Gloria Romanorum

1. Неясные симптомы

(Перевод Александра Харченко)

Лоранс Грибоваль, доктор медицины, имел все основания быть недовольным. Времена, когда маленькая частная практика могла приносить врачу прибыль, стараниями нового правительства канули в прошлое, а от гигантских сумм, крутившихся в недрах страховой медицины, практикующему врачу перепадали только жалкие крохи. К тому же, муниципальную больницу в его родном Альфарге прикрыли, и теперь доктору приходилось ежедневно ездить на заработки на велосипеде в соседний Сен-Кристобаль. Летом это было ещё терпимо, но сейчас, когда поганый осенний дождь старательно мочился в северные окна, велосипед и пейзажи сельской глубинки вызывали у доктора Грибоваля отвращение. Жизнь его стремилась к старости, а перспективы — к нулю.

Осматривая свою очередную пациентку по протоколу, написанному и утверждённому какими-то невежественными дураками из Брюсселя, Грибоваль внутренне поёживался в ожидании скорой обратной дороги в Альфарг. Дождь лил пятый день без передышки, велодорожки с дурацкими бордюрами превратились в ущербные канавы, полные воды, и самым подходящим способом доехать домой из Сен-Кристобаля была старая римская дорога, построенная на совесть вокруг окрестных скал ещё во времена Домициана. Экскурсоводы, обрабатывая нечасто попадавших в эти края туристов, не жалели смаку, живописуя ужасы рабского труда на строительстве этой дороги, но доктор Грибоваль для себя счёл, что это ерунда. Такие сооружения — прочные, удобные и долговечные, — строят люди, получающие хорошую зарплату и не забывающие время от времени напомнить владельцу о ценности своего труда. Но даже эта надёжная дорога не могла ни спрятать доктора от вечернего дождя и промозглого ветра, ни поднять ему настроение после трудного рабочего дня.

Пока Грибоваль заполнял бесчисленные протоколы, его пациентка, высокая крепкая женщина средних лет, болтала без умолку. Её звали Сюзанна Прэль, и все дела Сен-Кристобаля, а то и всей округи, были ведомы ей в мельчайших подробностях.

—И потом Ирэн укатила, оставив Жюля без гроша, зато с двумя детьми от её первого брака на шее, — рассказывала она, краем глаза косясь на экран компьютера, где росло зловещее облако формуляров, наполненных результатами её обследований. — Жюль сунулся к адвокату, потому что брачный договор такого не предусматривал, и мировой судья отобрал у Ирэн всё, что причиталось Жюлю. Но Ирэн, не будь дурой, подала апелляцию, и дело пересмотрели в суде следующего уровня в её пользу, потому что судья там тоже была активисткой «Охраны свободы». Она признала брачный договор ничтожным, потому что это пережиток патриархата, а сверх того обязаля Жюля выплачивать Ирэн ещё две с половиной тысячи франков в месяц, чтобы та могла не работать. Денег таких у Жюля не было, поэтому ребятишек у него забрала его мама, а сам Жюль куда-то пропал. Сейчас его ищут по линии Интерпола за неуплату по суду. Его адвокат, правда, пытался подать кассацию ещё выше, но активистки надавили на его жену, и адвокат как-то свернул свою деятельность. Никому в наше время не нужен скандал, правда?

—Вы совершенно правы, — согласился с ней Грибоваль. За несогласие с пациентками ему не платили.

—В общем, адвокат этот, говорят, тоже куда-то подевался. Говорят, они с Жюлем были неплохо знакомы. Не удивлюсь, если они скрываются где-нибудь на раскопках в Италии или в Северной Африке. В последнее время они, как и многие наши мужчины, очень много думали о Римской Империи. Наверняка их приютили какие-нибудь знакомые археологи! Знаете же этих психов, которые носятся по древним развалинам каждый год с осени до весны, надеясь ещё что-нибудь раскопать?! Там полно волонтёров, и среди них легко затеряться. Зато почти нет этих ужасных азиатских мигрантов, которые уже заполонили весь Сен-Кристобаль! Представляете, доктор, на прошлой неделе Жанна, младшая дочка мэра, раздвинула ножки перед одним из этих арабов, которые живут здесь в общежитиях бывшего студенческого кампуса. Мало нам было старшенькой, наставлявшей рога обоим мужьям! Но мужья для того и существуют, а ведь у Жанны-то были перспективы другого рода, она могла отправиться на стажировку в Гамбург, а то и в Брюссель, сделать карьеру в управлении! И вот вместо этого…

Дослушав словоохотливую пациентку, Грибоваль вручил ей пачку распечатанных листов с рекомендациями, диагнозами и выписками.

— У вас отличное здоровье, — сказал он. — Принимайте регулярно вот эти таблетки, чтобы контролировать иод. Рад был с вами повидаться…

Пациентка подошла к двери.

— А можно задать вам один личный вопрос, доктор? — неожиданно спросила она.

— Если только я смогу вам ответить, мадам…

Крепкая нижняя челюсть посетительницы напряглась в любезной улыбке.

— Говорят, в наши дни все мужчины и в самом деле чаще думают о Римской Империи, чем о женщинах. Это правда, доктор Грибоваль?!

Врач улыбнулся в ответ:

— Я не знаю, что ответить. Со мной люди говорят чаще о подагре, мигрени или гриппе, чем о Древнем Риме.

— Ну, а сами вы? Когда вы в последний раз думали о Римской Империи?

Грибоваль хотел было сказать, что вообще о ней не думает, и тотчас же осознал, что это неправда. Буквально несколько минут назад, выписывая пациентке препараты, он думал о старой дороге, ведущей в Альфарг, и о её оставшихся безвестными строителях.

— Совсем недавно, — уклончиво сказал он.

— Значит, это правда! — торжествующе сказала пациентка и вышла из кабинета.

Грибоваль нахмурился и постарался припомнить, когда он думал о Римской Империи в предыдущий раз. Выходило, что это случилось сегодня утром, когда он проезжал мимо забора старого Люсьена Саржо. Осенняя непогода частично оголила забор, и частокол прутьев, отделявший от дороги смотанные скирды сена, показался доктору похожим на строй легионеров, ощетинившийся на марше поднятыми пилумами. Доктор хмыкнул.

В этот момент в кабинет зашёл следующий пациент. Был он маленький, щуплый и притом безостановочно чихал. Ошибиться в его диагнозе было невозможно, но доктор, предложив новому посетителю раздеться, шаг за шагом выполнил в его отношении все протокольные формальности, прежде чем заверить своим врачебным статусом диагноз сезонной простуды.

— Апчхи! — сказал на это пациент. — Извините, а у вас нет какого-нибудь средства, чтобы сгладить это состояние? Дело в том, что вечером ко мне приезжает моя сестра, и это будет старый семейный спор. Если я не приду в себя, я боюсь, что меня постигнет участь Марка Регула, проигравшего карфагенянам сражение при озере.

— Хм, — удивлённо произнёс доктор, — мне казалось, что в таких случаях раньше принято было поминать насморк Наполеона при Ватерлоо.

— Ах, оставьте, — отмахнулся новый пациент, — это столько раз жёвано-пережёвано, что уже никому не интересно. К тому же, англичане поступили с Наполеоном не худшим образом, просто сослали его на почти необитаемый остров. Я не уверен, что мне следует ждать такого же милосердия от сестры и от её свекровищи! В лучшем случае, меня остригут наголо, а в худшем, бросят в рабскую кабалу, буквально — продадут меня за Тибр! И всё потому, что я не пожелал вовремя заплатить все долги, которые наделали эти две дурищи! Как будто я не брат, а кошелёк на ножках! — Пациент оглушительно чихнул. — Да, раньше, до свадьбы и неминуемого развода, у меня водились деньжата, чтобы их время от времени прикрывать! Но теперь, когда моя дражайшая супружница — а-ап-чхи! — ушла и оставила мне только кукиш в кармане, да ещё посадила на алименты, мне просто неоткуда брать деньги на их удовольствия. И я же ещё и сам виноват! Как будто не они — а-апчхи! — подсунули мне этот замечательный, наивыгоднейший брак! «Мужчина должен заботиться о же-енщине! — проблеял он вдруг сатирическим театральным козлетоном. — Это инсти-инкт! В твоём возрасте думать надо об отноше-е-ениях!» А-а-ап-апчххи!!! Они, небось, думают, что у меня денег, как у сенатора Лукулла! А мне уже впору идти побираться на Эсквилин, или наниматься на поденную работу в городские латрины! А-а-а-а-ап…

— Будьте здоровы! — вежливо сказал Грибоваль, выписывая страдальцу лекарство.

