Игра в вирт

Глава 1

Посвящается моей матери

Именно — что виртуальная красавица — это семидесятилетняя старушка или веселый слесарь, а красавица в реальном мире может в виртуале оказаться угрюмым троллем или фиолетовой кошкой?!

М. А. Далин, из переписки. Полн. собр. соч., т. VI, с. 156, М., 2016.

1

Все знают, в пустыне легко умереть. От жажды, когда кончится вода. От солнца, сводящего с ума. От укуса ядовитой змеи.

И мало кто помнит, в пустыне можно умереть от холода. Ночью, когда воздух охлаждается стремительно. Шинели и теплые свитера здесь совсем не лишний груз.

Необычный рейд, то есть вполне обычный для английских пустынных крыс, но мы-то ребята совсем из другой оперы. И вообще – нас тут, по всем измерениям, быть не должно.

На востоке чуть-чуть посветлело, не привычка к походам, я бы не заметил приближения утра. Ветер погладил небритое лицо холодной лапой, потом, с восходом, он превратится в огненное дыхание дракона. Лучше бы ехать с вечера, но так слишком опасно без фар, дорога, точнее, то, что мы за нее условно принимаем, препоганая. Почки стрясем в ботинки, а желудки в... впрочем. неважно. Да и к месту мы прибыли бы как раз за полдень. А спрятаться там вблизи от точки «Орел» негде. Нет, лучше пришкандыбать по темноте.

Я обошел наш «Вилли»-джиппи[1], выкрашенный в выгоревший песочный, уже изрядно поцарапанный, постучал бутсом по покрышкам. Одна и восемь атмосфер, держатся, чуть приспущены для песка. Решетка радиатора выломана, сбоку от ее беззубого провала над бампером прилажен вертикальный цилиндр бачка, конденсирующего пар из радиатора. Иначе здешний жар порвет радиатор, как бульдог грелку.

Перед передним пассажиром, на месте снятого ветрового стекла – крупнокалиберный «Браунинг», патрон с указательный палец, сзади на стойке – спарка «Виккерсов-К», снятых с какого-то ветхого списанного биплана, весь кургузый кузовок забит канистрами, цинками, коробками. Топливо и вода: движение и жизнь. На капоте и то примотаны канистры. Патроны, детонаторы, взрывчатка. Для себя – почти ничего, самую малость. Все для других, щедро, от души. Пара запасок и специальные дырчатые «мостки» у заднего борта. Может, они помогут выехать из песчаной ловушки. Может, и нет. Тогда мы умрем от жажды, нас расстреляет «штука»[2] или первый же итальянский «аутоблинда»[3]. Если повезет, возьмут в плен. Чтобы расстрелять после допроса с применением. Что пнем по сове, что совой... Провал.

Что ж, выноси, песчаный ослик Иа. Если выбираешь SAS,[4] этот маленький свирепый зверек – твой боевой конь. Учись его любить и понимать. Грузовички – трехтонники, «Шевролетики» и «Фордики» коллег – пустынных скорпионов[5] куда вместительней, и трясет в них меньше, и можно хоть палатку закинуть, зато полного привода нет, а если что – вдвоем не вытолкать.

Подошел Магог. Будем вести машину, сменяясь. У него, в отличие от меня, араба по виду, светлая бородка и голубые глаза. Одет так же. Затрепанные шорты цвета хаки и выбеленная солнечным светом гимнастерка без эмблем, на смуглых кривоватых ногах бутсы и обмотки, на голове – нечистый белый кефи.[6] Улыбнулся, закурил сигару, щелкнув никелированной немецкой зажигалкой. Запах настоящей гаваны. Где только берет здесь.

– Будешь?

– Нет, – ответил я, – погань организм сам, клятый гяур.

– Кир, нам можно. Я тебе выдаю фетву.

– Вдруг потом привыкну, Синан-искуситель.– а он улыбнулся, похлопал мозолистой ладонью по дырчатому кожуху на стволе Браунинга. Блеснула золотая печатка перстня.

– Дятел выручит, на парься. И птички-синички... – Кивнул на «Виккерсы»: тонкие стволы со срезанными наискось раструбами пламягасителей и неуклюжие сковороды дисков явственно вырисовывались теперь в воздухе. – Начирикают. Прорвемся.

Твоими молитвами. Но водит он отменно.

Фосфорные стрелки на циферблате командирских часов – без пятнадцати пять. Выдохнув, я снова втянул ртом холодный сухой воздух: сердце что-то стучит неровно. Пора, милорды.

Садимся, заводимся. Обороты чуть плывут, западают. Магог произносит длинное витьеватое арабское ругательство с Иблисом и аш-шайтаном, звучное, как молитва. Мотор выравнивается. Помогло.

Где-то в пустыне, не для наших глаз, так же стартуют джипы и грузовики других участников этой странной войны.

Тронулись, на включая фар. Магог – за рулем, тонкий, облитый оливковым пластиком обод утонул в его кулачищах. Он поддал газу и с хрустом воткнул повышенную. Сиреневая в синих сумерках пыль веером вылетала из-под колес и оставляла за нами быстро тающий шлейф, словно дым уходящего пароходика. Песок заскрипел на зубах, я по примеру товарища опустил пылевые очки, затянул платком нос и рот. Толку немного, все равно наглотаешься, потом гадить будешь с песком пополам. Ливийская клизма, о да.

После скудного обеда – проклятый американский колбасный фарш, осточертевший СПАМ, и по полкружки теплой воды с жестяным вкусом, мы увидели самолет. Вроде бы, итальянский биплан, пятнистая козявка в голубой высоте. К счастью, он нас не заметил, а может, тянул домой на пустом баке. Больше до самой точки «Орел» признаков жизни не встретилось, разве что пара стервятников над скелетом верблюда. Что они пытались соскоблить с этих белейших костей, какие молекулы мяса, мне неведомо.

Закат догорал, тень надвигалась на пустыню. Я смотрел с запада, как и планировали, так не блеснут линзы. Хотя тут некому особо приглядываться. Типичный североафриканский аэродром. Несколько пулеметных точек, больше для порядка, ангары из рифленого железа, накрытые выцветшими масксетями, поодаль – бочки, хеопсова пирамида бочек и пара желтых трехтонных грузовиков. Полузарытые в песок саманные, или Анубис знает из чего там, белые домики, казарма охраны, казарма летчиков. На стоянках желто-пятнистые самолеты, а над всей этой идиллией Люфтваффе вместо знамени болтается полосатый ветровой конус на палке. А вот это уже ай-ай, пара малокалиберных «флак-38», скорострельных зениток, обложенных мешками с песком. Возле одной пушки над мешками маячит голова в пробковом шлеме и голые загорелые плечи. Бдительность на высоте. Только ждут наши бомберы, а не крыс из песков.

2

Я сразу его присмотрел. Немного на отшибе, с раскрытыми капотами, двухмоторный Мессершмит-110. Узкий, тонкий желтый фюзеляж в мелком крапе камуфляжа, белая полоса у хвоста и белые коки винтов. Блестит длинное остекление кабины, наполовину затянутое чехлом от небесного света. Кузнечик-кобылка, сухоногий, поджарый. С него и начнем.

Ну-ка... Из-за спинок сидений не так и просто одной рукой достать мой предпоследний шанс – «Томпсон» с неуклюжим диском. Добротная штука, под десяток килограммов, одного красного дерева сколько на приклад ушло. Еще позади картонные коробки с брикетами мелинита, вроде кусков серого мыла, только к каждому примотан часовой механизм. Надо выставить время, восьми минут хватит с лихвой. Теперь останется только взвести механизмы – и затикали ходики смерти. Химические взрыватели я брать не стал, ну их, не доверяю.

Магог медленно, задумчиво протирал от пыли тряпочкой стекла приборов – действие медитативное и совершенно ненужное, на приборы смотреть будет некогда, а простреленный радиатор мы почувствуем и так, по заклинившему мотору и последнему, свинцовому граду, бьющему по ставшей машине. Брони тут не навешаешь, все силы маленького автомобиля отданы грузу и скорости. Единственная наша защита – скорость. И немного везения. Сехмет и Анубис, золотая кошка гнева пустыни, черный хранитель горизонта, смилуйтесь над нами.

Я открыл облупленный зеленый цинк с желтыми пометками ammo 50 cal., стоящий на жестяной площадке рядом с «Браунингом», заложил тяжелую ленту из золотистых остроносых патронов в затвор. Рукоятью клац-клац. Каждый патрончик – с авторучку «Паркер» длиной, страшно работает по живому телу, руку или ногу режет как дисковой пилой. Самолет тоже далеко не улетит. Главное, не дать им взлететь, гадам.

– Магог, солнце ушло, пять минут на раскачку. Готов, брат?

Он кивнул. За что я люблю Магога – не болтлив. Жизнь выучила.

Останемся живы, и вся ночь у нас будет на побег. Если будет кому догонять. Будет, за аэродромы бошимстят люто.

Последние лучи позолотили обвисший конус над летным полем. Темнота пришла почти сразу, осталась только светлая полоска над дюнами с запада, там, гдестрашно далеко – океан. И стало холоднее, ветер полез за ворот стылыми пальцами, где-то зачихал и подал голос авиамотор. Готовят чего-то. Так-то ночью немцы воевать не любят, шалеют даже поначалу.

– Магог, расклад помнишь, молитву прочел?

Еще кивок. Сроду я не видел его молящимся. И я сказал:

– Вперед, Макдуф, и правь, Британия! Песок тоже волны!

Джип вылетел из-за бархана, подпрыгивая и ревя мотором, понесся к условной границе аэродрома. Страх пропал, страху места больше не было. Был темный ночной ветер в лицо и цель впереди. Никогда к этому не привыкнуть, ерунда, будь ты хоть ветеран трех войн.

Время начало раскручивать безмозглую часовую пружину.

Магог врубил фары у самого «сто десятого», я наощупь взвел взрыватель, кинул кусок «мыла» под толстый пневматик шасси, приник к пулемету. Магогу не надо было указывать – он точно рванул машину к топливным бочкам, а я стегал пулями несущиеся на нас самолеты. Горячие гильзы хлестали куда-то в темноту справа.

Граната Миллза, холодное зеленое яйцо в сетке бороздок, на секунду оттянула ладонь – и полетела за бруствер одной из зениток. Рвануло, кто-то с криком вылетел оттуда, растопырившись.

Браунинг оглушительно рычал, визжал рассеченный пулями металл, рушились плоскости, фюзеляжи, что-то чадно горело. И наконец мы у бочек.

Две порции вкусной тунисской халвы.

Вот тут по нам врезал пулемет. Не обладай пулеметчик мозгами, тут мы бы вместе с бочками и половиной аэродрома взлетели в небеса. Обладай стрелок опытом ночного боя, он бы пропорол нас, не задев бочек. Но он увел трассу слишком далеко. Я перегнулся назад, на ходу перехватил лакированные рукоятки «Виккерсов», ударил по прерывистому огоньку. Пулемет умолк, вряд ли я попал, наверное, клинанул нечищенный затвор у перепуганного неряхи.

Вперед, вперед, пока не опомнились! Завопила сирена, в свете фар на полосу выскочили несколько полуодетых, и я смел их очередью, успев увидеть, как у одного слетела оторванная белобрысая голова. Джип прошелпо телам, тряхнуло.

Взрывчатка к казармам, еще – к белому домику, над которым висел невидимый уже конус. Вторая зенитка подала голос с того края аэродрома. Нет, у этой позиция неудачная, не зацепит.

Кто-то храбрый и глупый запустил-таки мотор, на рулежке появился темный остроносый силуэт «штуки» с прозрачным горбом кабины. Магог вписал джип в поворот, со скрипом тормознул, меня швырнуло вперед. Но неважно, я уже стиснул рукоятки и вдавил кнопку спуска. Кабина и мотор, одной длинной строкой. Самолет смолк, прокатился по полосе еще немного, уже с остановившимся винтом, и вспыхнул, как пропитанная бензином ветошь. Желтое жадное пламя перекинулось на угловатый киль, высветив контурную свастику.

Я хлопнул Магога по плечу. Джип дернулся и набрал ход, взвываямотором. Теперь в темноту, поджав хвост. Сзади снова застучал МГ[7] Светящаяся, призрачно красивая трасса прошла выше и левее. Магог выключил фары, так мы рисковали сесть на мосты или опрокинуться, но перестали быть мишенью.

Вырвались.

Вот тут я смог глянуть на часы. Двести восемнадцать секунд прошло. Двести восемнадцать ударов моего сердца.

Бомбы сработали. Столб яркого, оранжево-белого огня поднялся от бензохранилища, в его реве потонули остальные взрывы. Кажется, я спиной ощутил жар, но ветер скоро унес воспоминание, свет потух, оглядываясь, я видел зарево и слышал далекий гул. Сирена, и та заткнулась.

Мы уходили в пустыню, теперь нам могла помочь только маленькая светящаяся картушка компаса у приборной панели. Магог, наконец, соизволил перекричать стон мотора и скрежет коробки передач:

– Отлично, как корова языком слизнула! Одна блоха и столько переполоху!

– Не обзывай нашу клячу блохой, обидится! Как приборы?!

– Целы, пробоин нет, адмирал!

– А шкура?!

– Ноготь сломал!

– Ты как баба! Золушок, туфельку он потерял!

Ветер забрасывал слова обратно нам в пересохшие глотки.

Теперь можно было выкрикивать тупые шутки и всякую чушь. Меня отпускало, разжимались тиски где-то под сердцем. Победили, наследили и ушли. Не так и много осталось. А самолеты они не подымут, не до того им.

3

На дорогу до точки «Брама» мы потратили восемь часов. Ехать приходилось неспешно, пару раз попадались песчаные ловушки, и Магог, а потом я на пониженной обходили их подальше, потом пошли вади – высохшие речные русла. Джип тянул, как добрый мул, побрякивали канистры, потряхивало, звякали гильзы на полу. В рот Магогу попал кто-то насекомый, несмотря на платок, теперь он отплевывался, не отрывая рук от руля, и слабо ругался.

Рассвет застал нас в пяти километрах. Солнце тугим клубком огня поползло на небо, разгоняя мрак и слепя меня в угол правого глаза. Неприятно. Но дополнительный ориентир, от курса мы не отклонились. Если кто-то и искал нас, теперь поздно, от одиночного самолета как-нибудь уйдем, а до «Брамы» близко. Там должны ждать свои.

Несколько белых глинобитных домиков с плоскими крышами и стрельчатыми окнами, поодаль сгоревший, истерзанный снарядами до неузнаваемости черно-рыжий «Крусейдер»[8] без гусениц, с загнутым книзу тонким стволом двухфунтовой пушки. В центре поселка главная драгоценность – колодец. Низкое кольцо белых камней, ни ворота, ни шадуфа. Пустынный колодец, куда просто бросают ведро на веревке и ждут – если Аллах не разгневался, и вода не ушла, погонщики и верблюды получат пару-тройку ведер нечистой теплой жижи. Пару-тройку ведер жизни. За нее надо заплатить местным, и платят щедро, так что без колодца давно исчезло бы само поселеньице.

Я только поднял бинокль, готовясь командовать остановку, когда Магог выкрутил руль, и вовремя.

Вуум-ахх! С меня рвануло кефи раскаленным воздухом, джип скозлил всеми колесами, но не перевернулся. Теперь я и так видел, как среди белых домиков ворочается желтая туша. Вот это попали!

«Тигр», невесть откуда. Затаиться тут ему, шестидесятитонному, мудрено, да и не надо. Округа на ладони. Коленчатый ствол «ахт-ахт»[9] с набалдашником дульного тормоза уже выцеливал нашу козявку для второго выстрела. В пустыню не убежать, у него дальность «руки» километра полтора.

– Туда! – другого решения не было. Магог понял.

Бросил джип вправо, влево, погнал его к поселку так, чтобы между нами и зверем все время маячили строения. Машинка наша бешено содрогалась, движок выкручивался вовсю, я дал пару очередей, в нелепой надежде зацепить его прицелы. Мы оказались за саманной стенкой домика в тот момент, когда танк шарахнул снова. Кажется, у меня заложило уши и мир куда-то поплыл, но домик устоял. Танк вряд ли удалится от колодца, и все равно мы его услышим. Мы вытряхнулись из джипа, я подхватил бесполезный, в общем-то, «Томпсон», Магог пару столь же бесполезных осколочных гранат. Взрывчатки не осталось – ее и перед рейдом было в обрез. Едва ли и она пробила бы броню этого чудища, но все же... Ах, ну вот же собака! Нет, скорее кошка. Тупаякошка с пушкой.

Глупые мысли не мешали мне пробежать с автоматом наперевес по комнатам, бедным, с голыми стенами, убогими ковриками на полу и тощими тюфяками на лежанках. Какие-то горшки, веревки, черепки посуды.

На одном коврике широкая темная полоса.

Я прошел в комнатушку и увидел мертвеца. Наш, англичанин, в таких же, как на нас, гимнастерке и шортах, на голове «тазик для бритья»[10], выкрашенный в желтый, по нашивкам и погонам – рядовой, пехота. Винтовка Энфильда с открытым затвором попалась мне под ноги, россыпь гильз рядом и ни одного целого патрона. Он лежал, обхватив зеленый деревянный ящик, застиранная белесая ткань на груди побурела от крови, а лицо было спокойное-спокойное, и глаза закрыты. Лет девятнадцать, не больше, еще щетина толком не отросла. Из пополнения.

А на ящике красная надпись ТNT, как в кино. Мне пришлось расцеплять его вялые руки, чтобы открыть крышку. Аккуратные бруски тола, завернутые в желтую полупрозрачную бумагу. Вот это подарок с того света, за это спасибо.

Магог обиделся.

– Я лучше вожу, я сам попробую. Ты газ с тормозом спутаешь.

– Отвали, слепой тушканчик, – сказал я намеренно грубо, – я командир, я решаю, я придумал, мне и расхлебывать. А ты будь готов.

– Я и так всегда, как юный скаут, – проворчал он. Приладил мой «Томпсон» поудобнее у окошка, так, чтобы из танка не увидели раньше времени. Отсюда, если вытянуть шею, можно было рассмотреть часть желтой широченной прямоугольной кормы с четырьмя пустынными воздухофильтрами и коробчатой бронировкой пары выхлопных труб. На забашенном ящике большой номер черно-белым контуром: 712. Проклятый зверь из 501 тяжелого батальона. Ждет, затих. Сука.

Послужи нам напоследок, ослик Иа, хоть и жалко с тобой расставаться.

Последний оставшийся часовой взрыватель на полторы минуты. И примотать к одному из брусочков взрывчатки. Ящик в кузов джипа, ненужное мы оставили, кое-что полезное выгрузили, хоть толку в этом не будет. Может, кто еще набредет.

Я завел мотор и включил передачу. Магог махнул рукой и скрылся в доме. Так, минутку... выжав скрипнувшее сцепление, я вырулил к боковой стене, до «Тигра» каких-нибудь метров сто, но ни бегом, ни пешком нам эти выжженные солнцем, вытоптанные верблюдами метры не одолеть. Только так.

Очередь из Томми-гана, в воздух, и сразу же взрыв ручной гранаты между мной и танком. Газ! Колеса прокрутились со скрежетом, поднялась туча пыли, но мотор не заглох, я тоже водитель ничего.

Джип вылетел из-за угла, пока в броневой коробке «Тигра» еще отдавалось эхо взрыва. Некогда вилять, прямо!

Они сообразили, цилиндрическая башня начала поворачиваться, застучал спаренный с пушкой пулемет. Цум тойфель вам в глотки! Башнер почти успел нащупать мою машину, когда я выпрыгнул, ударился коленями и локтем, покатился, замер, распластавшись.

Джип промчался оставшиеся метры и врезался мордочкой в корму танка, словно за задницу укусить хотел.

Взрыв. Гром и удар великанским кулаком воздуха. Я думал, меня расплющит, как лягушонка. Окатило жаром, песок хлынул в легкие, глаза закололо – впопыхах очки-консервы я не опустил, а теперь потерял.

«Тигр» не сдетонировал, как я надеялся, но над кормой полыхало веселое пламя. Черный дым застилал картину, но я видел, из распахнувшихся люков полезли темные фигуры, словно черти убегали из ада. Тогда застучал магогов автомат, фигуры попадали, один успел выбраться и рухнул уже у гусеницы. Магог высадил, наверное, патронов сорок из полусотни в диске, нашпиговав их сорок пятым калибром, как индеек маслинами.

Вот и он сам, прибежал, сжимая «Томпсон». Кинулся на меня, давай ощупывать, я едва отбился, и без того голова гудела колоколом, в глазах плясали мошки. Он помог мне подняться.

– Погоди, – сказал я, – вторая граната осталась?

Он кивнул, отвел меня к колодцу, бросил рядом лязгнувший автомат. Потом полез на воняющий бензиновым и резиновым дымом, чадящий «Тигр», выдернул кольцо и аккуратно опустил гранату в командирский башенный люк, откуда свешивался труп в черной куртке. Спрыгнул, подбежал ко мне. Три, четыре секунды. В утробе танка глухо рвануло. Теперь точно безопасен.

Мы повернулись к дохлому «Тигру» спиной. Как дети, взялись за руки и шагнули через край колодца.

4

Падение.

Чернота.

Оранжевые трехмерные буквы перед глазами. Нет, не красное «Окончательная гибель. Пошел вон в реальность, сосунок». Я всего лишь мысленным приказом взял тайм-аут. Я устал, еще не до боли во всем теле, не до кровавых мальчиков в глазах, но устал. Волосы заметно намокли, и на виске сама собой неприятно, бесконтрольно бьется жилка. Брек. Тайм-аут.

Тайм-аут.

За весь адский рейд Игры каждый из нас имеет право на сорок минут отдыха, в любой пропорции поделенных между уровнями. Я набрал из них четыре минуты. Это много. Но надо настроиться, первый тайм всегда бьет по нервам сильнее прочих. Хорошо еще, в Африканской кампании не было особых зверств, «война без ненависти», стало быть. Бритты и дойчи с макаронниками гонялись друг за другом по пустыне, как лис, шакал и бульдог, колоритно и утомительно, но трусовато.

Будь тут сожженные русские села, виселицы, горы трупов моих предков, мне было бы куда хуже. Интересно, Магог откуда родом, что было бы «по больному месту» для него? Может, Вьетнамская? Нет, он не азиат, слишком характер прямолинейный.

Большая Игра, призовой фонд – на полжизни хватит, и шикарной жизни, но и попадают сюда самые отпетые игроки. И болевой порог у игроков тут на пределе законного, говорят, раньше и смерти случались. Организаторы не отрицают и не подтверждают, ведь тем больше азарта. А по закону к ним подкопаться мудрено. Юристы все еще мало что соображают в мире вирта, так, крючков и меток «туда-сюда не ходи» кое-где понаставили, а толку...

Точно – случиться может что угодно и как угодно. Виртуальность, или просто «вирт», как у нас говорится, дураков учит, а умных морочит.

Мы с Магогом три года вместе шли к участию, три года в вирте, в играх разных уровней и типов. Тренировки почти ежедневно. А я так и не знал даже, мальчик он или девочка, и сколько ему лет. Не говоря о национальности. «Если парень ты румяный, братец будешь мне названый...». Он, впрочем, обо мне тоже мало что узнал, разве что примерный возраст. Возраст превращения молодого дурня во взрослого мудака, этак за тридцать.

Классический, школьный пример, в пятом классе, на курсе начальной психологии дают. Крыса, которой вживили электрод в центр наслаждений, и сунули в лапки рычаг, чтобы включать ток. Давила рычажок, без сна, пищи и отдыха, пока не померла от истощения. Мир ее тушке.

Мы – лучше? Прямая стимуляция центра наслаждений у человека во всех странах запрещена – уголовная ответственность. Ну, дракона закона все одно всегда найдутся желающие обойти с хвоста, бо неповоротлив и глуп.

А то, что потребляем мы, сильно умнее-то? С другой стороны, многие страхи оказались напрасными. Киберсекс не заменяет реальной любви и даже «простой» привязанности. Так что пары знакомятся в сети и только потом – в реале. И ничего, живут вместе, вон, мои мама с папой так когда-то познакомились.

Я снял с головы «корону» и положил на стол перед монитором. Да, у меня еще сохранился этот плоский пережиток на ножке, и клавиатура перед ним. Печатать на древней клаве мне нравится больше, чем на «невидимке», буквы, висящие над столешней в виде голограммы, по мне, вещь совершенно умоисступляющая для здравого рассудка.

Надо поторопиться. Сбегать, извините, в нужное местечко, сменить там памперс. Неаппетитно, что попишешь. Сжевать пару бурых солоноватых плиток специально добытых армейских концентратов. На этом организм протянет суток двое. Ну и напиться вдосталь. Обманывать тело вирт-кушаньями можно какое-то время, но не до издевательства, иначе компьютер засечет и выкинет в аварийный «голодный» тайм-аут в самый неподходящий момент. А если квота отдыха уже выбрана, то и поражение засчитают.

Берлога холостяка, вот моя обитель. Комнатка, кладовочка, забитая электронным железом, которое жрать не просит, а выбросить жалко, кухонька, сортир. Отстающие поверху серенькие обои «привет, СССР», грязно-белая краска потолков по углам заметно осыпается и идет сырыми пятнами. Под потолком, правда, не лампочка на шнуре, лампада алкоголика, а вполне себе абажур из пыльного голубого пластика, наследство прежних жильцов. Мебель... ну, и так понятно. Воздушный матрас, не занимающий места днем, изобрели прямо для меня.

Съемный притон на час. Такой берут студенты и безнадежно женатые бюджетники, покувыркаться с дешевой девкой. Тараканы и те не заходят – есть нечего. Только вместо голой красавицы на стенном голографическом плакате – боевой вертолет «Супер-Апач» в развороте. Красотка нагоняла бы на меня тоску по иной жизни. Да и чего-чего, а уж поддельных девиц в вирте...

За пришторенным окном с серым, по настроению, светофильтром – Москва и осень.

Я сам из понаехавших, потому, наверное, так не уж люблю этот город. Мегаполис-паук, сосущий кровь и мозг почти уже дограбленной страны, раковая опухоль. Гнойник, прикрытый парчой – выжечь бы тебя ядерным очищающим пламенем на тридцать три метра вглубь... ладно, время ушло, «корону» опять на голову. Соединение.

Огонек в окошечке донжона старомодного системного блока в виде белого рыцарского замка, стоящего у стола, стал из желтого зеленым. Соединение с мозгом ОК.

Приемопередатчик, связывающий мозг почти что напрямую с компьютером, и правда похож на корону – иные идиоты покупают китайские, с фальшивой позолотой и зубчиками антенн под зубцы королевского символа. «Корона» – она ведь и правда может сделать королем нездешнего мира, пусть для себя одного.

Моя темно-синяя, без надписей и узоров, и антенны на ее легчайшем углепластиковом обруче – это именно антеннки. Профессиональная модель «Альдебаран-Тау» японской разработки.

Старые электронные костюмы с датчиками теперь в музеях. Мозгу достаточно для полноты ощущений правильно подобранных импульсов «короны», на черта еще вентиляторные ветерки в лицо и дождик из разбрызгивателя. Да, и такие извращения были на заре виртуальности.

А еще тогда попадались забавные старые фильмы вроде «Матрицы», и нелепые фантастические книжки про вирт. Кажется, даже бумажные книжки, электронные читалки были хрупки и дороги. Как там, «Лабиринт поражений» или «Замок напряжений»... автора и не упомню. Модемы и телефонные линии. Это такие металлические провода, применяли в дооптоволоконную эпоху. Визуал даже без примитивной 3Д+ графики.

Каменный век, конечно. И представления оттуда же.

Снова темнота, и вот – голубые буквы сияют, словно кометы.

Второй тайм

[1] Виллис МВ производства США, самый массовый легковой вездеход Союзников.

[2] Ju-87, немецкий одномоторный пикировщик.

[3] Колесный итальянский броневик, чаще с пушечным вооружением.

[4] Спешл Айр Сервис – десантно-диверсионная служба английских ВВС, здесь речь о ее «пустынных моторизованных патрулях» для дальних рейдов в Северной Африке во время 2МВ.

[5] LRDG, Лонг Рейндж Дезерт Груп – пустынные группы дальнего действия, сухопутные «конкуренты» групп SAS, имели круглую эмблему со скорпионом.

[6] Род бедуинского головного убора из двух платков, прикрывающий плечи и шею.

[7] Машиненгевер, немецкое название пулемета.

[8] Британский крейсерский танк.

[9] «Восемь-восемь», популярное жаргонное название 8,8 см немецкой пушки.

[10] Английский стальной шлем Мк II прозвали так за широкие покатые поля.

Глава 2

5

А сколько всего глав – неведомо. Не больше девяти. Так интереснее. Спасибо, милые неведомые организаторы. Жаль, вас в том «Тигре» не было. Я бы приласкал. В горле снова пересохло – пока есть время, я выдвинул ящик стола, вслепую достал из нескольких заготовленных бутылку-«соску» с витаминной водой. Ананасная, приятно. Люблю поставить воду с разными вкусами, а потом выбирать случайно. Вроде игры в игре.

У игроков сильно богаче есть даже личные медкомбайны, вливающие им всякую гадость в занятое игрой тело. Ну и кормящие через трубочки. Мрак.

Три, два, один... провал в черную дыру, неприятное ощущение, пока стабилизируется сигнал, как говорят, «пока синопсы прибалдеют». И я открыл глаза и встал на ноги.

Ноги в разношенных черных сапогах со шпорами, трава зеленая и мягкая. Вроде бы обычная, родная. Воздух теплый, пахнет хвоей, ветерок чуть заметный, муха под ухом гудит, надоедая. Обычная с виду муха. Не Арктика, ненавижу я игры в холоде. Да еще когда снег в обувь забивается.

В обычной игрушке игрокам позволяют выбирать облик, оружие, транспорт. Но в большой Игре чаще всего нет. Вот и тут – я уже одет в какой-то дрянной средневековый костюм, простая белая рубашка без кружев и хотя бы пуговиц, с завязками на вороте, еще черного бархата потертый камзол, серые штаны с буфами и кожаной середкой, простая шпага на перевязи воловьей кожи, синий суконный плащ без галунов. Ладно, все по размеру и довольно чистое на ощупь и запах.

На лице я нашарил бородку и загнутые усы. Мушкетер? Бретер? Кондотьер? На голове фетровая шляпа с розовым пером, волосы сальные и длинные, черные, вроде бы со следами завивки. Вокруг никого, Магог исчез, конкурентов тоже нет.

Иногда игроки могут встретить друг друга в вирт-пространстве уровня – и обычно ничем хорошим встречи не заканчиваются.

Ну-ка, волшебное слово: «вызов принят».

И в памяти всплыли потребные знания, имена, заклинания. Все как будто свое – неопытные новички, бывало, снимая мнемоблок (ох, любопытство)заигрывались, становились «виртовыми», сами принимали себя за своих персонажей. Медики в дурдомах и не удивляются давно.

У нас в Игре блокировка отключена. Мы привычные, а в конце уровня ложную память сотрут. Дойди только. Или погибни.

Так, кто же я в здесь и сейчас? Что за мир, свет мой, корона, подскажи.

Лес вокруг, в основном хвойный, папоротник-орляк, сосны, молодые, красивые, с красноватыми гладкими стволами. Солнце пробивается сверху, скорее закатное солнце, кожу лишь чуть согревает. Дивно. Земля и Земля. Родина мать. Муха сгинула, зато зажужжала какая-то мелочь, садилась на лицо, но не кусала. Не гожусь ей, невкусный? Ну и отлично.

Тропинка едва пробитая, может, и звериная, под ногами. Кстати, на таких каблуках ходить и не доводилось, надо привыкать. Не самая удобная обувь для леса, для кавалериста скорее... а конь что же? Давайте коня, конокрады!

Чужие, вложенные воспоминания всплывали в голове. Кто-то умелый делал, однозначно. Приходилось все ж напрячь волю, чтобы не ощутить себя виртанутым, сохранить родное «я».

Итак, я некромант. Хорошо. Люблю плохих парней. Начинающий, не очень сильный, три-пять заклинаний, два-три скелета-солдата. Враги сожгли родную хату в деревне с названием Голлумасс (дрянной юмор, не люблю, хотя сам-то едва сдержал гыгыканье). Сожгли слуги Черного властелина Десториуса из мрачного горного замка Рюбецаль. Сгубили всю мою семью. Иду в Рюбецаль месть мстить. Ну и спасать там, кого придется.

Пошло. Протерто до дыр в сюжете. Издевательство. Но что с Магогом? Или он сейчас выйдет из-за сосны в виде прекрасной эльфийки с отшибленной памятью? И влюбится в меня с первого взгляда?

Нет, эти самые дела в Игре не возбраняются, хотя, конечно, никакой педофилии и подобного. К счастью, я не из числа озабоченных.

Кусты поблизости зашевелились, и на меня вышел вороной конь. Взнузданный, под низким седлом, со стременами и какими-то вьюками на крупе.

Открыл пасть, именно что пасть, со здоровенными клыками (он что, мясоед? Кто ж такую тварь придумал-то, угодниче Николае?!) и сказал низким, вибрирующим голосом:

– Привет, Кир. Это ж я. Заколдовали вот, демоны.

Магог. Дружище.

Да вашу ма...теринскую плату!

Удила мешали Магогу говорить, так что узду я снял к лешему. Повязал псевдоконю вокруг шеи ремешок-кордео, держаться. Пусть местные заранее впадают в ступор от моего конноспортивного умения, еще мастером выездки прослыву. Во вьюках нашелся нормальный такой походный набор, включая даже маленький арбалет темного дерева и пучок стрелок в кожаном колчанчике. Да еще в его боковом кармашке костяная трубочка зеленой мази, заткнутая тщательно навощенной пробкой. Ага, псевдопамять подсказывает – парализующий яд, стрелки мазать. Ну, хорошо, что я не эльф, мне подлые приемы в самый раз.

Нет, не зря люблю плохишей. Были в мешках и еще яды, в крохотных глиняных горшочках, очень плотно закрытых, и какой-то черномагический компас в виде птичьего когтя, растущего из квадратной деревянной дощечки с ладонь,все время указывающего в одну сторону света. К замку бедняги Десториуса, ясно. Ох, придется ему несладко от стаи разъяренных игроков.

