Макошь

Глава 1

Олень.

…Дождь шел уже вторую седмицу. В моём мешке из еды остались только крошки - последний кусок чёрствого хлеба я разделил с псом.

Ночёвка ожидалась без костра. Где я трут так намочил, не знаю. Может быть, возле той сожженной деревни?

Уже в сумерках найдя разлапистую ель на опушке такого же бесконечного как этот дождь леса, я нырнул под тяжелые ветви. Вздохнул, ощупал почти насквозь промокший плащ и лёг,укрывшись им, на мягкий хвойный ковер, прижав к себе пса.

Он прибился ко мне ещё днём, у разоренного чудью селения. А может, и не чудью вовсе. Хотя его жителям, неподвижно белевшим сейчас под проливным дождем меж чёрных пятен бывших домов, это было уже не важно.

Пес, пегий, со светлой подпалиной на груди, неподвижно-молча сидел у остатков частокола и тоскливо смотрел на то, что ещё вчера было деревней. Я остановился, достал из мешка последний кус хлеба и разломил. Половину стал жевать сам, а другую протянул псу. Он подошёл, роняя слюну, втянул протяжно воздух, а потом аккуратно, одними губами, дар принял.

Я снедь дожевал, развернулся от пожарища и пошёл дальше. А он пошёл за мной. Молча.

Не гнал - такая же, как и я, маятная душа.

Уже почти под утро, забывшись тревожным сном, услышал вдруг едва слышное ворчание. Открыл глаза. Вытянувшись в струну, пёс не сводил взгляда с опушки.

Нащупав рукоять меча, я приподнял голову и бросил быстрый взгляд в просвет меж ветвей. И тут же отвёл глаза, боясь вспугнуть удачу - из леса выходил олень. Двухлеток, не старше. Мясо,в котором мы так нуждались.

Далеко. Для охотника. Но я не охотник. Мне другую нить Макошь пряла.

Почти не дыша, достал из кожаного мешочка на груди тетиву и согнул лук. Нащупал срез - единственный среди неполного десятка бронебойных стрел в почти пустом туле. Одним движением схватил его, перетёк из-под елового шатра, приподнялся над травой и натянул тяжелый роговой лук до хруста в спине.

Олень что-то почувствовал в последний миг и дернулся было в сторону, но опоздал. Срез в шею ударил, жилу перебив. Зверь сделал неуверенный шаг, потом его передние ноги подогнулись и он с последним, недоуменным, вздохом рухнул на бок.

Я всё это видел, уже мчась сквозь высокую траву с засапожником в руке...

Лада.

Её я встретил в городище. Чуть не затоптал разгоряченным в скачке конем. К князю торопился - занедюжил тот от раны, позвал. Посыл сказал поспешать - прощаться княже удумал.

А тут пигалица эта выскочила из проулка. Еле-еле успел осадить жеребца. Закричал на неё бранно, не сдержался. А она руку выпростала из рукавички, пальчиком до ушка своего дотронулась и головой помотала. Потом до губ. И снова помотала. Увечная, мол, глухонемая… А потом в глаза мне взглянула. В омутах тех голубых я и утонул…

Как, свесившись с коня, схватил её за талию и посадил перед собой, как к детинцу подъехал, не помню даже.

Спрыгнул на землю, конюшему повод бросил и знаком пигалице показал - жди, мол, здесь. А сам в терем вошел.

Князь лежал на лавке в светлице.

- Аааа, Молчун… Худо мне…

Я, поклонившись, подошел к нему и откинул медвежью шкуру, прикрывавшую княжьи ноги. Плеснул выморозня из фляги на ладони, растер и начал разматывать заскорузлую от живы тряпицу. Поморщился князь - дернул чуть сильнее, чем надо, в конце.

Склонился над раной.

Меч разрубил бедро неглубоко. Но перетянуть ногу гридни не сразу успели, как и жилами рану закрыть. Да и за шов такой отец бы меня… Живы князь успел потерять немало, потому и лицом был белее полотна льняного.

Склонился ниже, потянул носом - нет ли скверного духа. Приложил ладонь сначала к коже возле раны, а потом к влажному княжескому лбу - горячий, но и не огневица.

Да, слаб на рану стал князь, размягчили его пиры бесконечные, да жены многочисленные. Вот и в дружине повода совсем отпустил. Шепчут, что княжич с ближними своими давно верховодят в ней. Не всем по сердцу это, многие достойные вои под руку чужую подались. Слишком уж шалить княжич любит - девку какую завалит без спросу, а то и жену мужнюю. А кто Правды искать хотел, так побили их. Правда-то у княжича своя, а кулаки у другов его крепкие. Вот и не ропщут обиженные громко…

Наклонился я к принесенному с собой мешку, шнурок сыромятный на горловине распустил и вытащил туесок с лесным медом, с травками разными смешанным. От отца ещё остался.

Зачерпнул горсть, по ране размазал, чуть касаясь. Потом повернулся к стоящему подле тиуну и глазами указал на чистую тряпицу в его руках, да на ногу княжью.