Пациента звали Оливье, но доктор Грибоваль поймал себя на том, что дважды чуть было не назвал его Жюлем.

Возвращаясь назад в Альфарг, доктор Грибоваль неожиданно понял, что думает о Римской Империи. Когда-то римляне были хозяевами этой земли, успешно покорившими полудиких галлов, своих упорных и старых врагов. Галлы на своей земле оказались в положении рабов, их унижал каждый, кто хотел, в то время как римские легионы шли и шли всё дальше, не ожидая от покорённых западных земель удара в спину. А теперь французский язык остался в веках одним из последних бастионов римской славы, Gloria Romanorum, и сам борется с кельтским влиянием. История иногда выкидывает причудливые коленца.

Врач остановил свой велосипед под струями дождя на самой вершине холма, отделявшего долину Сен-Кристобаля от поймы маленькой речушки, на которой стоял его родной Альфарг. Здесь, близ дороги, стояло в старой оливковой роще причудливое полуразрушенное здание римской эпохи, которое сошло бы, пожалуй, за образец конструктивизма Ле Корбюзье, уцелей оно хотя бы на треть. Века и войны не пощадили это строение, напоминавшее сейчас живописную груду камней, и Грибоваль поймал себя на том, что он по-настоящему рассматривает это сооружение впервые в жизни. Ещё вчера, пожалуй, он либо не подозревал, либо не обращал внимания на этот след далёкого времени, возвышавшийся над холмом как памятник павшему величию. Буквы «S.P.Q.R.» над обвалившейся аркой входа, пережившие все невзгоды прошлых эпох, навевали мысли о реющих над головами значках легионов, об окаймлённых пурпуром тогах магистратов, произносивших речи перед многотысячными толпами в борьбе за судьбы античного мира. Воображение доктора Грибоваля живо рисовало схватки и митинги, солидарное движение народных масс, крики восторга и ярости, всё то живое море истории, которым осталась Римская Империя в памяти современных людей.

Отдышавшись, врач вновь сел на велосипед и покатил вниз, в пойму, навстречу гостеприимным огонькам Альфарга. Ещё двадцать минут спустя он был дома.

— Тебе нужно купить машину, — сказала его жена, помогая ему раздеться. — Так нельзя, в такой дождь ты заработаешь ревматизм.

— Сейчас не двадцатый век, — возразил Грибоваль. — Мы просто разоримся на содержании машины. Этьен и его колледж и так стоят нам массу денег, а малышка Люси…

— Люси уже не такая малышка, — заметила в ответ мадам Грибоваль, — у неё уже появляются ухажёры. И, честно говоря, мне совсем не нравится, как она обращается с ними.

— Всем матерям кажется, что их дочери ведут себя как вертихвостки, — отмахнулся врач. — Но это же естественно в таком возрасте, стремиться понравиться противоположному полу как можно сильнее!

— Ах, если бы она стремилась нравиться! Лоранс, ты ведь совсем не знаешь свою дочь!

— Наверное. Но я стараюсь без нужды не лезть в её жизнь, изображая строгого родителя, а она не очень-то склонна в свои годы слушать поучения отца, которого не без оснований считает старым перцем.

— Меня она тоже не слушает, если что. Может, это и естественно в тринадцать лет, здесь я не очень-то переживаю. Но вот её отношения с мальчиками… Нет, она совершенно не стремится им понравиться. Просто подходит к ним и требует, чтобы они для неё что-то сделали. Или берёт понравившееся без спросу. А если не получает желаемого, тогда поднимает страшный крик. Ей, мол, нанесли травму. Её сущность ущемлена.

— И что?

— Ничего особенного. В современных условиях мальчикам проще уступить. Но когда она потребовала того же самого от преподавателя физкультуры… Ей, понимаешь ли, понравился его горный велосипед. Но она не хочет его горный велосипед, она хочет, чтобы он съездил в Лион и купил ей такой же, только новый и фиолетового цвета.

— По-моему, это глупость, — заявил Грибоваль. — Можно пожать плечами и снизить нахалке оценку за поведение. Я, как отец, полностью поддержал бы подобные меры.

— Он так и сделал, — согласилась мадам Грибоваль, — только оценку снижать не стал. Просто сделал ей замечание вне табеля. Она подняла такой крик! Школьный психолог сразу же встала на её сторону, сообщила, что девочке нанесена травма. Теперь в школе скандал, преподавателя грозят не только уволить, но и засудить, а наша Люси ходит с довольным видом и всем повторяет, что сопротивление её воле обойдётся этому козлу куда дороже нового велосипеда. И, самое интересное, одноклассницы всецело на её стороне. Некоторые из них не раз делали то же самое, даже с родными отцами.

— Но это же ужасно! — воскликнул Грибоваль. — Почему я узнаю об этом только сейчас?!

— Ты и так устаёшь, я не хотела тебя волновать попусту. Надеялась, что эта история как-нибудь рассосётся сама собой. И, знаешь, я пыталась поговорить с Люси, урезонить её, а она в запале назвала меня твоей рабыней и какими-то ещё словами. Сказала, что с такими патриархальными взглядами, как у меня, нужно было жить во времена Римской Империи.

— Где, где?!

— В Древнем Риме. Ну, мы же потомки галло-римлян, и так далее. Кстати, говорят, что этот преподаватель физкультуры как-то внезапно увлёкся историей Римской Империи. Ещё в сентябре он участвовал в каких-то раскопках неподалёку от Сен-Кристобаля, на пшеничном поле. Там нашли следы древнеримской разметки, точь-в-точь как для современного футбола. Значит, возможно, футболу как минимум на тысячу лет больше, чем это считалось до сих пор! Интересно, правда? — спросила мадам Грибоваль, стремясь отвлечь мужа от неприятных мыслей.

— Очень интересно, — согласился врач и сел за стол ужинать.

Но поесть нормально ему не удалось. Едва лишь он расправился с куском лотарингского пирога, как в двери настойчиво позвонили. Это выходило за рамки обычаев Альфарга, но Грибоваль был врачом, и поздние вечерние визиты незваных гостей могли, пожалуй, считаться неотъемлемой частью его практики. Жена Грибоваля впустила в столовую одну из обитательниц посёлка, худую, остроносую шатенку с большими, как у неясыти, серыми глазами. Вечернюю гостью звали Мадлен, она была замужем за владельцем местного кафе, работавшего по известной американской франшизе, и очень гордилась тем, что могла себе позволить не делать карьеру, посвятив себя вместо этого целиком домашним заботам.

— Мой дурак, очевидно, не у вас? — разочарованно произнесла она полувопросительным тоном. — Мы немного поспорили, и я думала, что его удар хватит. Выглядел он так, будто прямо от порога направится либо в пивную, либо к доктору. А поскольку пить я ему запретила, то ожидала застать его здесь, у вас. Но если он пошёл в пивную… — Мадлен угрожающе возвысила голос.

Жена доктора предложила ей кусочек сырного пирога и чашку чаю, но Мадлен решительно отказалась.

— Лучше плесните мне стаканчик хорошего бренди, — распорядилась она. — Можно коньяк или метаксу, главное, чтобы хорошей выдержки. Я и сама не своя после этого скандальчика, а если мне придётся ещё и выволакивать этого козла от Альбера… Они там в последнее время только и делают, что говорят о Древнем Риме! Все вдруг стали такими знатоками римской истории, что просто смешно! И мой, хоть пить и не ходит, тоже время от времени выдаёт: Рим да Рим! Умора одна с ними! А тут он взял и выкинул такое… Я, говорит, разведусь! — выпалила она одним духом. — С тобой, говорит, жить нельзя! И вот в таком вот духе он вдруг взял и открыл на меня рот, ха! Да я его…

Врач был достаточно деликатным человеком, чтобы покинуть кухню, предоставив мадам Грибоваль вести дальнейшие расспросы. В коридоре он столкнулся с младшей дочерью. Люси, приспустив на плечах вечерний пышный халатик, вертелась перед трельяжем и внимательно рассматривала свои худые, покрытые красными пятнами плечи. Увидев отца, она взвизгнула и поддёрнула халатик до шеи.