Главное, там были серебряные с виду монеты в прочном замшевом кошеле, круглые, с какими-то дракончиками на аверсах и подобием короны на реверсах. И еда – копченая дичина, кожаная фляга с плохим пивом, что-то типа горского сыра в косичках. Запах не ахти, но хоть прожевать можно.

– А тебя чем кормить? – спросил я, – сырого мяса тут не вижу, дичи на один твой клык. Меня сожрешь?

Он неохотно принялся жевать папоротник, пробурчал:

– Ничего, есть можно. Похоже, я всеядный. Невкусно, конечно, ммда.

– И на том спасибо. Клыки вот такие на черта?

– У авт-ров сц-нария спроси. Хотя они, каж-тся, не сми придумли. Модный трнд.

– Чего ты мычишь, волчья сыть?

– Тренд, умм... – он прожевал папоротник, переступил шипастыми подковами, такими только по гололеду скрести, – герой или героиня нахдит ворного коня с зубми. Гворщего и ехыднго. В кждой втрой книжке фентезятны. Ты прост не читал.

Такую ересь кто упомнит. А вот пригодилось бы. Нет, среди сценаристов точно была девушка, пописывающая подобную гадость. С удовольствием превратил бы ее в жабу. Жирную. Бурую. С бородавками. На всю жизнь, хоть зацелуйся с царевичами.

- Вот как пить девица сценарий писала. Дубовая кондовая дура. Воображала себя ехидной ведьмой.

- Чво сразу двица? Мужуки ешо срамне, ешо и порнуху напихат.

- Порнуху можно, я за. Эльфийки сисястые с нимфоманией, похищают красавцев вроде меня в ад лесной матумбы. Но не, засудят, импотенты.

- Похабнык. Тьху.

И чего его заузило?

В сущности, субъективное время вирта можно растянуть, есть способы, и немало, но чрезмерно ими увлекаться чревато, получится раздрай для психики. Так что бултыхаться нам в сем дивном, но не новом мире суток трое, не более, значит, и замок Рюбецаль не так уже далеко, и способ победить обормота Д. имеется. Логика всегда была моей сильной стороной. Магог подумал и согласился. Хорошо ему думать, коню, у него теперь голова большая.

Я – игрок. Я не стыжусь, я этим живу и подчас даже зарабатываю. Иногда и недурно. А все же насилия с кровишшей не люблю ни в жизни, на в мире вирта. Хитрость, коварство, обман, да, на том стоит виртуальный мир, кривое, но в чем-то зеркало реального. Но я бы предпочел мечу на поясе руль гоночного болида или штурвал самолета в руках. Я говорил, водить я немного умею. А тут все «пойди, найди да победи». Может, можно с этим Дес... Дестроусом договориться, чтоб пропустил? Почем только знать, каковы условия. Коня мне терять нельзя, виртуально женату быть тоже вроде бы ни к чему, да и времени нет. Вот разве насильницы-эльфийки…

О нет, создатели Игры не дурнее нас, тупой примитив шутера «убей всех, Господь узнает своих» здесь не прокатит, тем паче у таких игр-«бродилок» давно сложились законы жанра. Например, прекрасные воительницы (да, с бюстами) и против какие-нибудь зеленокожие, на «о»: орки, огры, в общем, олени для полировки меча героя. Их много, они тупые и игроку не жалко порубить их в шашлык.

Отдаленные отзвуки превратились в глухой лязг настоящего, не легкосплавного оружия, и на прогалине, возле огромной дряхлеющей сосны с разлапистой кроной, мы увидели именно то, чего я боялся.

Юная воительница со странными лиловыми кудрями до пояса, в костюме вроде моего, длинной шпагой отбивала нападения полудюжины лысых и зеленокожих в ремнях и набедренных повязках, в подобиях сандалий с завязками. А вооружены солидно, кривыми ятаганами, или как их еще назвать, эти волнистые клинки с мою руку длиной. Зеленые гортанно вскрикивали, девушка дралась молча, и крови на ней я не заметил. А двое из ее противников явно хромали.

Магог устало, как-то очень по-животному вздохнул:

– Можт, не ввяжемся, Кир? Нам тольк девк с ножми не хватло, чтоб цирк-шапто открыть.

– Горбунок ты мой, это Игра, тут ничего случайно не происходит. По крайней мере мы должны так думать, – ответил я, роясь во вьюке позади седла, и готовя нехитрый инструментарий. – А ты пока помолчи, мало что подумают про говорящих коней.

Героиня тем временем наискось распластала одного нападающего, кровь у того оказалась вполне обычная, красная, и меня передернуло. Довольно, развоевались.

Щелк, щелк, щелк, щелк...смазанные парализующей дрянью стрелки нашли мишени. Хорош самострельчик, так бы и взял на память отсюда, на курильщиках с лестничной клетки, например, опробовать. Я спешился и зашагал к поляне, хлопнув коня по крупу, мол, тебя я попрошу остаться. К каблукам почти привык, и то хорошо.

Две-три секунды, и повалились зеленые, как пластилиновые куклы. Живые, но к войне непригодные часа на два. А нечего, нечего вшестером на одного. Я неспешно подошел к девице, издали показывая пустые руки. Она картинно отбросила со лба длинную витую прядь ненормального, небиологического цвета. Ага, уши-то явно заостряются кверху. Глаза почему-то желтые, личико привлекательное, несколько стервозное. Кто там, за лицом, наивная компьютерная программа или еще один коварный игрок-конкурент?

– Благодарю, человек, – заявила она тонким девчоночьим голоском, – но я сама бы справилась. Я – воительница Айтен, из Загорных полуэльфов. А кто ты и куда держишь путь?

Велиречавость ее меня не удивила, скорее позабавила. Обычно таких мультоподобных персонажей с дикими волосами, да еще из ублюдков от эльфов, выбирают страшненькие школьницы или пожилые извращены, но, судя по речи, персонаж игрушечный, чистый виртуал, бот.

Я наплел ей про бедного телохранителя, изгнанного за шуры-мура с дочкой заказчика (если это настоящая девица, они такое любят), стараясь подделываться под нелепо-высокопарный стиль, ну а это, мол, оружие для самозащиты.

– Не продашь, о искусный? – сразу же спросила она, приводя одежду в порядок. Костюм ее смотрелся побогаче моего, кожаный колет с золотой вышивкой, рубашка с кружевным жабо, штаны из вишневого бархата... сапоги... чем-то они меня насторожили, я не успел понять чем, когда она нагнулась над одним из...орков, троллей? И возмущенно, мне показалось, сказала:

– Он все еще дышит! Что за ядом ты их угостил, недоучка?! Я думала, ты опытный ассасин! Даже хотела взять тебя с собой.

Этот недоучка ее спас, но я предпочел ответ по существу:

– Так это не яд, просто парализующее зелье. Зачем мне их убивать-то?

Не отвечая, она подняла свою шпагу с витым золотым эфесом и пришпилила зеленого бедолагу к траве, сразу под ребрами.. Хлынула алая кровь, насаженный на клинок задергался и затих.

Я еще не пришел в себя – от милой девушки подобного не ожидая, дурень, когда она шагнула к следующему, подымая острую сталь.

– Прекрати, они безопасные, курва! – выкрикнул я, и вот тогда-тословно прозрел. Сапоги! Да не иначе, нашли их ей там же, откуда выудили мои, из того же хранилища файлов. Точная копия, один в один, не считая размера. И царапина на правом голенище наискось.

А ведь я совсем уже поверил - передо мной программа. Она зыркнула мне в лицо, и тут же перед глазами моими сверкнула блестящая полоса. Целила в то же место, пониже ребер.

Фехтую я не так уж блистательно, да и достать из ножен клинок она не дала бы. Зато стреляю порядочно, а плащ, накинутый на плечи, позволил скрыть кое-что в руке. Щелкнул арабалетик, и Айтен-вояка рухнула на спину, возмущенно глядя на стрелку у себя под левой грудью. Маломощной игрушкой, конечно, не нанести серьезной раны через колет. Но обездвижила надежно. Рот еще какое-то время служил ей, и теперь эта вырожденка поливала меня отборной помоечной бранью, я даже заслушался, угадывая соотечественницу. Или соотечественника? Нет, тот по мужским причиндалам прохаживаться бы не стал. Пусть компьютер отменно переводит наши слова, идеально подгоняя к ним даже и движения виртуальных губ, такое он вряд ли осилит, это, видимо, что-то в крови.

Язык у нее заплелся, последнее, что она выдавила, стоило бы сказать первым:

– Ты ведь меня убьешь, гнида? Или сначала... попользуешься, маньяк хренов?

Магог, подошедший и положивший тяжелую голову мне на плечо, ответил вместо меня:

– А он еще подмает, с чего нчать, лахудра крашная.

Похоже, проняло. Но тут глаза у нее закатились, пошлая девица отключилась.

Магог дохнул теплом мне в волосы, тронул бархатными губами за ухо:

– Есл б я тбя не знал, псоветовал бы прирезать. Можт, решишься, хомо гманистус?

– Ну, пусть лучше помучается. Даже если б могла отыскать, догнать нас ей не на чем, лошадь свою она потеряла, говорящую или нет.

– Вряд ли гворящую. Кто с ткой идти в Игру в паре соглсится.

Я обшарил поверженную, без особого, впрочем, охальства, потом перешел к зеленым. Завязанные грубые кошельки с толикой монет на поясах, пара черствых ломтей серого хлеба за поясами. Если мешки и были, должны быть, то побросали перед боем.

Один, на вид постарше и поморщинистее прочих, получил, наверное, меньшую дозу, он моргал и шевелил губами, когда я подошел. Зубы желтые, но вполне человечьи. Расширил раскосые темные глаза при виде арбалетика, но я спрятал руку за спину. Зеленый вожак немного расслабился.

– Я вас не трону, понятно? Не нужны вы мне. Паралич пройдет. Ты слышишь, зеленый?

Он пытался заговорить, через хрип я различил:

– Она... она убила... мою дочку и внука... просто, в лесу... что орки... – пожалуй, мне стоит погрузить эту ассасинку на Магога и увезти подальше, пока орки не пришли в себя. – пос...лушай, ты... не убийца, ты... возьми под деревом... моем мешке, амулет, нужен тебе...воз...красная выши...

– Понял я тебя, – сказал я, – лежи, через час пройдет. А девку я заберу, больно кровожадна. И амулет возьму, не брошу. Спасибо, что ли.

Я бросил рядом с ним его кошелек и пошел к дереву. Там, во мху, меж змеистых бурых корней, лежали пять или шесть заплечных мешков. Один вышитый красной нитью, довольно сложным угловатым узором. Кроме точильного бруска, завернутых в чистую тряпицу кусков копченого мяса и запасных, что ли, остроносых кожаных сандалий, с самого дна я вытряхнул зеленый ромбовидный камень в тусклой медной оправе, на медной витой цепочке. Не особо красивый, похожий на белесый дрянной нефрит, да и оправа простенькая. Амулет я положил во вьюк к Магогу, погрузил бесчувственное тело девицы, забрался сам (спина предательски стрельнула болью, аж пот пробил), и мы потрюхали прочь, туда, куда показывал мой идиотский «компас».

– Ну не везет мне с женщинами, – сказал я Магогу. – И с настоящими вот так же.

Тот только фыркнул.

Девицу я сгрузил в кустах в ста шагах от деревни, она уже ворочалась – будет как новая, бодрее сокола, с которого сняли колпачок. Интересно, все это ее хоть чему-то научит? То есть ее реальное «альтер эго», конечно. Не стоило бы, но шпагу я ей все же оставил. Мой конь этого совершенно не одобрил.

По пути Магог просвещал меня в отношении подобных нынешнему миров. Со стороны это выглядело безумно – черный клыкастый конь поучает своего седока, а тот то сквозь слезы смеется, то испускает проклятия. Не иначе, Магог в ранней юности был любителем подобной макуло-литературы. Я задал ему прямой вопрос, и он прямо же ответил. По крайней мере, я всей душой надеюсь, что ответил правду – сам он подобной гнили никогда не писал.

Я даже попытался (свят-свят) заговорить со своей шпагой. К великому счастью, шпага оказалась как шпага. Слава честному неодушевленному оружию!

Только говорящего ехидного меча мне не хватало в комплекте к коню.

6

Деревня как деревня из дешевой книжки или бродильной игры. Довольно-таки небедная. Дома, сложенные из дикого камня, чистые и тугие соломенные кровли, кое-где даже черепица. Запахи навоза, скотьей мочи и отходов человеческой жизни есть, но в нос особо не бьют. Селяне крепкие, попадаются низенькие гномы и те, зеленые, орки, и все вроде мирно. Селянки грубоватые, полноватые, в чепцах и платках, не красавицы, но в общем симпатичные. Одежда – как в исторических кино, домотканина, серые холщовые рубахи, бурые и зеленые юбки в пол у женщин илигрязноватые широкие штаны у мужчин, из обуви и тебе низкие простые сапоги, и «сандалии», и что-то вроде сабо...Лошадей мало, но с виду все обычные, разве что в основном рыжевато-гнедой масти. Такая идиллия в стиле средневековья. На меня особо не косились, поглядывали на коня – больше на ошейник вместо узды. Магог предусмотрительно рта не раскрывал, но все же пришлось его побеспокоить, на ухо.

– Храм?! – он бурчал не очень разборчиво, почти не разжимая губ, но иронию я уловил, – новстей ты в хрме не узнешь, есл он тут есть. Идти ндо в другой... ну, тже в храм.

И мы завернули к чистого вида кабаку под свежей соломенной крышей. В маленьких окошках с частыми решетками переплетов блестело что-то вроде слюды, роскошь, надо полагать. А вывеску прекрасно заменяла огромная деревянная ложка на фоне круглого блюда, как отвесный гербовый меч на рыцарском щите.

Магога я привязывать к коновязи не стал. Как там его, эквиус сапиенс[1] имеет свои преимущества. Автомашинам моего мира, пусть и новым моделям с ИИ, до Магога было далеко, подковами угонщика им точно не пришибить. Да еще и подковы шипастые.

За крепкой дощатой дверью, в полумраке зала, ибо прихожую тут сочли излишеством, я ощутил легкое головокружение. Нет, не от настроек компьютера, зря я на него грешил. В зале одуряюще вкусно пахло жареным мясом, после засохших кусков из моей нищенской сумы я чуть не подавился слюной. И без толку было шептать себе «все ненастоящее», глядя на громадный каменный очаг с жарким пламенем и полудюжиной вертелов с золотисто-коричневыми кусками. Время от времени в очаге (я заморгал) проскакивали красные ящерки-саламандры, гибкие и бойкие, сами как язычки огня. Недурно. Именно что храм желудочного спасения.

Каблуки утопали в слое соломы, когда я прошел к низкий стойке потемневшего дерева. За широкими столами сидело на так уж много народу, над каждым столом светился бело-золотой шарик, просто висящий в воздухе, освещение получалось довольно уютное и вполне достаточное, чтобы не промахнуться мимо кружки.

Молчание, и секунду спустя – снова негромкие разговоры. Заметить меня заметили, еще как. Но как жаркое пахнет... сволочи, из каких глубин моего мозга они вытаскивают этот дивный запах? Вот подлость, не просто ведь бифштексы... Слюни прямо-таки пенились на моих губах, ничего не поделать. Сколько я уже не ел хорошего стейка в реальности? А... ага.

За стойкой возвышались полки с кувшинами, блюдами, какими-то амфорами подозрительно запаутиненного вида. Висела куполообразная клетка с пестрой птицей вроде попугая. Навстречу мне уже поспешил длинноухий, в серой шерсти, с желтыми раскосыми глазами как у кошки, но в аккуратном кожаном кафтане и белом переднике, ниже меня на голову. Не то йети, не то демон из мелких... растянул широкие серые губы при виде моего кошеля и низким приятным голосом вопросил:

– Чего угодно вашему благородию? Вино, закуски, свежие канварские фрукты или пряные овощи с Андумских огородов?

– Вон тот кусок мяса еще свободен? – показал я недрожащей рукой, – и гарнир, ээ, каша у вас есть? Только чтоб человеку не испортить желудок. Вина стаканчик, красного. И скажите сразу, сколько с меня.

– Не извольте беспокоиться, – мохнатый трактирщик был сама любезность, – жареное мясо, значит, каша из барота, стакан ордорского... три полусата серебром. Вон там свободный столик, подождите немножко, совсем чуточку. Пьяная муха не успеет пролететь.

Я вытащил кошель и намекнул, что хочу заплатить вперед. Похоже, это еще усилило его расположение. Из нескольких монет («отыщите сами, почтенный, вроде тут должно хватить») он честь-честью выудил три маленьких кружочка. Отдал какие-то команды в кухонную дверь возле стойки.

Позвякивали кружки, кто-то похохатывал беззлобно, пахло вкусно, хоть и не изысканно, и атмосфера походила не то на приличную заводскую столовку, только темноватую, не то на шоферский приют на полночной трассе.

– А вообще путешественники у вас тут часто бывают? – а, была-не была, –Может, кто в замок Рюбецаль направлялся? Я слышал, там и на службу принимают...

– Может, и принимают... да не всех, – отозвался он, наливая медный стаканчик из пузатого кувшина. Я выпил – в винах я не знаток, но это, темное, сладковато-терпкое, здорово поднимало настроение. Выложив на стойку полдесятка серебряных кругляшков потяжелее, я сказал:

– А все же мне бы в замок попасть, поговорить там кое с кем надо, долг вернуть...

– Вы, благородный господин, не серчайте, только у нас о том же уже спрашивал один... вроде вас одет, небедно, только с палицей и собой покрупнее. Ну, что же, я ему про пещеру драконью сказал, он и пошел... да недалеко от дракона ушел. Тушку, свежеподжаренную, гномы нашли, принесли обратно, чтоб не пропала... – он поймал мой взгляд и смущенно хихикнул, – шутю я, не пужайтеся, кабанчика это мясо на очаге, у нас все прилично. За ним, бедным, как раз из Рюбецаля и приезжали. Может, похоронить с честью, а может еще для чего. Эти, рюбецальские, народ дикой. Нигромантией балуются.

Он поманил меня длинным серым пальцем с загнутым прозрачным... пожалуй что когтем, и прояснил дело.

В замок на горах, мол, доступа нет никому, кроме особо приглашенных сиятельным Десториусом, но, говорят, и давно говорят, есть проход из пещеры дракона вблизи замка. Только немногие интересовавшиеся путники от дракона не вернулись. А неразговорчивые вояки Рюбецаля, иногда заглядывающие сюда промочить горло, о гостях-путешественниках то ли не знали, то ли молчали по приказу.

Как-то уж очень все просто.

Дракона победивши, проход туда добудешь.

Задачка для боевого мага или паладина с тонной хитов и маны. Тупого и подвижного.

Еда в глиняной миске оказалась вкусной, мясо — дивно сочным, а каша, желтого цвета, вкусом и фактурой вполне походила на хорошую гречневую с доброй порцией животного масла. Деревянную ложку мне дали, а вот мясо пришлось брать руками. Видно, ножи тут слишком дорого стоили, чтобы ими рисковать, выдавая посетителям. Кажется, во вьюке я видел ножик, надо будет поискать... но теперь я сожрал все и так.

Пусть иллюзия, пусть. Хоть мозг порадуется, если не брюхо. Только как бы язву желудка от такого обмана не заиметь.

Попугай в клетке за стойкой заорал дурным скрипучим голосом, вспыхнул ярким пламенем и тут же погас, завоняло паленым пером. Никто и ухом не повел, а когда я подошел, из закопченной клетки уже смотрел новый попугай, поменьше и с хвостом покороче. Не попугай, в общем-то, тонкий клюв чуть изогнут и перья скорее золотисто-коричневого оттенка, а хохолок на голове черно-красный.

– Горный феникс, – пояснил трактирщик, – отпугивает мышей и нечистых духов. Пару раз в неделю самовозгорается и самовозрождается. Могу продать яйца, на развод.

– Нет, спасибо, – сказал я, – мне и коня за глаза хватает. Да и наседки у меня нет.

– А вы в горячей золе заройте, на пару дней.

– И дома с печкой нет. Погорел дом.

Он сочувственно покачал ушами.

Кстати, надо бы купить Магогу овса. Или что там у них взамен.

У свиней рожек не бывает. И на ногах милые копытца вместо когтей. Да и огненно-рыжей щетины я у поросят не встречал. Но главное, туша, с трудом уместившаяся на крупе Магога, по предназначению в точности соответствовала земной свинье. Жалко такую пропасть вкусного, судя по трактирному обеду, мяса, но других вариантов я как-то не отыскал. Вариантов, совместимых с моей жизнью.

Спасибо создателям, на этом свете мошкара к нам не приставала. В реальных горах, боюсь, мы бы уже потеряли пару литров высосанной крови. Мой верный вороной шел размеренно, молча, аккуратно ставя шипастые подковы.

Беру свои мысли обратно, шипы на копытах здесь очень не лишние. Серые и бурые камни, редкий кустарник, и узкая тропа по краешку пропасти, где вместо дна – туман да облака. Замок имени горного духа должен быть... да, справа, а пещера дракона почти точно по курсу. Улетает он, по рассказам, утром, прилетает вечером... как раз после полудня и придем. Жрать этой туше приходится много, да и огонь вырабатывать — не трубку выкурить. В «мою» деревню дракон не прилетал, уж не знаю отчего, зато окрестные пастухи его знали.

Я бы взмок, если б не холодный ветер, порывы остужали Магогу спину, но для себя я уже опасался пневмонии. Хотя какая, к дракону, пневмония? Разве что внушенная...

К счастью, осталось немного. Безобидные камушки вырывались из-под ног и спустя несколько секунд где-то внизу рассыпался щелкающий звук грозной осыпи. Надеюсь, под нами никого нет. Впрочем, что это я, кроме нас тут вообще ничего нет, не считая нескольких игроков. Сколько их остановил дракон? А «Тигр»? И сколько их ушло в этот бой вообще?

А заглядывать в пропасть стра-ашно... ум все чаще переходит на сторону вирта, а уж все чувства вирт давно и мастерски обманул, для того и старались, ух, всех сценаристов (конь споткнулся и я прикусил язык)... всех сценаристов этого, б... мира я бы перепорол на виртуальной конюшне. Вожжами из драконьей кожи.

Если когда-нибудь представлял я драконью пещеру – то именно так. Черный полукруглый горный зрак, возле которого кое-где попадаются под сапоги горелые кости, хорошо еще, по виду не человечьи. И небольшой (для дракона, я полагаю) скальный «балкон» над пропастью – возле входа. Вертолету вроде «Робинсончика» сесть можно. На камнях площадки – глубокие царапины, а середина вытерта как бы желобом, чье-то брюхо за годы и годы проскребло, а может, несколько поколений постарались. Полукруглую дыру входа почти доверху перегородил здоровенный плоский кусок гранита, словно прикрытая дверь. Дракон, наверное, не хотел пускать в пещеру ни сквозняков, ни грабителей.

Вот интересно, к какому подвиду здешний дракон относится? Классический одноглавый геральдический, с крыльями и четырьмя лапами, или виверна а-ля птерозавр, без отдельных передних лап, а может, вообще китайский, змееподобный четырехкрылый? Хотя нет, китайские скотину не жрали, кажется, и вообще вели себя интеллигентно. Осадки регулировали над рисовыми полями, или чего они там еще. Дракон у китайцев – животное полезное.

С костями и пятнами сажи интеллигентность и толерантность к гостям не вязались. Потому я оставил на площадке тушу «кабанчика» и вместе в Магогом удалился обратно, до подходящего укрытия – удобной расщелины, где дракону уже не почуять и не втиснуться было бы. По крайней мере, я искренне надеялся.

Мы закусили, каждый по-своему, потом поболтали, причем Магог пересказывал мне мифы о драконах, а я эти мифы развенчивал посредством элементароной теплофизики и аэродинамики... когда он в ударе, с ним весьма интересно, в общем, удалось даже успеть подремать до захода солнца.

Здесь солнечный диск на закате становился раза в два больше нашего и сочно оранжевел. Будто на картине помешанного на апельсинах художника. Точку на золотистых облаках мы увидели издалека, к счастью, она нас не заметила, ушла в сторону пещеры.

Минут пять стояла тишина, потом донесся порыв громового рева, снова стихло. И тогда я осторожно пошел в ту сторону, молясь про себя электронным богам. Крупноватый и шумный конь остался ждать.

Дракон лежал вытянувшись, и длинный гребнистый хвост свисал с карниза в пропасть. Тускло-зеленая сверху чешуя мельчала и переходила в золотисто-коричневый цвет к брюху. Лап четыре, крылья кожистые и большие, все еще подрагивали, размах – подходящий для легкого самолета. Глупо, но мне стало ужасно его жалко, этот сгусток цифровых матриц. Из длинной клыкастой пасти выбивался дымок, глаза зажмурены, а желто-бурые когти трехпалых лап напоследок, в агонии пробороздили камни площадки.

Спасибо моей «второй личности», яды из моих запасов она подобрала умело и нашпиговала ими бедного «поросенка» от рыла до хвоста. Аминь и вечная память. Обоим, поросю и дракону.

Драконы, вроде бы, по натуре одиночки. Все собеседники в деревне так мне и говорили. И все же я с Магогом за спиной вошел в темноту безо всякой радости от победы. С облегчением – пожалуй. Тяжелый камень от входа дракон успел отвалить. Маленький факел из моего хозяйства горел ровным, голубоватым пламенем без копоти. Может, он был обмазан жиром висельника, может – слизью русалки, искусственная память этого не хранила.

Под ногами похрустывало, Магог ставил копыта еще осторожнее меня, конская ипостась пошла ему на пользу. Вот под его шипованным копытом что-то треснуло – я поглядел и увидел расколотый человеческий череп.

Проход, где тут может быть проход? Явно узкий для дракона, если...

И тут впереди послышался человеческий голос. Кто-то выводил заунывную песенку, больше похожую на подвывания.

Доля моя доля,

Тьма да и неволя...

Тело среагировало само — волосы у меня едва не стали дыбом. Тут ведь и призраки могут оказаться куда более злокозненными, чем безобидные реальные привидения... хотя призраки не производят звук легких, но все-таки живых шагов.

Наверное, следовало крикнуть «хто тут!» в традициях жанра. Я промолчал. И увидел девушку. Конечно, кого же еще, святой Георгий вас побери.

Высокая, белокурая, в длинном платье, когда-то голубом, теперь просто грязном и оборванном по подолу, и босиком. Волосы завязаны в небрежный узел. Она вышла навстречу нам и произнесла то, чего я и ожидал в глубине души:

– О мой спаситель, ты убил чудище!

– Спасибо, я знаю, – ответил я, – вы...

– Я похищенная княжна Омфалия! Тварь мерзкая схватила меня, когда я гуляла в саду замка, и унесла сюда!

Она патетично заломила полуобнаженные тонкие руки.

– Я ждала страшной смерти в гнусном брюхе, но он только пленил меня и заточил в пещере. Сырой, темной и холодной! Рыцарь, ты герой из героев, и ты заслужил благодарность...

– Пожалуйста! – не хотелось разочаровывать девицу, но время поджимало. К тому же ее все равно на свете не было. – нам надо найти проход в Рюбецаль. Это замок такой, неподалеку. Вы без нас справитесь, тут все вниз, по тропинке, и до деревни дойдете...

– И вы меня не проводите?

– Нет, не можем. Спешим.

– Ладно, если так. Как жаль... Эта пещера ведет глубоко в горные подземелья, я побоялась туда идти. Там можно проблуждать до смерти... А вход сюда дракон, когда улетал, заваливал камнем.

– Печально. Вы давно тут?

– Седьмой день, – с царственным видом сказала она, – дракон носил мне еду.

Странное поведение. Единорога я бы еще понял, если она еще дева, конечно. Магог больно куснул меня за плечо и проворчал:

– И нчего пялиться на воблу. Дел плно.

Она пошла вперед, показывая дорогу. В прорехах на подоле мелькали белые длинные ноги. Ну, тощевата, но ничего, ничего... вот только...

Дева, значит. Носил еду, значит. Заложница у дракона. И княжна, конечно же.

А ну-ка...

И я швырнул в стройную девичью спину горсть серебряных монет.

Свистнуло, дунуло холодным смрадом вроде протухлой рыбы, девушка начала менять форму, словно отвратный полупризрачный-полупрозрачный кисель. Тонкая фигура потекла и ощетинилась густой серой шерстью, руки вытянулись, покрываясь узлами мускулов, голова... лучше не буду вспоминать... оно открыло умные желтые глаза и зарычало: острый кончик моего клинка уперся в мохнатую глотку, там, где шерсть из серой становилась грязно-белой.

Как недораскрывшегося оборотня изображают в самых гадких и реалистичных хоррорах, вот так оно и выглядело. Ростом чуть ниже меня – оттого что горбилось, а выпрямись, и метра два будет. Клыки, когти и клочковатый немытый хвост. Да вдобавок оно воняло смесью мокрой псины и тухлого мяса. Даже бесстрашный, в общем-то, Магог издал что-то вроде непристойного звука и попятился.

Я надавил сильнее, чтобы все стало понятно. Острие чуть рассекло кожу под шерстью. Судя по всему, мозгов оборотню хватало, он понимал дилемму насчет волоска и жизни.

Я сказал:

– Ладно, патетика. Ну пускай, банальщина. Пусть дракон-извращенец, ценитель женской красоты. Но прожить тут неделю и щеголять чистой,расчесанной к волоску шевелюрой до пояса... Варвара-краса...

– Понял, не щенок, напортачил я, глазастый мой... – голос вполне нормальный, только хрипловатый и будто с чуть заметным присвистом на шипящих. Тоскливый голос, человечески безнадежный. – Ты тоже из этих, пришлых, которые сначала убить, потом спрашивать? Режь, я ж нечисть, нету мне пощады...

– И много их было, пришлых? – спросил-таки я.

– Пара заходила. Но мне и работать не пришлось, дракон справился.

– А проход в Рюбецаль-то есть?

– Оттуда и пришел. Служу Повелителю Десториусу, чтоб его лунной лихоманкой вздрючило. Только там хоорошшая засада стоит. Если доберешься через пещерные ловушки, конечно же.

– Как приятно беседовать с умным существом, – сказал я, чуть отводя клинок, – ты только не балуй, волколака. У моего коня, если что, шипастые подковы из серебра.

– Напридумывают же подлостей, – буркнул он, почесывая подмышку. Видно, мое нежелание убивать не обмануло, и радоваться он не спешил.

– А вообще в Рюбецаль тайком проникнуть можно? – знать бы мне, что ж там еще делать...

– Если только на крыльях, – ухмыльнулся, скосоротился, клыкастый.

Мда... и ведь – ага, верно. Очень похоже, так.

– Пошли к выходу, – скомандовал я. На ходу и допрашивал, подгоняя шпагой.

Нет, про утку, яйцо и иглу он не знал, но, похоже, по общению соскучился, к тому же я его не убил... так что пользу оборотень все же принес.

Вспомнил про какой-то амулет, с помощью которого, по преданию, можно, мол, обрушить костяной трон Десториуса и тем погубить его власть. Я, конечно, о своих мытарствах и встречах ему ничего не сказал.

– Он првда ушел, – потянув бархатистым носом, сказал Магог, – когда оборотень, уже на четырех лапах, сгинул за поворотом тропы. – И пшел себе, солнцем палимый...

Я не помнил, говорил ли когда-нибудь такое при друге. Если нет, то Магог из наших, из славян... Нет, ну не помнил я. Солнце-то как раз скрылось, две луны освещали скальный пейзаж, одна большая белая, с пятирублевик, вторая голубая, с копейку. Света хватало, хотя читать мелкий шрифт я бы не взялся. Не очень это здорово, но что делать... затмение лун мне не под силу.

Вот и туша дракона. Окончательно мертвого – и правильно.

Начнем, благословясь. Хотя благословения Небес тут просить неуместно... я расставил амулеты, развязал маленькие кожаные мешочки. Насыпал сложный пересекающийся черно-белый узор из плавных линий – жженой змеиной шкурой и толченой скорлупой яиц василиска.

Магог отошел на несколько шагов, вздохнул:

– Дже на задцу не сесть, неудобн... жль, что я не сбака.

– Хочешь быть ездовой собакой? А то на ком бы я все это вез?

Только бы хватило того, что в меня заложили кукловоды! Память работала как часики, и я уже полагался на нее больше, чем на свою, нормальную. Крутился на месте, читал какие-то шипучие заклинания, разбрасывал едкий желтоватый порошок из пустынных грибов... и тогда окостеневшая шея ящера дрогнула... показалось?

Нет, дракон шевельнулся, повернул голову (Магог, хоть был готов, отпрянул с фырканьем), глянул на меня мутными, налитыми мертвой кровью грязно-желтыми глазами. Скорее, это я захотел, чтобы он «глянул». Своей воли в туше не больше, чем в бревне.

В сущности, если срабатывает на человечьем или собачьем трупе, почему не сработает здесь? Та же зверюга без особых отличий, разве что со встроенным огнеметом. Вот его я проверять не собирался. Навьючил несколько мешков на зубчатый гребень – прикосновение к сухой, холодной чешуе продернуло меня отвращением, потом сделал что-то вроде «седла» и сел сам.

– Магог, жди меня, и я вернусь, понял? Спускайся вниз, где начинается лес, травы хватит. За твою шкуру я особо не опасаюсь. А мне придется этот тайм играть одному, прости.

Он отвернулся – обиделся. Я усилием воли заставил покойного развернуть крылья... хлопнуло, еще, еще... поднимается!

Площадка у пещеры уходила вниз, черная лошадиная фигурка подняла ко мне морду., длинная грива колыхалась под ветром крыльев...когда и где увидимся, товарищ мой?

Я сосредоточился... и холодный летательный аппарат (относиться к нему иначе я не смог бы), повернул к замку Рюбецаль. Лету тут совсем недалеко.Дракон пробил сырые рваные облака,меня охватил пробирающий холод, хоть натянул я меховую безрукавку из вьюков да еще теплый суконный плащ сверху. Шпага неудобно пихала в бок эфес и скребла по чешуе ножнами.

Поехали, одно слово!

7

Управлять драконом оказалось не так и трудно. Вроде радиоуправляемого вертолетика, только без пульта. И без вертолетика. Мысленно кренишь... летатель – тут же скользишь в вираж, практически без задержки обратной связи. В жизни такие штуки испытывали, но пока авиацию им не доверяют. Рычаги и педали, мол, спокойнее. А жаль.

