Харакири под неоном

Глава 1

Като Дзюбэй, верный самурай клана Курода, нарушил покой священной бамбуковой рощи не по своей воле. В тот дождливый день 1657 года он преследовал ронина, осмелившегося оскорбить его господина в замке Эдо. Поединок обещал быть славным. Клинок уже покинул ножны, воздух загустел от предвкушения стали, когда мир внезапно изменился. Пространство провернулось, будто сам бог войны Хачиман схватил свиток судьбы и скомкал его в ярости. Дзюбэй провалился в слепящую пустоту, полную электрического треска и запаха горелого ладана.

Очнулся он в переулке. Небеса над головой были мертвенно-синими, пронзёнными башнями из стекла и стали. Вместо луны горели разноцветные иероглифы, начертанные не кистью, а будто пойманным внутрь светом. Меч был при нём. Это единственное, что удержало его рассудок от окончательного крушения.

Переулок вывел его на главную улицу. И здесь начался ад.

Первое, что он увидел, был человек-собака. Взрослый мужчина в ошейнике и кожаном наморднике полз на четвереньках, а молодая женщина с равнодушным лицом вела его на поводке. Толпа текла мимо, не замечая. Какой-то старик на мгновение оторвал взгляд от светящегося прямоугольника в руке, пробормотал: «А, сегодня же фестиваль шибари…» — и пошёл дальше. Дзюбэй не знал этого слова, но рука сама легла на рукоять. «Возможно, это наказание за долги», — попытался он объяснить себе, вспоминая унижения, которым даймё иногда подвергали провинившихся торговцев. Он ещё не знал, что это было добровольное развлечение.

Жажда мучила его. Пройдя несколько кварталов, он заметил сияющий ящик с кнопками и цветными изображениями сосудов с жидкостью. «Хитроумное устройство для чайной церемонии», — подумал он и приблизился. Среди кнопок с зелёным чаем, кофе и лимонадом зияла особая секция, подсвеченная розовым. На прозрачной витрине, словно драгоценности, покоились небольшие целлофановые пакеты. Внутри каждого угадывалась ткань, кружево, шёлк. Этикетка, полная иероглифов, которые он разобрал с трудом — почерк был странным, но смысл пробирал до костей — гласила: «Школьница. Ношеные. Экстра-аромат. Только для ценителей. Возможна упаковка с волосом».

Кровь бросилась в лицо самурая. Он отшатнулся. Его народ, народ, чтивший чистоту меча и слова, добровольно покупал исподнее юных девушек в уличных ларьках, словно жареную лапшу. Он стоял, парализованный, и смотрел, как молодой человек в чёрном одеянии, деловито оглядевшись, сунул монеты в щель, нажал кнопку и забрал пакет с синим бантиком. Молодой человек поднёс его к лицу, вдохнул, прикрыв глаза от удовольствия, и убрал во внутренний карман, словно величайшую ценность. Дзюбэй, зарычав, вложил меч в ножны с таким грохотом, что юноша вздрогнул и быстро удалился. Самурай двинулся дальше, сжимая рукоять до боли.

Затем было здание с вывеской, на которой детской рукой было начертано: «Детское кафе: Невинность». Самурай, всё ещё верящий, что попал в мир, где можно утолить голод, отодвинул дверь. Внутри царил интимный полумрак, пахло сладкими благовониями. За столиками сидели солидные мужи в дорогих одеждах, а перед ними танцевали девочки. Не женщины — девочки, лет десяти-двенадцати, в кружевных нарядах, едва прикрывавших бёдра. Их танец, если этот стыд вообще можно было назвать танцем, состоял из томных движений, подражавших взрослой похоти. Одна из них подошла к Дзюбэю, хлопая ресницами, и тоненьким голоском пропела:

— Онии-тян, хочешь, я налью тебе чай с любовью? Всего тысяча йен за улыбку. Три тысячи — и я назову тебя «господин-медвежонок».

Като Дзюбэй отступил, будто от змеи. Слово «йен» было незнакомым, но смысл — «деньги» — ясен. В его время девочки этого возраста уже учились защищать дом с нагинатой в руках на случай осады, а здесь они продавали иллюзию близости стареющим толстякам. Он вышел, не сказав ни слова, и впервые за день почувствовал, как что-то внутри него надломилось.