— Ты чего это подкрадываешься?!

— Я просто иду по коридору, — ответил Грибоваль. — Мне незачем подкрадываться в моём доме. Если ты хочешь заниматься чем-то, чего не должны видеть посторонние, то изволь делать это в своей комнате. Во всяком случае, у тебя она есть. А если ты боишься, что я узнаю про твою татуировку на левой ключице, то я про неё знаю уже две недели. Мне есть до этого дело, потому что это глупость, но это твоя персональная глупость, тебе с ней и жить. В отличие, — прибавил он, — от истории со школьным учителем физкультуры, в которой я разберусь в самое ближайшее время.

Дочь присела на трельяжную тумбочку.

— А ты что это вдруг такой грозный?! — спросила она тоном, в котором начало заранее прорываться возмущение.

— Я не грозный. Я просто справедливый. И поэтому, если я выясню, что кто-то из членов семьи Грибоваль совершил бесчестный поступок, я приложу все меры к тому, чтобы восстановить справедливость. Семья — это больше, чем люди, которые в неё входят. И мне бы не хотелось, чтобы это большое целое пострадало из-за маленького частного. Понятно?

— Твоя семья — это я, — сказала Люси, поднимая на отца глаза.

— Нет. Это ещё я, мама и твой старший брат Этьен. И все наши предки по обеим линиям. И все ныне живущие родичи этих предков. И все наши потомки. Понимаешь?

— Я понимаю, что это всё не имеет значения. Ты существуешь, чтобы обеспечивать нас, своих детей. Если, конечно, мы на самом деле твои дети. Мама — просто придаток к тебе, она так и не смогла осознать, что она отдельное от тебя существо. А Этьен — кусок дерьма, к тому же, уже почти отвалившийся от задницы. Достаточно ещё раз натужиться, и…

Врач покачал головой.

— Кто научил тебя этой грязи, дочь?

— Это не грязь, это правда. Пора повзрослеть, папа! Умей посмотреть в глаза правде. Вы все — функция! А я — человек. По крайней мере, я расту человеком.

— Тебя жестоко обманул тот, кто сказал тебе такое. Ты ведёшь себя абсолютно не по-человечески!

— Что ж, это ещё лучше! — упрямо сказала дочь, и Грибоваль понял, что она ожидает скандала. Вместо этого он посмотрел на неё в упор, сверху вниз, произнёс: «Ты слышала, что я сказал», — и прошёл в спальню.

— Только попробуй причинить мне хоть какой-нибудь вред! — крикнула Люси в спину отцу.

«О, нет, дочка, — подумал Грибоваль, раздеваясь, — всё, что я могу для тебя ещё сделать, пойдёт тебе только на пользу!»

Некоторое время спустя в спальню вошла жена доктора. Тихо разделась, легла рядом, обвила мужа руками, поцеловала нежно в ухо.

— Ну, что там случилось? — поинтересовался врач, поворачиваясь к жене. — Выпроводила ты эту даму?

— Да, истратив на неё чуть ли не целую бутылку арманьяка, — сокрушённо ответила та. — История, конечно, та ещё. Муж Мадлен приехал домой с совещания раньше времени и застал её в постели с Тома и Меркуаром. Естественно, сообщил, что подаёт на развод, и выскочил из дома как оглашенный. Теперь она пытается выставить его же виноватым, мол, он перестал её радовать своей плешью, пусть сохранит за ней дом и доброе имя, а деньги с него она и так получит в любом количестве. Угрожает подать в суд, чтобы оставить его без единого цента. В общем-то, обычная житейская история, но почему мы должны изводить на её участников наш арманьяк?! Здес у нас не погребок Альбера, и к тому же нам не платят, когда мы наливаем…

— Это после случая в Сен-Клу, — вздохнул Грибоваль. — Там врач не предложил пациентке спиртное, хотя по состоянию здоровья и по убеждениям она могла пить. В Брюсселе постановили, что, поскольку врач слуга общества, для таких случаев ему следует держать дома целый бар, с учётом вкусов возможных посетителей. Иначе можно лишиться лицензии и залететь на семь миллионов, как тот бедолага из Сен-Клу. Хорошо хоть, пока не все знают об этой возможности. Как подумаю об этом…

— Брось думать об этом, — решительно сказала мадам Грибоваль. — Подумай лучше обо мне. Я надеюсь, что это гораздо приятнее.

— Конечно, дорогая, — согласился доктор и, притянув жену к себе, прильнул к её губам долгим поцелуем.

Лёжа в её объятиях, Грибоваль вдруг поймал себя на том, что снова размышляет о судьбах Римской Империи.

Поутру небо чуть прояснилось, кончился назойливый дождь и наступила холодная ветреная зима. Вдоль старой дороги к изгородям, размеры и форма которых были строго регламентированы брюссельскими бюрократами, жались одинаковые скирды соломы, точно так же загнанные теми же бюрократами в строгие массогабаритные рамки. Эти скирды обречены были сгнить, не познав зубов козы или овцы, потому что жителям Сен-Кристобаля запрещено было содержать мелкий рогатый скот по специальному распоряжению из того же Брюсселя. По весне фермеры платили штраф за ненадлежащее хранение, а затем сдавали гнилую солому в специально созданную компанию по вывозу сельскохозяйственного мусора, транспортировавшую полуразложившиеся скирды в ближайший овраг. Сейчас мотки соломы и сена смотрелись ещё упругими и свежими, как грудь сорокалетней красотки. Уцелевшая листва обвивала их жёлтым, красным и бурым разноцветьем, точно медными венками на триумфальных арках римских победителей.

Заехав на холм, Грибоваль увидел у развалин римского здания целую группу рабочих в оранжевых жилетах и ярких касках. Подле стоял грузовик с эмблемой крупной электрической компании, рядом с которым прямо на дороге возились два землемера с теодолитом. Доктор осторожно объехал их на своём велосипеде, остановился чуть в стороне.

— Это что здесь такое будет? — спросил он у одного из землемеров.

— Новая распределительная подстанция, — ответил тот. — Старая, на Пурдевиле, совсем прохудилась, вылетает чуть ли не через день. Всё говорят: экономия, экономия, будем беречь ресурсы! А сами совсем уже помешались на этих электромоторах, и грузовики у них электрические, и двери, вообще, всё. Какая же техника это выдержит, такой напор!

— А эти развалины? — Грибоваль кивнул на арочный вход с отчётливо подсвеченной солнцем надписью «S.P.Q.R.». — Под снос?

— Зачем «под снос»? Наоборот, будут восстанавливать. В управлении культуры они вообще не значатся как памятник старины, на них, говорят, вообще нет ни еиного документа. А внутри старик Грюно, наш архитектор, осмотрел их от и до, и сказал, что это уже готовая подстанция. Только стены заново укрепить, да завезти ещё нужное оборудование. А так там есть буквально всё, даже станины под трансформаторы на фундаменте.

— Господи боже, да откуда?! Это ведь здание римской постройки!

— Грюно сам удивлялся, — вступил в разговор второй землемер. — С тех пор, как его сын попытался его отравить, чтобы завладеть отчислениями с его авторских прав, он слегка поехал крышей. Занимается исключительно историей Древнего Рима, читает всё, что удаётся достать на эту тему, кроме беллетристической ерунды. Так вот, он клянётся и божится, что эти древние римляне построили здесь не что-нибудь, а именно электрическую подстанцию! Причём построили так хорошо, что и ему самому бы не выбрать лучшего места, да и лучшего проекта не создать. Пытались мы уговорить его показаться психиатру, но он упёрся. Сын и первая жена его и так пытались если не со свету сжить, так хотя бы упечь в психушку, а ему и так неплохо!

Оба геодезиста громко захохотали.

— Странная история, — сказал им Грибоваль.

Они поговорили ещё пару минут, и доктор покатил дальше, в больницу. После короткого совещания у главного врача Грибоваля ждал новый рабочий день. На сегодня доктор запланировал покинуть работу вовремя, хотя обычно задерживался допоздна над бумагами, число которых росло в геометрической прогрессии с каждым годом. Но Грибоваль помнил своё обещание, данное младшей дочери, и твёрдо собирался внести сегодня полную ясность в её отношения с окружающим миром.