Хотя да, учить пилотов, выдавать права, или что там у них... сертификаты летной годности? Все эти школы, уроки, все это деньги, все кому-то да надо, кроме тех, для кого, вроде бы, и сделано, как вся бюрократия в любом мире.

Тучи наползали на большую из лун, ну и славно. Мне словно бы кто-то подыгрывал... нет, ерунда. На это боги Игры не пойдут, у них там контроль жесткий, и все засекречено, почище, чем в разведках.

Замок возвышался на скале со словно бы срезанной вершиной. Как вырос из нее, что ли. В плане вроде бы квадратный, большой. То есть больше стадиона Лужники, пожалуй. Темные гладкие стены, четыре зубчатые башни, с площадками наверху, центральная – повыше, а ворота с другой стороны, их я не видел. Логика и психология – если стража хоть немного человекоподобна, за воротами она еще следить будет, но вот за стенами, под которыми пропасть в сотню локтей – подсознательно понятная бессмысленность этого скоро надоест до чертиков в глазах.

Хорошо бы прямо на крышу башни, меж зубцов... но уж слишком нагло. Не может там не быть хоть пары караульных. И я направил дракона так, чтобы почти задеть брюхом стену... и тут же вниз, круто, до звона в ушах. Воздух чуть не сбил шляпу – малоподходящий летный шлем. Скрежет когтей по камню, показавшийся мне очень громким. Я огляделся, прочел коротенькое тарабарское заклинание – зрение стало не то чтоб кошачьим, но видимость улучшилась, так, будто в рассеянном свете подфарников. Никто не бежал, бряцая гуфами и алебардами, никто не орал черных слов и не дудел в витые рога слонопотамов...ловушка или беспечность? А какая разница, что, другие варианты есть?

Я спрыгнул, снял поклажу, давая неведомой страже время на панику... нет, тихо как, и ветра не чувствую – ну да, стены вокруг. Сырой воздух, наверное, роса выпадет. Большая луна, слава небесам, скрылась за стеной, маленькая голубая – висела чуть левее главной башни... вспомнил, донжона. Голубая луна... гадкая, мертвая какая-то, вправду, словно лампочка в морге. Ладно хоть, почти не светит.

Дракона я свернул... то есть заставил заползти в неглубокий провал и свернуться как можно компактнее. Тут явно не заморачивались выравниванием скалы внутри стен. Сами стены и башни из чего-то, подобного кирпичам, только почти черным в ночном полусвете, и отменно пригнанным без следов раствора — на ощупь, по крайней мере. Джинны строили? Демоны? Нежить?

–Однако же... – сказал я себе.

Неясный, но отвратительный запах я учуял раньше, чем услышал постукивание и похрустывание шагов. Вжавшись спиной в стену, я и дышать забыл. Но те, кто промаршировал мимо меня, и сами не дышали. Вот же я и болван! Не опознать запах мне, профессионалу в своем деле! Я пробормотал несколько заклинаний, уберегающих от внимания нежити. Понятия не имею, сработают ли. Но ведь до того получалось.

Шаг печатали мертвецы. Впереди почти скелеты, в лохмотьях от одежды, чем далее в строю, тем более свежие... мерзостное зрелище, правду сказать. Десять, двадцать бывших людей. Провалы глазниц и носов, ржавое оружие в костяшках пальцев, разноцветная плесень на остатках волос. Последним шагал, вытаращив стеклянный взгляд из-под обгорелой кожаной шапки без полей, рослый труп в кольчуге поверх костюма вроде моего. В почерневшей от копоти руке он сжимал палицу и слабо ею помахивал. Тот, кого нашли у дракона, не иначе. И уже при деле.

Ни движения ко мне, ни жеста.

Минута на раздумья – и я встал в строй последним. Нахлобучил шляпу поглубже, постарался изобразить деревянную походку с покачиванием всем телом. Получилось, может, и неважно, но в темноте не различат, я надеюсь.

Куда могут идти стражники? Верно, в караульную. Лестница вниз, тяжелая дверь приоткрывается, и мы вошли. Мои... гм, товарищи протопали и встали вдоль боковой стены.

Тут мне несколько поплохело. Нет, не от холода, прохладнее, чем снаружи, но уже никак не зимний мороз, так, градусов пятнадцать выше ноля.

В низкой, просторной, едва освещенной парой масляных плошек на стенах, кордегардии личный, так сказать, состав стоял у стен – по идеальной стойке смирно. Не шевелясь, не сопя, и не дыша даже, ибо ни единой живой души тут не было. Одни трупы. Я тоже встал к стене, покрытой странным белесым налетом. Пощупал, понюхал, потом лизнул, как заяц из анекдота. А. Вот как. И воздух здесь такой сухой, словно поскрипывает в носу. Соль. Обыкновенная соль, видимо, то ли залежи тут рядом были, то ли, что вернее, натаскали. Тела в такой атмосфере почитай что и не портятся. И много проще, чем хранить их в постоянно тающем льду.

У стены, меж двух покойников, темнела невысокая, чуть поболее моего роста, стрельчатая арка. Оттуда и послышались живые голоса.

– Давай, колдуй дед, наряд зови. – молодой, с хамоватым выговором, вызывающим в памяти пацана с городских окраин. – Подбери поприличнее видом для тронного, наш-то гнилых мертвяков не любит.

– Можешь пойти, понюхать, отобрать, – отозвался желчный, поскрипывающий голос много старше. – Этис, атис, аниматис!

Возле меня зашевелились умертвия, словно механизмы, впрочем, не сильно они и отличаются сутью.

– Погоди, табань, – спохватился скрипун, – сколько надо-то?

– Гм... ннуу... – молодой задумался, непривычное для него занятие, судя по тону, – так, на площадки лестниц, на вход в оружейную, на тронный зал...да еще Веррил просил усилить караулы у ворот, чтоб, значит, гости вроде того, паладина, не пробились... да десятка полтора. Ну, пусть шестнадцать.

– Замок...начальник охраны, хранитель короны... Веррилу твоему пиявок на заду разводить, не мог точную цифру назвать... – под ворчание старшего, некроманта, мертвецы стали отодвигаться от стен, позвякивая снаряжением и оружием, строиться в подобие колонны по два. И я – раз подвернулось везение, встал предпоследним справа, там покойники явно выглядели посвежее. Бывшие люди оказались ребятами смирными и покладистыми, живым не чета. Никто не возразил, не выпихнул меня из строя, от стоявшего впереди рослого лысого крепыша, правда, явственно попахивало... ладно, не так и сильно, переживу, как живому и положено.

Со своими жуткими спутниками мы обошли, кажется, половину замка. Побывали у привратных башен, высоких и стройных, даже красивых, с их зубчатыми коронами, прошли по каким-то висячим галереям вдоль стен, мимо закопченных кузниц во дворе, мимо чего-то типа полосы препятствий из бревен – не иначе, как попавшей сюда из «Храброго сердца» или чего-то там... нет, мертвецы в тренировках не нуждаются, были тут и живые стражи, их посты стояли отдельно от мертвых, у ворот, например. И везде порядок, оружие вычищено, желтые и красные знамена развеваются, черные драконы на гербах (я вздохнул) дразнятся красными языками. Зря грешил некромант на Веррила, зря. Силой и смелостью сюда не вошла бы и танковая рота, хоть с поддержкой драконьего авиакрыла.

Главная башня – почти все персоны вкруг меня уже сменились, прежних осталось трое или четверо. Тронный зал на самом верху - наш пост.

Стрельчатые двери и окна, неожиданно светлая, кремовая облицовка стен, паркет (паркет! в замке!) из полированных плах медовых оттенков и потолок с мозаикой, изображающей звездное небо. Красиво. Сам бы тут жил. Живых стражников, правда, нет, только мы, покойнички. Надежный народ, верно.

Всей мебели – тяжеленный, черного дерева резной стол и такие же стулья с высокими спинками и алыми подушками – вокруг него. И трон. То ли из костей дракона, то ли просто имитация. Серовато-белый, готичный, изукрашен глубокой и сложной скульптурной резьбой с какими-то сюжетами, птицами, ящерами, скелетами. Сиденье из стеганого синего бархата и высокая голая спинка с драконьим черепом наверху. Из правой глазницы зубастого черепа посверкивал ромбовидный зеленый глаз, вторая глазница пуста... вот тут что-то в моей дурной голове забрезжило. Но когда мы уже стояли у стен, вошел сам Десториус, потому что никем иным так хозяйски входящий в тронный зал человек в такой-то одежде быть не мог.

А ведь обаятельный, чертяка. В черном кожаном костюме, сапогах до колен с серебряными бляшками на голенищах, какой-то серебряный пентакль-тентакль с зелеными каменьями – на цепочке на груди. Мол, серебра вашего не боюсь, хоть и некромант. На широком, с серебряной прошвой, ремне тяжелая шпага в вороненых ножнах. Атлетичен, смугл, бритоголов и гладко выбрит, с приятным, правильным резким лицом и темными лукавыми глазами. И он улыбался – в тридцать три белых зуба. Напевал что-то вроде мессы, легонько дирижируя крепкими руками в перстнях.

На поджигателя деревень и убийцу детей ради забавы этот парень совсем не походил. Нет, видно было, что дать в лоб он может, и даже очень может, но втыкающим ножик в декольте расхристанной девственницы я его не сумел представить, хоть топите.

Он прошелся по залу, потер ладонью макушку и крикнул куда-то в коридоры и лестницы за дверью:

– Вина к завтраку хорошего! Амсарского белого! Агнис, опять тут покойниками своими все провонял?!

Отозвался тот скрипучий голос, похожий отсюда на блеяние:

– Государь, надежнее же. Я вам покойной мамой клянусь...

– Все, молчи, старый некрофил!

Тут он осекся и повел взглядом вдоль стен. И вдруг сказал спокойнейше:

– Чую, живым духом пахнет. Ну, выходи, мститель, что ли! Опять мои идиоты какую деревню пожгли? Говоришь им, говоришь, чтоб без безобразий...

Я выступил вперед – оставаться было глупо, и он тут же изучил и просветил меня взором. На минуту мне показалось, что виртуальный-то как раз я рядом с ним.

– Никак нет, государь, – ответил я со спокойной, с оттенком уважения, наглостью, – пришел поступать на службу. Ну и поучиться тоже.

– Дракон дохлый твой во дворе? – огорошил он меня. – Сам поднял на крыло? А убил тоже сам?

– Все сам, – сказал я, – выхода не было. Жалко, конечно, зверюгу.

– Последний дракон на тыщу лиг, – уронил Десториус беззлобно, – ищи теперь... но ты неплох, неплох. И оборотня одолел... тоже – того? – он сделал понятный жест у шеи.

– Отпустил я его, – оборотень уж далече, да и не будет этот парень ему мстить, – он меня надурил, но не до конца. Я как-то настороженно отношусь к похищениям дев драконами и прочей мистике. Ладно, золото и камушки, они хоть блестят красиво, а чем дракон хуже сороки? Но чтобы девица знатного рода...перебор в романтике, перебор.

– А неплохо сработало до тебя, между прочим, – ухмыльнулся он. – О нет, я не зверь, один даже ушел на своих ногах... не совсем целым, правда, дракона разозлил. Ну а второй сам полез девицу лобызать... пока дракон отлучился.

Он подошел к дверям, безбоязненно повернувшись спиной, и крикнул:

– Дракона свежего разделали? Голову сохраните, рядом с первой, в мою оружейную повесить! Чучельнику премию дам!

Кто-то невнятно отозвался согласно. Подобострастным кортежем лизоблюдов этот Черный властелин явно не утруждался.

Десториус вернулся и покачался на носках. Разглядел меня и вдруг подмигнул:

– Кстати, заметь, я тебя не обыскиваю. Кинжал или стрелу остановят эти покойные молодцы.

– А успеют? – я пожал плечами, – да не собираюсь я в тебя тыкать ножом, государь.

– Успеют, проверено, – он улыбнулся, и я не выдержал:

– Настроение радужное из-за дракона, или из-за очередной похищенной принцессы? Ну, если что, поздравляю с законным бра...

– Эй, на меня такие демоницы вешались, что тут принцессы... – он хмыкнул и потер переносицу, – но мне нравится твой боевой настрой. И не лебезишь. Не люблю этого. Зато тонкую лесть ценю.

– И гении любят лесть, но только от умного человека, – тонко польстил я, подходя к трону: – Тот самый трон из костей ледяного дракона? Уродливо, но красиво, что еще сказать.

Определенно, что-то такое в моей глупой голове ворочалось. Решение должно быть где-то тут, даром что ли первым именем этого мира, что я узнал, был Десториус.

– И тот, кто вернет дракону здоровье, обретет его власть и силу... – он встретил мой взгляд и пояснил, – из древнего пророчества предпоследнего хозяина этого трона. О нет. Не я его убил, это было до нашего рождения. Но нашел трон я.Там, где зимуют слепые крылатые твари-вампиры, к счастью, далеко отсюда.

Он перестал улыбаться:

– Ты мне пригодишься. Пора уже завоевывать соседние королевства, совсем они там разложились.

– Империю хочешь создать, Государь?

– Можно и империю. Тесновато мне здесь, некромант.

– Простору нет, – согласился я и, поднявшись на цыпочки, погладил морду дракона. И вставил зеленый орочий камень, скрытый в ладони, в пустую глазницу резной драконьей головы. Руку словно пронзил холодный разряд тока, пальцы скрючило на мгновение. И, прежде чем Десториус опомнился, я уже сидел на его троне.

Голову словно сжали мягкие тиски, мир померк, потом снова появился, но теперь я мог управлять этой реальностью. Матрица отпустила поводья.

Желание, мысль – и я знаю, как создать ворота отсюда, еще мысль – они созданы там, где задумал. Мощи у артефакта оказалось столько – я будто в трансформаторную будку попал, такая энергия колотилась подо мной, скручивалась где-то там, на границе этой реальности и понимания. А потом я вспомнил старый-старый телеспектакль по совсем уже древнему рассказу давно умершего фантаста. Не нравятся мне имперские замашки, пусть даже в игрушечном мире. На прощание с замком и его господином – я мог бы убить его и разрушить все кругом, холодная, упругая, словно боевая пружина, сила наполняла мое тело, но не стану, нет. Десториус, ты, в общем, не такой уж дрянной парень.

Оседали по всему Рюбецалю оживленные магией мертвецы, превращались в груды покрытых вонючей слизью костей. Рассыпались доспехи и мечи, даже молоты в кузницах вмиг побурели и развеялись рыжей пылью. У прекрасной шпаги Десториуса отскочил серебряный эфес и покатился по полу, добрый клинок скончался, и ножны стали гробом его праху.

– Повоюйте теперь, Ваше величество, кулаками, может, задор и пропадет. Удачи, – сказал я и приказал трону унести себя отсюда. Волосы на голове дернуло ледяным ветром, в барабанных перепонках болезненно щелкнуло, и тронный зал пропал с глаз моих.

«И явились на месте сем золотые и огненные врата. И сошел с небес Победитель Темного властелина, и вскричал громовым голосом:

– Эй, волчья сыть, травяной мешок, стань передо мной, как лист перед травой!

И проскакал утренней ранью из темного леса черный скакун ужасного вида, молвил человечьим языком, оскаля клыкастую пасть:

– Садись же, славный всадник, на меня верхом! Аой!

Вскочил на вороного зверя некромант, гикнул, и пропал в огненных вратах. С треском и смрадом погасли врата, оставив на земле незаживающую опаленную рану на сотню лет. И никто всадника с конем более в мире живых не видел. Опозоренный же, лишенный оружия и мертвого войска Десториус рыдал в черном замке Рюбецаль, грызя свои руки и проклиная день и час, когда явился в мир сей Герой!»

Из «Эпоса о двух Некромантах и мертвом Драконе».

[1] Искаженное «конь разумный», лат.

Глава 3

8

И опустилась тьма.

Тайм-аут.

Укатали меня драконьи сказки.

В сумерках за окном легкий, крапающий снежок. Падает на Москву, налипает на стекло. Вид так себе, серые блочные дома да темная вена реки. Где-то ночная жизнь, разврат и ухарство, мне неинтересные. Здесь столица казалась мертвым городом, только иногда фары блеснут светлячком бетонных чащоб.

Раньше из моего окна был виден ужасный «трехногий царь», Петр Великий с парусами и штурвалом, растущими откуда-то из императорской задницы. Памятник дружно ненавидела вся столица, и когда в него попала ракета (неядерная, к счастью), газеты и ТВ заплевались от злобной радости. Собственно, то был единственный повод для радости Москвы после того, как Сибирь и Дальний восток отделились-таки от Московии по Уралу и строят теперь свою Сибирско-Дальневосточную федерацию под бело-зелеными флагами. Ракета служила предупреждением – когда сибиряки захватили несколько ядерных «точек», Кремлю ничего не оставалось, как утереться рукавичкой. Нефть и газ мы у них, впрочем, все равно покупаем – жить-то надо.

Три-два-один... жаль, у меня нет Магогова телефона. Он сам не захотел. Таинственный он у меня... а может, Магог инопланетный шпион? Или из другого измерения? Может, и Магога-то никакого нет, да и меня с Москвой вместе? Как там про хлопок одной ладони? Мы – забытые следы... и башни птиц, зверей вместилище лохматых... Виртуал, небытие, свалка Вселенной. Мир выпрямления кармы за неведомые, но жуткие грехи?

Я снова уселся в кресло и надел синюю корону. Соединение. «Готов?», спрашивает комп у меня. «Готов?» – спрашиваю я у Магога. В мозгу появляются ответы – «хай!» от меня и «погнали городских» от него. Ох, неспроста это... Кажется, Магог улыбается. Я могу поклясться. Он хороший друг, хотя конем ему бы лучше. Огрызается в ответ, обещает лягнуть. Поздно, Сивка-Бурка. А за Сивку еще и укусить.

Черный колодец провала, вирт засасывает меня, словно зловонная Гримпенская трясина, и я (нет, то шутит мое подсознание) слышу умирающий вой собаки Баскервилей. Мою трость и револьвер, миссис Хадсон! Охота началась, Ватсон. Охота началась, Кир.

Только бы собакой не оказался теперь Магог.

Ведь укусит.

Переход!

Темнота не рассеялась. Но к ней прибавился запах несвежего машинного масла. Ночная свалка? Ядерное хранилище?

Странное однако же ощущение. Словно бы я из человеческого тела превратился в кого-то вроде таракана... я пошевелил руками – двумя парами рук! Поднялся, причем сидение на твердом полу нисколько не утомляло – и переступил:раз, два, три, четыре... да что я, кентавр-Шива, что ли? Щелк, щелк, кряк, хрусь – внутри моего нового тела.

Загорелся свет – неяркие белые лампы под высоким потолком. Ангар или склад, металлические чугунно-серые стены в квадратных выштамповках, пол из черного металла, пара ворот: позади и впереди меня, с красными косыми полосами опасности и желто-черными надписями «Внимание!», «Шлюз №2» и «Опасно, декомпрессия!».

Я попытался себя осмотреть – голова поднялась неожиданно высоко и совершила полный оборот на толстой кольчатой шее. Приглядеться, прищурил...нет, щуриться не получилось, зато все стало бурым, потом зеленоватым, потом голубоватым (свет ламп ударил в мозг сияющей бело-голубой болью), потом снова обычным. Но острота зрения хороша, свет дохлый, а даже потертости краски видны, и косая царапина на цифре 2.

– Тепловой и ультрафиолетовый диапазоны, – сказал приятно бархатный женский голос сверху, – ты красавец, Кир. Мечта стимпанка.

– Магог?! Кой... – дальше цитировать не возьмусь. Женщина рассмеялась, словно колокольчик малиново зазвенел.

– Теперь уже не Магог. Здесь меня будет точнее называть... может, Магда?

– Тогда Магна! [1]

– О, пусть будет Магна. Я – ум этого корабля. И твое альтер эго.

– Ладно, давай вводную. – Пока я ничего не вспомнил, хотя вот... «реактор типа «мю» рассчитан на двести лет непрерывной работы», «встроенная система навигации ста планет»... похоже, это обо мне. И еще «огнемет «Фафнир», ракетная установка барабанного типа «Сцилла-15», боевой лазер «Око»».. опаньки. Немирный я Шива. Я пошевелил руками, и хотя с виду это неприятно напомнило паука, оказалось, жить так довольно удобно. Нос, правда, пока выберешь чем чесать... впрочем, носа не было, были сенсоры запаха. Они не чесались. Даже скучно. Зато я ощущал легкую радиоактивность – как приятная щекотка в... млин, в подреберье, что ли...

– Зеркало бы...

– Увидишь еще себя, любимого. Ты на борту крейсера-монитора «Молот ведьм», пятое синее крыло третьей эскадры Гриф, бортовой номер 230180, тип Тау-четыре, дальность до шестисот светолет. Корабль автоматический. Живого экипажа нет. Время нашего полета – триста двадцать пять земных лет. Ты расконсервирован и отправишься на планету Эмит в системе Альфа Центавра Бета.

– У настоящего Центавра есть Бета?

– Будто я помню. Какая тебе разница? Здесь есть. И на Эмите имеется враждебная разумная жизнь. Ее и будешь перевоспитывать.

– Педагогика огнемета. Ну, у Макаренко тоже револьвер был. А толерантность и политкорректность? А предложить им плюшек и подставить анус?

– Железный болван, – она хихикнула. – Хотя пластиков и керамики в тебе едва ли не больше. Кстати, стоишь ты как российский золотой запас.

– Я помню, я горжусь. Мозг у меня не от человека? А то уже чувствую себя Почтенным Дредноутом.[2]

– Мозг электронный, не пугайся. Есть жалобы на твои системы?

– Хотел тут пописать, и не могу. Помещение какое-то некомфортное.

– Скоро я вышибу тебя в десантирование – там будет еще меньше комфорта. Радуйся пока.

– Ты-то что будешь делать?

– Операция на поверхности. Я буду висеть на орбите, давать дурацкие советы и отстреливать панически удирающих в космос врагов. Так всегда бывает в этом жанре.

– В этом жанре ты должна хотя бы оказаться смазливой девчонкой в стальном купальнике.

– Увы. Не в этой жизни. Такой же электронный мозг в процессорном отсеке. Только умнее. Сейчас тебе девчонки все одно ни к чему.

Двери передо мной разошлись, и я простучал четырьмя черно-серыми лапами о пяти блестящих когтях каждая. Идти было нетрудно, пожалуй, еще проще, чем на своих двоих. Только странно молчало то чувство равновесия, которое встроено в нас, двуногих, от первых шагов – оно сигнализирует «поставь вторую, упадешь». На четырех оказалось как-то... спокойнее, надежнее, что ли. Зря мы перешли к прямохождению.

Вот тут, в небольшом круглом зале с таким же полом и серыми скучными стенами, напротив меня был экран, прямоугольный, широкий, метра полтора на метр. Что-то словно бы мигнуло на краю поля зрения, сработал оптический дальномер, и я уже точно знал: полтора метра на девяносто сантиметров (меры тут были метрические, оно и легче, в футах и дюймах я ничего не смыслю), чуть вогнутый, поверхность матовая, от глаз до экрана два метра двадцать три сантиметра, разрешение экрана 1600 на 1000... терминатор меня задери, а до чего ж удобно! Появляющиеся знания не мешали, словно бы всплывали и оставались на небольшой глубине в сознании, откуда их нетрудно приблизить и разглядеть получше.

Пыли тут я и в помине не заметил. Да, домашняя пыль в основном органика...

Экран включился, заставка в виде распяленного белого орлоподобного... грифа? А теперь Магна молча показала мне меня – заботливо повертела трехмерную модель с разных ракурсов.

Черно-серое узловатое тело как бы кентавра. Четыре лапы внизу (да, уже упоминал когти, втяжные, оказалось), четыре длинные руки с двумя «локтями» каждая, пальцев на руках, что интересно, по пять, многосуставчатых и тоже опционально когтистых. Когти из какого-то сплава. На уродливой, похожей на кабанью голове в броневыхщитках – шесть светящихся красным многоспектральных глаз-сенсоров. А спереди, между убирающимися металлическими «клыками» (щелк-щелк, входят и выходят) – почти свиной пятак из черного композита, только набитый разными чувствительными датчиками. Оружие – все эти ракеты и огнеметы, встроено в спинные и грудные доспехи, не сразу и поймешь, где.

– Для полной красоты надо крылышки. Огнедышащая свинья с крыльями. – Сказал я беззвучно. Магна поняла.

– Вместо крыльев будет съемная транспортно-боевая полетная система. Хорош, мой китоврасик?

– Хорош. Особенно на базар ходить, и спрашивать «скоко-скоко»?

– Ну да.

– Не помнишь эту фразу?

– Что-то смутно...какой-то фильм?

– Ладно... – русский ты, дружок, ванька, как я. Давно я подозревал. Нет, в реальности Магог, тьфу, Магна младше меня. Другое поколение. Но почему-то в женской ипостаси он... она стала болтливее и расковенней.

Может, Магог и не Магог вовсе? Магога?

– Покажи планету, любовь моя.

– Прошу пана, – почему-то она смутилась, я уверен, сколько уже знакомы.

Голограмма планеты в приятном розоватом свете (а ведь у нас Центавра Б, кажется, белый карлик... хотя где вспомнить точно). По виду похожа на Землю. Океанов поменьше, суши побольше, в основном желтого оттенка. Континентов больше нашего, но сами они мельче и более равномерно распределены.

– Много пустынь, вообще климат теплый, у экватора жаркий. Континентов восемь, туземные названия сейчас в тебя закачиваются, как и остальной язык. Наклон оси невелик.

– Меньше нагрешили жители, значит...

– А?

– Кто-то из древних, Кольридж, что ли, выдумал, будто земную ось Бог наклонил во время потопа, за грехи. Без этого у нас было бы много теплее. Что тут тепло – это здорово.

– Я знаю, ты теплолюбивый поросенок. Интересная теория... рассчитать, что ли, реальную возможность такой катастрофы Земли в допотопные времена? Так, параллельным потоком сознания... Сейчас мне это раз плюнуть.

– Побереги слюну, как бы тушить меня с орбиты не пришлось. По моим данным судя, тут будет тандырно. Они будто с половиной галактики воевать намылились...

– Я чувствую, им и тебя с лихвой хватит.

– Нэ кажи гоп, пока не кончились патроны, черная королева.

Кажется, все, что могли, в мой электрический мозг уже загрузили... аборигены, их привычки и как выглядят – кстати, не очень симпатично на земной взгляд, чтоб не жалко было? Цели, задачи... большой комплекс супероружия близ побережья океана с зеленоватой водой, какие-то крохотные водоросли в той воде живут, что ли, которые лопает морская фауна. Орбитальная защита, станции, тревожная система... и, как алая клякса в сознании: «возможны любые неожиданности». Ну, это нормально, это мы привыкли. Напугали ежика.

Я еще покрутил головой, спохватился:

– Вот кстати, раз ты такая умная... временно, почему мои глаза на голове? Может, мозг там? Что за антропоцентризм? Почему не утыкать было всего меня этими сенсорами, во все стороны?

– Мозг у тебя в груд... в головогруди (спасибо, Магна), что до полного обзора... Видишь ли, Кир, боюсь, твоя психика не справится с таким потоком сигналов. И так зона восприятия в мозгу тебя-настоящего почти не пределе. Ты же тоже не видишь одновременно от ультрафиолета до тепловидения. Что-то одно. Верно? Да и играть интереснее, если кто-то может подкрасться и дать по затылку.

– Ладно, убедила. Добро на высадку даешь? Прощаться слезно не будем. Во-первых, поплакать-то мы не сможем, во-вторых, все равно все время на связи.

– Ну, как там, мощи кометы, чистого космоса, и пусть звездный свет ...

– И пряников сладких отнять у врага не забудь. Я тоже тебя люблю. Ходом.

Магна промолчала, пол подо мной дрогнул и пошел вниз. Экран погас, на долю мига высветив грустно улыбающееся лицо, кажется, женское.

9

Она оказалась тесной. Десант-капсула, я имею в виду. Полутемное вместилище, иначе не сказать, с упругим темно-зеленым ложементом со специальными выемками для моих подогнутых ног. Щелкнули захваты-геккоринги, меня прочно впеленало в кокон, словно муху заботливый паук... или паука-мальчика паучиха-девочка. Чтобы скушать после ночи любви... ассоциации. Три небольших экрана – центральный поболее боковых. И ни рычагов, ни пультов...

– Я что, ценный груз? Где управление, Магна?

– Ты груз. Управлять буду я, если ничего крайнего не случится. Не волнуйся, средства защиты и спасения тут есть.

– Покажи хоть картинку.

– Вуаля.

На среднем экране завертелись голубые схематические контурыкапсулы – словно семя подсолнечника, острым концом назад. Красным подсветились какие-то сложные оружейные системы по бокам моей кабины, потом нежно-зеленым – датчики и «глаза» обзора, россыпью по всему корпусу. Сиреневый – спаренные трубы спейс-двигателей позади.

– А теперь пора. Готов, Кир?

– Отправление. Три зеленых свистка.

Она отозвалась высоким криком паровозного гудка. И еще дважды. Картинка сменилась, передо мной распахнулся космос. И в розовой, а не голубой дымке: планета. Эмит поворачивался к своему солнцу самым большим континентом, Ка-меоро на языке туземцев, Отец тверди. Вращался Эмит в противоположную сторону от Земли относительно своего движения по орбите. Земной магнитный компас брехал бы тут безбожно, магнитные полюса планеты ближе к экватору, чем к полюсам.

Плавно, неспешно, почти что нежно капсула скользнула от корабля. Ни толчка, ни ускорения, будь я человеком, я бы не ощутил. Но и теперь только мои супергироскопы где-то в электронных потрохах давали слабое чувство, отзвук чувства – я двигаюсь. Все быстрее, и уже начинаю по пологой дуге вкручиваться в орбитальный створ. Магна не теряла времени на обзорные экскурсии. Впрочем, я тоже их не любил.

Корабль висел в пустоте как невероятно громадный угольно-черный морской еж, почти круглый, ощетиненный какими-то антеннами, жерлами, соплами. «Молот ведьм» меньше всего походил на молот.

Блестящая искорка над розоватой кисеей атмосферы планеты – тут же капсула сделала несколько маневров и ускорила ход. Спутник связи, судя по данным локаторов, но вдруг и на него поставили несколько следящих глаз? Теперь планета занимала уже половину экранов, а обитель Магны совсем пропала в вечной темноте.

– До входа в тропосферу три с половиной минуты.

– Спасибо, солнышко. – Мне понравилось ее поддразнивать.

Слабый мелодичный звук возник, усилился, в нем появились тревожные алые ноты.

– Орбитальные локаторы тебя засекли, Кир. Теперь думают, что ты такое. Пока я постараюсь, чтобы сошел за метеор. С их системой контроля я и не надеялась, что проскочим невидимо.

– Не вижу ничего.

– Я вижу. Корабль-то экранирован, а вот твою скорлупу не получится. Тропосфера пройдена. Орбиту одолели.

Экраны засветились по краям, едва заметно. Капсула прорывала атмосферу, раскалялась многослойная обшивка, мое поле обзора стало меньше и тусклее: часть «глаз» все же погибли, остальные пригасили взор.

– Держись, поросенок. Связи не будет три минуты.

Если уж в таком облике тебе говорят «держись», туши свет. Капсула провалилась вниз так, что даже внутри меня нынешнего ухнуло и звонко щелкнуло. Три Жэ, пять, восемь... десять... человека бы уже расплющило. Меня вдавило в ложемент и я выпустил когти ног – пропадай, обивка, все равно не понадобится больше. Капсула шла так быстро, даже сквозь толстенную обшивку из всех мыслимых изоляций своим шикарным слухом я улавливал тугой свист. Потом громыхнули тормозные, меня дернуло. Еще раз. Облака на экранах, дико летящие на меня алые, багряные, почти пурпурные густые облака.

Голос Магны, заботливо:

– Все же соображают. Но это проверочный залп, иначе бы...

От капсулы ушла огненная стрела, потом еще, рассыпались сияющими белыми цветами – парой.

– …пустили не пару ракет. Ловушки их увели. Там подумают, что метеор рассыпается на куски.

– Точно подумают?

– Спросишь сам.

Кажется, облака стали реже, светлее, из красных порозовели,звезда создает свои спецэффекты. У местных, между прочим, множество названий для красных оттенков, с полсотни. Неудивительно. Жизнь в розовом свете.

– Две минуты шестнадцать секунд – и оболочка слетит. Раскроешь крылья, когда будешь не выше трехсот метров – по разведданным, мертвая зона их радаров.

Я успел пробормотать что-то благодарное, потом прочесть самодельную молитву (какому кибербогу?), и оболочка с треском раскололась на правильные шестиугольники. Корма с двигателями улетела назад и спустя секунду – рассеялась в мелкие неопознаваемые клочья.

Удар воздуха – словно молотом по морде. Меня завертело и стало дико страшно, хорошо еще, другая, вселенная часть меня страха не знала и принялась хладно рассчитывать траектории и векторы тяги. Страх закапсулировался, тигром крутился в своей клеточке мозга , но не мешал работе. Удобно быть неживым.

Облака кончились, последние, как легкие перышки фламинго, мелькнули мимо, и я увидел Эмит с пятикилометровой высоты. Ох, и здорово он смотрелся!

Край океана зеленел яркой зубчатой кромкой с белым оскалом пены – даже отсюда, с нескольких километров, было понятно, какие там вскипают валы и какой прибой. Земные серферы отдали бы двадцать лет жизни за полет сюда и еще двадцать – за доску. В стороне, к условному северу, открывался большой и с виду куда более спокойный залив почти правильно круглой формы, не иначе, бывший метеоритный кратер. Подо мной пронеслись довольно серьезные скальные вершины, потом леса с золотисто-рыжей листвой. То ли деревья использовали не хлорофилл, то ли я попал прямо в осень. Снега я не заметил, зато вон те концентрические кольца в десяти километрах, не иначе, жилые кварталы. И все это заливал нежный, розовато-охристый свет самого лучшего из айвазовских закатов. Крупное, больше земного, красно-рыжее, просто мароккански-апельсиновое светило склонялось к далекому морскому горизонту. Повыше него висела золотая горошинка, слишком яркая для нашей хилой бледной Луны.