Пока тот рану перевязывал, я снова сунул руку в мешок, вытянул оттуда ещё один туесок, откинул крышку и достал несколько сухих травинок.

Протянул их слуге, закончившему перевязку.

- Окропом залей, остуди и дай выпить.

Не спеша обтер руки о поданный рушник, поднял голову и посмотрел на князя, откинувшегося на подушку.

-Ну,что скажешь, Молчун? Когда Марану ждать?

Мотнул в ответ головой:

-Рано тебе к ней, княже.

Затянул шнурок петлей на мешке, помедлил немного. Посмотрел в глаза князю пристально - тот взгляд отвел. Сказать что-то ещё? Незачем. Все слова уже сказаны три зимы назад. Да и не люблю я слов - не зря Молчуном в дружине прозвали.

Встал, поклонился снова и пошел к двери.

- Молчун, постой! Не передумал ещё? Может, вернешься?

-Нет. Прости, княже. - сказал, не оборачиваясь, и дверь отворил.

У коновязи толпились гридни и отроки, что-то горячо и весело обсуждая.

Подошел, плечом их раздвинул.

Пигалица держала обеими руками мой меч и поводила им из стороны в сторону, не позволяя к себе приближаться хохочущим гридням. А омуты голубые слезами полны. Подошел к ней и побелевшие пальчики на рукояти разжимать принялся. Как же она его удержала? В нем же добрых семь гривен весу. Хороший клинок, франкской работы. Не на торге был мной взят, с бою.

Что тем варягам на землях князя надобно было, теперь и спросить не с кого. Не было никогда промеж нас вражды, да только железо они первыми обнажили. Знатно бились. Князь в том бою чуть голову не сложил - занес уже над ним свой меч их старший, да только сулица моя быстрее оказалась. Добрый клинок и по правде мне достался. Советовали мне его тогда князю в дар принести, глянулся меч ему, да не слушал я тех советчиков.

Ещё и поэтому я его к седлу притороченным оставил, в терем входя.

- Смотри-ка, Молчун себе невесту глухонемую нашел! - раздался вдруг за спиной громкий веселый голос.

Почувствовавшее угрозу тело само чуть в сторону отклонилось и рукавица латная мимо плеча пронеслась. Ухватил я говорившего за рукав кольчужный, руку в захват взял, к шутнику разворачиваясь. Тот не смеялся уже - смотрел по-волчьи зло и свободной рукой к ножу тянулся. Княжича первый ближник. Не любил он меня. Да и я его тоже.

От крыльца вдруг окрик раздался:

- Мстиша!

Бросил взгляд - Немил шел к нам, припадая на левую покалеченную ногу.

Подойдя ближе, выдохнул тихо ещё раз:

- Мстиша!

Я хват свой ослабил, тот рукой тряхнул, освобождаясь, и усмехнулся-оскалился зло. Чуть повернул голову в сторону стрыя, с меня глаз не сводя и прошипел:

- Всё, дядька, всё. Ухожу.

Развернулся, сплюнул мне под ноги и пошел в сторону от коновязи.

Немил глянул на гридь коротко - те улыбки с лиц уже стерли, а после и вовсе по своим делам заспешили. Взгляд его вдруг потеплел, когда он им мазнул по пигалице. А как меня перевел - снова колючим и ледяным сделался. Помолчал он, ещё больше нахмурил разрисованное старыми шрамами лицо и прошептал:

Сироту не обидь, Молчун!

Я чуть расширил глаза - сироту, мол?

- Ее отец боярином соседнего князя был. Печенеги его весь, пока он на хузар ходил, разорили-сожгли. Жену и старшую дочь посекли. Натешившись вволю сперва. А младшая дочка всё это видела - из лесу возвращалась, по ягоды ходила. С того времени и увечной стала. А ведь почти невестилась уже… Горазд из похода вернулся когда и увидел погорелье, заледенел душой. Он и до этого-то знатным воем был, а стал совсем лютым. Его именем в степных кочевьях детей пугали. И заговоренным считали. Но печенежская стрела сильнее заговора оказалась. Сгинул в прошлое лето... Братом он был моим. Так что не обидь сироту, Молчун.

Я покачал головой:

- Не обижу!..

Подхватил её, посадил впереди седла и сам на коня, не касаясь стремени, взлетел. Дернул повод, дорогу указывая. У ворот уже взгляд почуял спиной. Обернулся - Мстиша застыл столбом посередь двора. Лик белее снега и взгляд волка.

Покачал я головой, вздохнул и отвернулся. А потом, за воротами городища, вдруг вспомнил, что забыл имя её у Немила спросить…

Мой отец боярином был, ближником княжьим. Они втроем на подворье росли - князь, тогда ещё будущий, Немил и отец. Одногодки, лучшие во всём. Еще отроками побратались, кровь свою в чаше по устоям смешав.