Но на работе доктора ждал неприятный сюрприз. График его приёмов был сдвинут на два часа к вечеру, потому что в обед его вместо работы вызывал к себе капитан Шамбер, следователь уголовной полиции.

— Это дело касается вашей дочери, — пояснил заведующий отделением, подписывая распоряжение об изменении рабочего графика Грибоваля. — Какая-то неприятная история с учителем, пытавшимся причинить ей вред. Вы как отец должны защитить вашу семью, и я вас хорошо понимаю. Сходите в полицию, а вечером отработаете пропущенное. Пациентов, приходящих по предварительной записи, мы уже известили, а ваших срочных больных примет вместо вас Кристель Мелье.

В обед Грибоваль поплёлся в полицию. Отчего-то он заранее не ждал ничего хорошего от этого разговора. Так оно и случилось.

Шамбер, толстый и вальяжный мужчина средних лет, принял Грибоваля неласково.

— Вам, как я понимаю, уже должно быть известно всё о конфликте вашей дочери с её преподавателем физкультуры?

Честный Грибоваль признался, что узнал об этом только прошлым вечером, да и то совершенно случайно.

— Преподаватель, обвиняемый в недопустимом воздействии на ребёнка, пропал без вести сегодняшней ночью. Следователи, явившиеся к нему, не могут его найти, как и его соседи, не говоря уже о школе. А между тем, ваша дочь утверждает, что вы собирались как следует разобраться с ним. Как вы объясните это полиции, месье Грибоваль?!

— Не «с ним», а «с ней»! — Грибоваль внезапно разозлился. — Или я чего-то не знаю в этой истории, или маленькая шантажистка потребовала с него, чтобы он подарил ей новый велосипед! Не знаю, с чего ей взбрело в голову, что посторонний человек будет ей дарить таке подарки, но у нас в семье это не принято. И я, и моя жена работаем целыми днями, и в нашей семье не было принято, чтобы кто-то занимался вымогательством!

Капитан Шамбер посмотрел на врача с удивлением.

— Неожиданный поворот дела, — заметил он. — Неожиданный и заслуживающий уважения. Десятилетиями нас приучали к мысли, что настоящий мужчина прежде всего спасает свою семью, защищая её от любых опасностей, а уже потом…

— Я и спасаю свою семью, — заявил Грибоваль. — Я не желаю, чтобы из-за моего попустительства в нашей семье выросла шантажистка и мошенница! Поймите, капитан, у меня не так уж много инструментов для педагогического воздействия, но я пущу в ход их все, как только разберусь до конца в этой истории. Я планировал сегодня после работы поговорить с дочерью, а завтра навестить этого учителя, чтобы выслушать другую сторону, и навести в школе справки. А вы говорите, что преподаватель пропал!

— Что вы делали сегодняшней ночью? — перебил доктора Шамбер.

— Спал, разумеется.

— С кем?!

— Ну, если вы ставите вопрос именно так, то со своей женой. В собственной спальне, в Альфарге, в апартаментах на рю Шабиньяк.

— То есть, она может подтвердить, что ночью вы были дома и никуда не отлучались?

— Да, конечно. Ещё это могут подтвердить камеры наблюдения, висящие на нашем доме со всех четырёх сторон, и камера дорожного контроля, укреплённая над винным погребком месье Альбера. Если только вы не предполагаете, что я переоделся в костюм-невидимку и улетел на бесшумном вертолёте, то…

— Бросьте ёрничать! — вновь прервал его Шамбер. — Камеры — это довольно серьёзно. Впрочем, вас мы и так не подозреваем. Слишком уж много людей пропало за последнее время в округе, чтобы считать это делом ваших рук. Просто нам нужно заранее отработать все простые версии, а уже потом начинать ломать себе голову, что происходит. Одно дело, когда сотнями начинают исчезать в Лионе, но это большой город, там всегда творится бардак. И совсем другое дело, когда десяток людей подряд пропадает в нашей глуши! Власти до поры не обращали на это внимания, но сейчас уже начинают проявлять недовольство даже на самом высшем уровне!

— Постойте, постойте! — Грибоваль нахмурился. — О каких сотнях исчезновений вы сейчас говорите?!

— Да вы что, доктор, совсем новостей не читаете?!

— Вы не представляете, сколько у меня работы. Справки, справки… Я даже с пациентами почти не успеваю поговорить. Они со мной — да, а я с ними — нет.

— У меня тоже полно работы, — проворчал Шамбер, — так что вы свободны, месье Грибоваль. Мы вас ещё вызовем, если вы понадобитесь снова. До свидания!

— Извините, капитан, — сказал Грибоваль, подходя к дверям кабинета, — можно задать вам один личный вопрос?

— Хм…

— Вы думаете время от времени о Римской Империи?

Капитан открыл рот от удивления.

— Как! Вы знаете это?!

— Нет, но предполагаю. В последнее время все мои знакомые мужчины что-то слишком уж часто думают о Римской Империи. Поэтому я предположил, что и вы…

— Я о Римской Империи не думаю, — жёстко отрезал капитан. — Она развалилась. Давно. А я на службе. Но то, что все пропавшие люди стали перед исчезновением подозрительно увлекаться Древним Римом, эти сведения в новости не попадали. Я проверял. Вы не так просты, доктор Грибоваль, как хотите казаться, и вам наверняка есть что скрывать! — Капитан погрозил врачу толстым указательным пальцем. — И лучше, если вы раскроете это сами, чем если это сделаем за вас мы!

— С этим я совершенно согласен, — ответил Грибоваль и покинул кабинет.

2. Клинические признаки

Поздно вечером доктор вернулся домой совершенно измотанным. На столе его ждали сэндвичи, бульон и записка от жены, что она ушла на заседание родительского совета. Грибоваль написал жене сообщение, убедился, что у неё всё в порядке, сжевал вкусный сэндвич и погрузился в чтение новостей о пропадающих людях.

Пожалуй, если бы не его загруженность на работе, то он не пропустил бы такой поток информации мимо ушей. Массовые исчезновения людей были сенсацией в Лионе и его окрестностях, а в последнее время такие случаи начали всё чаще происходить в Ангулеме, Лиможе и даже в Париже. Исчезали главным образом мужчины, в возрасте от четырнадцати до семидесяти пяти лет, реже — пожилые супружеские пары, и совсем уж редко пропадали в безвестности одинокие женщины и девушки. Социальное и семейное положение исчезавших, по всей видимости, не играло особой роли для статистики, хотя по большей части пропадали, видимо, люди рабочих специальностей или же старательные ученики, осваивавшие ту или иную профессию. Домохозяйки, блогеры, чиновники, работники сферы услуг и разного рода иждивенцы были, по всей видимости, меньше подвержены опасности загадочного исчезновения.

Последним крупным инцидентом, обсуждавшимся в прессе, стала загадочная пропажа Антуана Грюно, известного промышленного архитектора, работавшего уже несколько лет на крупнейшего поставщика электрической и атомной энергии на юге страны. Грюно, по всем признакам, ухитрился исчезнуть прямо из запертой комнатушки, которую он арендовал в дешёвом кондоминиуме. После того, как бывшая жена Грюно, обвинённая в попытке отравления мужа, прямо из тюремной камеры подала к нему иск о судебном обеспечении её имущественных интересов, а заодно поделилась с публикой щекочущими нервы подробностями своей интимной жизни, у знаменитого зодчего не осталось ни друзей, ни средств, да и его контракт с электрической компанией мог быть разорван в любой момент — руководство компании совершенно не желало скандалов. Поэтому идти Грюно было не к кому, он, по сути, был предоставлен в последние недели самому себе, и никто бы не удивился и не испытал жалости, если бы архитектор совершил самоубийство. Но он вместо этого пропал, и пропал так виртуозно, что пресса смаковала все подробности этой загадки, не без оснований сравнивая её с «Тайной жёлтой комнаты» и «Убийством на улице Морг».

— Они бы ещё Фантомаса сюда приплели, — выругался Грибоваль, с растущим раздражением листая новостные страницы.

