

— Вот и сходи. Сразу всё упростится.

— Не пойду!

— Почему?

— Я непьющий!

— Так а я тебе и не налью…

Возразить нечего. Настолько он, зараза, обаятелен, что я вопреки принципам безропотно беру деньги и иду куда велено. Продавщица винно-водочного отдела уже знает меня в лицо и встречает понимающей улыбкой.

***

И Гурген оказывается прав. Как всегда. Из графика мы, правда, безнадёжно вылетели, но к ночи дела начинают помаленьку налаживаться. Высшему начальству, надо полагать, осточертел заколдованный номер, и разбрелось оно, родимое, по домам. А при отсутствии оного резко падает производственная дисциплина, зато не менее резко ускоряется производственный процесс.

Двенадцатый час. «Вечёрка» и «Ленинец» отстрелялись, да и у нас вот-вот проглянет свет в конце туннеля. По цеху давно уже грохочет высокая (вровень с талером) железная тележка стереотипёра. Костеря нас, лодырей, почём зря, он перегружает готовые полосы на свой драндулет и отвозит их по очереди в левое крыло цеха, где вскоре принимается урчать громоздкий матричный пресс.

***

Итак, история.

Когда я вернулся с очередного перекура в цех, труба пневмопочты побулькивала, а на столе временно отсутствующей сменной мастерицы надрывался телефон. Местный, не городской. Снял трубку.

— Докладывайте! — сурово приказал я, ничем не рискуя.

— Гера… — старательно выговаривая слог за слогом, произнёс на диво пьяный голос — поначалу я даже не понял, чей. — Там тебе идёт патрон… Ты его откроешь… В нём листок бумаги… сложенный пополам... — Голос становился всё таинственней, всё конспиративней. — Листок ты выброси… а то, что посерёдке… отдай Вале Ивановне… Будь любезен…

Пневмопочта давно уже стала для нас чем-то привычным, использовали её в самых различных целях. Даже как орудие мести. Летом залетел к нам в приоткрытое окно громадный шмель. Поймал я его патроном и отправил в корректорскую. Визгу было, говорят… Но вернёмся в начало мая.

В трубе уже клокотало. Затем грянуло. Я вынул из ящика пластиковый цилиндр, развинтил, извлёк сложенный пополам листок и ничего в нём не обнаружил.

Пока недоумевал, телефон завопил снова.

— Пришло?..

— Слушай… — выдавил я, чувствуя себя чертовски неловко. — Н-ну… достал… развернул… Там ничего нет!

В наушнике предынфарктная пауза. Затем запинающееся, исполненное ужаса восклицание:

— Ты с ума сошёл!..

А что тут ещё воскликнуть? Одно дело, когда пропадает патрон. Труба — долгая, извилистая, всякое может по дороге случиться. Но чтобы из патрона испарилась пятёрка!.. Или сколько он там задолжал?

К счастью, из линотипной вернулась Валя Ивановна — и я передал трубку ей. Шустрая сухощавая брюнеточка мигом взяла должника в оборот:

— На полу смотрел? Посмотри на полу!.. Тогда в столе!.. Тоже нету?.. Карманы проверь… А так! Молча! Ну?.. «Ой!» Вот тебе и «ой»!.. Не вздумай даже! А я говорю: не вздумай! Не рассыплешься! Сам ножками придёшь и принесёшь…

Бросила трубку, а мгновение спустя пневмопочта ожила вновь.

— Всё-таки послал, — послышалось злорадное замечание облокотившегося на талер метранпажа. — Вот застрянет сейчас… — добавил он мечтательно.

Не застряло.

— Гер, прими…

— Только в вашем присутствии, Валя Ивановна, — предупредил я. — А то опять пустой придёт — отвечай потом…

В патроне, однако, судя по всему, содержалось нечто более солидное, нежели купюра пятирублёвого достоинства. Свинтив колпак, я заглянул в пластиковое нутро и мигом всё понял.

— Марш по домам! Подписная пришла.

— Вторая? Мы ж её не отправляли ещё!

— Ничего не знаю. Четыре полосы подписаны — иду домой.