Сумерки сгустились. Переулок, в который он свернул, спасаясь от шума, светился загадочными вывесками. На одной, мерцающей алыми знаками, было начертано непонятное сочетание чужеземных букв и иероглифов: «JK Осампо». Рядом с надписью были изображены девушки в одинаковых синих юбках в складку и белых блузах, с высокими белыми носками. Ниже значилось: «Прогулка — 5000. Объятия — 10000. Фото на коленях — 15000». Другая вывеска вторила: «JK Массаж. Мы разбудим в тебе отца». И здесь же, прямо на каменной мостовой, стояли они. Те самые девушки — или, скорее, девочки — в тех же одинаковых синих юбках и белых блузах, поверх которых были небрежно накинуты короткие куртки. Им было от тринадцати до шестнадцати. Они хихикали, втягивали в себя дым из каких-то блестящих палочек, не горевших огнём, но испускавших приторный пар, и лениво окликали прохожих.

— Дяденька, не хочешь прогуляться? — обратилась к нему одна, с лисьим хвостиком, подражая той же порочной томности, что и девочка в кафе. — Могу показать хорошее место. За ручку подержу. Недорого.

Дзюбэй замер, вглядываясь в её лицо. Под слоем белил и румян угадывался ребёнок. Ребёнок, который должен был бы сидеть дома, складывая оригами для храмового праздника, или помогать отцу в его мастерской, а вместо этого продавал себя на улице, будто падшая женщина из квартала Ёсивара. Он схватил девочку за плечо — не грубо, но твёрдо.

— Ты позоришь своих предков! Где твой отец? — голос его дрожал от ярости и горя.

Девочка вырвалась, испуганно отпрыгнув. Глаза её расширились, она закричала:

— Эй, псих! Охрана! Папаша, отвали, или вызову стражу! Я просто работаю!

— Работаешь… — прошептал он, глядя, как она убегает к группе таких же девочек, которых тут же успокоил мужчина в дорогом пальто, явно их надзиратель.

Дзюбэй побрёл дальше. Он не мог убить их. Убивать следовало мир, породивший это.

Следующий удар ждал его через квартал. Огромная лавка с прозрачными стенами. На вывеске — изображение обнажённого женского торса без головы, только грудь неестественного размера. Дзюбэй вошёл, надеясь найти оружие или хотя бы карту этой проклятой земли. Вместо этого он обнаружил бесконечные ряды подобий человеческих тел, выполненных из блестящей, неестественно гладкой кожи. Нет, не тел — частей тел. Торсы, бёдра, разверстые рты без лиц. Они лежали в коробках, как мясо на рынке. К одному из этих подобий был приделан механический таз, ритмично двигавшийся с тихим жужжанием. Молодой человек в очках спокойно осматривал товар, сжимая податливую плоть пальцами.

— Простите, — обратился Дзюбэй к человеку за прилавком, чей значок гласил «Синдзи», — это лечебные приспособления? Для раненых воинов?

— Чувак, ты из какой деревни? — засмеялся Синдзи. — Это для одиноких утех. С искусственными ощущениями внутри. Как с девственницей. Бери вон ту, с подогревом, — он кивнул на розовую коробку с изображением нарисованной девочки с огромными глазами. — Сейчас подарок: второе отверстие бесплатно.

Второе отверстие в подарок. Дзюбэй стоял посреди этого склада синтетической похоти и чувствовал, как его лёгкие наполняются не воздухом, а ядом. Воин, проведший юность в медитациях и сражениях, не мог вообразить, что человеческое тело, храм духа, будет скопировано в бездушном материале для одинокого самоосквернения.

Но настоящая бездна разверзлась перед ним в следующем заведении.

Он забрёл в лавку, думая, что это библиотека. Кругом стояли книги в мягких обложках. Однако, открыв одну наугад, он увидел не каллиграфию мудрецов, а рисунок: маленькая девочка, связанная верёвками, со слезами на глазах и словами, выходящими из облачка: «Пожалуйста, ещё». На следующей странице взрослый мужчина делал с ней такое, что Дзюбэй не мог бы вообразить в самом страшном аду. Он перевернул ещё несколько книг — везде было одно и то же. Отцы и дочери. Школьные коридоры и насилие. Монстры с извивающимися отростками, проникающими повсюду. Самурай выронил книгу. Его вырвало — прямо на пол, на это бумажное растление. Продавец закричал, требуя оплатить испорченный товар. Дзюбэй бросил ему горсть монет эпохи Кэйан и вышел, шатаясь, не оборачиваясь.