Упоминался в прессе и неожиданно вспыхнувший интерес граждан к Римской Империи. Поначалу это подавалось как очередное безобидное чудачество недалёких людей, вроде массового увлечения вампирами или ношения разноцветных шарфов из популярного телешоу про магическую академию. Но буквально за неделю тон сообщений резко изменился, и из интересной исторической реалии Римская Империя превратилась в глазах прессы во всемогущего монстра, подавлявшего современных людей чудовищным призраком своего величия.

«Современная Европа, — писал видный член парламента, — далеко ушла от примитивного архаического мышления людей римской эпохи. Тем печальнее видеть, как идеалы гражданственности, служения, преемственности долга от отца к сыну вытравливаются и уступают место слепому фанатичному поклонению грубой патриархальной силе Древнего Рима. Европа — наша мать и наша колыбель, мы — её часть. Француз должен жить для Европы, для неё он должен и умереть! Пора отринуть заблуждения прошлых эпох и понять, что за право жить в нашем прекрасном доме нужно платить не только налогами, не только жизнью и смертью во имя общей Родины, но и каждодневной борьбой за то, чтобы наилучшим образом удовлетворять всем её потребностям! Там, где римский гражданин брал желаемое и диктовал свою волю, там житель современной Европы должен научиться отступать и смиряться, отдавая свои ничтожные интересы ради высшего политического блага наших цветущих кущ!»

«Европа — не мать, а благородная Дама! — вторила ему известная общественная активистка, сопредседатель европейского политического движения “Охрана свободы”. — Любой гражданин Европейского Союза, будь то рыцарь, обыватель или простолюдинка, должен считать за честь пожертвовать всё, что есть в его жизни, ради исполнения желаний этой Дамы. Два века назад она призвала Наполеона, чтобы положить конец притязаниям старинных феодальных родов и установить новые, справедливые границы между странами, основанные на самоопределении наций. В прошлом столетии ради этой Дамы европеец вынес на своих плечах две мировых войны, призванных покончить с экспансией коммунизма и азиатчины. Нынешнее столетие — это век борьбы за свободу, когда Дама желает отбросить оковы условностей, не одно тысячелетие сдерживавших её свободный дух. Но мы не должны забывать, что наложила эти оковы на прекрасное аристократическое тело Европы в первую очередь дряхлеющая Римская Империя, это пристанище патриархата, ханжества и воинственного пыла, к которому так тянет сейчас отчего-то многих юнцов и не повзрослевших до конца мужчин…»

Грибоваль счёл всё это словоблудием, но тональность статей ему очень не понравилась. Некий праворадикальный депутат Европейского парламента предлагал запретить на территории Европейского союза любые организации, мероприятия и даже исследования, связанные с Римской Империей. Его ультралевый коллега шёл ещё дальше, предлагая снести и взорвать все памятники, оставшиеся от Древнего Рима, причём не только в Европе, но и во всей сфере европейского влияния. В парламент Франции был подан законопроект от коалиции трёх партий, в котором предлагалось объявить открытый интерес мужчины к Римской Империи формой общественно опасного насилия, если только мужчина этот ранее не являлся профессиональным историком или археологом. Лионская полиция провела обыски у местных реконструкторов, изъяв у них вполне серьёзный даже по нынешним временам арсенал щитов, лорик и плюмбат. Нашлась даже пара онагров, достаточно пригодных к работе, чтобы развалить один-два полицейских участка, стреляя из-за баррикад. Начались аресты людей, подозреваемых в избыточной симпатии к Римской Империи. Пикантности ситуации добавило то, что несколько арестованных пропали прямо из камер. Коммунисты хохотали, глядя на развитие этой ситуации, как будто что-то знали о происходящем или, с гораздо меньшей вероятностью, были в доле с загадочными похитителями людей. На стенах городских кварталов и в метро всё чаще появлялись дерзкие граффити — «Gloria Romanorum».

Грибоваль отложил планшет в сторону, кое-как привёл себя в порядок и, пройдя в спальню, быстро провалился в полный кошмарами сон. Ему снилась Римская Империя, в которой доминусом был отчего-то капитан Шамбер, бывший полицейский следователь.

Следующим днём была суббота, формально — выходной, но доктор, убедившись, что дочери дома нет, всё равно поехал в больницу, чтобы привести в порядок накопившуюся документацию. У развалин римского строения он встретил целый отряд агентов полиции, расставлявших вокруг сооружения треноги для фотографирования и конусы, обозначавшие запретную зону.

— Опять кто-то пропал? — дружелюбно полюбопытствовал врач.

Старший полицейский вцепился в него, как кошка.

— Вы что-то знаете об этом?!

— Только из газет. Ваш коллега капитан Шамбер вчера ткнул меня носом в то, как сильно я отстал от жизни. Я читал, что пропал архитектор, собиравшийся возводить подстанцию на месте этих живописных руин.

Полицейский фыркнул.

— Архитектор! Как бы не так! Здесь пропали девять человек разом. Приехали в семь на работу, развернулись, а в половине восьмого две трети рабочих как корова языком слизнула! Оставшиеся подняли тревогу, вызвали нас, ну, а мы уже час тут возимся.

— Возвращайтесь-ка вы вечером другой дорогой, — посоветовал Грибовалю ещё один полицейский. — Неровен час, придётся вызывать сюда армию. Там, наверху, что-то очень уж напряглись на этот счёт.

— Ещё бы! — Старший полицейский снова фыркнул. — Пропадает-то не абы кто, а основные налогоплательщики. И европейский, и наш местный бюджет пополняется в первую очередь из карманов таких вот работяг. А если пахать станет некому, тогда что будут есть иммигранты, или защитники природы, или журналисты, да и мы, в конце концов?!

Грибоваль неопределённо пожал плечами и укатил дальше, оставив полицию размышлять самостоятельно над этим интереснейшим вопросом.

Но поработать спокойно доктору не дали даже в выходной. Около десяти утра ему позвонил Жиро, юрист, ведавший делами его семьи в сложном и запутанном правовом пространстве нового брюссельского законодательства.

— Месье Грибоваль, — сообщил он, — у меня для вас ест пара скверных новостей. Во-первых, мать пропавшего тренера вашей дочери подала к вам имущественный иск в связи с исчезновением сына. Она считает, что причиной, по которой её сын исчез, стала беспрецедентная травля, организованная вашей семьёй. Я-то понимаю, разумеется, что вы здесь ни при чём, но мадам требует справедливости от французского правосудия, и у неё есть все шансы добиться своего. Но это, увы, ещё не все ваши неприятности. Мадлен Соммет, уволившаяся в прошлом году медицинская сестра, решила подать на вас иск за домогательства к её персоне.

— Я же уже платил за досудебное урегулирование иска в позапрошлом году! — медленно вскипел Грибоваль. — В конце концов, это какая-то нелепость! Я женатый человек, и все прекрасно знают, что мы с мадемуазель Соммет работали в разных отделениях, так что я, кажется, вряд ли даже видел её до встречи в адвокатской конторе! Она сняла все претензии ко мне, а теперь, значит, снова?!

— Новый закон позволяет это, — со вздохом ответил Жиро. — Она выдвинула повторный иск на том основании, что при прошлом урегулировании на неё оказывалось давление, и она была вынуждена пойти на компромисс. В норме бы это вряд ли сработало, но теперь, когда в вашем отношении есть и другое заявление об оказываемом моральном давлении, дело может кончиться довольно скверно. Лично я думаю, что две мегеры встретились и договорились. Должно быть, им помог увидеться кто-то из моих коллег, желающих выкачать из вас побольше денежек. — Месье Жиро коротко хихикнул.

— Вы, например, — сказал Грибоваль.

— Что, что?

— Извините. Я несколько не в духе. Послушайте, Жиро, у меня к вам есть странный вопрос. Вы ведь имеете представление о римском праве?!

— Tu quoque, Brute! — с преувеличенным драматизмом в голосе воскликнул Жиро, на которого напало в предвкушении гонораров игривое настроение. — За последнюю неделю вы десятый или двенадцатый клиент, который спрашивает меня о Римской Империи! Впрочем, — прибавил он, — вам я, разумеется, отвечу. Кое-что о римском праве я, конечно же, знаю. Ведь это, как ни крути, до сих пор своего рода основа европейской правовой системы…

— Что бы сделали в Древнем Риме с исками, подобными тем, которые собираются подать ко мне?!