И потом первыми после князя отец с дядькой всегда были - и в сече лютой, и на пиру…

Той осенью они с полюдья возвращались. Угры налетели, много. Большая сотня против пяти десятков княжьих воев. Умылись угры кровью. Но и дружине досталось - на погребальные костры целую рощу извели. Под князем три коня пали от сулиц вражьих и сабель. Немилу ногу посекли сильно. А отцу стрела досталась.

Думали, что не довезут его до дома. Но по пути волхв случился, троянов жрец.

Отца у него на капище и оставили. Выходил волхв. И силу лекарскую в нем увидел. Три зимы и два лета отец подле капища прожил - учился травы нужные подмечать и собирать, а потом и отвары из них делать правильные, бобра на струю иль барсука на жир скрадывать неоружно, да раны жилами закрывать. Заговорам волхв его не учил - после стрелы отец только шипеть мог змеем. И рука левая у него высохла…

На прощание наказал ведун отцу стеречься коня боевого - мол, смерть через него придет. Послушался - больше его верхами и не видел никто.

Когда он домой вернулся, меня как раз гриднем опоясали.

Поставил отец новый дом наособицу, в десяти стрелищах от городища, на границе леса и поля. Какой из увечного воин? Опять-таки к травам да корешкам поближе. Свой дом в городище продал - ему незачем, а я в детинце жил. Люди к отцу шли - знатным он лекарем стал. И меня учил. Тяжко мне давалась та наука - рать больше по сердцу была. А потом и вовсе я ошую от князя сел на пиру. На прежнее отцово место…

Три зимы тому пировала дружина - князь ещё одну жену в терем привел. Выпив хмельного меда, удаль гридь свою показывать стала. Тут и вспомнил князь о любимой забаве отца - коня на плечах поднимать. Крепок отец был, как мореный дуб, несмотря на увечье.

Подвели коня. Гости биться о заклад стали - поднимет или нет. Мстиша тогда против отца пять гривен серебряных поставил. И проиграл. А потом встал из-за стола, усы в меду смочил и сказал:

-Не по Правде это! Коли нет на ком брони и справы воинской, конь её нести должен. Иначе не конь это боевой, а мерин пахотный!

Зашумели гости, на князя посмотрели. Видано ли, чтоб отрок вчерашний на боярина, хоть и бывшего, голос поднимал? Но князь кивнул, с Мстишей соглашаясь.

Принесли полный доспех с шеломом, меч, щит и копье боевое. К седлу всё приторочили. Подошел отец к коню, приподнял его, да и упал. Кровь горлом пошла - жила внутри лопнула.

Ушел я от князя после того пира. В дом отцовский.

Но перед тем Мстишу на перекресток вызвал. И кровь ему пустил, тот шрам на его щеке от моего меча. Не разрешил князь до смерти биться, только до первой крови.

Один я остался на белом свете. Мать-то у меня родами померла, когда я ещё в одной рубахе бегал. И сестра, так и не рожденная, вместе с ней.

Конь фыркнул недовольно - память дорогу скоротала, я и не заметил, как к тыну своему подъехал. Частоколом его не назвать - от зверья отец городил, не от человека. Спрыгнул с жеребца, отворил ворота и под уздцы во двор ввел. Потом бережно пигалицу с него снял, на руки подхватил, да так, не выпуская, словно золотник драгоценный, через порог дома и перенес. Ногой дверь отворив.

Поставил на чисто выскобленные половицы, за плечи взял и к себе развернул. Она глянула робко сначала, потом порозовела щечками своими и вдруг улыбнулась, блеснула зубками. Словно солнышком горницу осветило. А потом глаза свои снова опустила, совсем запунцовев.

Я из дома выскочил, воздуха холодного жадно вдохнул и только понял - не дышал всё это время. Мотнул головой, морок отгоняя, и к коню пошел, обихаживать. Пока расседлал, обтер и насыпал отборного овса в ясли, пока баню истопил и оттер себя до скрипа щелоком, солнце за верхушки деревьев уже цепляться стало.

Вошел в дом, а там натоплено уже. Да из печи запахи такие, что скулы свело от голода. Вспомнил, что с самого утра маковой росины во рту не было. Протянул пигалице холстину чистую и плащ свой шерстяной завернуться, за руку из дому вывел да на баню кивком указал.

Когда она вернулась и захлопотала у печи в одной рубахе нательной, а потом за стол напротив меня в ней села, я взгляд отводил. Голова кругом шла - от запаха снеди и травяного отвара, которым она в бане ополаскивалась, да зовущего аромата девичего тела. Рассмотрел украдкой, словно тать какой - не такая уж и пигалица она. Маленькая просто.

Постелил ей на лавке, перину свою отдал. Сам на доски топчана, прикрытые лишь дерюгой, лег. Не впервой. Ворочался долго, не шел сон.