Я вспарывал воздух с протяжным свистом, нос-пятак нагрелся почти до температуры кипения воды. Три, два, раз... хлопок, скрежет, клацанье. Рвануло за хребет, негромко загудели полетные двигатели, по сторонам моей туши раскрылись серповидные, черные, матовые крылья со сложными сквозными закрылками, предкрылками, ячеистыми решетками воздушных тормозов...и подобной авионической чертовщиной. Пируэт, бочка, потом я сбросил скорость и плавно, приглушив моторы до минимума, опустился на каменистую почву нового мира. Когти врылись в осыпь пологого склона, дробя камешки в бежевый песок, похожий на кварцевый. Прилетел, спасибо. Плюс двадцать с половиной градусов цельсия, ветер слабый, северо-западный, 4-5 метра... пусть компьютеры поименуют здешние стороны света привычно, по-родному. Выполнено, хорошо. Крылья можно полусложить. Ой, зрелище же для местных...

– Поросенок Кир, ты как?

– Крылья прорезались, все ок. Сел, сижу. Любуюсь. Магна, у них всегда такое освещение шикарное?

– Сейчас тут ранний вечер. Сутки-то побольше наших, хоть ненамного. Но розоватое небо всегда, да. Спутник – Аэт, местная луна, богиня любви в приморской мифологии, кстати. Если осмотрелся, двигай дальше, тебе ещелететь километров триста.

И тут рыжеватые кустики поодаль зашевелились, и вышли две... я даже не знаю. Аборигены. То есть что там есть кто-то живой я отметил, конечно, пара зверушек, напуганных до упячки. А это оказались детеныши... дети здешних планетян. Напоминали они, простите, голых куцехвостых кошек на задних лапах. Хвостики крючком, словно поросячьи, кожа розовая, мордочки вроде котовьих, только лоб крутее и выше, усов нет в проекте, а нос — круглой алой пуговкой. Глаза большие, косые, у одного – изумрудные, у другого, что поменьше, столь же яркой, нечеловеческой голубизны, с радужкой во весь глаз. Вот не стоит умиляться, я говорил, ничего прелестного, умилительно-котеночного тут не было, разве что пластика движений напоминала кошачью – легкие и сторожкие, ну и уши – хотя поменьше и покруглее. На рослом (рослом – с половину моей руки) висела бурая перевязь с какими-то мешочками, маленький синеглазый в лапах, очень похожих на четырехпалые ручки, сжимал куклу – розовую тряпичную псевдокошку с красным бантиком на шее.

– Глиу чиа мо? – спросил зеленоглазый. Так половых признаков я не заметил, но по уверенности какой-то и по совсем некокетливой, растрепанной лямке перевязи я решил, это старший брат, что ли. Да, они тоже двуполые, только тут четкий патриархат.

– Ты кто и откуда, громад? – тут же перевел лингвоблок.

А младшая добавила мелодичной фразой:

– А ты нас не съешь? А то я боюсь.

Магна внутри головы вмешалась:

– Есть риск провалить задание, если они тебя раскроют раньше времени. Что будешь с ними делать?

– В смысле, мне их съесть? Отвяжись. – Уже вслух: – Нет, я вас не съем. Вы тут зря играете, мало ли кто прибежит. Звери всякие.

– Зверей опасных давно нет, – очень разумно промяукал старший, – разве что коу ядовитые, но их сразу видно, а грибы растут вкусные. Хочешь?

– Спасибо, не надо. Взрослые-то знают, как вы в горы ушли? – спросил я скорее по наитию, но попал в цель. Они опустили уши и вроде бы смутились, хвостики поджали.

– Мы ненадолго, – сказала младшая, – они не ругаются, если ненадолго. А ты не гробо-закобо? Который из легенды о маленьком смелом Ае? Ты вызовешь дух мамы Ае?

– Я его родственник, очень дальний. – Легенд в меня не закачивали создатели, сспециалисты. Выдумщики. Этнопсихи. – Я сейчас буду вызывать духов, но это сложно и опасно, так что вам надо бежать отсюда и никому не рассказывать. А то помешают. Ясно вам?

– Мы пойдем, спасибо, мудрый гробо-закобо, – хором сказали они и пошустрили прочь, качая хвостиками. Наши бы земные дети так слушались. Дождешься. Нет, наши дети – и сейчас тут был бы кошмар какой-то.

Низкий гул движков за спиной, шелест рассеченного воздуха – и я уже лечу, оттолкнувшись от планеты.

– Слева по курсу – скопление металла. Но это не оружие...точнее, сейчас не оружие, с виду как обломки... завернешь поглядеть?

– Время есть?

– Ты идешь с опережением моего расчета... да тут и нет жесткого времени финиша.

– Снижаюсь, сворачиваю.

Теплый воздух кажется ледяным щитом на скорости за двести в час. И я еще почти что плелся – чтоб не привлекать лишнего внимания. Обломки... да, останки чего-то в расщелине. И даже как будто знакомые останки. Могила злобозавра.

Мои лапы вцепились в каменные гребни и я завис, словно муха вниз головой. Удобно. Крылья остались торчать за спиной, и сам я напоминал себе сейчас знаменитую врубелевскую картинку, но глазами полоумного Дали.

Куски серо-бурого металла и черного пластика, пластины, шланги, кривые железяки: ба!

Механический кентавро-паук, очень похожий на меня, вот кто там лежал, запутавшись в конечностях, точнее, жалкие останки. Очень похоже, кто-то накрыл его тяжелым бронебойным снарядом или ракетой. Камни вокруг истыканы острыми кусочками прокаленного металла вроде шрапнели. Голова этого... этой машины отличалась от моей, насколько я мог судить. Скорее походила на звероящера, чем на кабана. Шесть слепых тускло-желтых глаз под угрожающе насупленными золотистыми пластинами «бровей». И броня – с бронзовым оттенком, вместо чугунно-серой. Но в остальном очень даже. Вон тот кусок черной пластины с торчащим интерцептором – от крыльев, подобных моим.

– Земной боевой дрон типа «Тирекс». Третье поколение.

– А я?

– Ты тоже третье, тип «Оркус». – Кажется, с улыбкой.

– Погоди, мозг у него в груди, как у меня? Вот тут какие-то кристаллы белые...

Пришлось разводить пластины грудной брони, уже вскрытые взрывом, иначе я бы вручную не справился. В четыре руки – гораздо проще. Тремя я расчистил поле хирургии, четвертой дотронулся до кристаллического «мозга», похожего на непрозрачный кварц в шестиугольной кастрюле. От «тела» челопаука пахло не машинным маслом, как я ожидал, разило острым, резко химическим духом вроде горелого целлулоида. С примесью оплавленной меди и жженой резины.

Магна вмешалась:

– Вот тут разъем, да, латунного цвета, похож на обычный «тюльпан», приложи к нему указательный палец, выдвинь коготь, и ты скачаешь запись его памяти.

Быстрый теплый ток по моей руке, ощущение, что где-то во мне заполняется маленький, но важный резервуар. Такое вот механистичное переживание. Каковы сами.

– Магна, ты тоже скопируй себе.

– Выполнено.

– И говори по-человечески. «Ладно, дорогой», например.

– Интересная претензия роботу от робота, дорогой.

– Погоди, я сам просмотрю.

Если можно назвать это внутренним взором, то пусть так. Звука не было. Но и так я словно снова оказался в капсуле, пережил падение на планету – только теперь ее выпуклость разделял на черную и розовую половины тонкий багряный рубец терминатора. «Тирекс» высадился раньше меня, и проскочил защитные покровы планеты без проблем.

Полет сквозь знакомый розовый пух облаков, ого, да он развернул крылья куда позже моего, до скал, похожих на зубастые челюсти, оставалось с полсотни метров. Я вздрогнул бы, обладай такой способностью.

– Магна, ты все видишь?

– Рисковый попался.

– За...зарраза!

Мой... хм, товарищ по оружию увернулся от острого, подобного наконечнику копья, гребня, розового с одной стороны и темного с другой, сделал бочку и пошел вниз: то ли его игрок устал, то ли хотел осмотреться и почувствовать под но... лапами твердь.

Если он и держал с кем-то связь, запись не сохранилась, может быть, звук писался по другому каналу на другой части кристалла. Но маленькую розовую фигурку я узнал сразу. Абориген, полукошка. Ага, кажется, начинаю понимать – встреча для всех земных гостей обязательна. Этот детеныш был один, с топазовыми глазами, а в лапах держал кого-то воде синего резинового крокодила. Что он спрашивал у многоруко-многоногого чудовища? То же, что та малявка? Ты не съешь ли меня?

Рубиновая спица пронзила тщедушную грудь розового ребенка-котенка, фигурка разделилась надвое и упала.

– Сволочь!

– Вот скотина!

Мы с Магной воскликнули одновременно. Окончание эпопеи «Тирекса», пара ракет, вышедших ему в лоб с летящего полукилометром выше объекта и его гибель на скалах мы промотали уже не вглядываясь.

Магна вздохнула по-человечьи и сказала:

– Обратил внимание? Его поразила воздушная цель с почти его собственными параметрами. А вот огня земля-воздух так и не было. Странная тут оборона.

– Ты, главное, помни, рядом с тобой на орбите еще несколько таких же кораблей с пушками.

– Не волнуйся, я сканирую пространство – а если они со мной однотипны, то увижу их раньше, чем будут атаковать. Но и они увидят тоже.

– Уверена?

– На 120. Да и чем ответить найдется.

Снова мои крылья упруго поймали ставший плотным воздух, шевельнулись интерцепторы, чуткие, словно собственные пальцы. Громче, ниже загудели тяговые моторы, и вся моя нескладная тушка начала набирать высоту. Зенит заметно потемнел, но закат еще полыхал оранжевым, бледнее и бледнее. Я мог различить там полсотни оттенков. С кончиков моих черных крыльев срывались серебристые полоски инверсии.

До цели не так уж далеко, сотня километров. Что-то защекотало в спине, словно странное ощущение от чужого взгляда. Какая мистика, когда я даже думаю электроникой?

– Кир, тебя ищут направленным лучом. Я ставлю экран. Ищут с орбиты, но у него стоит защита не хуже моей. Я все еще не вижу, чтобы на поверхности били в барабаны. Вокруг города семь следящих объектов, но все в воздухе и очень похожи... да, параметры почти как у тебя, даже скорость и манеры маневров. Два от тебя в полутораста, остальные сильно дальше и выше, стараются не сближаться меж собой.

– Я вообще уже не верю в легенду. Тут бояться и некого, кроме таких же землян, конкурентов, мать их. Наши розовые свинокошки вообще не при делах.

– Я создала виртуал-модель поражения этого... детоубивца. 94 из 100,работа земных ракет «Урсус» средней дальности, воздух-воздух, три с половиной маха. У тебя есть две похожих, только потяжелее и помощнее, «Ариете».

– Понял, приготовил к пуску. Магна!

– Да?

– Кто б ты ни было, я тобой горжусь. И плевать, как это пафосно звучит.

– Спасибо, ты... две цели сместились, разворачиваются на двух тысячах, берут в клещи... через секунду ты сам их засечешь, как выйдешь из-за того гребня.

Скалу она тут же заботливо подсветила красным в моих глазах.

– Остальные?

– Пока ничего. Ждут.

– Пора повоевать маненько.

Я не смогу идеально описать ощущение от локации в пространстве. Можно сказать, ты как бы касаешься далекого врага легчайшим перышком, только без перышка, и уже знаешь его массу, габариты и скорость, и то, куда сейчас направлено движение. Пролетающие в глубине сознания цифры координат мне сейчас не очень-то были и нужны. Как и цветные треугольнички-маркеры, которыми мои бортсистемы пометили врагов с учетом розоватости неба: ярко-голубой и желтый. Так я их и назвал для себя. Голубой указывал вверх, он уходил в облака, выжидая, прицениваясь, желтый на мгновение стал квадратом – на одной высоте со мной, ни тут же вершинку направил вниз – он попробует зайти ко мне в брюхо. То, что я описываю процесс, вовсе не значит, что я оставался на прежнем курсе. Переворот – мгновение головокружения блокируют сенсостабилизаторы. Размашистая бочка, колокол, отчего чуткие крылья заныли при перегрузке. Два желтых маркера поменьше отделились от «папы». Желтый поторопился выпустить ракеты средней дальности. Дерганый слишком, такие редко выживают.

В инфракрасном диапазоне противники светились слабо, зато сполохи ракет полыхали огненными точками. Вот вам зверушки-ловушки – от моих спинных гребней отлетели звездочки магниево-белого огня. Одна ракета ушла за «паучком», вторую я разрезал рубиновым лучом «Ока». Время растянулось вместе с зеленой полоской где-то на краю моего поля зрения – «рапид-режим» полезная забава, но хватит его ненадолго. Ва-банк.

Секунда 1

Теперь я повис у Желтого на хвосте – он прошел ниже, не успевая сманеврировать, пока я развернулся полувитком штопора. Прием, какой применяли еще наши «ишаки» и японские «зеро» в собачьих свалках с более скоростными, но не столь юркими противниками.

Бик-бик-бик – захват цели. Его ловушки ослепили мой нижний левый глаз – без толку, остальных хватит. Нагоняю. Несколько раз посверкиваю ему вслед «Оком» – авось, зацепить его зрение, но главное, он дергается и размашисто виляет. Можно бы запустить свои самонаводяшки, но есть еще Голубой, который умнее. Нет.

Секунда 2

Он проваливается вниз, теперь уже видный отчетливо. Броня отблескивает серо-голубым, хотя по маркеру он все еще для меня Желтый. Из-за моего плеча выдвинулся вороненый блок стволов – «Сцилла», от груди отделился тонкий черный ствол автопушки. Оранжевая трасса, еще. И вот он переворачивается брюхом кверху, паника, отстреливает ловушки, рассыпает в стороны пушечные трассы, бьет алым лучом вслепую, словно отмахивается – я нежно шевелю интерцепторами, танцуя пушинкой. Воздух туго послушен, словно вода пловцу-олимпийцу. Моя «Сцилла» трижды плюет огненными мухами простых тепловых ракет, и одна гаснет в его теле. Спустя терцию[3] осколки мухи прогрызают более тонкую броню его живота, потом кабели, провода, шланги гидравлики и кристаллы нервных узлов.

Желтый выпускает хвост бурого дыма, рушась. Я не провожаю его, ухожу в сторону, «кобра Пугачева» (плотный как ртуть воздух бьет под крылья, выворачивает рули, захлестывает чутье – как хорошо, что я не дышу), и вижу Голубого в развороте атаки. Умница. И хорошие ракеты бережет. От его черного контрастного крестика две белых черты: пара тепловых, чтобы пугнуть, их я сходу взял ловушками. Да, хорош.

Секунда 3

Голубого словно ветром сдуло, сделал пару сальто, развернулся и пошел улепетывать к городским постройкам. Эх, а ракеты у меня так чесались...

– Магна, что, струсил?

– В городе что-то началось. От главного купола пошла волна, я пока не могу определить... излучение по шкале... нет, электромагнитное тоже есть, но не главное... тепло, звук...

– Подруга, я туда. Пока поковыряйся, но и за мной проследи.

– Это первым делом, Кир. Тебя без глазу только оставь.

И я помчал туда, других «кентавров» уже не было видно в воздухе, все среагировали так же. Интересно, давка у входа будет? И есть ли там вход для нас? Ничего, вскроем, как консерву с килькой... насчет кильки я оказался не так уж не прав.

Если сравнивать эти четыре строения с чем-то знакомым, то, пожалуй, с перевернутыми глубокими тарелками. Наибольшая, для мишки-папы, посередине, три поменьше правильным трилистником вокруг. Светло-серый материал вроде бетона, окон нет, а вход в каждой один – низкая, широкая полукруглая арка. Ни украшений, ни надписей. Габариты... да, главная «тарелка» могла вместить немалый стадион. Самые крупные и заметные ориентиры города.

Центральная площадь идеально круглой формы. К ней сбегались довольно узкие улицы без признака тротуаров или разметки. Остальные дома и строения тоже плавные, с обтекаемыми линиями и полукруглыми окошечками и входами, но гениальной простоты главных зданий не достигали. И цвета тут были повеселее, хоть не кричащие – песочный, голубовато-серый, кремовый, фисташковый, беж... кое-где торчали непонятные серебристые мачты вроде телевышек. Ни оружия, ни оборонительных поясов, ни захудалой баррикады, в конце-концов. Чистенько и голо. Впрочем, транспорта я тоже не увидел. Пешком ходят. Молодцы, для здоровья полезно. Или линии метро под землей.

А вот то, что вход в центральное здание темнел без дверей или решеток, я не ожидал. Если мои соперники уже там, и еще не перебили враг врага...

– Кир, я не прощупываю внутренностей зданий. Похоже, не бетон, или в арматуру добавлены какие-то сплавы...

– То есть действуй сам, как получится?

– Сам. У тебя получится. Давай...

– Целоваться на прощание нам нечем, так что – я пошел.

Мне показалось, или она обиделась?

И я пошел. Приземлился у входа, сложил крылья – и все равно неудобно, едва втиснешься... а за входом коридор, слабо, но освещенный синеватым светом круглых окошечек в немного вогнутом потолке.

– Магна, крылья тут не понадобятся. Сбрасываю. Кстати, посмотри, нет тут других крылышек рядом?

– Нет, не вижу.

– Сдали в гардероб, значит. Одному мне номерка не досталось. Или гардеробщик надрался.

Не смешно.

– Не смешно, Кир.

Со скрежетом пластин и чмоканьем разъединенных гидросистем крылья скользнули по моему синтетическому хребту и черной грудой легли на что-то вроде асфальта, только буроватого и без трещин.

Прощайте, крылышки. Чую, не понадобитесь больше шизому соколу, не летати мне под розовым солнышком.

10

Вот разного я ожидал от внутренностей странного тарелко-дома, но не этого. После «прихожей» стены словно бы ожили – пошли картинки, рядами сверху вниз, сотни, тысячи картинок, похожих расположением на египетские, но гораздо спокойнее и... уютнее, что ли. Без пафосных богов и фараоновых шествий. Три краски – черная, голубая и розовая. Розовые псевдокошки едят, пьют из реки, строят какие-то хижины, играют с детенышами – салочки?.. А дальше по коридорам – рисунки сложнее, строения все выше, кошек все больше, теперь в их руках инструменты, очень похожие на мотыги и молотки... да это же исторический музей на стенах, вся их история от первобытности... вот и какие-то ушастые статуи, предметы поклонения – кошки стоят на задних лапах, воздевая худые руки с букетами голубых цветов вроде ромашек...

Скрежет впереди, жаркое ощущение опасности.

– Магна!.. – ох, тут же нет связи. Но это точно кто-то мне подобный. Затаился, сел в засаду, как клещ. Может, и знакомец-«голубой», чтоб ему всю жизнь с такими самому жить. Шансов было мало, но я попробовал – и акустически, и на веере радиоволн сказал:

– Слышь, коллега! Погоди палить.

Ожидал я, пожалуй, не ракеты – не настолько же он ненормальный, а гулкой очереди из автопушки или рубинового поцелуя лазера... но он ответил. Радиоголосом.

– Зассал, шайтан? Сунься ближе, давай.

– Пострелять мы тут друг друга побьем, – ответил я, – толку-то? Похоже, боги игры нас ведут в центр этой храмины. А разборки устроить всегда успеем.

– Чтоб им в аду кувыркаться, гяурам! Боги игры, ляпнул тоже... – «хмыкнул» он на ультракороткой. – Ладно, все коридоры ведут в центр, держись на северо-запад.

Отодвинулся и пропал, погасло излучение его датчиков и радаров. Двигаться в этом теле в ограниченном пространстве у него лучше моего получалось, придется признать.

Лапы подгибаем, когти на ногах подбираем, нюхаем и анализируем, анализируем и слушаем. На пути попалось несколько полусферических помещений, гда мне было бы просторно, если б не экспонаты посередине – источенные временем скульптуры из розоватого или серо-голубого камня, псевдокошки, застывшие на тронах. Или странные многолапые звери с жучиными рылами, в сложных сбруях и с теми же аборигенами на спинах. Музей, конечно. Древняя история, средние века, машин так и не видать...биолухи.

И главный, центральный зал купола, тоже куполообразный, с неярким голубоватым освещением от стен, открылся неожиданно, за резной полукруглой аркой.

А там были мои кошки. Вокруг высоченного, с четырехэтажный дом (аккурат 10,53 метра, опаньки, ты моя электроника) обелиска из розового камня. На грани заостренного обелиска, формой вроде широкого наконечника первобытного копья, резко, грубовато, но узнаваемо и живо резчики высекли рельефную голову «кота» анфас (именно в мужском роде я его воспринял). И вокруг его подножия теснились десятки этих розовых олухов, с детьми и, кажется, даже с беременными. Смотрели молча, блестели глазищами, обнявшись, словно родные. А может, один род тут и был.

Вокруг обелиска стояли, растопырив лапы, несколько моих коллег- дронов. Немного отличных по цвету брони, в деталях ее устройства и выражении «морд». Некогда их изучать: на мне тут же скрестились взгляды, волны, инфолучи.

И я сказал:

– Всем привет! Цветов не надо.

«Товарищи» изготовились всерьез. Я уже собрался дать задний ход и отбиваться, подпуская по одному – недолго, полагаю, дергался бы, когда один дрон, в серебристо-голубой броне, изволил спросить по радиоканалу:

– Последний явился? Можешь не стараться, не пробьешь.

– Кого?

– Цель. Этот уродский истукан. Их святыня или навроде. Шарахни хоть лазером.

– Пока воздержусь.

Не понимаю. Друг-друга перебить не пытаются, на меня не напали... троян пацифизма их побрал, или что?

Я бы поклялся, что голубой ухмыляется – на шестиглазой тритоноподобной рубчатой морде и челюсти-то не было, а радиопакетом интонации не передать, конечно.

– Малютка, – «сказал» он и помахал мне клешней, – мы тут все в идиотском положении. Оружие не срабатывает. Пробовать победить, разбив камень ручками – подставить остальным спину. А с доверием в нашей теплой железной компании немного туго. Хоть бутылочку крути на вылетание. Ну, пат?

– Пока пат, – выиграю время в любом случае.

– Не бойся, можешь попробовать пушки вон на них, – он указал на розовых кошек, все так же молчащих и неподвижных, вцепились в свой кусок булыжника, идиоты.

Я направил лазер на стену, спуск – а ничего. Инициатор «накачивал», лазер работал, но алой спицы луча не появилось. Автопушка? То же самое – механизмы словно что-то намертво держало, ударник не двинулся в затворе. Никаких сигналов о неисправностях.

Нет, мне нынешнему не казалось, машинам не чудится: от стелы что-то такое исходило. Не угрожающее, даже моим чувствам едва заметное. Как... эманация, да, слово подходит. Вроде бы температура стелы градуса на три выше, чем стены и воздух зала... больше ничего. Камень и камень, вроде нашего кремня.Спектр, плотность, каверн акустический радар не нашел. Булыжник.

Я спросил:

– А вы с ними пробовали поговорить?

Молчание. Я приблизился, чувствуя, как переливаются по мне излучения бесполезных прицелов, ну, это у нас на автомате у всех. Розовые кошки не пошевелились, так и держались друг за друга, устали. Похоже, у пары детенышей вот-вот обморок случится.

– Зачам вы тут? Это ваш... – на их языке у меня в памяти всплывали больше угрозы вроде «подвешу за хвост над трясиной», и слова «святыня» в военном разговорнике я не нашел, – это ваш добрый покровитель? Самый главный? (разговорник перевел это слово как «полевой командир», ладно, сойдет).

Они пучили на меня голубые или зеленые бессмысленные глаза, неприятные все же создания, потом один, поморщинистее прочих, в кожаном поясе с бахромой, вытянул лапку и прочирикал:

– Мы с Отцом из камня одно. Не разлучить. Оставь нас, в городе все ваше. Оставь нас. Не вас боимся.

Позади грохотнул радиосмехом голубой. Сказал:

– Цель поставлена однозначно. Или с вами, или без вас, крысята. Камень мы сломаем.

– Тогда Отец выйдет из камня. Последние времена, конец города, ох, конец эпохи.

Кто-то из дронов не выдержал:

– Да кончай с этими ботами базарить! Чего будем решать, пацаны? Молоть их на фарш? (еще соотечественник? Ну да. У нас традиционно сильные геймеры. И без европейских комплексов).

– Есть одна мысль, – голубой покрутил башкой на телескопической шее, – стравливать нас я не хочу, результат непредсказуем, а цель наша разрушить находку. Уровней впереди еще достаточно. Вы все – стоящие игроки, асы. В свалке без оружия погибнет не меньше половины сюда добравшихся. Вывод? Ломать будем все вместе, чтоб заработать переход дальше. Если эти крысики не уйдут, значит, сами себе злые дураки. Подходим, встаем вокруг, и дробим каменюку в пыль. Кто за, поднять руки!

Кто поднял одну, кто две, кто – все четыре.

Один я воздержался. Голубой не сказал мне ничего. Дроны заклацали подметками, стягиваясь вокруг стелы.

– Полезайте на камень, – крикнул я, – не продираться же через этих, к тому же убивать гражданских в правилах не было. Параграф 3-12 все помните?

– «Игра не должна превращаться в бессмысленно-агрессивное уничтожение окружающей вирт-среды и особенно – ее созданий-некомбатантов», процитировал голубой вожак. – Пожалуй, так проще, и баллы за кровожадность не потеряем. Тебе лайк от меня, лузер. На камень, над крысами!

Вздохи гидравлики, порывы воздуха и глухие удары, когда дроны попрыгали на стелу и закрепились когтями в камне. Места с лихвой хватило всем. Не прыгнул один я. Что-то тут не сходилось воедино, или наоборот, сходилось чересчур ровно... оружие отобрали именно в расчете на нечто подобное. И камень на вид совсем не базальт, пористый, нестойкий. Моим лапам расколоть его полчаса труда. И это вся сказка?

Кошки смотрели на чудовищ снизу, как на коней апокалипсиса.

Я ощутил вибрацию, когда десятка два рук ударили по камню. Вместо щебня и обломков камень под бешено работающими конечностями дронов охотно рассыпался буквально в песок. Кошки опустили мордочки, закрываясь лапками, им не грозило быть убитыми булыжниками, скорее рисковали утонуть в розовой пыли.

И вот тогда камень впервые дрогнул сам, не от вандализма. Его контуры словно бы замерцали, слабый даже для электронного слуха инфразвук волной накрыл зал, потом затих.

– Это что еще за хрень? – кто-то из дронов понял первым, иные и не прекратили работу, радостно, словно малыши в песочнице, обрушивая вниз потоки розового праха. Камень дрогнул еще, кошки расступились, медленно и внешне совсем спокойно. Теперь они стояли большим кругом, вытягивая лапки друг к другу, словно в «каравай» собирались играть. Каменный «каравай» вздохнул и расселся, выпуская на свободу гиганта, часть его головы я, балбес, принял за рельеф. Дроны с руганью копошились в образовавшихся розовых дюнах, словно тараканы рядом с человеком. Глаза у гиганта заблестели бирюзой, на голом мускулистом теле висел только замшевый пояс с кистями и какими-то мешочками. Пожалуй, он мог любого из своих подданных посадить в такой кисет.

Великан покачал остроухой головой и сказал на ясном местном наречии, голосом низким и гулким, этакая туба:

– Разбудили меня, ребятня. Кто вас обидел, дети? Что вообще творится?

Кошки, если можно так сказать, пали ниц – присели на задние лапки, вытянули передние, как на тех фресках. Я думал, сейчас то старое чучело примется жаловаться и обличать нас, а они – запели. Негромко так, переливчато, словно флейта туманным утром, будто идет какой-то полоумный музыкант по лесу, и будит честных тварей, а те начинают подчирикивать и подпискивать. Лучше описать не сумею. Если они так молились, то красиво выходило, очень... человечно как-то. Я и забыл, что в нереальном мире, и что...

А мои коллеги не забыли. Голубой давно стряхнул песок, и теперь раскачивался на упругих металлокерамических лапах, сложив на груди все четыре руки. Он быстро соображал, куда мне.

– Ты здешний бог, так ведь? Лучше бы тебе ответить.

Пение смолкло. Гигант повернулся к нему:

– Нет, механический жук, я не бог. Я их первопредок.

– Наше оружие ты заблокировал? – голубой никак не комментировал допрос остальным.

– Что значит слово «заблокировал»? Это связано со стройкой, с камнем?

– То есть наше оружие не стреляет не по твоей воле?

«Дурак», хотел крикнуть я розовому великану, но опоздал.

– Я вообще не знаю про ваше оружие. И как оно может «стрелять». Я вас прошу, оставьте город и нас в покое, вы и так натворили беды.

– Ага, расскакались, – голубой неторопливо зашагал вокруг кошек, понемногу, на мизинец, круг сужая – я-то видел с моими дальномерами. Кстати, все разведочно-анализаторные системы работали отлично.

– Слушай, Поль Баньян ты розовый, – голубой дрон (янки, что ли?) повысил голос, – наша цель здесь, у нас приказ, разнести. Цель, уж не обессудь, это ты. Больше некому. Поэтому мы или уничтожаем тебя одного, или сделаем фарш из всех твоих голохвостых потомков. Догоняешь? Ничего личного, Гулливер, это Игра, всего-навсего.

– Странная игра у вас, – он нахмурился и приложил уши, – они тут совсем не при чем, я обязан сберечь их жизни, и ты...

Ой, дурак дуракович! Голубой уже мигнул нескольким дронам, и те махом выхватили из толпы кошек, кажется, того старичка-вожака, беременную самку, двух или трех их подростков и ребятишек. Те и дернуться не могли, стиснутые ручищами роботов. А еще двое «наших» встали у выхода из зала. Шайзе, когда он успел их подчинить и так четко распределить?

– Аш-шайтан! – кто-то из дронов врезал одному захватчику добрую оплеуху, я узнал его по «портрету» исходящих полей и токов, мой соперник из коридоров. Выхватил кошкоребенка, осторожно и быстро отправил обратно в толпу – и тут же на спину ему навалились двое дронов, живо скрутили руки, сунули лобастой серой башкой в пол. Он скверно ругался, поминая иблисов и джаханнем.

– Пока не разбирайте на запчасти, сам займусь, – кивнул им голубой. Натурально, как-то он с ними наладил контакт еще снаружи. И ведь сумел удержать от взаимоубийства. Ох, хитрая ж..., бархатные лапки. Уж не по его воле ли сунулся на меня тот желтый осел, как наименее ценный в команде, конечно. Шестерка.

А ведь они не роботы... да плюс обратная связь в реакциях. Вот один уже вертит башкой, и почти не обращает внимания на псевдокотенка, висящего у него в лапах.

Я навел лазерный дальномер на голову прижатого к полу «араба». Он должен почувствовать слабенькое точечное облучение. Двое его пленителей устроились на его спине, рядом, очень неустойчиво. Пленный дрон шевельнул башкой, потом качнул пластиной одного из «век». Начал заметно только для меня подергивать глазом. Понял! Азбуку Морзе мало кто сейчас помнит, но он расшифровал, покопавшись в псевдопамяти. Теперь только бы не засек голубой. Впрочем, тот был занят иным.

– На колени! На колени, Голиаф! – выделывался перед командой. – А если не станет, порви пополам вот того старого пердуна! – скомандовал он. Старик, беременная и пара кокшодетишек. Заложников держали четверо, и трое явно заскучали, а еще один, хоть и пялился бдительно, стоял как раз там где надо.

Гигант покачал головой и осторожно опустился на корточки.

– Мое имя Олл. Выпусти их, я же сам перед тобой и никуда не денусь, – сказал он.

– Выпущу, когда с тобой разберемся.

Кто-то из землян не выдержал:

– Ты сам, что ли, ему шею свернешь? А остальные? Шиш нам, а не победа, да?

– Все продумано! – успокоил голубой, подходя к Оллу и задирая голову. Все же тот был слишком велик для одного дрона.

Гадостно я себя чувствовал на этом спектакле. Пора бы сказать свое «не верю».

Я стоял теперь у стены. Внимания на меня не обращали, записав в статисты. Наверное, не будь голубой так занят, он бы не выпустил меня из поля зрения – он-то видел мой воздушный бой.

Совсем понемногу, вцепившись ногами в пол а лапами опершись на стену. Я не зря просвечивал все вокруг эхолокатором, когда попал сюда. Стены оказались куда прочнее обелиска, но тут главное, что они были монолитными, купол как единое целое. А единое целое можно ввести в звуковой резонанс, неслышный обычному уху, да и хозяева дронов, поклясться могу, не включили постоянное сверхслышанье, тут и робозрение-то напрягает человека, а если врубить вообще все каналы, права Магна, скоро с глузда съедешь. Нет, они пока не заметили. Ненадолго.

Аки Самсон, я раскачивал атомарную решетку этого материала, похожего на кристаллический углерод, вот в резонанс вошел кусок купола с проход, уже с мою квартиру, теперь с половину моего двора... невидимые и почти неощутимые волны вибраций охватили почти половину купола, когда колебания стали уже слишком разрушительными.

Трещинки побежали по куполу, мои глаза-умножители отлично их видели. Понемногу, чтобы процесс не пошел усиливаться. С треском отвалился кусок потолка, и едва не дал по башке дрону, потом обломки посыпались градом.

– Что за хрень? Какого еще? – голубой на возгласы подельников не отвечал, вертя головой. Он еще не понял. Розовый гигант приподнялся, и дроны отпрянули.

Пора. Теперь треск купола слышали и обычные уши.

Я ускорился так, что из шарниров масло выжало. Те двое, расслабившиеся, полетели в стороны кеглями без моего участия, «араб» был отменным рукопашным бойцом. А я всеми конечностями взметнул тучи розовой пыли в морды врагов. Смотрелось красиво в рапиде. Они мигом перенастроят сенсоры, конечно, пыльзавеса не спасение, но эффект неожиданности уже сработал. Я выхватил из лап дронов сначала беременную, потом старика, а с детьми справился уже «араб», или кто он там. Ох, мы бы с ним вынесли любую сетевую команду на щелчок...