— Это было не очень справедливое общество, — ответил юрист после минутного раздумья. — Скорее всего, претор отверг бы оба иска своим распоряжением. Более того, вы имели бы право на компенсацию в двойном размере от суммы иска. Впрочем, в более поздние времена, когда преторское право уступило место судебному предписанию, иски просто были бы признаны юридически ничтожными. Таких понятий, как давление и домогательство, римское право не знало. Если бы имел место доказанный факт насилия, тогда другое дело. Пока же насилия нет, римский гражданин на то и гражданин, чтобы иметь право и обязанность защищаться от давления со стороны.

— Благодарю, это очень любопытно, — сказал доктор. — Когда мне можно будет заехать к вам, чтобы уладить все формальности по этим новым делам?

Вечером, внеся на счёт месье Жиро кругленькую сумму для начала, Грибоваль рассказал обо всём жене.

— Хорошо ещё, что мы пока можем платить, — вздохнула мадам Грибоваль. — В нашей конторе работал мальчик по имени Базиль, эмигрант откуда-то с Балкан. У него вечно не хватало денег даже на сэндвич, а потом его обвинила в домогательстве какая-то разбитная девица, заходившая в наш офис, чтобы всучить нам ненужную кофемашину. Пришлось ему устраиваться на вторую работу, чтобы тянуть оплату долга. Но приставы всё равно остались недовольны, и в итоге его посадили в тюрьму за неуплату. Так эта девица сама хлопотала о снижении суммы, потому что так он перечислял ей почти две тысячи евро в месяц, а из тюрьмы его доходов едва ли стало хватать на три сотни, хотя его и там заставляли работать.

— Какая отвратительная история, — уныло сказал Грибоваль.

Жена обняла его.

— Хорошо, что мы пока справляемся, — произнесла она ему на ухо.

— А где Люси? Я всё никак не мог поговорить с ней!

— Ушла к своему новому другу. Они хотят вместе открыть какой-то клуб по интересам.

— О! У неё появились интересы, отличные от денежных?!

— Нет, но она хочет попробовать себя в роли антрепренёра.

— А платить за её ошибки буду снова я? Нет уж, увольте! — Грибоваль сильно разозлился. — С меня достаточно прикрывать её увлечения, неизменно заканчивающиеся скандалами и штрафами!

— Ты отец, — напомнила ему жена.

— Отец, да. Именно так! Отец, а не банкомат! Какое, скажи мне, воспитательное воздействие я сейчас имею на свою дочь?!

— Брось, Лоранс! Она тебя боготворит!

— Да?! А знаешь, что она сказала мне пару дней назад, в коридоре перед сном?!

Грибоваль в нескольких энергичных словах пересказал супруге свой разговор с дочерью. Та отшатнулась.

— И ты не сделал ей даже замечания?!

— Я не хотел скандала. В доме был посторонний человек. Я рассчитывал поговорить с Люси на другой день, но уже второй вечер этот разговор срывается.

— Я сейчас же вызову эту нахалку домой! — вспыхнула мадам Грибоваль. — Мы ей покажем, как вести себя с родителями!

Она схватила смартфон и решительно принялась вызывать дочь.

— Не отвечает, — растерянно сказала она, сделав несколько бесплодных попыток. — Трубка выключена. Может быть, она тоже… пропала?

Впервые в жизни доктор Грибоваль почувствовал себя на грани обморока.

К счастью для доктора, Люси благополучно нашлась. Её «новый друг», бездельник и тунеядец Адриен Суфре, сидел пригорюнясь в опустелом домишке, который оставил ему любимый дядюшка. Собственную семью дядюшка Суфре, занимавшийся междугородними перевозками, заездил до полусмерти. Двадцать восемь лет он мотал нервы жене и трём родным детям то с обещаниями фантастического наследства, то с угрозами жутких судебных и внесудебных расправ за якобы непочтительное отношение к его персоне. В реальности же все деньги семьи Суфре были до последнего цента спущены на трёх дядюшкиных любовниц и родную сестру, про связь которой с автобусным магнатом злые языки говорили много интересного. В итоге старший Суфре устроил себе безоблачную старость в дорогом пансионате для пожилых, а единственный домишко в Альфарге, бывший добрачным имуществом его жены, ухитрился посулами и угрозами переписать на племянника Адриена, как две капли воды походившего на него и внешностью, и характером — с той лишь разницей, что дядюшка Суфре был всё же чуть смазливей чёрта, а колченогий Адриен вызывал своим внешним видом одну лишь брезгливую жалость у представительниц прекрасного пола. Грибоваль мог лишь дивиться, зачем его дочь понесло в эту дыру и в компанию к такому страшилищу, к тому же известному на всю округу дурным нравом. Адриен Суфре успел отметиться в округе несколькими инцидентами, в том числе и тем, что искусал до крови родную мать за то, что та не дала ему полакомиться сырной головой прямо в витрине магазина. Теперь, когда его мать была мертва, а дядя самоустранился от дел, все обязанности по содержанию несовершеннолетнего чудовища легли на плечи его тётки и двоюродных сестёр.

— Они живут в моём доме, — важно говорил про это Адриен Суфре, — и обязаны делать для меня всё, что я ни пожелаю!

Желал Адриен многого, так как привык жить в относительном комфорте, а жена и дети Суфре-старшего были, благодаря мудрой политике главы их семейства, лишены не только средств к существованию, но и всякой надежды их приобрести. Дядюшка Адриена так хитро устроил свои семейные дела, что в его отсутствие от его семьи отворачивались любые благотворительные фонды. Одно время жители Альфарга подкармливали, а иногда даже обстирывали и одевали семью Суфре, но глава семейства всякий раз мстил за это так изворотливо и гадко, что у соседей постепенно пропало желание оказывать помощь его родичам, а у тех — отвага, чтобы её получать. Старшая дочь Суфре попыталась однажды сбежать из дома, но тут уже социальные службы оказались на высоте. Не прошло и трёх дней, как беглянку поймали и водворили обратно, и две недели после этого её никто не видел, а затем как-то внезапно обнаружилось, что у неё перестала двигаться в плече левая рука, а на переносице растёт горбик. Сам Грибоваль попытался в тот раз поднять скандал, но ему решительно и быстро указали на его место, не сравнимое с общественным положением преуспевающего владельца автотранспортного предприятия.

Словом, у доктора Грибоваля не было ни малейшей радости по поводу того, что его дочь общается с Адриеном Суфре — единственным человеком на свете, о котором Суфре-старший говорил с гордостью «Наша чистая кровь!». Найдя Люси в доме Адриена, он самым убедительным тоном потребовал от неё вернуться, и получил категорический отказ. Тогда он вернулся домой сам, умылся и лёг в постель, а с утра, перед завтраком, поставил всю семью в известность, что его младшая дочь с начала нового года отправляется учиться в закрытый интернат на окраине Лиона. Кроме того, он собирался немедленно отвезти её на медицинское освидетельствование.

Скандал был ужасным. Люси обозвала отца последними словами, а когда мать попробовала урезонить её — взялась и за мать. Они не просто были ужасными родителями. Они оба забыли своё главное предназначение на земле — кормить её и выполнять все её прихоти. Судьба смилостивилась над ними, послав им такое чудо, как Люси, а эти два неблагодарных старых скота ещё смеют воспитывать её! Более того, они регулярно напомнаают ей, что существует её так называемый старший брат, это ходячее недоразумение с краником и шариками, выпавшее однажды между ног у её мамаши, а теперь претендующее на какие-то там семейные ресурсы! Всем известно, что первый ребёнок, рождённый в браке, по своему положению не более чем слуга у настоящей любимицы всей семьи. Все семьи в её школе, все её подруги живут так, именно так! Только она, как несчастная Золушка, вынуждена чуть ли не побираться по подружкам в поисках вкусных объедков, вместо того чтобы валяться на бриллиантах и брезгливо перебирать женихов, ползающих у её ног! И виноваты во всём её родители, пара нищих клинических идиотов, неспособных выделять на карманные расходы любимой дочери хотя бы один-два миллиона евро в месяц! А теперь от неё хотят избавиться?! Не выйдет! Она — невинная жертва домашнего насилия! Вот теперь её довели по-настоящему, и вот теперь она пойдёт, пойдёт, и там-то она точно всем покажет, покажет, покажет…

Лоранс Грибоваль молча, без единого комментария, выслушал длинный монолог дочери, а потом налил себе горячего шоколаду и стал макать в него анисовый сухарик. Мадам Грибоваль смотрела на мужа, а их дочь, выговорившись, как-то сама собой обмякла и собралась уходить к себе в комнату.