А она ко мне сама пришла. Уже глубокой ночью. Сбросила на пол рубаху, блеснув в лунных лучах, сквозь оконную слюду пробивающихся, острой белой грудкой и под мягкое, сшитое из рысьих шкурок, одеяло нырнула. Жаром своим обдала и губы мои своими нашла. Не владел я уже собой. Остатками разума только удержался, чтоб не смять лапищами своими. А потом она коротко и счастливо вскрикнула и забилась пойманной птахой, что-то бессвязно выкрикивая. И только лишь потом, утолив первый голод, целуя влажное от слез и пота лицо, понял - нет увечья, сгинуло. Приподнялся на локте и спросил:

- Как тебя зовут, сердечко моё?

- Ладой, любый мой.

А утром она вместо одной две косы заплела…

Изгой.

Да, сгинуло увечье Ладино. Слышал я от стариков, ежели не от рождения, а от испуга оно, то исцелиться можно. Только те старики говорили, что тоже от испуга. А тут вишь как оно…

Изок в этот год душным выдался. За три седьмицы ни одной дождевой капли. Я сидел в тени, чинил ловушку и улыбался в бороду, поглядывая на Ладу. Стоя посреди двора, она ловко рисовала в воздухе сложный узор двумя короткими мечами. Когда ещё по зиме, перебирая сундук, Лада нашла мечи мои отроческие и упрашивать стала её испытать, я только расхохотался. А она губку свою алую закусила и ветром железным мне чуть бороду не подрезала. Только опыт меня и спас от позора, успел качнуться назад. Откуда ж мне знать было, что Горазд обоеруким был и её такому же бою с измальства учил. Сначала забавы ради, а потом и всерьез уже. В отца дочка пошла. Младшая, любимая. Больше-то деток ему боги не дали.

Вот так негаданно ученик-ратник у меня появился. Ратница, вернее. Поначалу я её берег, птичку свою невеличку, силу сдерживал. За что несколько раз бит в этих потешных боях бывал. А через месяц сдерживаться перестал - любого гридня княжего она на мечах уже, пожалуй, за пояс смогла бы заткнуть. Кроме разве княжича. И Мстиши.

Закончив поединок, мы шли в баню, где смывали с себя пот и грязь, потом ужинали и гасили лучину. Чтоб забыться уже перед самым рассветом, совсем обессилев в поединках других.

Лада закончила последнюю боевую связку, кинула не глядя мечи в ножны и, тяжело дыша, ко мне подошла.

- Пожалела бы себя, Ладушка! И сына.

Я бережно коснулся её живота. А она совсем по-отрочьи мокрое лицо рукавом боевой рубахи утерла и задорно улыбнулась, солнышко летнее яркое затмевая.

- Я три месяца всего непраздна, пока можно. Да и сын пусть ещё до рождения учится умению ратному. Великим воем станет!

Маленькая ладонь коснулась моих волос и запуталась в них, как пичуга в силках.

- Что ладишь?

- Да вот, хочу тетерева добыть, ловушку поставлю. Ты же любишь уху из него?

Она улыбнулась и прижалась ко мне тесно.

- Только недолго, милый! Я пока баню истоплю.

Я опоясался мечом, тул с луком и стрелами за спину забросил и мешок свой подхватил. Привык так. Не знаешь, где тебя лихо подстеречь может. Одна Макошь знает.

Я каждую седьмицу за дичиной выбирался. Птицу бил и силками ловил, зайца. А возвращаясь, всегда прижимал к себе сокровище моё маленькое и шептал тихо в макушку: «Здравствуй, милая, я вернулся!»

В тот раз я в лес ушел дальше, чем обычно. С токовищ подалась птица, пришлось искать место для ловушки по малоприметным для большинства людей знакам - тут веточка со свежим сломом, тут перышко серое под листьями спряталось. Поставил, наконец, силки. И тут словно кольнуло что-то в грудь, сжало нутро тревогой, позвало.

Я мчался по лесу, как волк от загонной охоты. Не замечая веток, хлещущих по лицу и оставляющих на нем красные борозды. Чувствовал, что опоздать могу…

Ворота были распахнуты настежь, у сломанного тына переминались с ноги на ногу десяток оседланных коней, а по двору бродили гридни. Княжьи гридни.

Я все-таки опоздал.

Когда понял это, тревога вдруг ушла. Вместо неё появились спокойствие. У меня так всегда было перед сечей.

Бросил на землю мешок. Развязал ремешок на рукояти меча. Достал лук и привычно накинул на рога тетиву. Достал из тула шесть бронебойных стрел. Пять перед собой в землю воткнул, а шестую наложил на тетиву. Была в дружине забава такая - кто сколько стрел в воздухе удержать сможет. Многие держали три. Мстиша четыре. Я держал пять. И все их потом находили в метах - чучелах соломенных, что воев вражьих в учении заменяли.

Сегодня в предзакатное небо шесть ушли. А я уже мчался к воротам, обнажив меч.

Вот хрипит на земле и царапает спину, пытаясь достать стрелу, оставшийся с лошадьми совсем юный ещё гридень, отрок вчерашний. На губах жива пузыриться. Не жилец. Перепрыгнул.

Пытается сломать вошедшее в живот древко ещё один, привалившийся к внутренней стороне тына. Меч касается незащищенной шеи лишь кончиком. Хватило этого.