– Бегите вон! – сторож у двери валялся кверху лапами, а сверху сидел «араб» и добивал его точными, почти невидимыми ударами. Вот тут мы могли пропасть, запаникуй кошки, но Олл сам прогудел «дети, прочь» на их языке и принялся прикрывать их от кусков крыши спиной. Кажется, никого не зацепило, вся толпа влилась в черный зев ворот, благо, им-то это был целый метротоннель. Своих спасенных я вытолкал за остальными.

В проломе над нами показался кусочек золотистого неба. Резонанс затихал, но куски еще падали, и трещины росли.

Голубой слоупоком[4] не был, совсем нет. Он пауком-охотником прыгнул на загривок гиганту, и свернул бы ему шею, если б не я. В рукопашной я никогда не был сильным юнитом. Так что я просто врезался в него и мы оба полетели вниз, чтобы сцепиться уже среди розовой каменной пыли. Он перехватил мои левые руки и выбил мне нижний правый глаз – вспышка, и поле зрения стало уже, а где-то в моих кристаллических мозгах занозой засели слова «внимание, повреждение второй степени», хрен знает, что они точно означали. Я почти вслепую врубил передними ногами, словно боевой конь, притиснул врага к полу, освободил верхнюю левую и дал сложенными «копьем» пальцами не знаю куда, чтобы он выпустил мою нижнюю левую – но сломанной в двух местах.

За это я вцепился в его ящеричью морду и едва не выкрутил из туловища противника гибкую коленчатую шею. Куда там Мцыри с барсом... И все же он был опытнее и хватче. Я пропустил парный удар справа – перед глазами взорвался огненный клубок помех, слух наполнился гулом и присвистом поврежденных микрофонов, правая нижняя рука по ощущению стала бревно бревном, из-под бронепластин пояса потекла кровь гидрожидкости. Запахло чем-то вроде аккумуляторной кислоты. Теперь уже он взял меня в шеекрушительный захват.

Оказывается, машина тоже может терять сознание – по частям. Первыми отказывают самые нежные сенсоры – чернота гасит зрение, потом писком иссякает слух, разъезжаются ноги... я все же лягнул задней, выпустив когти, и хватка ослабла, теперь он попытался серией ударов ослепить меня, еле выдержали броневые веки.

Прости, Магна, похоже, все заканчивается здесь. Я не могу сбросить захват, сейчас моя шея хрустнет, и хлынет дымящаяся «кровь» с хладагентом вперемешку.

Хрустит, и...

Мы оба оцепенели. Та же сила, что лишила нас оружия, теперь пронизала наши сочленения, псевдомускулы закаменели и время вокруг словно затормозило, так что розовое облако повисло в воздухе отчетливо видимыми извилистыми клубами. Куски потолка застыли в падении нелепой абстрактной инсталляцией, как бы на незримых проволочках.

Обоих нас подняли за шкирки незлые и острожные ручищи, и Олло, переводя зеленый взгляд с одного на другого, покачал ушастой головой:

– Ай, ребятишки, вы так покалечитесь.

Голубой что-то проскрипел. Олло поглядел на меня словно бы знакомым взглядом.

– Зачем ты стал меня спасать? И их тоже?

– Потому что тут все вранье, – я еще не отошел от злобы, – нет диких планетян. Нет лучей поноса против Земли. Все наши схватки были друг с другом. Ни на одной их картинке нету техники, ни оружия, ни войны, ни войска. Биологическая цивилизация, где даже усобиц толком не знали. Я разобраться хотел, а этим крокодилам лишь бы поскорее всех перерезать. Это не космошутер «убей всех», идиоты! Ну а после штуки с нашим оружием я уже был почти уверен – мы влипли, итеррор только все изгадит. Заложников он взял, еба, генерал Ермолов!

Голубой не ответил, лапами задергал. Олло вздохнул очень человечно, только громче, и сказал:

– Кир, ты хоть и олух, но соображаешь чуть получше прочих. Это я еще погоревши в «Тигре» понял. Ну а уж как ты меня без войска и оружия оставил – мое почтение.

– Десториус? – я и не удивился почти.

– Ну, зови так, если нравится. Мы еще не закончили с тобой, Кир. Поздравляю, ты первым переходишь на следующий уровень. За то, что умеешь думать, а не рубить головы с плеча. Воспользуйся форой с умом, ладно? Я за тебя болею.

– А сколько уровней всего? – дернуло меня за механический язык.

– А пока не победишь в финале. Или не останется одна команда. Или не наступит конец света. Или просто электричество в мире не кончится.

– Неизвестно, что вероятнее, – закончил я, погружаясь в темноту, ловя взглядом оранжевый транспарант тайм-аута.

[1] Великая (лат)

[2] Во вселенной «Вархаммер 40000» громадная боевая машина, в которую вставлен мозг геройски погибшего воина-космодесантника.

[3] 1/60 секунды, малоупотребимое.

[4] Тормозное, медлительное создание.

Глава 4

11

Охо-хонюшки. Четыре минуты хватит? Или взять больше? Несколько приседаний и махов, потные вонючие тряпки долой, минута контрастного душа (сварим-заморозим-нет сварим-все же заморозим, ненавижу). И все сухое и чистое, жаль, времени насладиться нет.

Магог, то есть Магна, ты как? В порядке, передает.

Невкусная еда впопыхах. Вода из бутылки – абрикосовая, только теплая.

Синяя корона на голове. Пора – на это раз переход еще неприятнее, чувствую, к тому же – переход для каждого свой. Интересно, что ощущает Магна-Магог?

Засасывает мир иной. Темная топь подступает, глаза расфокусируются, все плывет – а я ведь даже на время не глянул, день, ночь? Может, уже конец света проморгал? Энергия-то у меня запасена надолго, полмесяца «на своих харчах» можно в вирте ошиваться. Это первое дело, независимость в энергии от остального мира.

Трясина сглотнула меня со звуком лопнувшего шарика.

Переход.

Темнота. Опять.

Я повертел головой. Вполне нормальной, волосатой головой. Лежу на спине, на чем-то твердом. Лежу – нормальная, людская поза! Боги игры, облегчение-то какое! Две руки, две ноги, какая-то одежда. Вот определить, холодно или жарко, отчего-то не могу. Но я снова очеловечился! Благодаать!

Я попробовал встать и тут же шарахнулся лбом о низкий твердый потолок. Вроде бы каменный. Не больно, только неприятный зуд ушибленого темени. Волосы смягчили. Длинные волосы, почти как... нет, я пощупал, он на месте. Пахнет чем-то вроде сухой извести, хотя слабо, едва внятно.

Что вокруг? Стенка справа, стенка слева, в ногах и в головах... ах ты ж, замуровали, демоны. Какие-то хрупкие поломанные доски под моим седалищем.

Поднатужимся немножко, как бы нам на двор окошко... под ударом моих новообретенных, не больно-то могучих на ощупь рук потолок треснул, хлынул поток свежего, прохладного воздуха, и вот уже я выбросил прочь куски крыши моей захоронки. Похоже на плохо замешанный гипс. В темноте мои глаза поймали неясный, еле заметный отсвет – не слепой!

Я сел, взъерошил густые волосы ниже плеч, и вот тут-то ощутил неправильное – в себе. Пощупал гладкую молодую шею, голое юное лицо, потом, уже соображая, запястья, помассировал худыми пальцами узковатую грудь – кожу царапнули длинные нестриженые ногти, слегка загибавшиеся.

Пульса не было.

Я попытался сплюнуть. Напрасный труд. Тело двигалось, слушалось, более-менее ощущало окружающий мир. Но напрочь отказывалось выдавать естественные реакции. Все, что ниже пояса, словно выключили. Только под неподвижной диафрагмой жило вроде бы тлеющее жжение, не похожее ни на голод, ни на жажду.

Еще на что-то надеясь, я сунул ногти в рот. Бээээ-шла-саша-по-шоссе... язык работал, только сухой, как соленая вобла. Немного напрячь небо. Мой безымянный укололо острие, которого тут и быть не должно бы. И я нащупал в верхней челюсти пару длинных костяных шильев, выдающихся, словно горные пики. Напрячь подбородок – они под пальцами ушли, спрятались, чуть выдаваясь из ряда зубов.

Наощупь, хрустя какими-то черепками и стукаясь коленями о каменные ящики, я, согнувшись, выбирался к свету. Теперь уже вполне явственный, бело-лунный, он проникал через неплотно прикрытую дверь в это клятую обитель.

Несколько ступенек. Странно, приложившись коленом, вместо боли ощутить некое неудобство.

Дверь подалась со скрипом, тяжелая, окованная полосами железа. В полной тишине я даже обернулся с испугом. И увидел уходящие в темноту прямоугольники саркофагов с почти стертыми эпитафиями. Кажется, я мог их прочесть, если бы пожелал. Недосуг.

Тихо как. Ни шелеста, ни голоса. Хоть бы пьяный какой матерно запел...

Снаружи, у низкого белого здания моей нелепой тюрьмы, прежде всего я изучил себя. Снизу вверх, как привык. Черные туфли с пряжками, белые чулки, наверняка дико пыльные, черные короткие панталоны, рубашка с брыжевым воротником и кружевами на манжетах. А поверх – темный, почти черный в этом убогом свете, кафтан до колен, с парчово-золочеными полосками-галунами на груди, застегнутый на дурацкие золотые пуговки-шарики. Волосы на плечах как седые, вьются. Ощупать лицо... да ничего, тонкий нос с горбинкой, губы, лоб высокий, вроде не урод. Глаза странно сухие, но смотреть это не мешало, напротив, зрение острее моего в реальности.

Вот и оглядимся.

За моей спиной низкий квадратный вход в склеп, по сторонам рельефные колонны с попорченными ионическими капителями. На мраморном псевдофронтоне, подпираемом полуколоннами, над дверью глубокие буквы:

Cucciolata Forata. Dorˈmire a onore.[1]

Поздравляю, сеньор Фората. Достойная родня. Бывшая.

Кладбище, белые надколотые памятники, кресты, стоящие и наклонившиеся, тьфу ты, фигура (я на секунду сжался) ангела, и над всем этим вечным покоем – белая мертвая луна слегка в ущербе, словно скалится. И черное небо, застланное тянущимися лохмотьями туч. Странно, но без бинокля или монокуляра я вполне отчетливо увидел струпья лунных кратеров, пожалуй, мог бы перечислить их, если бы вспомнил.

Я шагал так легко и беззвучно, что, казалось, плыл над могилами. Оп! Прыжок на широкую серую плиту показался очень долгим. Обернувшись, я прикинул... да, норматив мастера спорта. Правда, правда, есть в этом состоянии и плюсы. В летучую мышь не смогу превратиться? Конечно, экспериментировать я пока не стал, тем более, увидев ворота.

Полукруглая каменная арка наполовину обрушилась. Белая низкая каменная стена некрополя зияла прорехами.Родственники покойных что-то запоздали с ремонтом.

Небо разъяснилось, и то хорошо. И высыпали чудесные южные звезды. Я, может, и утратил теплое и влажное человечье естество, но эстетом, как оказалось, остался.

Дорога убегала вниз по склону, среди зарослей мелколистых деревец, которые я назвал для себя оливами. Наверное, они ими и были, не знаю, я оливы только на экране видал.

Ветер я чувствовал. Как постоянный давящий поток воздуха, слабо пахнущий озоном недавнего дождя. А вот холод или тепло – нет. Хотя замерзнуть теперь не получится, зачем и чувствительность. Зато и не глядя на луну, я точно знал – до рассвета три с половиной часа, и тогда мне надо будет прятаться от... в памяти мелькнул огненный ужас и чей-то нечеловеческий визг. Нет, пианиссимо, все ушло.

А на дороге, меж тем, показались живые желтые огоньки факелов. Оттуда не слышались голоса, но доносился топот множества обутых и босых ног (как я различал? Но ведь сумел же!) И решительная эта группа направлялась сюда, на кладбище. Явно не положить цветы на надгробия дорогим усопшим. Оставалось отступить в тень ближнего куста и замереть. Отчего-то я совсем их не опасался, и был в полной уверенности, что удрать смогу всегда.

Впереди негустой толпы вышагивал бледный, высокий, гладко выбритый старик в черной сутане с капюшоном, в тощей руке он сжимал блестящее серебряное распятие, другой прижимал к боку толстую книгу в темном переплете. Вот кто сам очень походил на мертвеца, и тонзурка его поблескивала, словно обнажившийся из-под скальпа череп.

Остальные, черноволосые, неважно одетые в затрепанные штаны, куртки и фуфайки мужчины от двадцати до пятидесяти. Почти все бородатые, кое-кто босиком, кое-кто в деревянных башмаках (как они стукали, на сто шагов слыхать!), самые богатые, верно, трое или четверо – в сапогах. А в руках лопаты, цепы, ножи, свежеструганные колья. Только один, самый звероватый, низколобый, настоящий неандерталец рядом со священником, тащил наизготовку долговязое кремневое ружье. На первобытной ширины плечах скверно сидело что-то вроде мятого синего мундира с облезлой мишурной позолотой.

На такую гвардию и клыков не надо, подумал я, ощущая, как шевелятся где-то в глубине рассудка новые воспоминания, врастают в картину этого мира.Но пока ждать, ждать.

Они прошли совсем рядом, будь там хоть одна шавка, выдала бы меня брехом. Но ни собак, ни женщин они не взяли, кто знает, почему.

Пожалуй, пора разобраться, кто я тут и кому что. Мысленно я произнес «принимаю вызов», и чужие воспоминания потекли в сознание черным ручейком. Воспоминания невеселые, сухие и безжалостные, как мои клыки.

Что-то укололо мне грудь, пошарив, я вытащил обломок сухой веточки. Ну да, букетик положила Антония... если бы она знала, что я слышу каждое слово, каждый всхлип собравшихся на мои похороны. «Как живой, только какой бледный». К счастью, день был облачный, солнце еще не сожгло бы меня тогдашнего, перерождающегося для после-жизни, но помучило бы изрядно в дневном сне-параличе.

Нет, все же одно явственно нечеловеческое качество никакой радости мне не доставило – чутье. Острое, каким, наверное, могло быть если не у собаки, то у обезьяны. От этой компании воняло потом, пылью, немного, эскузи, мочой, а еще чесноком и страхом. И ведь меня не затошнило, напротив, жжение из груди словно бы поднялось к горлу, в этих олухах была горячая, красная жизнь, и вот она-то меня мучила и дразнила. Клыки закололи язык, жгуче-сухой, как у египетской мумии.

Они подошли к арке кладбища. Черный поп что-то закудахтал по-латыни, к моему удивлению, я разобрал «из бездны» и «святое дело». Никогда не изучал латынь. Впрочем, подняв крест, словно статуэтку Оскара, он обратился к крестящимися ладошками спутникам на итальянском – и я отлично понимал, хотя речь казалась мужицки-грубой.

Высоким, тонким голосом этот пророк выдал:

– Дети мои, да не убоимся и идя тропой смертной тени. Мы пришли сделать Божье дело, мы восстали на силы зла, подобно апостолам! Разорим могилу чудовища, сожжем его проклятый гроб!

Кто-то в молчащей толпе очень тихо, но для моего слуха отчетливо пробормотал:

– Старый дурень, днем надо было идти. Расхвастался, и полночь-то ему с крестом не страшна, и библии-то нечисть боится...

Признаюсь, этот голос благоразумия мне понравился. Затея идти на кладбище ночью выдавала в священнике натуру героическую, склонную к эффектам и донельзя глупую.

– Не бойтесь, он бродит далеко отсюда, где есть свежая кровь, вернется только перед рассветом, идем, идем. Я догадался, какой склеп нам нужен, смрадная могила чванной и безбожной семьи. Скопища нечестивых, которых дьявол осыпал всеми благами земными при жизни и проклял кровопийством после смерти! Укрепитесь, дети Божьи! Помните, этот склеп осквернил и опозорил святую землю, не будет покоя нашим отцам и матерям в могилах, пока демоны Фората здесь смердят!

И он замычал какой-то гимн, остальные негромко подхватили, шагая среди могил, как отряд душевнобольных привидений.

Нет, не так все просто с этим попагом[2], не такой он и дурак, похоже. Что-то его зуб на мою семью мне не нравился, мда. Тем временем пейзане вошли в ограду – страх и потение усилились, но держались они твердо, попу тут верили как себе. Идут к склепу Фората. Интересно, я один из родни упырь, или мы все тут прокляты, и полоумный не врет?

Веселая семейка.

Я следовал за толпой тенью, и ах, как же меня влек этот дьявольский, искусительный запах, какая там романтика, какие зловещие хитрости – кажется, теперь я понимал, что испытывает наркоман перед дозой. Жуткое дело, дуреешь вконец.

Они встали у двери склепа, кто-то охнул, увидя приоткрытую створку. Поп торжествующе забормотал молитвы. Войдут? Нет. Опасаются еще.

Один из селян, на вид молодой, лет двадцати, борода еще толком не выросла, отодвинулся от остальных, замялся, зачесался, словно стыдясь чего-то. Сделал несколько шагов за ближайший крест. Потом до меня донеслось характерное журчание и резкая, мерзкая аммиачная вонь. На освященную землю, значит... хотя уже испоганенную моим существованием. Кажется, вампир не может подняться из освященной земли? А из склепа на ней?

Вонь его урины не только не погасила мою жажду, меня словно стегнуло изнутри проводом под током. Прыжком я взлетел над беднягой и обрушился ему на плечи сзади. Руки оплели его шею, клыки впились в горло возле сонной артерии, нащупали кровоток... Горячая дивная сладость хлынула внутрь меня, словно бы даже минуя горло. Со стороны мы, верно, напоминали дикую пародию на двух содомитов. Он начал заваливаться ничком, я поддержал его за шею, вкусываясь глубже в потную, сальную кожу.

Как ни слабо он вскрикнул, те услышали. Кто-то заорал, кто-то кинулся наутек, громче всех вопил священник, клянусь. Краем глаза я увидел, как в мою сторону уставился черный зрачок ствола того пугала-мушкетера. Не трус.

Что он мне сделает выстрелом, мертвецу? – успел я подумать, когда словно бы в замедленной съемке маленькая серебристая тень мелькнула у его плеча, сбивая прицел, мушкет грохнул огненным цветком, а мое левое плечо рванула дикая, неописуемая боль.

К счастью, она вырвала меня из дурмана, я смог отпустить бессознательного парня – нет, головой он промахнулся мимо креста, моя совесть упыря чиста. Несколько кенгурячьих прыжков по плитам, рывок через ограду. Боль подстегивала меня по плечу огненной плеткой. Боги мои, жжет! Неужели это он серебром меня? Гадость какая, мразь, как боольно!

Через рощицу, под бледнеющим уже на востоке небом, я спрыгнул в сухое русло вроде бы речки, забился куда-то под нависший камень. Нет, не то. Солнце! Надо найти нору, о ране буду думать потом. Плечо рвало точно когтями, но я понесся по дну рва. Вот поворот, другой, и я увидел что-то темное на берегу. Лодка? Да, перевернутая, гнилая и дырявая. Но достаточно цела, чтобы спасти. Когтями я в минуту проделал подкоп, пролез в сырое нутро и ощутил приближение чего-то типа паралича.

Мускулы ослабели, голова поплыла – был бы человеком, списал на потерю крови. Правда, рана перестала так дико донимать.

Какой я и вампир-то идиотский, подумал я. И отключился.

12

Каламбурить про возвращение к жизни не хочется. Сознание вернулось, но никакой скорби по загубленной человеческой душе я не ощутил. Внутри все удовлетворенно молчало, и в легкой эйфории я подумал: надолго ли хватает вампиру «одной порции» крови? Да, и как насчет крови животных, так ли она дурна на вкус, как говорят глупенькие вампирские романы для школьниц?

Закат. Сквозь дырочки в днище лодки пробивалось несколько тоненьких розоватых лучей – спектр я различал великолепно. Я едва не приложил глаз к дырке, полюбоваться, мозги, оказывается, иногда включаются запоздало и у вампиров. Лучи погасли, и вот тогда рядом со мною слабо замерцало что-то небольшое и точно неживое, ни теплом, ни могильным холодом от него не тянуло, хотя внешне... ну конечно. Фосфорический контур обрисовывал полупрозрачную кошку, изящную и пушистую.

И вот тогда я услышал ее голос в моей голове, похожий на девичий, только пришепетывающий немного на согласных. А она сказала:

– Привет, лопушок! Знаешь, тебе идет этот френч.

– Маг...

– Тесоро мио, я Мицина[3] в этом облике.

Призрачная белая кошка уселась перед моим лицом и взглянула золотыми искорками глаз.

– Так ты – тоже?

– Я призрак. И я очень мало что могу физически, ну, только быть твоим голосом совести. Хотя зачем совесть покойнику-кровососу.

– Ты можешь быть моими глазами и ушами. Кстати, мы ведь говорим мысленно?

– Точно так. Знаешь, призрачной кошкой быть довольно забавно. Только старые инстинкты иногда мешают, мышку-то не поймать, я пробовала. Хотя есть, конечно, не хочется. Так, забава.

– Зато у тебя и моей жажды крови нет.

– Бе-едненький упырек.

– Пока что сытенький. Что будем делать? Стемнело, можно идти. Какой курс?

– Он меня, кошку, спрашивает! Да еще покойную! Плечо болит?

Спасибо за вопрос, тут же я ощутил зуд и захотелось почесаться. Я сунул руку под кафтан и разодрал и без того порванную рубашку. Никакой засохшей крови. Под моими ногте-когтями белая кожа подалась и в ладонь пали с пяток шариков с перечное зерно, я с шипением отбросил их: словно огнем обожгли.

– Освященное серебро, – констатировала кошка, оборачивая туманным хвостом лапки. – Вовремя я кинулась в глаза тому стрелку.

– Спасибо, Ма... Мицина. Погладить тебя можно?

Она потерлась спинкой о мою руку – подобие прохладного дуновения, не более. Сказала:

– Ты очень мил. Жаль, только умерев, раньше от тебя слова доброго не дождешься. Похоже, не придется терять время, снаружи прилетел гость, и я его чувствую. Вроде тебя.

И прыгнула прямо в доски лодочного борта.

Снаружи месяц пошел на убыль – я вспомнил, как отец учил меня проводить мысленную линию через ее рожки, получится «Р» – «растет», «У» – убывает. Вообще-то, папа терпеть не мог фантастику, отвлекает, мол, от реалий жизни. Да. Вот тебе реалия.

На киле лодки сидела крупная, отливающая сединой в серебряном свете, летучая мышь. Вот она словно бы передернулась, на ее месте явился красивый, бледный молодой человек в облачении дворянина века девятнадцатого, белая рубашка, замшевый колет с золочеными застежками, черные бархатные штаны и ноги в высоких мягких сапогах со шпорами (нет, нет, не те, из мира драконов). Черные кудри до лопаток стянуты в «хвост» белой лентой, очень темные глаза, правильные античные черты, нос разве что чересчур горбат и скулы выступают над впалыми щеками. Руки ухоженные, вот только худые, словно из костей. Сидел на киле лодки, постукивая каблуками о борт, и улыбался.

Нет, но как это сделано, а? Фокусник...

Баритоном довольно низким и приятным он сказал:

– Синьор Фората, я граф... Уголино,[4] если угодно. И рад пригласить в мое палаццо. То убожество, что от него осталось, точнее. Вот туда, чуть левее месяца, идите за мной.

Я оглянулся.

– Я не потеряюсь, на бойся, – ответила кошка, граф-вампир явно ее не услышал. Тем лучше.

– А что меня там ждет, сеньор граф? – я едва не шаркнул ножкой.

– Я б сказал, от имени товарищей по несчастью зову вас в клуб мертвых аристократов. Там нет серебра и кольев, уж поверьте.

– Да я не сомнева... – он стал летучей мышью, как, я опять различить не сумел, сверкнул глазками с безобразненькой мордочки и распахнул крылья.

Он летел так неспешно, что и бежать не пришлось. Я просто шел гимнастическим шагом, перепрыгивая через неглубокие канавы. В одном месте пришлось перебраться через ручей, но холода воды я не почувствовал, Уголино тем временем нарезал круги под звездами, великодушно ждал.

Темная громада полуразрушенной виллы, серый камень, паутина на беззубых статуях львов возле входа, высокие двустворчатые двери из темного дерева – приоткрыты, туда, сложив крылья, скользнул мыш. Герб над фронтоном обвалился, осталось что-то вроде орлиного крыла и рукоятки горизонтально положенного меча под ним.

А внутри, в каминном зале за коротким коридором, горели масляные лампы в виде медных статуэток погребальных плакальщиц, и вокруг слабо тлеющего громадного зева камина расположились те, кто меня позвал. Вот их-то я разглядывал в первую очередь.

Две женщины – пунцовая роза и белая лилия, простите за банальность. Черноволосая красавица в низко открытом бархатном платье цвета столетнего, темно-красного вина, с золотым шитьем на корсаже. Гм, реальный пошляк во мне оценил бы ее округлости. Положенного приличной девице крестика не шее не было. Яркие губы, почти в тон платью, и недоверчивый, пронзительнй взгляд из-под узких бровей вразлет. Немного восточный тип снежно-белого лица, будто в ней заблудилась капля мавританской крови. Острые ногти на изящных длинных пальцах без колец тоже отсвечивали темно-красным.

Глянув на вторую, я откуда-то из настоящей, родной памяти выудил слова «...девическая скромность манер, скорее естественная, чем наигранная...»[5] Блондинка, светло-русые локоны убраны в косу, дважды обвивающую голову. Без украшений или косметики, только янтарные четки в руках. В траурном закрытом платье, ни вышивки, ни кружев, ни следа кокетства. А лицо с иконы, узкое, нежное, с прямым носом и бледными губами, не напряженно-жесткое, как у «розы», скорее печальное. Тяжелые синеватые веки она опустила, словно и такой жалкий свет мучил глаза – только один взгляд кинула, как подарила.

В стороне, почти в темноте, расположился на оттоманке пожилой седовласый господин, а может, в парике – с аккуратными букольками. На физиономию худой, бритый, довольно морщинистый, с еще гордой посадкой головы, загнутым костлявым носом и бескровными узким ртом. Глаза полузакрыты, костюм черный, самый простой, кафтан, панталоны до колен и белые нитяные чулки. Не то доктор, не то стряпчий благородного семейства. Что-то словно коснулось моего виска, очень он был неприметен и неинтересен... ох, очень уж.

Брюнетка неискренне улыбнулась и сказала медовым контральто:

– Мы очень рады. Располагайтесь... собрат по судьбе. Расскажете свою историю?

– Рената, так невежливо, – тихо заметила блондинка, – надо представиться. Мы отбросили прежние имена, они уже не важны. Я Нереза. Рената (кивок), и она вовсе не такая невежа, просто волнуется. Это синьорДрего, а Уголино вы знаете. Мы расскажем вам о себе, и зачем мы тут, но сначала, как угодно вас называть?

– Вито, к вашим услугам, – немного каламбурно, и в честь славного заокеанского героя, подумал я, но какие же подходящие у нас имена. Впрочем, мое здешнее прижизненное имя Теофило сейчас звучало бы неуместно и, хм, самонадеянно.[6]

– Начну о себе рассказывать я, – вступил из-за моего плеча Уголино, – времени у нас полно, рассвету сюда не добраться, людям тоже, так что – начнем с начала, что нам, вечным, еще делать, как не плести истории, верно? И вам будет понятнее.

– Верно, люблю легенды, – согласился я, и по знаку Ренаты сел в вычурное гобеленовое кресло с пастушками, на золоченых гнутых ножках, довольно удобное, впрочем. Вот интересно, тело и не требовало отдыха, мышцы не ныли, раны давно закрылись, но что-то вроде приятного облегчения отозвалось в ногах, когда я смог снять с них мою невеликую тяжесть. Блики от ламп делали красивые лица молодых людей совсем уж дивными, ах, какие, к Дракуле, они молодые люди? И кто за их внешностью, реальные люди или набор фотонов-электронов? Потом я вспомнил, что и реальные люди – набор атомов с напряженной пустотой меж ними, и оттого мне стало совсем уже неладно. Вирт, изыди, оставь меня, проклятая книга, я тебя не писал никогда... а, и пропустил начало рассказа.

… Если ты из богатого рода, молод, хорош собой, дворянину живется недурно. Есть, правда, некоторые нюансы. Не только браки без любви и прочих страстей. Во времена Уголино папы и короли уже не травили подданных сморчками из-за золотых ложек, предпочитали снимать шкуру по частям, налогами. Но могут зарезать на дуэли – и ведь не откажешься, позор на сто лет потомкам.

Иногда и два слова решают жизнь. Те, что Уголино услышал от приятеля на пиру – что у трезвого на уме... Честь дамы? Вампир не сказал. Перчатка, быстрый шепот среди гостей – и не такое видавших, церемонные поклоны и последняя, синяя майская ночь, наедине с пергаментом и пером, сказал Уголино, но на мой вопрос не ответил. Завещание? Любовное письмо?

Солнце тогда светило как сумасшедшее – Уголино, много лет лишенному права смотреть на солнце, запомнилось утро дуэли именно этим. Из-под копыт его лошади взмыли дикие голуби, когда он свернул на опушку, на место.

Дивный, зеленый и голубой, Божий мир, два идиота со шпагами. Движения белых рубашек, наверное, походили на танец бабочек, вот только бабочка не насадит тебя на вертел. Мастерский бретер, Уголино поскользнулся и получил клинок в грудь, пониже левого соска. Он еще пытался подняться, уже почти не в силах вздохнуть, на коже – маленькая треугольная рана, кровь осталась в пробитом легком. Слуги отнесли его домой в портшезе – хорошо еще, родные были в отъезде.

– Еще пять часов я пытался дышать, – сказал вампир с немного смущенной улыбкой, словно юноша, описывающий свою мальчишескую глупость. – Хотя мне глаза доктора сразу все сказали. А ночью, когда ушел приглашенный священник, у постели, будто из-под земли, появился сеньор Дрего. У меня как раз начиналась агония.

Тот едва заметно кивнул, не подымая глаз. Уголино продолжал:

– Нет, никакого насилия, магии или гипнотизма. Он сделал предложение, от которого я не смог отказаться. Все-таки мерзко умирать в двадцать один год, да еще когда весна, и цикады...

– Я понимаю, – сказал я, потому что и правда понимал.

– Я прохрипел «да». А очнулся уже в гробу. Пренеприятное воспоминание, хорошо еще, сеньор Дрего нанял гробозоров, чтобы ночью раскопать мою могилу, сам бы я не знаю, как и выбрался. Жаль, я не зарисовал ту сцену... одуревших со страху могильных воров пришлось... неважно.

Он взглянул не на меня, на Нерезу, и та быстро улыбнулась, я едва успел заметить. Сказала:

– Теперь моя очередь. Я была очень набожной и очень глупой.

Уголино поморщился и тихо пробормотал:

– А стоит ли, бедная моя?

– Нет, иначе несправедливо. Да я и не стыжусь той дурочки, она – не я. Так вот, был один священник, в возрасте, но все еще красивый и убедительный, который очень любил наставлять молоденьких духовных дщерей в вечернем саду. И читать им «Песню песней». А потом я пришла к нему за помощью, он меня выгнал. Зря я тогда пообещала сломать ему жизнь. Назавтра ко мне постучали люди в черном, пришли как за ведьмой. Обвинителя долго искать не пришлось, и он устроил все так, чтобы публичного процесса не было.

Она закрыла глаза, и вздохнула бы, наверное, если б могла.

В тюрьме, после допроса «с применением» она потеряла ребенка. Гордая, обвинения она отрицала, нераскаянная душа, упорствующая в мерзости. А потом, когда вынесли приговор, под утро перед сожжением в камеру впорхнула летучая мышь, и превратилась в Уголино. Полумертвая, искалеченная женщина не упала в обморок, ей было все равно. Но отомстить она еще желала. Итальянка, что делать. Уголино обещал.

– И выполнил, – сказал он, нежно и печально улыбаясь блондинке, – я сделал все не сразу, он успел понять и прочувствовать. С тех пор я не люблю попов.

– Моя очередь, – Рената облокотилась на ручку кресла алебастровым локотком. – У меня романтических трагедий не было, я вообще не терплю романтику, как ни странно. Очень уж много отменных ослов признавались мне в нежных чувствах в романтической манере.

Нет, ее история была совсем иной, под стать характеру. Ей бы парнем родится, в гусары пошла, подумал я. Впрочем, ничего мужеподобного в Ренате не было, кроме твердости характера. Аристократка с трехсотлетней родовой историей, богачка, красавица, «Диана иль Афина», по выражению одного влюбленного «осла» – с милосердной Венерой ее сравнивать не осмеливался никто. Толпы кавалеров, балы и верховые прогулки, драгоценности и наряды, праздная, милая, роскошная жизнь.

– Черная оспа, – сказала она, и судорога исказила прекрасное лицо, – от оспы не откупишься, не разжалобишь. Но я не умерла, хотя намучилась изрядно.

Я осталась жива. Самое страшное, что я выжила. Мне было двадцать с небольшим.

Когда сняли повязки, и уцелевшим глазом она глянула в ручное мурранское зеркальце, из золотой рамки...

– Не надо, – сказал я, – я примерно представил. Не вспоминайте.

Мне показалось, Рената улыбнулась признательно:

– Это был последний раз, когда я глядела в зеркало.

Старые книги и еще – кое-какие слухи, дошедшие до ее ушей.

– Волосы и уши – все, что осталось у меня прежнего на голове, – сказала она.

Закутанная в густую черную фату, отдавала приказы, рассылала верных людей, а если считала нужным, ехала сама. Черт знает, сколько сил положила, чтобы найти.

И однажды в ее замок после заката прибыл невзрачный гость, весь в черном. Прибыл по доброй воле.

Опять сеньор Дрего. Г-гуманист.

– Если бы все оказалось ложью, я бы покончила с собой, – сказала Рената как само собой разумеющееся.

Гуманист?

Гуманист был твердым орешком. Купец из Генуи, которого для выкупа похитили разбойники и освободил из лесной хижины странный господин, снова в черном. Разбойников тот якобы перебил, но на телах, мельком виденных, Дрего не заметил ни ран, ни крови. После того, как купец погостил в палаццо господина, назвавшегося графом Нигелем, все был почти как со мной – кроме сладострастных ночных видений.

– Ничего, – Дрего кивнул, – дети взяли мое дело в хорошие руки. Я уехал подальше от родных мест, когда понял, кем стал.