— На перезарядку пошла, — заметил жене доктор. — Пусть идёт. Меня её мнение больше не интересует.

Дочь завизжала и выдала новый поток оскорблений. Видя, что отец даже в лице не изменился, она вдруг схватила сахарницу и замахнулась на отца.

— Давай, бей, — сказал Грибоваль. — Нам с матерью это резко упростит работу. Просто поедешь ты тогда не в интернат, а в исправительный центр. Там и персонал другой, и обитатели, и отношение к тебе тоже будет совсем другое. Навсегда.

Люси задумалась и поставила сахарницу на место.

— Ну почему? Почему ты меня не слушаешь?! — заорала она отцу прямо в ухо.

— А разве ты со мной говоришь? — удивился Грибоваль. — Вот сейчас ты что-то тут говорила, а я не знаю, что и думать. Если ты это говоришь, то почему не своими словами? Если ты говоришь это мне, мне, то почему ты говоришь про то, что мне совершенно неинтересно? Если ты говоришь про меня, то почему ты говоришь неправду? И про себя, и про маму, и про Этьена? Кто говорил сейчас со мной вместо тебя? Кто и о чём? И какое он имел право говорить в моём присутствии?

Дочь посмотрела на отца исподлобья.

— Ты что, думаешь, это во мне дьявол говорил, что ли?

— Я свободомыслящий, в дьявола не верю, — вздохнул Грибоваль. — И я врач, а не священник. Но как врач я знаю, что в человеке часто говорит кто-то другой. Его нация. Его религия. Его половое самосознание. Его среда, его круг общения, его вождь, его любимый журнал, его самый близкий родственник. И говорит он вовсе не то, что этот человек хочет сам сказать или сделать. Он как бы насилует того, кого заставляет говорить своими словами. И от этого человек, который говорит его словами, испытывает боль и начинает кричать, чтобы его самого услышали. Чтобы вспомнили, что он тоже есть. Он кричит и боится, что его не услышат, что не узнают, что именно хотел сказать он сам. Сейчас моя дочь кричала, но я не слышал её. Что же кричала мне моя дочь?!

— Чтобы меня не отправляли в интернат! — воскликнула Люси. — Это разве непонятно? Это что, недостаточный повод для крика?!

— Конечно, недостаточный, — согласился Грибоваль. — Ты же не знаешь, почему тебя отправляют в интернат. Не знаешь, в какой. Не знаешь, зачем. А уже кричишь, как будто тебя три года как сослали в тюрьму на остров Монте-Кристо!

— Но я не хочу ни в какой интернат, — решительно заявила девушка.

— А почему не хочешь? Это элитные учебные заведения, где раньше училась аристократия, а сейчас они выпускают готовых студентов для Сорбонны и Политехнической Школы. Тоже своего рода элита. Мы ведь, по твоим словам, серые неудачники, полунищие. Разве плохо, если ты вырвешься из этой среды, и разве будет неправильно, если мы дадим тебе такой шанс?!

— Но я не хочу никуда уезжать из дома!

— Из дома, где к тебе относятся как к Золушке? Что же в нём хорошего для тебя?

Люси вдруг села на стул и разревелась, уткнув лицо в ладони.

— Здесь всё моё… А там будет чужо-о-е…

— Ну, нет, здесь твоё тоже есть, но уж точно не всё, — вспылила наконец-то мадам Грибоваль. — Здесь живём, помимо тебя, ещё мы, и здесь часто бывает твой брат. Часть этого принадлежит нам, часть — тебе. И на твоё, детка, никто не покушается. Я не читаю твои дневники, не проверяю твою переписку и не отбираю у тебя косметику. И татуировку ты набила без моего разрешения, а это уже преступление, между прочим! Ты ещё не имеешь права распоряжаться своим телом!

— Ах ты… — Люси вновь начала заводиться.

Грибоваль предостерегающе поднял руку:

— Если вы хотите ещё немного подраться, может быть, мне самому лучше уехать в интернат?! Я сейчас совершенно не желаю думать ни о справедливости, ни о наказании. Я хочу только одного: соблюсти интересы моей младшей дочери. Интересы, а не хотелки! — Он немного повысил голос. — Если Люси так плохо с нами, Люси должна уехать. Это нормально, она уже почти взрослая, и она должна иметь возможность строить свою жизнь самостоятельно. Мы дадим ей эту возможность с очень хорошим стартом. Но дальше — сама, всё сама. Не за наш счёт. И у меня, и у матери, и у Этьена есть и свои цели, и свои интересы, и самоуважение. Тебе, Люси, это в жизни мешать не должно. Но и ступеньками под твоими ногами мы не будем. Притом я не собираюсь тебя никуда вышвыривать. Наоборот! Я поставлю тебя на хорошую, надёжную стартовую площадку, и раз ты рождена летать — взлетай с неё и лети, лети так высоко, как можешь! Я вовсе не жду твоего скорого падения… и скорого возвращения тоже не жду…

Дочь вдруг подбежала к нему и снова разрыдалась, уткнувшись носом в его домашнюю выцветшую футболку.

— Папа… Прости, папа… Мне никуда не надо… От вас…

Грибоваль погладил её по голове.

— Подумай как следует, девочка моя. Иногда жизнь с предками в самом деле становится несносной. Тогда нужно уходить как можно раньше. А сейчас не девятнадцатый век, когда уходили на вокзал с полупустой котомкой и тремя су в кармане.

— Нет, нет, нет… Я не стану… Папа, прости меня, пожалуйста…

— А у матери прощения попросить? — сурово нависла над ней мадам Грибоваль.

Врач жестом показал жене, что ей лучше удалиться.

— Не надо никуда меня отправлять, — попросила она. — Это так страшно… Вот у Адриена… Все разом ушли. Он остался один дома. Совсем один. Он теперь мне предлагал забрать любые вещи своих сестёр и тётки. Чтобы я там жила, готовила ему, убирала. И чтобы я могла жить где хочу, сама, без вас. А я не хочу. Тот дом, он опустел, понимаешь?! Они просто все вместе взяли и… ушли! Как будто их никогда не было! Вещи есть, а людей нет. Не знаю, как это объяснить. Всё стало мёртвым. Он остался совсем один. Не хочу уходить туда, не хочу уходить отсюда, не хочу быть одна! Ни уходя, ни оставаясь!

Она ещё что-то бессвязно говорила, прижимаясь к отцу и бормоча едва слышные признания, но доктор Грибоваль, обнимая и гладя дочь, думал в этот момент уже совсем о других вещах. Для разнообразия, Римская Империя занимала в этих размышлениях очень скромное, совсем небольшое место.

К обеду семейная обстановка упростилась и остыла. Извинившись перед матерью, Люси отправилась убирать свою комнату и коридор. Позвонил Этьен, пообещав заехать из города на несколько часов. Мадам Грибоваль, раздобывшая где-то настоящего каплуна, принялась готовить традиционный кок-о-вен, а доктор, пристроившись за рабочим столом, погрузился в изучение новостей региона, а затем и всей Южной Европы.

— Самое интересное, — заметил он сам себе, — что я уже почти всё знаю, но меня об этом никто никогда не спросит. Так вот и устроена наша современная жизнь.

Когда появился старший сын, Грибоваль пошёл попить с ним кофе и расспросить о новостях. Большинство из того, что Этьен привёз с собой, доктор знал уже из новостных передач и каналов. Город был оцеплен военными, люди пропадали целыми пачками, в том числе и довольно значимые фигуры. Большинство пропавших так или иначе отметились в последние годы и месяцы потрясающими в своей нелепости скандалами, ломавшими их и без того непростую жизнь. Этьен, подобно своему отцу, заметил и ещё одну подробность: все пропавшие были работниками, от разнорабочих в супермаркетах и настройках до высокооплачиваемых «белых воротничков» и руководителей небольших предприятий. Иногда пропадали домохозяйки, но только те из них, кто на самом деле занимался домашними работами, а не просто проводил время дома. И практически во всех случаях исчезновение человека ставило в неудобное положение одного-двух, а то и сразу полдесятка наглых иждивенцев, прекрасно устроившихся в жизни за его счёт.