Во дворе ещё шестеро. Все за Кромкой уже. У четверых стрелы - у двоих в груди, ещё у двоих в шее и глазнице. А двое у крыльца не от стрел моих пали - у одного алая полоса на перерубленной почти до хребта шее. Грудь второго пронзил меч и застрял в ребрах. Знакомый до каждой царапины меч.

За углом дома раздались голоса. Я рванулся туда и грудь в грудь столкнулся с Мстишей. Его глаза ещё только начала застилать смешанная с торжеством злоба, как он уже с Мораной повстречался. Подбить вверх начинающую подниматься оружную руку. Нырнуть под неё, перехватывая меч, взрезающий кольчугу и ребра. А потом, завершая круг, ударить в шею. Голова откатилась к стене дома. Злоба покидает мертвые глаза, уступая место недоумению.

Развернулся рывком, почувствовав ещё одного супротивника за спиной.

Княжич. Он не просил пощады, не пытался напасть. Просто стоял и улыбался.

- Ты поднимешь руку на своего князя, Молчун?

С этой улыбкой он и умер. Хорошее железо у франков. Крепкое. На клинке, разрубившем, словно плашку березовую, украшенный серебряной насечкой богатый доспех, грудину и сердце, не осталось даже царапины.

Ладу я нашел возле бани. Она лежала, широко раскинув руки. Маленький кулачок правой сжимал сломанный у самой рукояти меч. Под грудью небольшая ранка темнела. Крови почти не было. Мстиши удар. В сердце.

Я опустил чуть подрагивающую ладонь на её лицо, закрывая навечно глаза. Подхватил на руки невесомое тело и вошел в жарко натопленную баню. Омыл травяным отваром, вытер насухо холстиной и в чистую понёву одел. Её любимую, речным жемчугом расшитую. Потом в дом занес, уложил на топчан. Во двор выйдя, освободил застрявший меч и вытер его о рубаху мертвого гридня. Сходил к бане и нашел сломанный клинок. Вернувшись в дом, вложил мечи в любимые руки, обломки сложив. Поцеловал остывший уже лоб, коснулся пальцами щеки.

Вывел из конюшни жеребца, взнуздал и оседлал его. Повел, недовольно косящего глазом на мертвые тела, за ворота. Бросил длинный повод на землю, чтоб не ушел далеко. А потом плашмя мечом по крупу чужого коня ударил - тот заржал жалобно и в галоп с места сорвался, остальной табунок за собой уводя. Найдут дорогу домой, ученые.

А я к дому вернулся. В бане из очага достал пальцами, боли и жара не почувствовав, уголек тлеющий. Раздул его, бросил на комок сухого мха, вытащенного из-под стрехи. Постоял, глядя на вгрызающееся в сухое дерево пламя, а потом ещё один горящий кусок мха под резное крыльцо дома бросил.

И ушел, не оборачиваясь.

А уже приведя коня к брошенному на опушке мешку, упал на колени и завыл-застонал, подняв голову в темнеющее небо, сжав зубы.

Таким меня и нашел Немил.

Я не слышал приближающегося неровного галопа запаленного коня и крика стрыя. Не чувствовал, как холодная сталь ножа разжимает мне челюсти и в глотку льется стылая ключевая вода - стоял на коленях и беззвучно выл, как воет волк, у которого охотники убили его волчицу и волчат. Оставив жизнь ему. Как забаву злую. Чтоб муки продлить.

Я очнулся на рассвете. Со стоном, не с первой попытки поднялся, покачиваясь, на непослушные ноги.

Рядом полулежал опершийся на локоть Немил и помешивал ореховым прутиком какое-то варево в котелке,висящем над остывающими углями небольшого костра.

- Не успел я. Отрок слишком поздно мне разговор их передал. Коня загнал, но не успел. Кто же знал, что Мстиша князя на такое подбить сможет? Не оговорился я, князя! Третьего дня старый князь сыну стол передал. Пировали, мед рекой тек. Тебя велено было не звать - понятно, Мстиша нашептал. А ты нового батьку смерти предал да род княжий пресек! И теперь изгой! Любой тебя убить вправе, как пса безродного. Обложат, загонят и смерти придадут лютой. Уходи, Молчун…

Я покачал головой. Зачем мне теперь жизнь?

Немил вдруг схватил меня за ухо, как в детстве бывало, развернул лицом к себе и в глаза посмотрел. Долго, пристально. Потом разжал железные пальцы и заговорил уже тише:

- Тризну ты по Ладе добрую справил. Да не вернешь её из-за Кромки-то. Только сам сгинешь напрасно. Уходи, Белояр! На Север уходи. На Бело-озере, молва прошла, князь сильный объявился… - Он вздохнул, - На-ка вот, выпей! - И протянул мне снятый с углей котелок. - Волхва эти травки…

Я, вздрогнув от звука давно забытого имени, принял посудину из его рук и отпил густого темного отвара.

Сделанный глоток полыхнул вдруг внутри пламенем.