— Опять, что ли, старая выскочила?

— Ну!

— А я что-то не помню, — усомнился метранпаж. — Мы в этом году подписную хоть раз теряли?

— Выходит, теряли.

— И куда её теперь?

— Гургену отправь, — посоветовала Валя Ивановна. — Пусть посмеётся.

— Нетушки, — хмыкнул я. — Сначала сам посмеюсь.

Развернул на своём столе бумажный оттиск, украшенный понизу подписями и печатями. Четвёртая полоса. Неужто и впрямь прошлогодняя? Я взглянул — и не поверил глазам. Вот такой ошибки у нас ещё не пролетало.

Год (вверху слева) был обозначен 1992-й. А на дворе-то — 1985-й.

Глава 3. АРТЕФАКТ

Моё счастье, что я не завопил тогда от восторга и не созвал народ — полюбоваться сообща. Собственно, народу в цехе к тому времени (если, конечно, не брать во внимание сердитого стереотипёра) насчитывалось трое: Валя Ивановна, Миша и я.

Так почему я не завопил? Право, не знаю. Воля ваша, а что-то было с полосой неладно. Во-первых, подписи. Моя — на месте, но это-то и удивительно, поскольку при мне четвёртая подписная не пропадала ни разу. Уж такое событие я бы точно запомнил! Другая странность: из росчерков удалось опознать лишь один — старшей корректорши. В выходных данных творилось нечто и вовсе несусветное: редактор — не тот, ответственный секретарь — не тот! И фамилии совершенно не знакомые.

И ещё рубрики! Они у нас всегда выключаются вправо, а тут везде влево! Что за ерунда?

— Покажь! — потребовал любопытный Миша и двинулся ко мне.

Дальнейшие мои действия были мудры, стремительны и чисто инстинктивны: пока он шёл, я схватил полосу, свернул, скрутил, сунул в патрон и пульнул его в секретариат.

Миша обиделся.

— Чего там было-то? — недовольно пробухтел он.

— Ничего, — выдавил я и покинул наборный.

***

Коридор десятого этажа лежал пустой, тёмный, гулкий. Лампочки горели через одну. Из людей — свежая голова (он же дежурный) и бедняжка Клава в предбанничке (ей закрывать). Дверь секретариата, как водится, не заперта. Вошёл, включил свет, достал из приёмного ящика мною же присланный патрон и, развинтив, вновь распластал загадочную полосу на пустом рабочем столе Гургена.

И сразу обмер. Какое там, к чёрту, «решение Пленума» (которое не выполним), какая «победа над Сталинградом»?

«Царь-мученик — жертва большевиков». Ни-че-го себе заголовочек…

Обычно я газет не читаю. Я их делаю. Если и случается пробежать глазами какой-либо материал, то исключительно с тем, чтобы его сократить, ибо он, зараза, не лезет в полосу. Первое, на что обращаю внимание: кто автор? Заметит моё вмешательство или не заметит? Поднимет визг или не поднимет?

Но тут… То, что поначалу представилось мне россыпью чудовищных ошибок, при ближайшем рассмотрении таковым не оказалось. Не веря происходящему, я проглядел «Царя-мученика» с начала до конца, с заголовка до фамилии автора. Вполне осознанная контра. Антисоветчина в чистом виде. А автором её, представьте, значился наш закодированный замредактора…

Зазвонил телефон. Я вздрогнул.

— Колдыряете там, что ли, с Гургеном? — пробурчал в трубку Миша. — Последнюю полосу кто подписывать будет? Я, что ли, буду?

Кое-как одолев хрипоту в горле, ответил:

— Шли сюда... Здесь подпишу…

На сей раз труба булькала, бормотала и выла особенно долго. Наконец в фанерном ящике грохнуло. Достал полосу, дрогнувшей рукой оставил автограф и понёс сначала на девятый корректорам, потом дежурному.

— Слава КПСС! — вскричал тот. — И года не прошло… — Потом пригляделся ко мне повнимательней. — Э! С тобой всё в порядке?

— Устал…

— Понимаю, — кивнул он, наскоро сверяя последнюю правку. — Давненько у нас такой запарки не было… А что стряслось-то?