Следующий удар нанесла ему «Комната смеха» — так он назвал про себя заведение, куда его заманила вывеска с хохочущими лицами и надписью «Ночной смех». Он сел в углу, надеясь, что юмор вернёт ему немного веры в людей. На возвышение вышел человек и начал говорить. Первая же история была про то, как он удовлетворил себя с резиновой куклой, а потом съел рисовые колобки с её искусственного живота. Зал взорвался хохотом. Вторая история касалась его матери, продающей себя на вокзале. Третья — про его товарища, который повесился на шнуре от ушных затычек. Люди вокруг утирали слёзы от смеха, а Дзюбэй сидел с каменным лицом. Смех над смертью. Смех над матерью. Смех над соитием, лишённым даже иллюзии любви. Древние верили, что боги смеются над страданиями смертных. Теперь смертные смеялись над собственным разложением.

В парке, куда он бежал в поисках хоть какого-то покоя, его ждал финальный штрих. Святилище. Маленькое синтоистское святилище, чудом сохранившееся среди каменных утёсов. Дзюбэй, ещё способный молиться, направился к нему, чтобы очистить душу. Перед алтарём стояла странная пара: мужчина вёл на поводке женщину в подвенечном платье с непристойным вырезом. Они остановились у входа, и мужчина спросил у служителя:

— Мы хотим провести свадебную церемонию. Я беру в жёны мою собаку.

Служитель, даже не поморщившись, открыл книгу записей:

— Базовый обряд — пятьдесят тысяч. С благословением ками — семьдесят пять. Будете брать?

Дзюбэй не слышал ответа. Он развернулся и пошёл прочь. Венчание с собакой в доме богов. Люди, чьи предки кланялись духам гор и рек, теперь венчаются с псами, а служители культа назначают за это цену.

Последним, что он увидел перед тем, как его дух окончательно сломался, был огромный рисунок во всю стену одной из башен. На нём был изображён идеальный воин: в доспехах, с катаной, в позе победителя. Дзюбэй подошёл ближе, надеясь, что хоть здесь он встретит родственный дух. Надпись под воином гласила: «Самурай-суши. Вкус, разрезающий твой рот. Второй поднос в подарок при заказе от трёх тысяч». Образ воина продавал еду. Меч, душа самурая, стал торговой маркой.

Он опустился на колени у старой сосны в глубине парка. Стянул хаори, обнажил живот. Вспомнил всё, что впитали его глаза за этот бесконечный день: ошейник на добровольном псе; целлофановые пакеты с чужим интимным запахом; детские губы, шепчущие грязные предложения; девочек в одинаковых юбках, курящих бездымные палочки и продающих себя с ценой за объятия; резиновые лона с подарками; книги о насилии как о развлечении; ораторов, превративших позор в ремесло; святилище, торгующее благословением скотоложца; и меч, ставший символом рыбной лавки.

Это был не один удар. Это были сотни маленьких смертей в течение одного дня. Каждая из них была свидетельством того, что его народ больше не знает стыда. Что честь стала разменной монетой. Что даже смерть, священная смерть воина, станет лишь ещё одним зрелищем.

Он не стал слагать длинных стихов. Смерть ради демонстрации уже не имела смысла в мире, где всё выставлено напоказ. Он просто прошептал:

— Простите меня, предки. Я не смог защитить вашу Японию. Её больше нет.

И вонзил клинок. Горизонтально, как предписано ритуалом. Боль была очищающей. Последнее, что он увидел, уже теряя сознание — силуэты, бегущие к нему. Не с водой, не с помощью. С чёрными прямоугольниками, которые они держали перед лицами. Они громко перекликались:

— Гляди, гляди! Это же тот сумасшедший в одежде самурая, что шатался по городу! Снимай, как он вспарывает себе живот! Кровищу покажи крупно!

Их голоса были последним звуком в его ушах.

Через час запись его смерти смотрели по всей стране. Под ней писали: «Слабовато сыграл. Передёргивает. Я бы лучше харакири изобразил. Жми палец вверх, если тоже так думаешь».