- До дна пей! Быстрее!

Не посмел я стрыя ослушаться, допил, не чувствуя вкуса и запаха. Пламя разгоралось, заполняя меня, выжигая изнутри. И с пламенем этим пришла боль. Она скрутила, бросила на колени, выламывая каждую кость и выкручивая жилы. Рот обожгло кислым, вывернуло меня наизнанку на траву. А потом пришло забытьё…

Волхв.

Очнулся я от того, что маленькая ладонь коснулась моих волос и запуталась в них до боли знакомым движением.

Я открыл глаза и вскинулся.

- Лада!

Она сидела рядом, ноги под понёву подобрав. Ту самую понёву, речным жемчугом расшитую.

- Милый мой… -

Пичужка убрала руку и улыбнулась.

Я дернулся к ней было, но она ладошку пред собой выставила.

- Я скучаю по тебе, милый мой. И буду ждать столько, сколько надо…

Она растаяла в воздухе, как туман под солнцем утренним тает. А я открыл глаза.

Рядом лениво пощипывал траву стреноженный конь. Увидел, что я очнулся, заржал призывно, тихо и тонко, гривой мотнул. Немила не было. Только холодные угли в обложенном полевыми камнями очажке напоминали, что он был здесь.

Встал, потянулся до хруста. Какие травы в тот отвар волхв собрал, не ведаю. Но силу в себе я вдруг почувствовал - дуб из земли вырвать столетний. Зрение и слух острее стали, чем у зверя лесного. На дальней ели все иголки сосчитать и голос любой птахи в чащобе различить смог бы. Только душа была пуста.

Подошел к коню, провел по вороной шее. Тот мордой в плечо ткнулся. Путы распустил, подтянул подпругу, вскочил в седло. Тронул коленями, поворачивая к лесу и скрылся в его темени.

Погоня настигла меня, когда в трех саженях уже листа на дереве различить нельзя было. В чаще темнеет быстро. Услышал их издали, ходко они шли, одвуконь. Не по следу выследили - от бывшего дома отцовского всего две дороги. Одна к городку, другая на большак купеческий выходит. Не стал я звериными тропами уходить, невместно это вою. Да и страха Морану повстречать не стало. Сгорел мой страх в Ладином погребальном костре.

Дернул за узду, стёк с коня. С дороги свернул, да отошел на стрелище в чащу и на ветку уздечку накинул. Вернулся на дорогу чуть ниже, возле поляны, для лагеря удобной. Отец как раз отсюда для дома своего лесины брал. Далеко, да больно лиственница здесь хороша.

Пока дошел, совсем темно стало.

Встали лагерем они на той самой самой вырубке, костер развели. По виду гридь, а на деле отроки вчерашние. А старшим у них Вольг. Брат мой названный.

Молодь храбрилась, смеясь громко и переговариваясь. Да только всё к огню жалась поближе. Вольг один стоял, на границе света, голову буйную повесив. Вдруг он вскинул её и в лес вгляделся, как раз в то место, где я стоял, да меч свой из ножен вытащил. Учуял, волчая душа.

Вольг постоял, а потом меч перед собой в землю на пару пядей вонзил, встряхнул головой словно жеребец, развернулся и к костру пошёл. Меч в земле оставив.

Да и я братской крови проливать не хотел. Вернулся, травинки не потревожив, к коню, взял его под уздцы и в чаще ночной растворился.

До утра шел, жеребца в поводу ведя. А уже на опушке, утренними лучами солнца залитой, волхва увидел.

Того, что отца спас.

Варяги.

- Не внял отец твой моему совету. Не услышал. А ты услышь!..

Волхв сказал это и веки смежил.

Мы сидели на капище у небольшого очажка. Волхв помолчал немного, на угли рдеющие глядя, а потом продолжил.

- Знаю о горе твоем, Белояр. Но не скорби, лишнее. Вместе будешь ты с Ладой своей, то мне ведомо…

Он вздохнул.

- Давно я живу, ратник, да только впервые такой загад Троян мне дал - вижу, что нить её не оборвана и далее тянется, с твоей переплетаясь. Но не в Яви, не в Прави и не в Нави. Ведаю ещё, что долог твой путь, что предначертанное ты исполнить должен. Важное. Помочь и чужое на себя принять. Но что - скрыто от меня, не обессудь.

Волхв снова замолчал, а потом в суме своей порылся и мешочек из неё достал.

- На вот. Пригодится. Щепоть в окроп бросишь, если силы потеряешь. Травки те я сам собирал. И раны от того отвара на глазах затягиваются… А теперь иди, Белояр. Пешим иди. Коня своего здесь оставишь. Всё одно он по этой тропе не пройдет…

И он указал мне в сторону дубовой рощи. Там исчезала в темноте не замеченная мной до этого тропинка.

Я поднялся, поклонился жрецу и к исполинам лесным направился. Когда уже под сень их вошел, ветер принёс тихое:

- Стрелы слушай, Белояр!..

Что жрец имел ввиду, не знаю.