— Да всё сразу, — сказал я и возвратился в секретариат.

Провокация. Других вариантов нет. Провокация…

Чья?!

Но мышление уже отключилось. Праздные вопросы разбежались в испуге по извилинам и где-то там прижухли, уступив место главному и единственному: как теперь быть-то? Быть-то теперь как?! Куда деть?!

Отдать начальству, честно обо всём рассказав? А оно возьмёт да и стукнет в госбезопасность… Не может не стукнуть — обязано! «Царь-мученик…» Дело-то серьёзное: либо на тюремный срок тянет, либо на психушку. Ох, не оказаться бы главным подозреваемым…

А что? Вполне вероятно. Кто бы ещё такое отчинил? Выпускающий, беспартийный, склонен к дурацким шуточкам, владеет любым оборудованием в наборном цехе, вполне способен сверстать полосу самостоятельно... Хотя… Линотип! Линотипом-то я не владею — клавиатура не та: строчные отдельно, прописные отдельно…

Выбросить? Сжечь?.. А вдруг неизвестные провокаторы именно на это и рассчитывают? Уничтожил улику — стало быть, и сам причастен.

Тогда, может быть, просто отдать без пояснений? Так, мол, и так, пришла по почте старая подписная, я в неё даже и не заглядывал… Ну да, не заглядывал! А отпечатки пальцев чьи? Чёткие! Типографские!.. Да и Миша молчать не станет… И Валя Ивановна…

И я снова склонился над столом. Подпись у меня простенькая, закорючкой, что, говорят, свидетельствует об отсутствии самолюбия. Не знаю, правда это или нет, но подделать её — раз плюнуть! Так моя или не моя? А чёрт её знает… Вот вёрстка — точно наша. После трёх лет работы в наборном достаточно одного взгляда, чтобы, скажем, отличить полосу «Средней Волги» от полосы «Ленинца» или «Вечёрки». Да что там вёрстка! Вот же, чёрным по белому тиснуто в правом верхнем углу: «Средняя Волга»! Подписи, печати…

Да, но почему рубрики выключены не в ту сторону?..

В дверь постучали.

— Гер, я этаж закрываю. Ты домой идти собираешься, или как? Первый час, между прочим…

— Сейчас-сейчас!.. — Я заметался по секретариату и не нашёл ничего лучшего, как снова засунуть бумагу в патрон и поместить его в приёмный ящик. Завтра утром придёт Гурген… И станет моя проблема его проблемой.

Да! Гурген и только Гурген! Вот единственный человек, который, может выкрутиться из любой хренотени, не ставя при этом в известность ни начальство, ни компетентные органы. Глядишь, ещё и подскажет, как жить дальше с такой нечаянной радостью…

***

В каком-то смысле Гурген мой учитель. Нет, я не про азы ремесла. Типографской кабалистике и заклинаниям меня учили всем миром. То бишь цехом. Вскоре я возгордился: брезговал такими метрическими величинами, как сантиметр и миллиметр, признавая лишь квадраты и пункты, а вместо «с четвертью» неизменно говорил «с цицером».

Квадрат, да будет вам известно, состоит из сорока восьми пунктов и равен примерно восемнадцати миллиметрам. С юных лет я довольно часто слышал выражение «сделал квадратные глаза», но, лишь осев в наборном цехе, впервые заподозрил, что речь, возможно, идёт не столько об очертаниях глаз, сколько о степени их вытаращенности.

Первый раз я увидел Гургена, когда по ходу ознакомления с производством привели меня на третий этаж.

Клацнула дюралевая дверь, и в наборный цех ворвался некто стремительный в сером костюме. Узкое с выдающимся носом лицо — явно кавказской национальности. В левой руке ворвавшегося сиял строкомер. Или, как предпочитают выражаться педанты, строкометрическая линейка.

— Опять Филипповна Ваньку валяет? — взмыл молодой насмешливый голос.

Суровая Филипповна насупилась, хотела, видать, огрызнуться, но полы серого пиджака уже просвистали между талерами, и стремительный пришелец очутился перед первой полосой.