Потом рассказал я. Вложенные воспоминания сидели крепко, говорить было легко. Помолвка с кареглазой, темнокосой, кроткой милашкой Антонией, знакомство на ночном балу со странной, дико желанной рыжей красавицей, Фиораной, ее зеленое шелковое платье, дикие, страшные глаза в лунном саду, рядом с моим лицом. Беспамятство, в котором меня нашли утром и быстрая, непреклонная болезнь, без мук, только слабость и полный упадок сил, белая постель, ночные сны с Фиораной... не сны, я думаю, она приходила. Поразвеяться, да?

– Понятно, – сказал задумчивый Уголино, – я о ней слышал. В своем кругу. Опытная особа.

Мое пробуждение и сдобренный самоиронией рассказ о побеге они слушали без улыбок. Заговорил Дрего, своим свистящим полушепотом:

– Патер Констэнтино, как же. Известная личность.

– Двуличность, – сказала Нереза.

– Ваше прежнее семейство за что-то давнее ненавидит, кроткий агнец Божий. Вы не удивились, отчего он ночью собрал свое луковое войско? В деревнях, после пары странных смертей, ему свято верят, но приди он осквернять могилу днем, без доказательств, и светское, и духовное начальство сильно его бы не поняло. А уж про живых Фората и говорить нечего. Ночью, когда рядом неопытный вампир – и почти наверняка сорвется на одного из селян... да не старайтесь, не покраснеете, а сам патер был с серебряным крестом и библией? Ну да, а еще серебряные вериги под рясой – слухи доходят и до нас.Отче наш не дурак, хотя и фанатик.

Уголино покачал головой, пригладил черные кудри:

– Главная опасность не в нем. Мы ведь и собрались не просто посплетничать о прошлой жизни, это военный совет.

– Да, – сказал Рената, – на нас открывают охоту. Самый великий охотник на нечисть христианского мира, как говорят. Он уже здесь, и говорил с патером. Может, это его план.

– Может быть, – ответил Дрего, – но с сеньором Дезидерио да Венаторе,[7] как он себя именует, мы еще встретимся... я бы сказал, чует мое сердце, шутя, конечно.

Он не улыбался.

Той порции, что я выпил, мне хватит еще на сутки-двое, любезно пояснил Уголино. Уже легче. Освященные предметы, в отличие от серебра и кольев в грудь, любых, не только осиновых, не слишком опасны, если это не «намоленные» реликвии, таких стоит избегать. Спасибо, брат-вампир. Судя по рассказам, Венаторе терять времени не будет, и делом займется безотлагательно. Нами займется.

На мой прямой вопрос Уголино улыбнулся, как старший брат несмышленышу, и ответил, что превращаться в некоторых животных и менять облик могут только высшие вампиры, живущие, ох, НЕ-живущие сотню-другую лет. Хотя трансформация к природному, урожденному облику происходит во время «вампиризации» у всех не-мертвых. Но «урожденный» тот облик очищен от всех наслоений грешного мира.

Викинг так и будет высок и белокур, китаец останется желтым, маленьким и узкоглазым, но оба без следов болезней, вывертов генетики или увечий. Ты, но каким ты мечтал бы быть, дистиллированный и отфильтрованный. Эталонный вариант.

Мицина не показывалась, и беспокойно мне стало без нее. И кошка — животное, дрессуре не поддающееся. Еще и призрак... Главное, чтобы рядом была.

– Уголино, – он о чем-то шептался с Нерезой, – я ведь не летел, как вы, я бежал. Что, если они приведут собак и вычислят наше убежище?

Он тихо рассмеялся, блеснув белейшими зубами:

– Вот что вас беспокоит. Ни одно животное никогда не подойдет добровольно к не-мертвому. И не пойдет по его следу. А если бы даже сюда явились днем и попытались отыскать тайник, сюрпризов на непрошеных гостей хватит.

– Я не разделяю оптимизма, – сказала Рената, глядя в огонь, пламя едва трепетало над оранжевыми огоньками углей, но ее чудные очи поблескивали, мне кажется, не отсветами, – Венаторе ни разу еще не терпел поражения, и нам надо питаться, значит, выйти отсюда. Да и место это уж очень нам подходит. Догадаться нетрудно.

– А звериная кровь? – спросил я, и по ее лицу понял, что ляпнул ерунду.

– Гадость. К тому же долго жить...ах, простите, существовать на ней невозможно. Не знаю, в чем тут дело. Можно... развоплотиться.

– Точно?

– Я проверяла, – вмешалась Нереза, одарив меня взглядом, – когда только начала вторую жизнь. Я говорила, я была очень глупа и не слушала друзей.

Уголино нахмурился, словно вспомнив что-то.

– А скрыться, уехать... хоть в Америку? – хотя сам-то я понимал, от меня требуется что-то совсем иное.

– От Венаторе? – Дрего усмехнулся из темноты, – Подставим себя под удар там, где даже защититься не сможем, путешествия в нашем положении... несколько затруднительны. Любой ящик подходящего размера тут же заподозрят. А ведь днем мы должны... отдыхать.

– Без этого никак?

– Никак. Это наше проклятье. Второе после жажды крови.

13

В церковном приделе сумрак, несколько свечек едва оживляют молодое лицо святого Себастьяна, утыканного стрелами, и ночь за стрельчатыми окнами, за витражами в свинцовых переплетах, кажется чужой и невозможной. Маленькая серебристая тень заглядывает из ночи через витраж, сидя на голове уродливой горгульи. Не слишком-то помогает каменная нечисть против нечисти настоящей. Тень слушает тем, что ей заменяет ушки.

Лысый священник стоит на коленях перед раскрашенной статуей святой Девы, шепчет что-то вялыми губами. С дубовой широкой скамьи на него смотрит смуглый мужчина в темной одежде. Бурый плащ его и ботфорты в пыли, на широком, шитом серебром поясе – шпага с выложенным серебром эфесом, словно оплетающим руку. Шпагу когда-то освятил сам Папа. У мужчины загнутые усы и острая бородка, глаза мерцают пристально. Фетровую шляпу с белым пером он положил рядом, и видны коротко, немодно подстриженные черные волосы и ранняя седина на висках. Мужчина теребит серебряный образок святого Христофора на своей шее и улыбается – недобро.

– Отец Константино, – вы будете отмаливать все наши грехи от рождения?

– Я молюсь за душу умершего, – ответил священик.

– Молитесь, молитесь, не ленитесь. Убит парень по вашей вине. И не вскидывайте лысину. Вы спугнули вампира, да еще и пищи привели. Святой Дунстан, укротитель нечисти... Тарталью вам играть.

– Откуда же...

– Но я вас не остановил, и правильно. Одним тупым пейзанином больше-меньше. Зато теперь не надо учить этих худых ослов бдительности. К счастью, большую часть возможных убежищ я проверил. Ничего, но, похоже, раньше кто-то там гащивал. Осталась, по сути, пара мест. Погорелую мельницу я бы отмел, ни места, ни тайников устроить... зато заброшенная вилла – вполне себе.

– Вы туда пойдете... один?

– Ах нет, вас поведу. Прямо сейчас. Под руку. Вставайте, падре, берите крест потяжелее, и кусочек сушеного святого не забудьте.

– Сеньор Дезидерио, я, как... властью церкви... я...

– Вы трус, падре. И не выступайте тут, словно похмельный теолог с болонской кафедры. Вы – трус. И вас я с собой, не тряситесь, не возьму. Завтра днем надо сделать туда первый визит. Оглядеться. Отберите среди прихожан пару молодцов посмышленее. Как по-вашему, в вампирах остается что-то человеческое?

Падре выразил худым и острым лицом что-то вроде возмущения:

– Предались дьяволу за подобие жизни вместо пути к престолу Божию! Мерзость это!

– А я вот видал иное. Каким ты был при жизни, и здесь будет важно. Хотя гнусь-то везде останется гнусью. Вот на остатках их личностей мы и сыграем... Марш-поход, отче-крестоносец, труба трубит! Как там, «качались стяги пыльные, щетинились кресты, девизами фамильными исписаны щиты...»

Свечи едва слышно потрескивали перед святыми. Казалось, святой Себастьян нечестиво подмигивает, кивая на утыкавшие его бледную грудь стрелы – мол, экая незадача, но ничего, жив пока. Падре отвел взгляд и проговорил:

– Вечером приходили из Санта-Коломбы. Там на окраине нашли ребенка без капли крови. Чума расползается, помилуй нас Господь.

Собеседник промолчал, поднялся, потянулся поджарым телом и, не перекрестившись, пошел к выходу, помахивая шляпой.

Все же вампиры, посовещавшись, решили отступить. Уходить поодиночке – за исключением Уголино и Нерезы, как я понял, те друг за подругу горой. Обсудили пути, которыми сравнительно безопасно следовать, вот только цели своих путешествий никто не назвал.

Впрочем, опытный игрок в вирт почувствовал бы то же, что и я. Не для того мы собрались здесь. Что-то важное грядет. Что-то, в чем я должен принять участие, иначе – поражение.

– Утро скоро, – сказал Дрего, – следующий день проведем в тайнике нашего друга Уголино. Он отлично поработал.

– Поработали мои предки, – мягко заметил тот. – Я только разыскал старый тайный ход. Похоже, там должны были отсиживаться хозяева на случай угрозы. Так что все законно, друзья. Это недалеко, через картинную галерею. Я устроил там все как должно, – сказал Уголино, усмехнувшись, – гробы мореного дуба, на надежных запорах... изнутри, конечно, и раз тайник не нашли грабители за сотню лет, еще день он послужит. Даже заговорен от потусторонних духов, спасибо предкам. Идемте, нам надо отдохнуть.

– А мы посюсторонние? – спросил я, искренне заинтересованный.

– Но мы же материальны, не так ли?

Просыпаться в гробу было приятней, чем в первый раз. Уголино подумал о мягкой обивке. Правда, я не сразу нащупал замок под правой рукой, и несколько разволновался. Да вот он, латунный рычажок! Щелкнуло, и крышка откинулась вбок на смазанных пружинах. Лимузин, а не гроб.

Под низким сводом темнота стояла совершенная, словно до дня творения. Моим-то глазам это не мешало. В углах статуи каких-то гекат или дидон – не очень-то разберешь. А может, то были эринии, судя по недобрым ликам. Из шести черных, тяжелых гробов открыты два, белеют смятые кружевные покровы – пусты. Уголино и его подруга отправились первыми. Кроме толики фамильного золота, не взяв с собой ничего. Вон, мешок щедро раскрыт под ногами статуи, поблескивают монеты, загребай, умертвия, однова живем. Ах, то есть не живем, конечно.

Выбравшись, я вспомнил, что причесаться нечем. Ну да, в гроб не кладут таких мелочей. Все христианство, аскеты несчастные. Древние лучше заботились об усопших, фараонов колесницами и ладьями снабжали... Хотя причесаться трудненько – зеркала если б и были...

Завитушка в каменном кельтском узоре на стене, надавить и повернуть, как показал Уголино. Едва слышный скрип, прямоугольник серого мрамора ушел вглубь, отодвинулся, открывая черный коридор. Ступени наверх. И на них кто-то маленький, полупрозрачный, раздраженно хлещущий тенью хвоста.

– Ма... Мицина? Тебя куда...

– Рмяа-пшш... Заткнис-сь и слуш-шай, раз уж из-за колдовства твоих дружков я не могла сюда попасть раньш-ше. Уголино и девица в беде. Тут вчера днем были люди, оставили вам массу забавных подарков. Идем, осторожно, и я впереди. Ты все увидишь. Не вздумай и шагнуть без моего ведома.

– Что случилось-то там?

– На солнце я ничего не вижу, пришлось пережидать до сумерек. Я вернулась уже когда они вышли из вашего склепа...

Две тени в лунном свете отделились от стены. Коридор со стрельчатыми окнами справа и портретами предков справа, лестница вниз, к главному залу.

– Дай руку, Нереза, милая.

– Ты же не думаешь, что я споткнусь в потемках? – мелодичное хихиканье.

– Прости, старое воспитание.

Портреты напудренных сеньоров и дебелых матрон, глядящих пронзительными взглядами из высоких воротников. Луна не делает их краше, наоборот, словно мертвит черты, растворяет краски, уподобляет вампирам.

Вот и зал с потухшим камином. Кресла убраны, ничего не напоминает о тайном совете.

– Знаешь, я, кажется, что-то чувствую, – сказала девушка. – Запах живого... пахнет страхом и злобой. Ты...

Лязг металла. Отливающие лунным блеском челюсти капкана, хитро замаскированного у дверной стрельчатой арки, мертвой хваткой вцепились в ногу Нерезы. Хорошо еще, не прокусив замшевый сапожок.

– Вот проклятье! – Уголино схватился за капкан и тут же отдернул руки – ожгло, как огнем.

– Он посеребренный! И тут какой-то хитрый замок, раскрыть кинжалом не получается!

– Милый, спокойнее, переведи... (хотя что это я, какой дух).

– Нереза, ты можешь пошевелить ногой?

– Пробую... бесполезно. Не вытащить.

Он скреб холодный металл кончиком кинжала, не касаясь голыми руками, тянул и разжимал – тщетно. Накинул полу плаща, рванул... даже его сила не помогала, капкан сработали идеально.

– Боюсь, придется...

– Что, милая?

– Придется... ты сможешь меня унести?

– Конечно. Ты... ай, дьябло, и думать не думай!

– Да, без ноги я буду тебе только в тягость, – согласилась она кротко.

Уголино отступил. С шелестом что-то блеснуло у его сапог, рывок – и вампир рухнул, забился, как пойманный перепел.

– Нереза, смирно, вокруг силки... о, порка ма... как жжет! Да тут серебряная нить вплетена! Подонки!

– Милый, замри! Ты только хуже сделаешь! – Нереза села на пол и страстно захотела заплакать. Но это облегчение не для нее.

– Перестань биться! – вампир замер, и она добавила:

– Отец ловил голубей, если это что-то вроде, силок затянется еще туже. Нам надо ждать помощи. Скоро друзья подойдут.

– Как детей. Дурацки же мы будем выглядеть, – скривился спутанный Уголино, – попробую превратиться... силы ада, не выходит!

– Не оборотиться? Как так?

– Словно что-то держит. Не простой силок, тут наговор или я не... погоди. Слышишь?

– Тут капкан, – шепнула призрачная кошка, – ставь ногу вот сюда... и сюда... вот тут какая-то ловушка вроде аркана... все, теперь свободно. Жаль, меня не видят и не слышат остальные.

Следы двоих не увидел бы человек, но мне узкие каблучки Нерезы и квадратные носки сапог Уголино читались отчетливо.

– Это я, Вито!

– Не подходи, тут ловушки!

– Все ловушки у выхода они уже собрали, – проворчала Мицина. – Дальше, в зале, уже нет. Однако же, поработал Венаторе с помощниками, пфф.

Медаль бы ему за доблестный труд, подумал я, все же осторожно подходя к этим двоим. Уголино всего опутывали поблескивавшие нити. Ну, их-то я разорву...

– В перчатках! – На бледном личике девушки под капюшоном глаза блеснули желтыми огоньками.

В перчатках. Нет, что за чертовщина, не рвется! Представьте себе! С моей силой...

– Даже кинжал не режет, – сообщил я. Уголино выворачивал шею, чтобы отвратительная нить не коснулась щеки.

– С металлом в плетении, по-моему, – пробормотал он.

И тогда мы услышали шаги. Ровные, совсем не испуганные. Шаги одного двуногого, обутого в подкованные сапоги, судя по моему изящному слуху. Он появился в каминном зале, видимом отсюда, в лунном свете, перечерченном линиямипереплета от полукруглого витражного окна.

В темном, в шляпе и при шпаге... и от него пахло странно, не холодным, отдающим сухой пылью вампиром и не дышащим, потеющим человеком. Но более всего меня удивил явственный дух свежей крови – даже в моем мертвом желудке что-то дернулось, скручиваясь в легкой судороге. Хорошо еще, я пока сыт.

Тень негромко рассмеялась. Дезидерио да Венаторе снял шляпу и сказал, бросив ее на плиты пола небрежным движением:

– Ключ от капкана у меня, а силки закляты моей кровью. Кажется, двух кровопийц я уже поймал.

И глаза его, я клянусь, блеснули желтым. Как я ни туп, но и до меня в конце-концов доходит. Хотя первой поняла Мицина, признаю.

– Вчера вечером кто-то выпил ребенка в соседней деревне... – прошептала она.

(А мы мило ворковали здесь)

– От тебя пахнет кровью, – сказал я, – это ты можешь объяснить, самый великий охотник? Но ты не вампир, ты дышишь...

– Догадался, проклятый, – усмехнулся он, – всегда был смышлен, ну да. Я не вампир. Я дитя будущего вампира и женщины. Пока человек заражен, но еще жив, последствия... хм... любви могут быть необычными. Кстати, отца после его превращения я нашел и успокоил лет пять назад.

– Та-ак, все чудесатее...– сказал я. Что еще я должен был выдать?

– Много преимуществ. Ваше серебро мне нипочем, еда и женщины радуют... но иногда так хочется крови. Человечьей. Ты не... ах, да. Ты-то представляешь.

– И кого легче обвинить в парочке свежих трупов, чем свою же добычу – вампира.

Что-то молниеносное, яростное и красивое метнулось из-за моего плеча.

Даже я не успел увидеть, как он достал и вскинул шпагу. Мгновение, какое там моргнуть человеческим глазом... реакция идеального хищника.

Упавшая темная накидка еще опускалась на пол, шелестя, когда все кончилось.

Все в том же гранатовом платье, запрокинув бледное прекрасное лицо, перед ним стояла Рената, и блестящее лезвие на три пальца выходило у нее из-под лопатки низко открытой мраморной спины. Ни капли крови, словно убили античную статую.

Помилуй ее Боже! – отозвалось внутри меня напрасной надеждой.

Убийца вампиров выдернул шпагу, и тело девушки мягко рухнуло. Красота уже распадалась, сморщиваясь, словно столетнее яблоко. Я отвел взгляд, а когда опустил снова, там в складках платья остались пряди черных роскошных волос и бурая пыль с несколькими сухими потемневшими костями.

Дрего, наверное, слишком умен, чтобы вмешаться. Надеюсь, он не попадется.

Те двое молчали, замерев.

– Как видите, вам нечего бояться. Как у зубодера. Быстро и совсем без боли, – сказал им Ванаторе, – поглядел на клинок, не убирая в ножны, с улыбочкой повернул чистый сухой металл так, что отразился лунный блик, – и не надо вытирать. Удобно.

– Будь ты проклят, – сказала Нереза.

– Из-за вашего племени я и так проклят, – парировал охотник. – По крайней мере ваш приятель, трусишка падре, так бы и сказал. А забавно, если б он узнал.

Он выступил в полосу голубоватого света, и я разглядел его наряд. Поверх темного бархата грудь борца с нечистью защищало что-то вроде колета из толстой кожи, с высоким воротником, отделанным даже на вид острыми зубцами из металла. На поясе кроме ножен шпаги висел кинжал-дага со сложной,похожей на цветок орхидеи, закрывающий руку, посеребренной гардой. За плечами колыхался темно-синий плащ – очень подходящий наряд для ночной дуэли. Или убийства.

Он словно поймал мою мысль, ответив вслух:

– Что вы, что вы. С дамами я предпочитаю завершать дела быстро, но вы – дворянин и мужчина, хотя и не совсем... сохранившийся. Так что держите. Это будет забавно.

И он достал откуда-то из-за спины (клянусь, не знаю, откуда) еще одну шпагу с простым крестообразным эфесом. Он бросил ее мне, и я ухватил удобную, обтянутую чем-то нежно-шероховатым рукоять. Может, акулья кожа. На вид клинок не короче.

И снова он уловил мою мысль, негодяй:

– Они одной длины и выкованы одним мастером. Как раз на такой случай. Защищайтесь, сеньор мертвец!

Больше слов он не тратил. Выхватил дагу левой рукой.

Со слышным только мне воплем «Давай-яуу» Мицина кинулась ему в лицо. Зеленым глазком блеснул перстень на его правой руке, и от обманчиво мягкого движения шпаги призрачная кошка (я не поверил) отлетела в сторону, взмявкнула котеночьим голосом, и тут же ответила:

– Я в порядке, я в порядке, прости. Он жжется как огонь...

Венаторе поднял одну бровь:

– Кажется, тут какие-то духи? Пусть я не вижу, но чуять чую. Они не помешают, на то есть мои амулеты. Вы и я.

Я поднял шпагу и встал в кварту. Так легче отражать атаку. Проклятье, я ведь очень посредственный фехтовальщик, до милорда Оскара[8] мне как... да еще против двурукого.

Дальше описывать не берусь – прав был милорд, мозг в этом участвует только постфактум, словно тот самый стратег, наблюдающий за боем со стороны. Я отвел несколько выпадов, отбил удар дагой, и понял, что проиграл. Атаковать он мне не даст. Он развлекался – да, даже с моей реакцией и силой вампира он, кажется, мог проткнуть меня в любой миг, как индюка.

Шаг назад... еще шаг, еще. Чету пойманных вампиров я не видел, мы снова были на лестнице. Клинки высекли голубоватые искры, отчетливо видные мне. Лязг парирования, ох, как я неуклюж, как... а это что?

Над его головой у стрельчатой верхушки дверного проема, шевельнулось что-то черное, чернее окружающей черноты.

Оно распахнуло кожистые крылья и пало на голову охотника, вцепляясь в волосы и раздирая скальп.

И тогда его шпага вошла в мою грудь.

Мимо мертвого сердца, мой клинок и рука вампира спасли меня. Лезвие наискось проникло куда-то меж ребер. На будь атаки громадной, полуседой летучей мыши, он закончил бы со мной как с бедной Ренатой.

Венаторе завопил, захлебываясь своей, получеловеческой кровью, и я помню, для моего чутья она не походила на обычную пищу, какая-то и затхлость оказалась в запахе. Охотник оставил шпагу во мне и махнул дагой –попал, но летучий демон только отчаяннее вгрызся в его лоб челюстями, когти крыльев норовя вонзить в глаза.

Моя рука сделала выпад, и шпага вошла ему в правую глазницу. Я даже почувствовал кистью, как клинок прошел упругую массу мозга, словно масло, и уткнулся в затылочную кость изнутри. Отвратительный звук.

Он еще с секунду удержался на ногах, и упал навзничь, с каким-то чмоком мое оружие вышло из его головы. Летучая мышь откатилась в сторону, изменяясь, увеличиваясь, мерцая и ускользая от глаз, как Уголино тогда.

Я почувствовал, как серебро прожигает мне ребра. Морщась от боли, схватился за клинок, проклятье, проклятье... его шпага покинула мою грудь, и я отшвырнул драгоценный предмет подальше. Боль уменьшилась, теперь я мог двигаться. Интересно, скоро меня добьет такая инъекция серебра? Да еще вторая...

Передо мной лежал сеньор Дрего. Ему явно досталось куда хлеще моего, распоротый камзол открывал алебастровую грудь с глубокой раной, так что виднелся ком чего-то серого, что могло быть сердцем тогда, в прежней жизни. Но он, вот чудо, еще улыбался, и проговорил своим свистящим шепотом:

– Так лучше... за други своя... устал..., – и еще несколько слов на языке, который я когда-то слышал.

Я понял, где и когда видел его лицо. Только теперь без длинных усов и белее белого – не диво, что тогда я не признал.

– Спасибо, государь Дракула, – сказал я. А он уже истаивал, обращался не в гниль, а в сухуюпыль. Проглянувшие кости побурели и рассыпались следом за плотью. Слишком много веков.

Мицина как-то взобралась мне на плечи, охватила прозрачными лапками шею и замурчала совсем как живая. Хотя мы не могли друг друга согреть, но стало легче. Стараясь не глядеть в вывороченную глазницу, я поискал, и в кошеле за колетом, на груди, нашел серебряный ключ от капкана – трубчатый, со сложной ступенчатой бородкой. Мне кажется, охотник уже начинал разлагаться. Может быть, полувампиры и долговечны, но не после смерти.

Замок капкана щелкнул, и Нереза, не спрашивая ни о чем, поцеловала меня в губы – ощущение как от живой девушки, когда я был жив. Кончиком клинка, омоченном кровью Венаторе, я коснулся силков – нити съежились и опали, выпуская Уголино.

Они тут же схватили друг друга в объятия, словно дети.

А я прошагал через зал, распахнул ветхие двери (расплатившись вспышкой боли в груди) и шагнул навстречу луне на крыльцо.

[1] Семейство Фората. Почиют в почете. (ит.)

[2] Намек на Ф.Рабле

[3] Сокровище мое, Кошечка (ит).

[4] По преданию, заключенный в темнице со своими детьми, умер от голода.

[5] Т. Готье «Капитан Фракасс»

[6] Значения имен: Рената — вновь рожденная, Нереза – тьма, Дрего – Дракон, Вито – живой, Кир имеет в виду дона Корлеоне из романа «Крестный отец», Теофило – друг Божий.

[7] Смесь итальянского и латыни, можно перевестикак «жаждущий охотник».

[8] Герой романа Р. Хайнлайна «Дорога доблести».

Глава 5

14

Свет погас. В черноте засветились оранжевые словеса.

Не «мене-текел».

Тайм-аут.

Дышать немного непривычно, но я скоро втянулся.

Но когда я откупорил свежую бутылку из стола, апельсиновая вода на вкус отдавала кровью. И ребра еще побаливали – хотя «матрицу» личности с меня сняли честь-честью.

Я устал не физически.

– Магог? Или лучше – Мицина?

Все в порядке, готов.

Переход. Может, хоть тут получится передохнуть.

Тьма рассеивается. Но солнечного света не видно. Сумеречно, и першит в горле от чего-то вроде известковой пыли. Но у меня есть горло.

И я дышу.

Бумс. Пауза. Бумс. Скрежет. Бумс.

И правда, какая же тоска от этого «бумса».

Отчего-то поле моего зрения словно сократилось. Я циклоп? Я поднял правую руку – вполне пятипалую, с широкими, плохо подровненными ногтями, пощупал лицо – и наткнулся на нечто вроде горного рельефа вместо правой скулы. Мешанина шрамов, хрящей и глянцево обожженной кожи, из провала рта торчали редко поставленные зубы.

Правого глаза там просто не осталось. Слева широкая скула и узкие губы вполне меня устроили бы, не красавец, в реальности я помиловиднее, но правая половина... тут даже не черти горох молотили, ей меня прямо в пекло засовывали.

А вот левая рука... что за чертовщина? Ниже локтя словно бы чего-то не хватало – вместо кисти с пальцами металлическая лапа...вроде садового рыхлителя. Тускло блестящие пальцы числом три шевельнулись, согнуть-разогнуть... пачкается какая-то смазка в шарнирах, но хоть фаланги движутся отдельно, по два подшипниковых сустава на каждой.

Весело же, однорукий бандит. Ха.

Перед глазом замаячили премерзкие рожи – шрамы, оспины и нечесаные лохмы. Но хотя бы двуглазые.

Я поднялся на ноги и сделал шаг. Еще. Подошвы стукнули о камень – грубые подкованные сапоги с широкими голенищами. И левая нога прихрамывает, словно бы разгибаясь не до конца – без боли, правда. Кто ж меня отделал-то так, болезного?

На широких, моих отныне плечах – безрукавка с карманами, из потерявшей цвет ткани, слабо пахнущая какой-то кислой дезинфекцией, а при движениях вполне откровенно отдающая старым потом. На ногах – вроде бы джинсы, только такие драные и вышорканные, что походили на призрак штанов. Хорошо еще, не холодно. Так, градусов восемнадцать. Курорт.

Игрища наши все жестче и жестче, а маячит мне бетонная стена.

– Ты мотри, зашагал бычок! Ходи, одноглазый! – захихикала одна из рож. Одеты эти панки, надо сказать, не чище и не новее моего.

– Ты, Тертый Циклоп, сейчас вроде в обморок сыграл, шар закатил и мычишь. Мы порадовались, кони кинешь, – любезно пояснил один, плешивый, в дырявой голубой куртке на молнии. На груди рядом с прорехой поблескивала остатками золотых нитей вышивка: «Pilot Prima» на фоне черной остроносой ракеты с оранжевым выхлопом.

– Ты не думай, мы б твои сапоги по-честному на жребий кинули, – сказал другой, черно-седая борода лопатой и шрам над маленькими темными глазками, сам в камуфляжном комбинезоне, из черно-буро-зеленого давно ставшем серо-бежево-салатовым.

– Спасибо, уважили, орлы – проскрипел я несмазанным горлом.

– Шуткуешь, – вздохнул Прима, – значит, помирать раздумал. Эх, а я надеялся свои опорки сменить.

Опорки его, бутсы из чего-то вроде дырявой автопокрышки, и правда, доверия не внушали. Из одного непринужденно торчал грязный большой палец.

– Погодишь переобуться, дитя подземелья, – буркнул я.

– Оно конечно, чего ты... – потух плешивый, и я убедился, что хотя бы «хожу в авторитете». Тюряга. Или каторга – вернее, судя по серо-белесым каменным развалам котлована вокруг и отдаленной долбежке каких-то механизмов.

Бумс. Дррр. Бумс. Тррр.

Что ж я маленьким не сдох. И вместо неба – сплошные седые тучи. Серый мир – и помирать расхочется.

Откуда-то сверху в котлован прорвался скользкий женский голос из динамиков:

– Андеграждане, займите рабочие места! Пора приниматься за работу! Упорный труд не только принесет вам сверхнорму пайка, но и подарит надежду стать свободными!

– Пошли, Циклоп, – сказал бородач, – твой мужской орган застоялся, а отдыхать будем, когда на Теплые острова попадем. Только тебя туда не пустят, там все красавчики.

– А тебя туда на руках отволокут тамошние красотки, ага – отозвался я, хотя о легенде Теплых островов не имел еще никакого представления.

«Мужским органом» оказался отбойный молоток вполне земного вида, только наклонная ручка поудобнее и облита пластиком. Шланги шли куда-то к центру карьера, за поднятой пылью там смутно виднелись рычащие оранжевые туши компрессоров, и тоскливо бумсала сваю зеленая голенастая дизель-баба. Словно полоумный богомол стучал башкой оземь.

Та же невидимая сука часа через полтора объявила обед. Ныла правая рука, но еще хуже было обрубку левой – протез, которым приходилось придерживать тело молота, вкручивал тряску в самую плечевую кость. Спина... про нее я старался не думать.

Двое доходяг в рванине, наголо бритая «верста» и жилистый волосатый коротышка, приволокли пару алюминиевых бачков вроде армейских, с жидким подобием ячменного кофе и полужидкой болтушкой, по виду и вкусу из клейстера с кусочками нарубленного сечкой картона.

Синие пластиковые чашки без ручек, стальные шлюмки вроде собачьих мисок и такие же грубые ложки принес «Пилот» откуда-то от компрессоров.

Пожрать надо. Но если они думают, будто я сюда ишачить пришел...

Мои стальные пальцы делал настоящий мастер – они могли дозировать нажатие почти как живые – пусть в очень толстых грубых перчатках. И все же есть с одной живой рукой дико неудобно – я умудрился не пролить свои помои, но справился позже всех.

Хотя, допускаю, виной была и брезгливость.

Чего тянуть кота за причинные места?

– Слухай, а отсюда сбежать не пробовали?

Обычно каторжники любят помечтать о побегах и наврать сорок бочек о героях-беглецах.

Пилот пожевал впалыми губами, но ответил:

– Бежать можно. Куда побежишь? Вокруг пустыня радиком фонит, а в ней – мутанты. Это тебе такие твари, живого разделают и освежуют, а потом не дожарив сожрут, маму позвать не...

– А не попадешь к ним, – вмешался бородатый, – придешь к конфедерам – они сюда пару раз налетали. Не то что позвать, не успеешь маму вспомнить. Там тебе и каюк, после допроса третьей степени. Они, слышь, всех наших сразу чалят в шпионы. Так что тут охрана – меньшее, чего стоит бояться, ухо даю.

Я поглядел на его нечистые вялые уши и вздохнул. Больно надо.

Где-то наверху завыло так, что я передернулся. Остальные тоже отреагировали – но более осмысленно.

– Давай, додурило, ищи щель, конфеды по нас опять! – и бородатый сгинул. Сирены выли уже хором, мерзким, инфразвуковым, казалось, тоном с переливами, словно все псы ада. Со стен карьера загавкали автоматические пушки, пуская в облака красные трассирующие очереди, и тогда изсерой мути вывалились машины.

Мне они сперва показались очерком похожими на «Корсары» из авиасима «Дни грома», из-за выгнутых книзу крыльев, но эти летатели многажды превосходили древние поршневые истребители. Злые граненые морды кабин с выпуклыми блистерами, тонкие серпы плоскостей с обратной стреловидностью и три бочонка моторов перед косыми плавниками хвостового оперения. Дымчато-серые, сами цвета облаков, с тугим гулом, перекрывавшим даже истошную истерику сирен, они пали на карьер, и под скошенными носами замигали желтые спаренные вспышки.

Несколько голосов завопили рядом, каторжане, кто не успел найти хоть какое-то укрытие и припал к камням, теперь помчались врассыпную. Кто-то в черной робе упал, пачкая серые камни багровым.

Самолеты прошли над нашими головами, обдав звуковой волной и коснувшись волос горячим воздухом. Они снова стали крохотными «птичками» в облаках, четко сохраняя строй вроде британского W, развернулись, пошли обратно.

Красная трасса сверкнула наискось, крайняя из машин выпустила пышный хвост черного дыма и отвалила в сторону. Остальные перестали обстреливать дно карьера и переключились на пушки наверху. Черные веретенца появились у них под брюшками и упали туда, на наших усмирителей.

Нет, я не стоял столбом. Когда одна из бомб недолетом превратила механизмы в центре карьера в огненно-дымное облако, я уже карабкался подальше и вверх, благо, скальные складки позволяли, подъем не был тяжелым, и уклон невелик. Летуны словно осатанели – похоже, отпор не получали давно, а может, сбитый был каким-то их командиром. Рвалось там, на той стороне каменной чаши.

Вот и последний карниз прямо надо мной. Стальные пальцы левой руки показали себя отлично – в довольно мягкий камень они вцеплялись намертво, оставалось только подтягиваться, а уж мускулами мое калечное тело не обидели.