А на десятый день ко мне прибился пёс…

… В местах этих мне бывать не приходилось. Всё глазу чужое.

Пёс вдруг насторожился, а после и я звук сечи услышал. Десяток бился, не меньше. Люто бился. Я думал обойти сперва, зачем мне чужие беды, да словно подтолкнул кто-то - повернул в ту сторону, пошёл волчьим скоком. Пёс рядом стелился.

На большой поляне рубились друг с другом дружинники. По всем приметам, из одной дружины, богатому князю принадлежащей. Как яйца из одного птичьего гнезда, почти не отличить. Только рубят сейчас друг друга зло.

А вот и князь. Тяжко ему. Шуйца плетью повисла, в ней черенок стрелы обломанный торчит. Да и пластины на кольчуге посечены изрядно. Двум воям, что князя с боков прикрывают, тоже досталось. У одного шелом сбит и кровь половину лица заливает. Второй на ногу почти не опирается, подрублена. Пятеро, что на них насели, посвежее будут.

Вытоптана поляна, давно бьются. На ней ещё десятка два воев. Павших. Среди них доспехами один выделяется. Такими же, как у князя. Усы у него синим выкрашены. Варяг.

Пёс вдруг рыкнул глухо и бросился вперёд. Подлетел к одному из насевших на князя и в ногу ему клыками впился.

Не они ли его деревню разорили?

Качнулся дружинник, чуть опустил десницу. И меч бесшеломного грудью принял. Пёс к другому бросился, да к нему из оставшейся четверки чуть обернулся вой в черненом доспехе. Блеснул клинок, собачую жизнь обрывая.

Умелые вои в дружине, опытные…

Потянул я меч из ножен. Вдруг из-под липы соседней стрела вылетела. В грудь бесшеломному. Тот выгнулся дугой и рухнул колодой.

Обогнул я дерево. Под ним юнец, безусый совсем, на лук стрелу очередную накладывает. Пожалел я отрока, плашмя по голове мечом ударил. А потом в схватку бросился…

…Он очнулся, когда я отвар с огня снял.

Хорошо, что в беспамятстве был всё это время. Раны, что мечом оставлены, я быстро жилами закрыл. А вот со стрелой, что в шуйце была, повозиться пришлось. Черен выдернул не сразу, потом наконечник палочкой, обожженной на очажке, протолкнуть так надобно было, чтоб он с другой стороны вышел, да рану почистить.

Всё одно в рубахе князь родился - ни одна жила важная не задета. А то, что живы много потерял, так наживное.

Очнулся он и сразу рукоять меча своего рукой нащупал. Я его рядом с ним положил. Не чистил - не дело чужое оружие обихаживать. Оскорбление.

Ну а то, что его меч и мой одним кузнецом в один день скованы… Так бывает.

- Кто ты? - Прохрипел.

Я плечами пожал и котелок ему протянул, знаком показав - выпей, мол. Он выпил до дна. Потом со стоном приподнялся, на ствол березки опершись.

Я протёр чистой тряпицей свой клинок и нахмурился - править надо.

- Откуда у тебя этот меч?!

Я снова пожал плечами. Говорить не хотелось, но я себя пересилил:

- С бою взят. Давно. Далеко.

И снова замолчал. Он обвел глазами поляну. Живые здесь только мы вдвоём остались. Вздохнул князь и глухим голосом заговорил.

- Его Трувор звали. Не послушал он меня. Первым, сказал, хочу быть! Ушёл с ватагой и пропал. Я богов просил, чтоб получилось у него. Видно, плохо просил. А сегодня и Синеус решил первым стать. И подсылов подбил. Вон он лежит. Не стать ему уже никем. Ни первым, не вторым. А меч, что рукой его холодной сжат, близнец моему мечу и твоему. Одним мастером-франком кованы в один день. Для трёх братьев…

Он уронил голову на грудь, замолчав.

На ветку над ним опустилась мелкая лесная пичуга. Легкий ветер качнул листья. Птичка взъерошила перья, отряхнулась, переступила с лапки на лапку и засвистела-запела. Она пела о братьях, о павших воях, о вдовах и сиротах, и о том, что жизнь не заканчивается.

Ветер снова качнул листья. Вдруг свисту лесной певуньи начал вторить другой. Злой свист.

- Отрок…

Я успел вскочил на ноги, понимая, что это свист стрелы. А потом в мой шлем что-то ударило.

Молчун.

С ветки на лицо упала капля. Потом ещё одна.

- Милый мой…

Я попытался открыть глаза. Не вышло.

- Милый…

Щеки коснулась прохладная ладонь.

Скрипнула дверь. Судя по звуку шагов, вошедший в комнату при ходьбе слегка подволакивал одну ногу. А потом совсем рядом раздался знакомый голос, вот только слова были непонятные.