— Ну? — с вызовом осведомился он.

— Чего «ну»-то, чего «ну»? — заворчала Филиповна, однако чувствовалось, что раздражение её напускное. — Когда макеты рисовать научитесь? Двадцать строк хвоста! Куда мне их деть? В карман тебе, что ли?

— Филипповна, не журись! — победно прозвенело в ответ — и двадцать строк хвоста, сиротливо притулившиеся рядом с железной рамой, обрушились с грохотом в деревянный ящик, специально предназначенный для подобных отходов.

— Ты что творишь?! Это ж ТАССовский матерьял!

— Да и нехай! — бесшабашно отозвался тот. — Не заметят!

Лихо вычеркнул в бумажной гранке три абзаца и накинулся вдруг на Филипповну:

— Кто партбилетом рискует: ты или я?

Та лишь сморщила губы и покрутила головой — не то одобрительно, не то осуждающе.

Снова клацнул дюраль — и видение сгинуло.

— Кто это?.. — хотел спросить я, но не посмел.

Мой провожатый, как мне показалось, тоже малость смешался.

— Твой будущий начальник, — сдержанно сообщил он. — Заместитель ответственного секретаря. Гурген Бейбутович.

Я смотрел на металлическую дверь и начинал уже кое-что понимать в типографском деле.

***

Гурген Бейбутович. Мать русская, отец армянин. Внешность, как сказано выше, чисто национальная. Армянского языка не знает — так, от силы десяток слов. Душа — славянская.

При столь неудачном раскладе ничего не стоит огрести трагическую судьбу: русские принимают тебя за армянина, армяне — за русского.

Ничуть не бывало! Этот неунывающий озорник всюду сходил за своего.

Помню, как наш ответственный секретарь, услышав от своего заместителя нечто не в меру интернациональное, гневно просиял на него очками:

— Ты же русский человек, Гурген! Как ты можешь?!

А позже, во времена перестройки, ездил он по воинским частям и что-то там скупал (кажется, газетную бумагу — что ещё можно купить в воинской части?). Встречает его на КПП толстенький прапорщик. Смотрит с интересом.

— Армянин?

— Армянин.

Подписывают договор. Прапорщик, воздевши перст, изрекает мудро и назидательно:

— Если мы, армяне, не обуем этих русских, то кто их обует!

Работать с ним было весело.

Скажем, так: тёмная ночь. Только ветер свистит в проводах. Звонок:

— Гер, у тебя там заголовок на первой: «С месячной задержкой».

— Ну?

— Поставь рубрику: «Медики сообщают».

— Сделаем…

— Ты что, с ума стряхнулся?! Я шучу…

— Гурген, какие шутки? Второй час ночи…

Сократил он однажды речь генсека. На целый абзац. Уж на что я ко всему привыкший — и то оробел.

— Гурген… Ты ж вроде коммунист…

— А кто не коммунист?

— Я не коммунист.

— Ну и дурак!

***

Тёплый майский вечер. Хотя какой там вечер! Ночь давно. Пришибленный, я брёл по пустым полутёмным улочкам и старался ни о чём не думать. Думалось, однако.

Агенты империализма (сто процентов) отпадают…

Тогда кто? Свои? Завербованные? Извините, не поверю. Во-первых, я всех их знаю. Нормальные советские люди! Во-вторых, набрать, сверстать и тиснуть такое у нас в цехе? Незаметно? Тайком от выпускающего? Расскажите кому другому!..

Может, сама госбезопасность и провоцирует? Предположим, имеется у них где-нибудь в глубоком подвале своя типография…

Меня пошатнуло. Я уже не был уверен, удастся ли мне добраться до дома не задержанным.

Не удалось.

— Здравствуйте! Ваши документы?

Сердце оборвалось. Обернулся. Милиция. Двое.

Достал корочки, протянул. Один принял, раскрыл, хмыкнул, передал другому.

— Что ж, вы, Георгий Егорович? — упрекнул тот, возвращая мне удостоверение. — Сами в газете работаете, а сами вон выпивши…

Слава те господи!

— Да я вообще непьющий!

— А идёте как пьяный.

— Работа такая…