Ап! И я перевалился через каменный гребешок. С этой стороны ни машин, ни пушек, ни проволочного забора, только маячит невысокая, добротно проржавленная решетчатая конструкция вроде охранной вышки. Под жестяной пирамидальной крышей блестят линзы прожекторов и ствол чего-то вроде пулемета. И никого. Разбежались, церберы. Вокруг невысокие каменистые холмы, сложенные из той же серой породы, кое-где на их плешивых макушках пробивается буро-зеленое, травка или лишайник какой. Ни души, ни строения.

А Магог – не внизу ли остался? А есть ли он здесь – в человеческом виде. А...

Вышку я миновал без помех, когда за спиной кто-то захрустел камешками и сипло прокричал:

– Стой, стрелять буду!

Вечные слова. В любом мире. Не повезло.

На меня глядел лядащий высокий парень в серой с бурыми разводами форме – погон нет, но есть красная нашивка в виде черепа на левом плече. На выбритой голове такая же камуфляжная кепка с утиным козырьком и маленькой красной черепушкой на тулье, в руках что-то вроде дробовика с вытертым деревянным прикладом и толстым стволом, на брезентовом поясе алюминиевая фляга да кожаный подсумок для патронов – старый, в трещинах. Мордочка бледная дергается, прыщеватая челюсть трясется, курносый носик шевелится, словно у мышонка. Охрана. Боты на ногах на пару размеров больше, из какой-то бурой чертовой кожи – каши просят.

Салага. Не бреется еще. Соплежуй.

Камешков я натолкал в карман еще внизу.

– Да ладно те, командир – сказал я, нарочито хромая, приближаясь. – Ну, перетрухал я, когда налетели, тут куда хошь побегишь и не споткнесси... Ушли ведь они, точно?

Отвлекся, ствол опустил:

– Ушли вроде, всяко на заправку полетели, урроды.

Поглядел на меня жалобными темными глазками, сказал с охоткой избежавшего смерти, отходящих от стресса часто пробивает на болтовню:

– Раньше только парой прилетали, попугать больше, пару человек и зацепили. И то из ваших, андов. А седни... Это впервые в нашем одного ихнего срубили. В восемнадцатом карьере так было, они потом унобомберы пригнали и вообще всех живьем засыпали, и привет, мацарики.

– А чего вообще шмаляли, зенитчики хреновы? Жизнь надоела?

– Указ девять-три же ж. Всепомерный отпор, до последнего человека. Рескрипт же на той неделе, «дубина народной войны», вам тоже читали. Вам-то хорошо, урлы, трусака праздновать. А из солдат кто сховался – удавление проволокой перед строем. Хорошо, я по зрению не в зенитчики...

Он даже пощупал кадык левой рукой – словно шею уже резала удавка.

– Тоталь криг[1], значит, – я стоял совсем рядом, – закурить-то есть, вояка?

– Чего?

Я поплямкал губами, изображая папиросу.

– Пожевать кикоря, что ль? Так андам не поло...

Камнем, здоровой рукой, в лоб над козырьком, стальной лапой за ствол и выдернуть из вялых рук. Координация у моего инвалида отменная, спасибо богам игры.

Живой? Жив, дышит. Кепка у него слетела, фингал на лбу – заглядение, как рог носорога, только радужный.

Кроме оружия и полупустой фляги, в нагрудном кармане нашлась красно-зеленая плитка чего-то с непонятной надписью вроде катаканы, и все, даже зажигалки нет. Хотя чем тут костер топить...

Обувь у меня была даже лучше, а его одежда на моем торсе расползется. Так что полежи так, голуба. И отправят тебя, лопуха, самого на исправработы, доппаек выслуживать. Если не того, не удавление проволокой.

Когда я углубился в холмы, заметно стемнело. Но тучи так и не разошлись. Кажется, они и не собирались слушаться все усиливающегося сырого ветра.

Гадкий мир. Паскудный. Хочу к драконам обратно. Или даже в реал, в Москву. Там хоть пельмени в морозильнике были... и маянезик. Нет, об этом не ко времени.

15

Километра два хоть прошел? Пожалуй. Еще и закапало. И ногу дергает, пока не болью, усталость. Правда, хотя бы не похолодало. Шкура моя дубленая не особенно жаловалась – здесь тепло, минимум градусов двадцать с гаком. Какое счастье!

Ружье наподобие винтовки с продольно скользящим затвором, с вытертым до сияния шариком рукояти. Ремня или хоть антабок нет. Вот так... и так... тут штифтик для разборки и чистки, шомпол в ложе сбоку от ствола... предохранителя тоже нет. Не сложнее мосинки, только калибр больше... магазин на три патрона, толстых, в тупоконечных латунных гильзах с закраиной. Вместо пыжа что-то красненькое спереди забито, капсюль привычный, центрального боя, а на донце вместо калибровых цифр подобие иероглифа «го» и пятипалая ладонь.

Черная «шоколадка», похожая на скверный плиточный чай видом и запахом, оказалась прессованными сухофруктами, как я понял, понадкусав. Кикорь – самое то название. Жестковато, вяжуще, но есть можно – если запить кисленьким безградусным «компотом» из фляги. Из любопытства я плеснул в винтовую крышечку-стопку – зеленый, как «Тархун» Слабое ощущение тепла и чуть расфокусированное зрение подсказало, «сухофрукты» или напиток не так просты. Несерьезно, наша трава с одной затяжки сильней вставляет.

«Я принимаю вызов!»

Мы принимаем бой, мы принимаем бой... голоском шакала, умненького шакала, съеденного тигром – от великого ума. Вместо привычной углубляющейся череды воспоминаний (словно падаешь в чью-то гробницу) всплыла воняющая карболкой, ярко освещенная лаборатория или операционная, голубой кафель, уродливое кожаное кресло с ремнями и вкрадчивый голос:

«Поздравляем, андегражданин, память вам о прежних гнусных преступлениях стерта. С чистого листа пойдете отбывать наказание, без мук совести». И холодное жало шприца, жалящее правое предплечье.

Ох, вот же сволочи!

Ну нету в игре запретов на подобную подлость, живи в положении, какое предложат. Но вот же сволочи! Вселить в зека с напрочь отбритой памятью!

Мразота!

И ке фер теперь? Фер-то ке?

Вдобавок стальная лапа совершенно не годилась для столь тонкой операции, как расстегивание штанов. Пришлось проявить чудеса ловкости одной, чтоб помочиться.

Физиолухи.

Тучи почти почернели, вроде где-то над головой остро и ало сверкнуло. Но звезда это или бортовой огонек какого «унабомбера», я так и не решил.

И ночевать мне среди камней, и подцепить бы вполне достоверное по ощущениям воспаление нереальных легких, как я когда-то боялся. Если б не почуял я запах дымка – не слишком приятный, кизячный такой, но несомненно дым. А за пригорком костерок, и возле него – пара чего-то, показавшегося мне кучами лохмотьев. Впрочем, лучше бы они кучами мусора и были, пронеслось в моей голове, когда двое обернули ко мне лица (лица?) из-под грязных до невообразимости не то шапок, не то капюшонов.

– Привет вам, люди добрые, – сказал я, без охоты опуская ствол своего самопала, – пустите погреться, а? А то переночевать негде. А у меня кикорь есть, угощу.

Отвечать они не стали. Один сделал не то разрешающий, не то приглашающий жест ру... ну, конечностью.

Мутанты, понятно. Нет, правда – если б двухголовые были, вполне я бы не дергался. Ну две головы – еще лучше, чем одна, лишь бы не ссорились. А тут первый, и, похоже, главный, который мне место указал... Как бы вот сказать... наверное, хорошо, что он весь был завернут в серые кожаные складки чего-то вроде плаща. И лапа трехпалая, бурая, с длиннющими белыми когтями и парой лишних суставов на палец. Пусть. Ушей не видно, на голове воронье гнездо из седоватых волос или шерсти. Но вот ро... физиономия. Раскосые желто-зеленые глаза с вертикальным зрачком на плоском, широком, круглом «лице», покрытом коротким бурым мехом, а главное – нос и пасть. Широкие ноздри, из которых студенистое сочится, этакий «пятак» вроде свиного, только листообразной формы, то ли шерсть, то ли вибриссы кругом пучками торчат, а из-под рыла длинные желтоватые клыки, по остроте и расположению совсем не грызуна.

Второй похож на человека больше. И кожа белая, даже с веснушками. Всего-то перекрученный, перевитый буграми асимметричных мускулов карлик в чем-то серо-зеленом вроде куртки с килтом, и даже на волосатых ножках колесом – ботинки на толстой подошве – и так видно, одна подметка много толще другой. Ортопедическая обувь этого мира. Шапка блином из бурой ткани и с красным помпоном, кто-то из создателей поиздевался над светлым образом шотландского вояки.

Из-под шапки рыжие космы потоками, закрывающие лицо, так что видны один желтоватый собачий глаз и черная мочка носа, на руках пятипалых когти, но короткие, черные. И уши человечьего вида, оттопыренные раза в три больше моих, из слуховых проходов торчат пучки рыжего меха.

Да я и сам красавец писанный. Попробовал поговорить, кто, откуда, куда идут – рыжий карлик вроде замычал, зашевелился, тогда второй, «бурый», скрипуче, но вполне разборчиво произнес:

– Мы сами, не враг. Мум неозвучен, со мной. Беспамятный.

Потрепал трехпалой лапой рыжего по вихрам и добавил:

– Один пропади, да.

От предложенного честью кикоря отмахнулись оба.

«Бурый» достал откуда-то из плаща... дудочку, темно-зеленую, словно из огромной травинки, сменил позу – я увидел его ноги, в чем-то вроде сандалий из автопокрышек, потому что трехпалые курячьи лапы ни в какой ботинок не влезут.

Мум замычал, тогда бурый достал еще и кусок вяленого мяса, протянул мне:

– У-го-щенье, – по складам выговорил он, и скроил подобие улыбки. Слабонервного землянина бы в пот кинуло, я ничего, взял и зажевал, чье бы там мясо ни было, все одно состоит из атомов. Жестковато, да ничего. Даже вкусно.

Пока я подъедал мясо, бурый вставил дудочку в свои брыли. Мелодия полилась нежная, негромкая, словно ручеек чистой горной воды. Кельтское что-то, с этакими минорными переходами и отголосками ветра в ивах.

Я бы играть не стал, мало ли кто тут шастает, пусть солдаты-вертухаи карьера сюда и не полезут. Но он не боялся. Мум залопотал невнятно, нарисовал передо мной в воздухе какие-то фигуры, извини, непонятливый я.

Дудочка на минуту смолкла, я ткнул себя пальцем и сказал:

– Циклоп.

– Быр, – понял бурый, показал на себя когтем, – мало говоря, чужой, нет язык.

Они мне так толком и не рассказали, откуда идут, от кого. А потом не до того было. Но ясно я понял, хлебнули эти мутантики куда солонее моих каторжан. Именно Быр мне про Теплые острова рассказал, причем говорил с полной убежденностью. Там, за далью непогоды, за поганой бурой гладью отравленного моря, есть блаженная страна. Но поскольку вода морская ядовита, на обычном корабле из-за испарений не очень-то доплывешь. Надо искать «подводную плавунью», что-то типа подлодки, как я понял. Нет, не белую субмарину, вирт миловал.

Проспал я прямо на земле на удивление крепко, и даже серенький рассвет меня не разбудил, пришлось Муму потыкать лапкой и что-то забормотать в ухо.

Быр, собравшись и разбросав остатки кострища, повел нас «к морю, поближе к Теплым островам, повезет найти как перебраться», а когда я усомнился, он только грустно глянул мне в лицо (я уже привыкать начал к этим вибриссам и жвалам) и сказал: «а что, лучше предложишь?»

Я и заткнулся. Про Мума я упоминал – а Быр стоя оказался мне по плечо. Двигались они немного потешно, перевалочкой, но довольно быстро, мне хромоногому приходилось держать темп.

Почему-то мне казалось поначалу, пустыня – она пустыня и есть, и никогда тут ничего путнего не было.

Ошибся я. Через полчаса-час на горизонте показались полуразрушенные дома-коробки, но не более шести-семи этажей, а еще через час-полтора мы вступили в город. По остаткам вроде бы асфальтового серого покрытия в трещинах, между разбитых светильников в виде молочно-белых перевернутых конусов на высоких столбах. Не мегаполис, просто когда-то современный и, наверное, зеленый городок – имелись вдоль дорог характерные полосы обордюренной земли, заросшей сухой бурой дрянью вроде лишайника. Кое-где из нее торчали обгорелые скелеты деревьев почти земного вида. Но это была не ядерная бомба, поручиться могу. Следов высокотемпературного удара и попутного огненного шквала на стенах не было. Если тут все и умерли, то тихо.

Надписи разноцветные были, но картинок мало, и никакой эротики, так, детишки улыбаются, собачка попадалась рыжая, крапчатая, остроухая, с веселыми глазами – чей-то символ, наверное. У нас на земле в самом убогом углу рекламы давно в разы больше. Шрифт указателей я даже смог читать – хотя «мой» язык явно этому приходился двоюродным козы барабанщиком. «Пешеход хода», «Добром пожалов» и тому подобная чушь. Названия города не попалось, а если б и попалось, то что?

Впрочем, хорошо, что не нашлось ни трупов, ни скелетов.

Быр помотал головой на мой неуклюжий вопрос и невнятно ответил «рассеялись они, и пыль унесло».

Не слишком приятные слова. Но мутант, видать, большего и сам не знал толком. Махнул грабкой куда-то в сторону высокой ступенчатой стелы, хорошо видной над крышами и похожей на растолстевший Эмпайр стейт.

– Там море. Туда.

Пару раз у перекрестков я видел ржавые остовы вагончиков вроде микроавтобусов, но Быр от перекрестков шарахался.

И осталось-то нам идти полчаса, за «эмпайром» замаячили три решетчатые башни, похожие на портовые краны, они, наверняка, самые и есть. Есть краны – есть грузовой порт, есть причалы, у причалов могут остаться корабли... если не потопили те, кто обезлюдил приятный, должно быть, когда-то город.

Знакомый гул пришел от моря, Быр и Мум съежились, поглядывая на серое облачное небо, но прятаться или бежать не стали.

Три штурмовика, точно такие как те, что обстреливали карьер, британским строем «вик» прошли над головами, пропали бы с глаз, если б в их грубое пение не вплелся еще один свистящий голос. Со стороны берега летел испятнанный серым и синим аппарат другой конструкции – с парой реактивных моторов под треугольными крыльями, с острым носом и трехкилевым хвостом. Истребитель или разведчик – кажется, на носу я заметил темные кругляши объективов.

Он-то летел низко, и если б не дым от одной из мотогондол, те трое могли его и не выловить. Но черно-бурый хвост расползался в воздухе, не видеть его не мог даже кривой.

Три штурмовика сделали слаженную красивую полупетлю и пошли наперехват.

– Гадство, хррм, летуны еще на бошки падут, – пробормотал мрачный Быр у плеча.

Я сам полетал в вирте. Нет, не мой любимый жанр, слишком технично, слишком высоко и далеко от жизни. Но я полетал. В «Последнем дне Перл-Харбора» меня и мой «Зеро» с позывным «Хана»[2] еще помнят.

Так вот те трое были хороши – но серо-синий треугольный самолет вел ас, натурально ас. Он кинул машину в размашистую бочку и тут же – в петлю, перевернулся, блеснув желтоватым брюхом, и вышел в хвост одному из «штурмовиков», как я их после разгрома карьера называл. Блеснуло вроде сварки – и штурмовик сам задымил, закачался...

Но добить его не дали те двое. Насели на одиночку, боезапас у них, похоже, был полон, сверкало, к дельтовидному протягивались какие-то бурые дымки. Он уже выкручивался, уходил, отплевывался бледными огоньками вроде ик-ловушек, но тусклых, тут не до атак, и все то, что у него дымило, не давало свободы маневра.

Вспышка, еще – и вниз полетел, крутясь, кусок треугольного крыла.

– Ну ни хера же себе! – вырвалось, мои мутантики удивленно воззрились. А подбитый нырнул к самым крышам, потом с грохотом прошел почти над нами (Быр втянул голову, Мум, наоборот, привстал на цыпочки, ему, дурачку, все любопытно). Из дымного клубка вылетел темный комок, над ним хлопнул серо-бурый восьмиугольный купол.

Самолет громыхнул в стене одного из небоскребов – тот выдержал, всегда и везде бы так, только стекла и голубоватая декоративная плитка с кусками бетона полетели фонтаном. Дым расползся грибом и опал. А штурмовики, похоже, спасения пилота не заметили, свечками ушли вверх, не забывая прикрывать своего дымящего. Молодцы. Может, у них горючка на нуле.

– Постойте, ребята, не шебуршитесь, проверю.

Они остались, а я побежал. Ну, похромал как мог быстрее, квазиног. Купол скрылся за недалеким бетонным кубом с узкими окошками, судя по направлению слабенького ветра, кто-то им управлял, с покойником парашют так не спланирует, таким чистым разворотом.

Я не парашютист, дружил когда-то с одной...

16

Я, в общем-то, не страшный. В реале. Нет, я не Рики, как его там, вы понимаете, но привык видеть на женских лицах симпатию и интерес. Ну, олух, и забыл, в каком виде я здесь.

Подвесную систему она уже сбросила, купол погасила и ждала меня.

Летчица красавицей не была. Да еще серо-голубой свободный комбинезон с какими-то трубками и проводками, с алым восьмиугольником на рукаве. Чернявая, смугловатая, и стрижена коротко. А так симпатичная. Раскосая немного, темноглазая, нос курносый, скулы чуть выступают. Приятная. Не бомба-герл, не сказать. Не западает в сетчатку, но даже милая. После моих-то мутантиков просто удовольствие было видеть хоть одним моим глазом стройную, высокую, хорошо сложенную женщину без дефектов.

Вот ей меня видеть совсем стало не радостно, я не сразу понял, потом положил свой самопал и помахал рукой – той, что из металла.

Она что-то спросила, Ох, мать их, тут есть языковой барьер! Ой, гады вы, боги игры. Хорошо, повторила вопрос на понятном языке. Произношение отрывистое такое, с «к» как «г».

– Стой где стоишь, калека! Кто такой, какой армии служишь?

– Никакой, – говорю, – не армии, я цивиль, мирный, от властей удрал.

– Мирный, да – говорит, и глазами на мой арсенал так «ык».

– Мирный. И друзья мои мирные. Ты не пугайся, как их увидишь.

– Ах, столько лет уже мне напугаться не удавалось, – язвит, как по женскому обычаю положено.

Ничего. Мутанты мои заробели, но она спокойно восприняла, даже не сморщилась брезгливо. Но холодок меж нами остался.

Я этому значения не придал.

Стак – так она назвалась. Чин, имя, фамилие? Мутанты тоже не были в курсе, да и откуда. Стак – некрасиво это звучало, неженственно. Почти как «стек» – хлыст колонизатора. Злой сагиб со своим жестким стеком, помнится.

Кроме имени она нам вообще ничего не сказала. Ни за что воюет, ни кто ее сбил. Могила. В разведку брать можно.

Мы хрупали по присыпанным улицам. Тут разрушений было больше. Похоже, по порту чем-то еще долбанули, для надежности. Она пошла с нами без вопросов, легко несла часть наших пожитков. Еще из парашюта нарезали полос, простенький ножик с деревянной ручкой у Быра был, как бритва. И утеплиться, и лицо от ветра прикрыть, и понести или перевязать.

Шаг легкий, движения экономные. Высокие черные ботинки на липучках ставит ловко и изящно, словно опытная пешница. Хорошо у них летунов готовят. Я даже залюбовался – не вампир, не полоумная эльфийка, здоровая живая женщина, как ни глянь.

Мум неловко толкнул меня в поясницу и не извинился.

Всюду жизнь, просто всюду. И здесь. Из оконных дыр, из-за груд щебенки и обломков плит выпрыгивали звери, похожие на кровосмесительный плод любви кенгуру и кролика. От кроликов головы с длинными лопухастыми ушами и желтыми зубами грызунов, да куцый хвост белой пуховкой, от кенгур длинные задние лапы и ржаво-рыжеватый окрас.

Глаза только, когда я их разглядел, оказались кошачьи – желтые со щелями зрачков.

Размером с овчарку, они ворчали вроде бы перекрикивались хриплыми аккордами. Легко и ловко припрыгали, уселись вокруг нас... с недобрым вниманием. Десятка полтора.

Быр что-то зашептал нам, я за порыкиваниями кенгозаев не разобрал, но слово «убивать» услышал. Обернулся, приготовив свой самопал.

Стак держала что-то вроде никелированного дамского браунинга, следя за звериками. Лицо у нее было сосредоточенное, без страха, губы сжаты. Мум невесть откуда достал не то египетский боевой серп хопеш, не то сибирскую косу-горбушу. Выглядело-то оно не сельским инвентарем.

Быр держал в руках свою дудочку. Просто дудочку. Я было хотел спросить, не собрался ли он зачаровать тварей игрой, но тут они двинулись на нас, и он выплюнул из трубки что-то, от чего один из заев упал в судорогах, а остальные притормозили. Мутант зарядил дудочку снова и поднес духовое ружье ко рту. Понятно. Изобретательно-универсально.

Рах-рах! – я передернул затвор, втянул кисловатую вонь дымного пороха, и еще две твари повалились кучками бурого мяса. Вот тогда они бросились все. Пистолет Стак сухо защелкал, визги превратились в вопли, а я уже, истратив патроны, работал попросту, эй-ухнем. Размахивался правой, прикладом бил зверей, этих братьев меньших, по головам, хватал стальной лапой за уши и откручивал головы. Шеи у них хрупкие. С моим одним глазом было трудно оценивать их прыжки. Я все чаще просто подставлял под челюсти и когти стальную руку, но, к счастью, мне помогали: Мум работал серпом так, что на мои спину и затылок брызгало теплым. Похоже, ему-то, крохе, помощь не требовалась. Быр плюнь-дудкой сбил еще двоих, а пара последних ускакала прочь, один разбрызгивал бурое из подрезанной передней лапы, другой без уха.

Стак, женщина без нервов, перевязывала расцарапанное запястье.

– Не ядовитые? – Быр замотал головой, пряча чудо-дудочку, проговорил:

– Не, нет яд. Вкусные. Жарим. Не вернутся.

Я махнул девушке, сказал:

– Будем готовить зейцегрызов!

Она впервые на моей памяти улыбнулась, и сразу стала совсем хорошенькой.

– Я не стоящая повариха. Консервы, концентраты – тошниловка солдата.

– Я зато мастер-повар, – успокоил я, – у меня в семье всегда готовили мужчины. (интересно, была у Ци... персонажа семья?)

– Полезное качество. Странно даже, – продолжила она с грустью в голосе, – все бьемся, бьемся, когда победим, как будем обратно в мирную жизнь? Привыкать – как?

– Привыкнем. Слушай, – я решился, нет, ерунда, правилами не запрещалось, – А что если всея наша поломатая жизнь вот эта, война, налеты, лагеря эти чертовы (она недоуменно подняла брови), все чья-то игра, представление, как учения, что ли...

Учения у них должны были быть, она поняла.

– Ты не из Безотцовых? Это у них такая религия, мир, мол, полигон для вселенского отбора, аха. Да ну, я бы, может, даже не против. Тогда и помирать не так страшно. И даже интересно. Ладно, ты иди готовить, вон, волосан уже глазками сверлит.

До причалов нам было еще прилично, а живот уже подводило. Кто был гурманом, стал едой – просто и справедливо, чистый дарвинизм. Мум уже разводил из какого-то мусора и дощечек огонек, чем зажег только, Стак замотала руку и на мой комплимент ее меткости тряхнула головой одобрительно.

Ляжка кенгозая – вкуснейшее жаркое, и без соли даже. А может, мы были слишком голодны.

Я думал, драка нас сблизит хоть немного, но нет – Стак все так же шла чуть поодаль, а почему-то Мум косился на нее недобро. Чем она донимала бедного уродца? Мне ее стало жалко, больше, чем того умирающего орка, больше, чем истлевшую красоту Ренаты. Бредишь, над вымыслом слезами обольюсь... и я впервые, по-моему, подумал: а если боги игры чего-то недодумали, если они ошиблись, и человечки уже не картонные? Искусственный интеллект, он вот как может появиться?

А если вирт продолжает играть в них, ими, когда мы уходим домой? Если он сделал их живыми?

Чем наша жизнь реальней, чтобы нам – судить? Бездельным игрокам, туристам в безопасности? Тем, что зря тратим настоящее, не игровое время? Живем для развлечений? Выходим в реал пожрать и погадить?

Ну да, причалы. Прямо там вот секретные подлодки и паркуют, с указателем «открыть здесь». И консервный ключ прилагается.

Быр нас выручил. В который раз. Он шел как по нитке – я подумал, создателям игры хотелось сэкономить время и дать нам проводника, чтоб уж оттянуться на наших душеньках поскорее потом, у лодки... поглядел на скорченную бырову фигурку и почему-то устыдился.

Долго ли – коротко ли... он все же вывел нас. Я уже не удивлялся, ни когда через распахнутые ворота с «колючкой» поверхумы вошли на базу, ни когда тяжелые броневые двери с красными полосами оказались открыты. Я уже понимал, что нас запускают в ловушку, и не особенно скрывают это.

База? Да ничего увлекательного, в общем, никаких вундервафель по пути. Люминисцентные лампы-трубки тускло светили – неведомо, от какого источника. Коридоры с голубой краске, кое-где схемы эвакуации, разрисованные зелеными и синими стрелками, рыжая раскрытая пятерня как запрещающий знак – вместо красного они использовали «тревожным» цветом ядовито-оранжевый. И никого.

Провода на стенах кое-где оборваны, в одном месте мы нашли опаленную дыру в стене, рядом – следы вроде бы крови... валялись на полу коридоров пыльные бумаги, патроны, противогазная маска с выбитыми очками, но в общем, не походило, чтобы тут был бой. Поспешное бегство с вспыхивающей грызней между бегущими крысами – похоже.

– Ты тоже чуешь? – в спину спросила Стак.

– Впереди?

– У меня так было перед боем, когда я получила разрывную в бок. Слушай, ур... ты... ты правда знаешь, куда ведешь? Откуда?

Быр оглянулся – он шагал первым, Мум шлепал замыкающим.

– Тут... сидел я... – он обрисовал худыми бурыми руками нечеловека контуры вроде аквариума стороной с метр. – Как рухнулось все – убег.

Интересное кино. Но больше ничего из него мы не выудили.

Зрелище из нас было странное, дрянное хоррор-кино не зря пришло на ум, хорошо, лиловые глазки пыльных видеокамер на пересечениях коридоров давно были слепы.

Или нет.

Да, я тоже ожидал чего-то вроде Белой субмарины Стругацких. Чудища, поржавелого и страшного... с черепом на рубке, или еще что-то вроде того...

Черта с два.

Наш транспорт на Теплые острова был красивым. И не подводным. Да и вообще не совсем водным. Хотя и не бомбовоз «Горный орел».

Экранолет.

У серого бетонного пирса, заставленного ржавыми бочками и бухтами какой-то кабельной дряни, в зловонной зеленой воде под серым небом. Сам серый, темно и светло-голубой, в маскировочных разводах, с какими-то красными закорючками на носу.

Короткие «обрубленные» прямые крылья с овальными «шайбами» на концах, скошенное хвостовое оперение, реактивный двигатель на пилоне над узким фюзеляжем.

На носу, перед граненым фонарем кабины, прозрачная башенка турели, на борт перекинут обычный некрашеный деревянный трап. Такой, с набитыми поперек палочками. Я по такому в том, реальном детстве на речной теплоходик подымался... пожалуй, тот, кто создавал этого птица, видел нашу «Ракету».

Мы стояли молча, мутанты даже рты приоткрыли, кажется. Стак сверкнула глазами и первая шагнула к трапу, сказала:

– Вперед, хромоногие! Нас ждут великие дела!

Быр сбросил с крюковатых кнехтов тросы чалок, Мум забрался в носовую турель, и я увидал, как качнулись спаренные дырчатые кожухи стволов.

Ключа зажигания в кабине не было – три кресла, похожих на те, что в туристических автобусах, но обшитые непромокаемым бежевым винилом, пульт, несколько кнопок, тумблеров, пара циферблатов и небольшой экран. Три черных рычага справа от места пилота, рогатый штурвал вроде самолетного – за него решительно села Стак. Потыкала в кнопки, кивнула – видно, техническая культура в этом мире была похожа.

Нажала пару кнопок, щелкнула тремя тумблерами, вместе потянула рычаги газа, как я понимаю. Затрещало, потом загудело впереди, через стеклянную крышу видно было, как у мотора наверху замелькали лопатки турбины.

– Стак, ты вести сможешь? – кричать не пришлось, хотя гул сюда достигал. – Тут надо смотреть, слишком высоко не лезть, это не самолет! И как горючка?

– Полны баки! Справлюсь! Добрая машина! – ответила она, махнула рукой на кресла. Мы сели – Быру было неудобно, понятно, мне как раз.

– Куда летим, представляешь? Высадим тебя у твоих, далеко это? Или хочешь с нами?

– Не, ну вас, мечтатели. С такой скоростью полчаса лета до полуострова! Потом валите на свои острова, карта тут есть в памяти. Вам только подняться и сесть, справитесь.

Впереди лежало зеленое, странное море, но экранолет оно не смутило – за руками Стак аппарат развернулся, из-под крыльевых шайб потянулись полосы пены, вжало в кресла – легонько. Мы пока еще плыли, водоизмещая. Странно, как тут все исправно, подумал я.

Наш драккар набрал скорость, подрагивая на волне, загудел выше... оторвался, словно подпрыгнул и повис. Вода летела под нами бешеным морщинистым ковром, сам экранолет словно вплавили в воздух – Стак знала пилотское дело. Быр что-то пролепетал в кресле рядом, крутя жутковатой головой.

Пирс и разрушенный город остались позади, и я выдохнул. Почти. В милость богов что-то не верилось, наверняка начинают новый раунд...

Но подвели нас не боги.

Зашипело, хрюкнуло, из приборной панели раздалось:

– Охранение, база два, восемь, семь, вы приближаетесь к зоне защиты, назовите себя! Это база два, восемь, семь, назовите себя, дайте код доступа, или вас собьют!

– Это Стак Ир, личный номер три-синир-шесть-шесть-четыре-азун! Код доступа семь-три-имрон-пардис-девять, – сказала летчица, не повышая голоса, – мне удалось спастись, возвращаюсь на трофейномводолете, резрешите посадку и шлите группу!

Три секунды молчания, посвист моторов. Стак не снижала скорости. Я ощутил, как на нашу птицу смотрят десятки глаз – сквозь разные визоры, биноктары, дальномеры и прицелы. И пальцы там лежат на кнопках, рычагах и гашетках.

– Стак, подтверждаю ваш номер и код доступа! Садитесь в квадрате ноль-десять-тринадцать, вышлем к вам лодку с встречающими. Как поняли?

– Поняла хорошо, сажусь, квадрат ноль-десять-тринадцать, жду там команду.

На абордаж нас будут брать, хмыкнул я мысленно.

В дымке у горизонта уже вырисовывались низкие серые здания, какие-то пакгаузы, решетчатые вышки... похоже на все то, откуда мы убрались. Стак подвигала рычажками, экранолет ощутимо замедлился, придвинулась плоскость воды – она показалась мне темнее и еще более ядовитого тошно-зеленого оттенка, чем раньше.

Касание – толчок, шелест волны, за крыльями потянулись пенные полосы, брызги ударили в прозрачный фонарь кабины у моего лица. Нехорошее предчувствие не отпускало. Стак да, справилась отлично, плавно сбросила ход, и наш везделет остановился на спокойной воде, похожей на зеленый кисель. Из крыжовника, что ли, такой выходит...

Под серым небом по зеленой воде к крылу подошла надувная тупоносая моторка, с пятеркой вооруженных людей в серо-зеленом, с какими-то то ли пилотками, то ли кепи на головах. Взглядов я не различил, а стволы у них в руках уставились на экраноплан, похожие на мой слонобой внушительным калибром. Один взмахнул рукой – якорь-кошка стукнул по плоскости, где-то там зацепился.

Выстрел грохнул оглушительно, только почуяв пороховую вонь, я понял, что стреляли не те, снаружи. Стреляли здесь, в кабине.

Быр, бедняга Быр вывалился из кресла, пятная багровой кровью обивку, скорчился. Что-то прохрипел и замер. Не будет у него островов... подумал я, подымая взгляд.

Стак стояла у пульта, и дымящийся пистолетик в ее руке смотрел мне в грудь.

– Сиди, Циклоп. Сиди. Не дергайся.

– Ты чего? Сбесилась? – спросил я, все еще пытаясь понять, за что.

– Придурки вы, ты извини. Ты думал, мы вам так машину и отдадим, на ваши долбаные выдуманные острова шпарить? Мутанты – погань, миру не нужны. Сам ты, в общем, тоже. А твоя рука меня интересует. Мы таких делать пока не умеем. Так что жив ты не по своей, хах, красоте!

Я не нашел, что ответить. Да и не стоило.

Голова летчицы исчезла, мне в лицо плеснуло чем-то теплым. Только потом я услышал звон лобового стекла и отзвук выстрелов. Из своей прозрачной турели на носу Мум все видел и действовал, в отличие от меня, тугодума.

Потом пулеметы загрохотали снова, очень громко. Я кинулся к пилотскому месту, отпихнув ботинком безголовое тело предательницы, увидел, как снаружи очередь сбросила с крыла уже забиравшегося, он полетел, раскинув руки, канул без всплеска. Потом спарка размолотила тех, что был в лодке и в клочья ее порвала. Лодка сразу пошла на дно, оборвав трос, никого на странной мертвой воде не осталось.

Я плюхнулся в кресло и по памяти защелкал переключателями – не зря так внимательно следил за... моторы загудели, куда громче чем раньше... ах да, стекло. Хорошо еще, дырка выше лица сидящего... я вытер щеку и увидал на ладони кровь и комочки чего-то бело-серого. Удержал позыв тошноты.

В передней турели Мум замахал мне лапой, показал неприличный жест... тьфу ты...