- Вы всё ещё здесь? Я же говорил уже - его вовремя эвакуировали, операция прошла успешно. Ему повезло - пуля, можно сказать, только кожу содрала. Да, была гематома. Да, контузия. Но сейчас все показатели в норме, даже отек тканей мозга ушел.Самые современные препараты, оборудование из Москвы доставили спецбортом. И «оттуда» за него хлопочут… С «трубы» мы его сняли, дышит сам. Так что причин для волнения нет! Тем более в вашем положении. Вы где остановились? Нигде? Я так и думал! Сейчас насчет гостиницы распоряжусь. А вот этой сырости здесь не надо! Ваш муж герой! Командующего собой закрыл. Так что, как говорили раньше, пусть дырочку крутит под «звездочку». Амнезия, конечно, возможна - мозг штука тонкая и малоизученная… Но причин волноваться нет!

Я открыл глаза. Надо мной был белый, в темных потеках на стыке плит, потолок.

С трудом повернул голову. Возле меня стояли Лада и стрый. Дядька был одет в странную длинную белую рубаху, а Лада…

- Ладушка… А где твои косы?..

Я шипел, а не говорил. Как отец после стрелы вражьей. Но она услышала, бросилась ко мне.

- Милый!

Стрый придержал её рукой. Он подошел ко мне и склонился к лицу.

- Ну-с, майор Белояров, как себя чувствуем? Меня узнаешь?

- Немил?..

- Кхм. Вообще-то я в курсе, что меня так за глаза зовут… Но предпочитаю все-таки «подполковник Немилов». В крайнем случае, по имени-отчеству, Ярослав Олегович. Ты кого спас-то, помнишь?

- Рюрика?..

Он хмыкнул, а у меня в голове словно прорвало плотину и я вспомнил всё…

…Топчан в блиндаже жесткий, но сейчас он мне кажется периной. Полноценный сон для меня давно уже роскошь. А человек скотинка такая, привыкает ко всему.

По ушам ударила упругая волна и не отошедшая ещё после крайней контузии голова привычно отозвалась тупой болью. Наваливают, всуки.

Зашипела рация.

- Молчун - Бекасу.

Шевелиться не хотелось. Говорить хотелось ещё меньше. Последний накат укропов был особенно тяжелым.

- Молчун - Бекасу!

Рука медленно потянулась к рации.

- Молчун.

- Молчун, в лесополке шевеление. Как принял?

- Принял, конец.

На соседнем топчане зашевелился Седой.

- Может, бахнем?

В другое время я бы его обязательно обязательно поддержал и ответил «Обязательно бахнем, и не раз. Весь мир в труху». И мы бы заржали над этой бородатой шуткой. Сегодня не хотелось. Слишком много «двести».

- У тебя сколько ВОГов под АГС осталось?

- С гулькин агрегат.

-И чем ты там бахать собрался? Спи давай! Это их «триста» домой ползут.

Седой уже через несколько секунд начал похрапывать, а у меня словно комар над ухом запищал. Я этому своему комарику доверяю, он не раз меня из глубокой задницы вытаскивал. Снова потянулся к рации.

- Киров - Молчуну.

- Киров.

- У тебя Коба оператор ПК сейчас?

- Он.

- Пусть полста отстучит по сто сорок третьей, движ там у супостата.

- Киров да.

Комарик стал петь потише и я опять задремал. А потом с абсолютно квадратными глазами в блиндаж влетел Пепел и комар заревел танковой сиреной...

…Что понадобилось на «нуле» командующему, я не знаю. Нет, я слышал конечно, что он мужик со стальными яйцами, но чтоб вот так и на один из самых горячих участков?

Он говорил тихо, почти не разжимая губ, разглядывая перепаханное артой и минометами поле через трещину в стене единственного, чудом ещё не срытого до основания, дома в этой деревеньке.

- Удержали?

- Удержали, тащ ге…

- Не на плацу.

- Удержали…

Его голос стал ещё тише. Уголки губ качнулись вниз.

- Потери?

- Полбатальона двести и триста.

- Людей нет…

Он начал поворачиваться в мою сторону, а я вдруг понял, что он похож на памятник. Тот самый, что на Мамаевом Кургане - воин с автоматом и гранатой, высеченный из цельного куска камня.

И я этот кусок камня уронил. Потому что пулю услышал.

Кому рассказать - не поверят. Я бы сам в такое не поверил.

Но я её услышал и оттолкнул генерала, а моя голова оказалась там, где за секунду до этого была его.

А потом в мой шлем что-то ударило…

…Как там доктор сказал? «Крути дырочку под «звездочку»?

Не это главное. Главное - вот оно, рядом стоит. С омутами, которые слезами полны. Птичка-невеличка моя…

Горло вдруг сдавило, поэтому вышло совсем уж тихо:

- Здравствуй, милая, я вернулся… Как там сын? Толкается уже?..

…Макошь посмотрела на две нити в своей руке и улыбнулась. Потом на секунду отложила веретена в сторону, потянулась довольной кошкой и тут же тяжело вздохнула - её снова ждала работа.

Ведь нитей ещё очень много.

И как они переплетутся знают лишь те, кого люди называют богами.

Москва-Луганск 2021-2023