Экраноплан дрогнул, качнулся, двинулся вперед и побежал по воде все быстрее – я развернулся, глядя на экран навигатора – серый недобрый мыс остался позади. Когда они там еще поймут, что сорвалось, успеют...

Почти успели – сверкнули красные трассы левее, но я уже тянул штурвал, скорость росла, мой летатель знакомо дрогнул, отрываясь от воды, он словно обрадовался. Из дырки над головой бил тонкий, но мощный поток воздуха. Вентиляция.

Через несколько минут, когда бетонированная земля совсем скрылась позади, я покрутил настройки навигатора – маленький экран с трема верньерами – левый увеличение-уменьшение, и слегка мерцающей картой, судя по ней, впереди группа островов. Будем надеяться, что самолеты в погоню они подготовить не успеют...

Вот здесь... да, километров триста, если я верно понимаю цифры внизу. В отличие от серых берегов с красными треугольными пометками, видно, военных баз, эти три кусочка суши подсвечивались желтым. Вокруг них был какой-то белый контур, заключавший все три острова вместе. Оранжевый пунктир, ясно, обозначал нашу дорогу – вот он делает петлю и уходит от берегов, его ведет за собой по синему полю пульсирующая белая точка. Я тронул штурвал – теперь точка приближалась к желтым островам, как по линейке. Так, тут был простенький автопилот, да, зеленая кнопка.

Странно, если военные знали про эти... хотя это же игра. Игра. Что же Магна... Магог. Оборачиваться не хотелось, но все же я оглянулся – обезглавленный труп был в нашей компании лишним. А ведь я ей поверил... совсем было поверил. Гуманистус. Лох-пацифист.

С обогревом кабины я разобрался быстро – проще, чем с управлением. А то от пробоины стало уже заметно холодней. Как-то там Мум в турели... махнул лапкой. Живой.

Мы набрали приличную скорость, больше ста восьмидесяти по приборам – если я прав, и единицы измерения тут примерно соответствуют километрам. Уже вечереет... солнца так и не видно, серая облачная пелена тускнела. Вода, кажется, стала светлее, прозрачнее... И вот тогда, глянув вперед, я увидел белую стену тумана, плотного и похожего на прессованную вату. В детстве мне нравилось достать украдкой из домашней аптечки крохотный тючок и вытягивать из-под обертки белые пряди.

На экране белая точка пульсировала на белой черте – границе архипелага. Что-то с туманом проясняется... каламбур.

Экранолет вошел в туман... и ничего не случилось – мы словно нырнули в молоко, но моторы работали ровно, навигатор показывал движение к цели.

Туман кончился сразу. Когда топлива, чем бы оно ни было, оставалось на пару делений шкалы.

И за белой стеной нам в глаза брызнул солнечный свет. Под крыльями вместо болотно-зеленой жижи летела нормальная, прозрачная вода с белыми барашками. По голубому — голубому! – небу несло белые облачка. Впереди вырастали Золотые острова – золотые, потому что здесь была осень, и среди желтой, червонной, алой листвы поднимались сахарно-белые строения. Арки, какие-то стрельчатые башни, вроде бы подвесные мосты...не различить, нет.

После изуродованного войнами мира-помойки. Совсем рядом. Сказка. Вымысел.

Я уже сбрасывал скорость, когда в глазу потемнело. Загорелась оранжевая надпись, стала золотой, рассыпалась красивыми волнами:

«Благодарим за службу, команда, вы в тройке лидеров!».

И-зю-ми-тель-но. Боги обратились лично. На этот раз, по правде, конец довольно паршивой серии меня не порадовал.

Уроды. Даже высадится не дали.

«Мечта должна оставаться мечтой. Мы не в обиде.»

Я в обиде зато.

«Будьте на связи. Решается вопрос овертайма для топов игры. По срокам сообщим дополнительно».

Интересненько. Такое есть в правилах. Берут лучших игроков, организуют отдельную мини-игру, что ли. И там уж рубка адова, головы стригут как триммером. Правда, овертайм назначают после паузы, не раньше недели от окончания основной игры. То есть у нас отпуск намечается?

Голос Магога... или Магны в темноте:

– Догадался наконец, инвалид умственного труда?

– Когда... в общем, как ты показал средний палец. Раньше-то не мог дать понять? Я думал, ты где-то сам по себе...

– Не мог. Без языка, да не в состоянии этими грабками писать или рисовать – не очень-то наобщаешься. Да и толку. Хотя хотелось… когда ты на эту курву пялился. Приятно было оторвать ей башку, не скрою.

Ага. Кое-что... хотя не факт.

– Встретимся в следующей жизни?

– Подгузник поменяй.

– Спасибо, успею. Так ты девчонка?

Да, я туп, хотя подозревал-то давно.

Нет ответа.

[1] Искаженное нем. «тотальная война».

[2] Если на японском — то цветок сакуры

Глава 6

17

А хорошо иметь два глаза и две руки. Даже голова закружилась с непривычки. Сначала я чуть не грохнулся, вставая с кресла. Покачиваясь, цепляясь за стены, пошел в санузел.

Дома наступило утро. Ничего, всего лишь следующего дня.

Душ и банный халат. Я даже приготовил себе яичницу. Из четырех яиц. Пищи космонавтов достать не по средствам, а как бы пригодилась...

И вот тогда у меня зазвонил телефон. Серьезно, допотопный смартфон, надо же «быть на связи» когда ты на улице, в магазин в короне ходить как-то невместно, шарахаться будут, виртанутый.

Номер скрыт, голос мужской. «Кирилл, здравствуйте!» Не органы интересуются? Нашли себе гения вирт-шпионажа, вербовать будут. Не хочу.

- Всем спасибо, на хрен, рекламы не надо!

- Кирилл, я от Магны! У нее беда.

Вот тут меня прошило изрядно. Только что общались, какая к черту лысому беда?!

- Нам надо поговорить. Через полтора часа, в одиннадцать двадцать, в кофейне «Паоло», знаете? Очень прошу! Магне нужна помощь. И захватите корону.

Ну еще бы не знать, в квартале от дома, сиживал там с… хотя неважно уже. Иных уж нет, а та далече. Если эти уроды обидели…

- Приду, - сказал я, - и лучше бы вам все там объяснить. Для здоровья полезнее.

Он сидел в одиночестве, в такое время кофейни обычно пустуют. И ошибиться я не мог даже при желании. Смугловатый, с небольшой темной бородой и основательными залысинами, лет пятидесяти. Одет дорого, на классический серый костюм накинул черно-серебристый плащ-трансформ из новейшей греющей и охлаждающей наноткани, о ней уже уши прогудели. Стоит как приличный подержанный элекар.

Ни на шпиона, ни на босса мафии никак он не походил. Шпионутакой плащик поди не разрешат, а для мафиозо уж очень интеллигентно выглядел. Из украшений – кольцо обручальное да лиловая клипса ментофона в ухе, тоже недешевое удовольствие, сильно упрощенный «гражданский» двоюродный брат моей короны.

Сидит перед чашкой черного кофе, ни сливок, ни сахарных пакетиков, и не похоже, чтобы отпил хоть глоток.

Кофейня приятная, отделана, конечно, искусственным светлым деревом, но кресла удобные, музыка ненавязчивая, вроде синтоблюза, свет золотистый приглушенный. И никаких экранов во всю стену с певцами поп, панорамное одностороннее окно.

Сел я за его столик. Сумку с футляром на соседнее креслице положил.

Он поглядел совсем больными глазами. Правда, контраст даже мое раздражение пробил. Одежда высшего класса, парикмахер дорогой, цацки, сам бодр и крепок, явно о здоровье не забывает. А взгляд как у утопающего. Плохой взгляд, словно внутрь черепа повернут.

- Закажите себе что хотите, я оплачу. – Густой баритон, подчиненным должен нравится. Да я не его работник. Взял я себе хорошего латте кружку побольше, чизкейков пару кусков разных, синеволосая официанточка живо принесла. Раньше я ее тут не видел – ну так и был давно.

- Мы с вами, Кир, уже виделись. Не здесь. Там. В игре.

Погоди-ка, знакомый тон, и… а. Ага.

- Да. Я помню, - сказал я, - а ловко я ваших зомбей разоружил?

- Отличная придумка. Остальные кто как, один вообще замок спалил, чуть себя не поджарил. А вы изящно. И потом шли прекрасно. Вы оба. У меня прямо душа радовалась. Я, конечно, не имею права вмешиваться из родственных чувств.

Так. Значит, не зря я в нем тогда почуял настоящее, не бота тупенького.

Я человек без реверансов, латте отхлебул, чизкейка лимонного прозрачной вилочкой отломил. Свежий и вкусный. За ваш счет, маэстро. А для меня «только то точно мое, что в брюхо влезло».

- Причем тут Магна? И чего вам теперь от нас надо?

(И кто она вообще – подумал я).

- Вот, поглядите запись, прошу. У вас ведь все с собой, - он коснулся ментошки в ухе, перед моей тарелочкой возник синий шарик, иконка видеофайла. Я достал черный углепластовый восьмиугольный футляр, водрузил на голову корону, мысленно указал режим ограниченного контакта, без погружения, и ткнул пальцем в шарик.

Тусклый свет, немного размытая картинка, как бывает с камер наблюдения. Пасмурный день. Парковка у какого-то офисного здания, занята в основном хорошими дорогими элекарами, пара старых бензомашин смотрятся как конные повозки. Намного снега, явно чистили, но нанесло еще. Стеклянные двери расходятся и по ступенькам спускается девушка в темном. Стройная, длинноногая, узкие брючки в обтяжку подтверждают насчет тренажерки, курточка облегает, боты на так и не вышедшей из моды платформе. Волосы черные, волнами, до пояса. Лица толком не разглядеть, но остальное обнадеживает. Подходит к голубому спортивному «Эвро» на двести киловатт, ничего так выбор, дверь распахивается сама, девица садится. Поехала. Всем хорошая девица. Но не нашей бреющей высоты полета.

Камера теперь смотрит из салона, сквозь верх лобового стекла. Играет какая-то песенка вроде этнофолка, про перелетную птицу. Машина сворачивает на скоростную трассу, бимкает сигнал автовождения…

И почти в ту же секунду со встречной полосы, снося черно-белое полосатое ограждение, в лоб «Эвро» вылетает автоматический грузовоз, восьмиколесная красно-белая лайба, несется в нас глухой закругленной мордой со слепыми оптосенсорными глазами. Как оно вообще сорвалось с линии?!

Крик, женский, отчаянный. Удар. Картинка погасла.

Снова появилась – теперь с эмблемой новостей пятого столичного канала в углу. Та же трасса, снятая с дрона, серое небо, заметенные снежком улицы, чертова двуцветная лайба лежит на боку, перегораживая обе полосы. Откуда-то из-под нее идет дым, там зажат расплющенный голубой элекар. Рядом с трассой угловатый красный пожарный робокар и пара лимонных элекаров патрульной службы. Мимо дрона, чуть выше, с гудением проплывает белый вертолет с алыми крестами на боках. Улетел.

«Ужасная авария на шестой кольцевой трассе столицы случилась сегодня в два часа дня…» частит профессионально пофигистичный девичий голос.

Конец записи.

- Колесо отлетело у грузовика, - сказал собеседник без выражения, - один шанс из миллиона. Четыре года назад. Ах да. Меня зовут Дамир, можно без отчества. Марина, моя дочь, была в машине. Магна – это ее имя в вирте.

Он щелкнул сильными пальцами, в такт мысленной команде, передо мной засветился снимок. Та самая девушка, теперь только лицо, округлое, широкие скулы, немного вздернутый нос, брови широковаты, зато - большие зеленые глаза, длинные черные ресницы. И черные локоны распущены по плечам. Кожа белая, но на щеках легкий здоровый румянец. На ярких губах не улыбка, так, ее след. В теплом сером свитере на фоне заснеженных гор.

Модной курортной куколкой она не смотрелась. Может, я и не знаток женской природы, но ум и чувство юмора во взгляде различу. Ни украшений, ни явной косметики. Нет, эта от сережек с брюликами не растает и вам в койку не упадет, не надейтесь.

- Что с ней стало? – спросил я, не зная, хочу ли знать ответ. – Инвалидность? Паралич?

- Кома.

- Так, тогда какого черта…

И он рассказал.

Поначалу они надеялись – заживут ссадины, срастутся трещины в ребрах – и их принцесса вернется. Не вышло. Как ни бились врачи, и свои и приезжие, Марина висела меж жизнью и смертью, словно на цепях между столбов. Но техника показывала всплески активности мозга, разум жил. И тогда мать Марины решила надеть на нее «корону» - хуже не будет. Проснуться девчонка не проснулась. Но лучшие сенсорные технологии, какие только можно добыть за деньги, совершили почти чудо.

- Я читал налоговую справку, когда она впервые заговорила в ментофоне. «Папа, это я, ты слышишь? Где я?» Думал, с ума схожу. Потом решил, кто-то хочет меня шантажировать… ну, дурак совсем. Она сообразила первой, назвала несколько вещей, что знали только мы с мамой. Она умница у нас.

Сначала ей было трудно, мы наняли лучших виртренеров. Заплатили за молчание, конечно. Они говорили, результаты отличные. Я сам погрузился в тему, вложился в игропроекты. После и до вашей большой игры дело дошло. Я один из спонсоров и создателей. Мариша помогала иногда. Не выходя из тени, конечно.

Он помолчал и наконец отхлебнул остывший кофе.

- А я думал, ей просто нечем больше заняться. Раз нет нормальной жизни, ломить препятствия в той. Вашей. Ну, и характер. Маришка вообще упертая, в маму.

- Уж я знаю, проверено, - сказал я.

Он слабо усмехнулся.

- Мы втроем побывали в разных местах, даже там, где не собирались никогда. В том мире. Звучит как «на том свете». Вот.

Над столешницей засветился еще один снимок, теперь стерео; Дамир, красивая черноволосая женщина лет сорока и Марина, все в летней пестрой одежде, на заднем плане пирамида Хеопса. Иллюзия-имитация. Но безупречная. С тех пор, как ученые доказали – великая пирамида сделана из трех гробниц разных веков, построенных одна на другой[1], как матрешки - вирт-дизайнеры воссоздали все три, можно даже устроить себе вирт-погребение внутри по фараонову обряду, ну, это для извращенцев.

- Она безумно увлеклась играми. Долго искала товарищей. И нашла тебя. Наверное, после десятка неудач с напарниками.

Я помнил. Демоны от ее катаны так и разлетались на алые клочья, когда в облике принца Гэндзи она пришла мне на помощь в «Хайку о ёкаях Киото».

- Она очень уж часто о тебе рассказывала. Запрещала хоть что-то узнать самим. Для нее ты был… не знаю, царь и бог того мира, который не этот. Сенсей, супергерой. Мы с Леной даже завидовали.

Я ощутил жжение щек, еще не легче. Бедное дитя. Никогда меня не ставили кому-то в пример, наоборот.

Он продолжал.

- Мы… нет, она сама познакомилась там с гейм-дизайнерами. Оказалось, с ее фантазией и знаниями про ваш вирт – самая работа для нее. Она даже зарабатывала нам на подарки, не выходя из комы. Безумие, как подумать. А мы-то с матерью думали, устроим дочку ко мне в фирму, понемногу учить уму-разуму. В итоге учился я сам. Ее придумки мы с партнерами даже взяли в большую игру, без всяких скидок.

Я не выдержал:

- Теперь-то что случилось? Куда хуже-то?

- Врачи говорят, нейроны мозга все быстрее регрессируют, вирт-психологи, что слишком перегрузилась с вашим чертовым марафоном. Маришка уходит. Сейчас Лена с ней, говорит, связь рвется. Ее слышно все хуже. Это как…

- Как дать ей умереть совсем?

- Ну да. Она как это… для марафона включила полный доступ. Без блокировок. Я не знаю как, в ее-то состоянии, и мои технари не понимают. Себя не жаль, а нас… - он выдохнул.

- Понял. Обошла правила. Отследить, впрочем, почти нереально, там и так все на ниточке. Глупо. Хотя эффективно.

- И теперь сама лепит там свою реальность. Врачи говорят, опасно, а технари что не могут заблокировать ее фантазию без риска убить мозг. Мы им запретили.

- Сорвало с катушек. Вирт-психоз у нас называют. Так, - сказал я, - поехали туда. Я не ваш вирт-олух, за погляд денег не беру, но хотя бы найти ее там попробую. Кому как не мне, мы почитай каждый день пятый год вместе?!

И мы поехали. Черный роскошный «Ягуар-лайтнинг» ждал нас возле кофейни, облитый дождем, он походил на четырехглазого кита. Двери распахнулись вверх, мы утонули в кожаных сиденьях, и лимузин понесся по городу, почти беззвучно свистя электромотором.

18

Я никогда до того не был в больницах для коматозников. Правда, подозреваю, в ТАКОЙ больнице мало кто в жизни бывал даже среди министров. Палево-золотистые коридоры, бесшумный никелированный лифт, фигуры врачей в голубых костюмах и шапочках. Я толком даже не понял, куда нас привезли, где-то в закрытых кварталах нынешней знати.

Да и наплевать.

В небольшой палате с нежно-бирюзовыми стенами стояло бело-серебристое ложе, с какими-то приборами, экранами, пультами и капельницами рядом, там негромко пикало и шелестело электронными голосами.

А на ложе, по плечи закрытая голубой простыней, спала непробудно девчонка с фотографии. Усталая, осунувшаяся, бледная, с темными подглазьями. В ноздре прозрачная трубка. Только волосы, закрывающие всю подушку, расчесанные и вымытые, и ресницы остались прежними.

Отец увел из палаты знакомую по фото женщину в темном костюме, я успел увидеть незакрашенную седину у нее на висках и блеск золотистой диадемы. Она походила на Маринку, точнее, та на мать.

А на голове у спящей узкий серебряный обруч с лиловым «аметистом» - «глазком» объектива над белым лбом, корона модели «Тау-регата», лучшее, что можно найти, если ты не умеешь в апгрейд. Я умел, но и моя синяя умница может оказаться бессильной.

Я знаю, кто такие затерянные в вирте. Бедолаги с диссоциативным расстройством. Но их-то можно вывести аварийно, срывая запоры в мозгу и перекручивая сознание в разноцветный фарш. Потом отваживаться, как после сотряса, иногда и по полгода. А тут? А утоплю еще глубже?

Я осторожно коснулся ее мягких волнистых волос, пахнущих ландышем – никогда не любил этот запах. Рядом стояло пухлое удобное кресло с подлокотниками, обитое бирюзовым пластиком, ну да, в нем дежурила мать. Хорошо. Я уселся, достал и надел корону. И заказал коннект с полным погружением, с подсоединением к ее вирту. Так ходят в гости у нас. Но в обычной гостиной вас не встретит голодный тираннозавр. Сейчас ее сознание – наш враг. И в какое сочиненное для себя место она уходит все дальше, в какой розовый сад?

«Связь установлена. Внимание, альфа-пользователь отключил защитные блокировки. Опасность! Болевые ощущения восемьдесят семь, пиковыедевяносто пять процентов. (Ого!) Риск ментального срыва в вирт-реальность сорок процентов. Риск психической травмы тридцать два процента. Риск разрушения нейронных связей шестнадцать процентов. Крайне не рекомендуется входить в пространство данного альфа-пользователя. Подтвердите решение?»

«Да, подтверждено, и еще раз, а теперь сгинь, домомучительница!»

Счастлив, кто падает вниз головой… мир для него хоть на миг, а иной!

Вызов принят.

Проваливался куда-то я долго, секунд десять. Пока не встал на твердый полированный камень, сероватый мрамор в прожилках. Здесь нет вводных, нет правил, нет ока богов игры. Здесь все зависит от меня… и от нее. Есть система выброса вроде вирт-катапульты, крайнее средство, им я пользовался единожды в жизни – и воспоминания отвратительные. Но куда может выбросить ее? На тот свет, и уже не электронный?

Стрельчатые арки над головой, гобелены с античными сюжетами на кремовых стенах, огромные закругленные окна в частых переплетах, зашторенные кисеей. Зал замка или, скорее, дворца. А – в перекрестии арок наверху гербовый щит. Голубой, то есть лазоревый, и там то ли золотые лилии, то ли силуэты трех птиц. Свет из окон дневной, но со странным оранжевым оттенком. Словно где-то рядом огонь.

Зеркал не видно, ладно. Я оглядел себя… и плюнул на красивый пол. Ребенок. Хорошо, почти ребенок. Лет тринадцати. Смуглый, руки цвета кофе с молоком, и в костюмчике этак века восемнадцатого. Ну да, голубой кафтанчик, синий камзол, голубые короткие штаны-кюлоты, белые чулки и лаковые туфли с золочеными пряжками… неудобно высокие каблуки.. ну да, на голове парик, пудреный, почти белый, с косичкой. Я содрал его и провел тонкокостной кистью по коротким курчавым волосам – эфиоп? Угу, а вдруг твой прадед – Ганннибал.

Ни оружия. Ни вещей, в кармане один тонкий раздушенный платочек с кружевной каймой и вышитым вензелем вроде P&L. Скорее всего, метка моего здешнего хозяина. Наряд не так уж роскошен, чтоб годиться принцу, да и ткани не самые дорогие, так, лакей на побегушках. Юный паж.

Как ни хотелось из протеста растоптать запорошенный рисовой мукой парик, я все же сунул его за пазуху. Вдруг тут казнят за вид не по форме?

Где-то разлетелось стекло и в зал проник отдаленный невнятный гул.

Я подошел к окну (проклятые каблуки заскрипели) и отодвинул штору.

Дворец полыхал. Трехэтажное соседнее крыло охвачено рыжим пламенем, дымом затянуты небеса, солнца не видать, и кругом колышется пестрая, что-то орущая толпа.

Здравствуйте. В горящем Версале с мертвым принцем…

Крик, пронзительный, дикий. Женский. Оттуда, из анфилады залов, куда пламя еще не добралось.

Хватит столпом стоять, расклячась на каблуках, як корова на льду. Я побежал к большим двустворчатым дверям с лепниной в виде золоченых амурчиков, винограда и чего-то природного.

Двери распахнулись легко, там был еще зал, с розовыми стенами и узорным потолком. А за распахнутыми дверьми вдали и еще. И там мелькнула розовая тонкая фигурка.

- Подожди! Подожди, я помочь хочу! – чем я мог и кому тут помочь, безоружный задохлик?

Но она остановилась. По гладкому золотистому паркету, сбивая каблуки, я подбежал – девчонка схватила мою руку. Черноволосая, с уложенными в высокую прическу прядями, хорошенькая, в розовом платье эпохи какого-нибудь Луи. Глазищи испуганные, зеленые. Похожа на Марину. Хотя куда моложе и проще личиком.

- Магна?

- Ты пришел? Ты? Кирчик?

Она повисла у меня на шее, плача и хлюпая носом. Что делать-то теперь? Какой подземный ход искать?

-Т-там мертвец.

- Идем отсюда, глупенькая. Что ж у тебя за внутренний мир такой? Нашла куда провалиться.

- О чем ты?

- Идем.

Я взял ее ладонь, и мы поспешили в другую сторону от горящего крыла. Воздух сгустился и уже слегка царапал носоглотку.

Трупы мы увидели в рыцарском зале, где доспехи и оружие на стенах. Господин средних лет, в лиловом кафтане, украшенном золотом куда богаче моего. Он лежал ничком, сжимая золоченую рукоять придворной шпаги с золотой насечкой. Рана под лопаткой, глубокая, кафтан и паркет бурые от крови. Рубанули чем-то вроде тесака. Только в спину и взяли.

Перед ним – два скрюченных тела в драной бедной одежде, в деревянных сабо. Небритые и грязные на вид.

Девчонка вцепилась в мою руку, охнула. Но хотя бы не кричала. Я постарался скорее увести ее дальше.

Но дальше стало еще хуже. Там лежали человек десять. В основном дамы. Израненные и избитые. Кто-то глумливый изодрал на них платья и пинками изувечил лица.

Мы спустились по широкой мраморной лестнице, надеясь, что народные мстители уже ушли. Там на ступеньках лежала белая с рыжими пятнами собака, борзая в золоченом ошейнике, с разрубленной головой, ее кровь сливалась с темно-красным ковром. Кто-то старательно переколотил статуи ангелочков, украшавших перила, оставив одни гипсовые осколки, и головки, ручки, крылышки усеивали лестницу.

Если бы мы хоть знали, куда бежать в этом проклятом, похожем на лабиринт здании. Но очередная галерея вывели нас к окнам главного фасада. Там тоже толпился народ, словно ждал чего-то. Я так понял, в плане дворец напоминал огромное П, одна «ножка» вовсю горела, вторую подпалили недавно, а мы оказались в «перекладине».

Они размахивали факелами, оружием, орали и проклинали. Женщины тоже там были, похожие на эриний. И дети. Их было слышно отлично, тем более часть стекол они вышибли камнями. Кто-то попробовал запеть хриплым басом, но его не поддержали и певец умолк.

Мы скорчились у мраморного подоконника третьего этажа, осторожно выглядывая – в этом аду нас бы не разглядели все равно. Тянуло гарью, дым с нижних этажей и каких-то пристроек несло прямо на фасад, он застилал небо, и солнце светило как медная монетка в одно су. За людьми все расплывалось как в тумане.

Толпа вроде бы притихла – потом начала скандировать, кто-то там поработал над этим, не иначе.

- Дюсан, Дюсан, Дюсан!

Люди раздались в стороны, образовали коридор, и по нему вышел здоровенный, звероватый мужик, на удивление прилично одетый, сущий буржуа. Бритый, без шляпы, длинные сальные волосы с сединой.

А в руке он легко держал пику с белокурой женской головой. Причесанной и даже, кажется, накрашенной.

- …всех выше, не зовет, не молит, не дышит, – забормотала девчонка как молитву. – И на пике взвилась над толпой!

Я обнял ее худенькие плечи.

За Дюсаном из толпы вылез уже и вовсе дикий, усатый, в военной форме, темно-зеленом мундире, белых штанах, заляпанных кровью, и высоких сапогах, обмотанный розовым и красным – тьфу, человеческими кишками, он всем показывал темный комок в кулаке. Иногда подносил ко рту, делая вид что кусает.

- Сердце поганой шлюхи, - заорал он, - сам ее разделал и достал! Дюсан, веди! Покончим с плесенью блахароднай!

Откуда-то выше нашего окна грохнул выстрел, людоед споткнулся и упал, выронив сердце. Дернулся пару раз и замер, глядя в небо стеклянным взглядом. Люди невольно подались от трупа в стороны.

Стало тихо-тихо.

Дюсан вскинул пику с жутким знаменем и проревел:

- Убили друга народа! Смерть! Смерть! Вперед, сограждане!

Толпа отозвалась ревом «смееерть» и пошла на приступ.

Сверху ударило еще несколько выстрелов. Целились, верно, в вожака – но упала пара человек возле него.

Толпа ворвалась в нижние этажи. Даже нам был слышен звон стекол, кто-то завопил истошно, выстрелы, выстрелы. Потом крик «поджигай, выжжем их, начисто. Как клопов!»

Потянуло дымом, все сильнее.

Мы опять бежали, теперь наверх, смерть внизу вопила и громила все кругом тысячей рук.

Последняя лестница. Возле нее нас и увидели. Какой-то краснорожий народный мститель завопил «они тут, лови дворян, тут двое, парень и девка!»

С мушкетами, вилами, саблями они ворвались с обеих сторон коридора. Мы кинулись вверх, в приоткрытую, слава разгильдяям, дверь. Захлопнули ее в четыре руки, и я нащупал кованый засов – он скользнул в гнездо и сразу дверь содрогнулась. Хватит ненадолго.

Мы оказались в небольшом чердачном покое, ширмы, доски, старая пыльная мебель, никаких шансов спрятаться, только пара наглухо застекленных окошек на черепичную крышу.

- Маринка, отойди! - я подхватил трехногую табуретку, обитую зеленым линялым бархатом, ох, тяжеловата по моим рукам тут, и вынес стекла вместе с честью рамы.

- Идем, идем.

- Кир. помоги! – она ухватила мою руку и выбралась, обдирая подол о торчащие осколки.

Мы стояли на краю крыши. Вид отсюда открывался на город, может, и Париж своего времени, я не знаю. Белые и серые дома под бурой черепицей, узкие улочки, грязная широкая река. В городе тоже горело. Ползли столбы дыма к серым небесам. Самый толстый дымный хвост рос над готическим собором.

Под нами четырьмя этажами ниже горело тоже, наверное, там был зимний сад. Но теперь круглая стеклянная крыша рухнула, и пламя жрало остатки растительности. Дышать было тяжело. Хорошо еще, на такой высоте поддувал ветер.

А напротив нас стоял Дюсан. И с его пики смотрела накрашенными синими глазами мертвая голова красавицы. Остальные переминались вокруг, им он запретил стрелять и рубить. Зачем-то мы ему понадобились живыми, не хотелось думать, зачем.

У него были умные пронзительные серые глаза, без гнева или азарта. Такие – холодные льдинки. И едва заметная улыбка на мясистых губах. Длинный кремневый пистолет из-за пояса он доставать не стал.

- Цып-цып, цыплятки, - сказал Дюсан, - маленькие выродки, нравилось вам вылизывать зады аристократам? Они вами пользовались, шлюшки? Небось кидали золотишко иногда?

Кто-то взоржал и поперхнулся.

- Ты, с бурой шкурой, тебя мы убивать не будем. Нам нужны цветные угнетенные в рядах. Будешь символом, живым символом лучше быть чем падалью, да? А девчонка нет, не нужна, ее отдадим народу.

- Мне отдать! – кто-то пьяным языком.

- Чего одному тебе, рожа? – сказал другой голос, потрезвее. -У нас желающих много, всем хватит. Шагай сюда, негритос. Пойдешь в барабанщики. Дюсан, скажи.

Дюсан кивнул и склонил мерзкую пику:

- Обещаю, тебя никто не тронет. Слово народа.

Мы с девочкой переглянулись.

- Уходи, - шепнула она, - хоть ты…

- Дурочка, - сказал я, взял ее очень белую тонкую руку и спросил, - готова?

Она поняла. Кивнула.

Я поглядел на Дюсана как на таракана, и сказал:

- Пошел в афедрон, галлюцинация!

Увидел удивление в ледышках, и почему-то испуг.

Мы прыгнули.

И летели долго, долго, пока нас не охватил огонь.

И боль. Жуткая. Адская. Вырывающая сердце, хуже людоеда.

Перед глазами вспыхнули красные огни, взлаяла сирена и женский голос прокричал:

- Эжект, эжект, эжект!

19

Кажется, я свалился с кресла и стонал от боли. А сдернув корону с головы, увидел красные, с волдырями руки, но мои собственные. И сразу вспомнил, рванулся к ложу.

Если и это не подействует, то что?

Она чувствовала! Белое личико исказилось, губы задергались, затрепетали ресницы, где-то на краю моего слуха запищали аппараты.

Ей не хватает совсем чуть-чуть, подумал я. Вырваться.

Нагнулся и поцеловал Маринку в губы саднящими губами.

И подумал, что убил самого близкого из людей.

Тогда она открыла глаза. Зеленые. И вполне, слава всем богам, осмысленные.

Несколько секунд мы глядели друг на друга. Потом Марина всхлипнула и сказала, с трудом выдавливая слова отвыкшим ртом:

- Кихр, а роша у тепя кнусная ф шисни.

- Ты бы на себя глянула. Веки черные, сама белая, недельная покойница. Панночка помэрла.

Откуда у меня влага в глазах, только что выжженных?

- Я не успела понять… еще раз!

Я наклонился и поцеловал ее еще раз. И тогда в палату ворвались врачи.

Сегодня мы совершили очередной подвиг. Мариша прошла несколько шагов – сама. Я ей только в конце немного помог, подхватив. Но врачи говорят, все идет хорошо, функции возвращаются. Все хорошо. Бедная ее мама пролила, не то что эта бессердечная язва, озеро слез, но ничего, главное, счастливых.

Марина думает быстрее прийти в форму и выиграть со мной чертову игру. Она точно ненормальная. Диссоциативная психопатка. Тут мы родственные души, наверное. Я уже возражать ей боюсь.

А еще она хочет свадьбу в вирте.

20

- Как я выгляжу?

Хорошо что я мог ответить «блистательно!» не кривя душой. Марина в белом средневековом платье принцесса, глаз не отвесть.

- Слушай, -спросил я краем рта, - а меня-то за что?

- Рыцарь мой, я вообще-то хотела одеть тебя исторично. Чулочки-шоссы, один красный другой желтый, и такие шортики буфами, в полоски тех же цветов… так что ботфорты и мушкетерские штаны это особая милость…

Я слабо застонал, но меня заглушили и оглушили фанфары протяжным мелодичным воплем.

Мы вышли из готического собора высотой с небоскреб во двор нашего с Мариной замка. Со всеми удобствами, впрочем. Белые квадратные башни щетинились зубцами, с них спадали штандарты голубого и зеленого цветов с золотыми мечами, языками пламени и геральдическими драконами.

У резных дверей в два человеческих роста положенный поклон королю и королеве, почтивших визитом: Дамир и Елена в пурпурных мантиях, отделанных горностаем, в богатых костюмах и коронах улыбались немного смущенно – но выглядели предельно самодержавно, не зря репетировали.

А на просторной площадке под музыку Вивальди нам махали, кричали, хлопали и пели гости. Розовые псевдокошки, орки, салютующие мечами, Быр, дирижирующий дудкой, люди, эльфы, гномы, ангелы и черти, минотавры и оборотни… из расшитой темной палатки сквозь плотную вуаль на входе улыбались Рената, Дрего и Уголино, обнимающий Нерезу.

Тень накрыла их всех. Перед нами приземлился белый дракон, блеснул золотистыми кошачьими глазами. Развернул крыло размером с парус баркаса, чтобы мы могли подняться и занять места в серебряной лодочке, укрепленной на спине славного чудища.

Взлетаем! Свист ветра, гул натянутых перепонок крыльев. Ушли вниз белые стены и башни, объемной картой развернулись зеленые луга, темные чащи и горы под снежными шапками.

- Заешь, дорогой, - сказала дражайшая супруга, - у меня в планах сочинить еще десяток миров. И все они будут наши. С реальным вместе, конечно.

2016 - 2024.

[1] Весьма правдоподобная гипотеза впервые высказана в 2012 году В. Гарматюком.