— А ещё, — прибавил Этьен, — в городе все только и говорят, что про Римскую Империю. Как будто все разом помешались на ней. Видимо, это связано с раскопками. Представляешь, пару недель назал на рю д’Эпинэ ремонтировали водопровод, и вдруг выкопали на этом месте древнеримскую водосточную систему! Она прекрасно сохранилась, а ещё поразительнее было то, что и построена-то она была вполне по современным технологиям. Асбоцементные трубы, хотя и грубой работы, но очень надёжные, задвижки, переливы, воздушные клапаны. Строители сказали, что после небольшого ремонта эти трубы можно хоть сейчас подключать к городской системе, но археологи против. А на поле у Легюма, — прибавил Этьен, — вообще нашли нечто несуразное. Кусок древней дороги, очень широкой, но начинающейся ниоткуда и упирающийся в никуда. Почти три километра прекрасного полотна на очень твёрдой и качественной отсыпке. Ни дать ни взять, взлётная полоса! Заезжие итальянцы из Института Аппия считают, что это был всепогодный плац для парадного построения легионов. Сейчас ищут, где рядом располагался каструм…

— Пусть лучше поищут следы древнеримской диспетчерской вышки, — заметил Грибоваль. — И метеостанции.

Этьен улыбнулся одними губами, давая понять, что оценил шутку отца.

— В общем, — прибавил он, — все ходят свихнутыми на Римской Империи. Из столицы даже приехал какой-то крупный чиновник, надутый спесью галльский петух. Его показали по телевидению, а нас в колледже заставили смотреть это выступление. Он понёс что-то про то, что увлекаться Римской Империей неприлично для современного европейца, а жить надо здесь и сейчас. Напоминал, что жизнь и труд человека принадлежат обществу, которое его породило, и что каждый, кто способен работать, рождается с долгом и умирает, завещая этот долг потомкам. Ну, и так далее. Я уж не помню всего, что он нёс, но смысл был в том, что нужно думать о том, что ты можешь отдать здесь и сейчас, а не о какой-то там вонючей Римской Империи!

— И как на него отреагировали твои сокурсники?

— А зачем как-то реагировать на болботание напыщенного индюка? — удивился Этьен. — Вода журчит, птички поют, чиновник несёт патриотическую чушь. Это естественные звуки природы. Мы же не разговариваем обычно с трактором, который тарахтит за окном поутру! В этой истории интереснее другое: после его выступления Римскую Империю у нас в колледже реально объявили вне закона. Весь наш курс по очереди вызывал психолог и внушал нам, что ради нашего же блага, не говоря уже о благе страны, мы ни в коем случае не должны даже думать о Римской Империи! Представляешь, какой эффект это вызвало на практике?! Уже сутки спустя даже самый тупой инженеришка, знавший до сих пор в лучшем случае пару теорем дифференциального исчисления, чуть ли не половину времени размышлял исключительно о латифундиях, латиклавиях и прочих курульных креслах! Всё, что мы благополучно позабыли в школе про Римскую Империю, полезло в мозги как-то само собой. Теперь от этого не избавишься так просто, а тут ещё и римский водопровод, и дорога эта странная, и полным-полно других вещей про Древний Рим! Эдак и я сам начну скоро говорить цитатами из латинского разговорника! Ego domi sum, sed in superforum fui!

— «Superforo» — это «супермаркет»? — уточнил Грибоваль. — Довольно странная форма, обычно говорят «supermacellus», а «superforo» — это просто рабская калька с американского слова.

Этьен рассмеялся.

— Обычно на латинском языке вообще не говорят о супермаркетах. В латинском не должно было бы существовать такого слова. Супермаркеты появились только в самом конце позапрошлого века. Откуда бы обитателям Римской Империи знать о супермаркетах?!

— Это было очень развитое общество, — покачал головой Грибоваль. — Говорят, если бы не переселение народов, римляне могли бы к седьмому-восьмому веку полететь в космос. И у них было очень много слов, которые нам кажутся современными. Я помню неотчётливо, но в большом словаре есть понятия для… для… Хм! — Грибоваль задумался. — Принеси-ка, пожалуйста, наш большой бумажный словарь латинского языка! Я хочу кое-что проверить.

— Мальчики, о чём вы тут так напряжённо говорите? — Мадам Грибоваль, напуганная утренним скандалом с дочерью, заглянула в гостиную, где отец и сын склонились над толстой книгой.

— О Римской Империи, разумеется! — со смехом ответил жене Лоранс Грибоваль.

3. Катастрофический исход

Перед ужином в семье Грибовалей случился ещё один маленький скандал, правда, имевший внешнюю природу. В дом к доктору притащился Бельфор, известный забулдыга и пьянчужка, доводивший своими скандалами и попрошайничеством не только родную дочь, но даже посетителей в винном погребке у Альбера. Причина визита Бельфора была не самой очевидной, но ожидаемой — его дочь, единственный источник его доходов и всех житейских благ, внезапно пропала, как и многие её сограждане, и теперь дела у старого пьяницы шли сквернее некуда. Поначалу Грибоваль думал, что Бельфор явился перехватить у него деньжат, но планы непрошеного гостя оказались куда серьёзнее. Бельфор требовал предоставить ему в полное услужение мадам Грибоваль, или хотя бы Люси, ссылаясь на тот общеизвестный факт, что Лоранс Грибоваль является врачом, а следовательно — слугой всего общества, servus totius hominium. Доктор так ошалел от подобной наглости, что даже не спустил Бельфора с лестницы, а довольно вежливо выпроводил и посоветовал проспаться как следует. Но полчаса спустя Бельфор вернулся в сопровождении мадам Кларион, попечительницы церковного совета, которая заявила, что рекомендации прийти к Грибовалю с этими требованиями дала Бельфору именно она. Мадам Кларион считала эти требования минимально разумными в условиях, когда, по её словам, Альфарг стремительно лишался одного за другим именно тех своих граждан, которые могли бы безропотно принимать на себя любые дополнительные обязательства перед современным обществом. Она упрекала Грибоваля в отсутствии инициативы и в том, что воскресенье он, человек труда, тратит на ужины и бессмысленные чаепития, в то время как мог бы помогать людям, к труду не приспособленным ни от природы, ни по происхождению, ни в силу особенностей их душевной организации.

К этому времени врач уже немного пришёл в себя, поэтому разговаривал с непрошеными гостями куда более жёстко. Он посоветовал им обоим убираться вон, а на досуге поразмышлять над известными словами апостола о том, что трудиться должен каждый, а кто не работает, тот пусть и не ест.

— Вы — коммунист! — упрекнула его мадам Кларион.

— И к нам в погребок не ходит, — обиженно добавил Бельфор. — Народом он, значит, брезгует! Образованный шибко!

Это обвинение было довольно справедливым, ибо знакомством с большинством людей, собиравшихся у Альбера, доктор предпочёл бы не хвастаться. Одно время там и в самом деле собирались работяги, чтобы поговорить о жизни да обменяться новостями посёлка, но с течением времени работягам стало некогда сидеть по кабакам, и их потеснили оттуда вечные нытики и жалобщики, на чужой грошик потягивавшие американизированное пойло.

Грибоваль с наслаждением закрыл за гостями дверь и вернулся в столовую, где уже дымился на столе горшок с петухом, тушёным в вине. От негодования его трясло и мутило. Жена налила доктору маленький стаканчик виноградной водки, которую тот с удовольствием употребил.

— Ну и ну, — сказала мадам Грибоваль. — Я не удивляюсь теперь, что и от него ушла дочь. И то, сказать по правде, сколько же это можно было бы ещё терпеть?! Другой вопрос — куда они уходят? Без денег, практически без вещей, полностью исчезая из-под пригляда полиции?

— Как это «куда»? — спросил её муж, зачёрпывая подливку корочкой багета. — Разумеется, в Римскую Империю!

— Куда, куда?!

— В Древний Рим. Назад, в прошлое, — повторил для понятности Грибоваль. — Только не спрашивайте меня, как они это делают. Во всей этой истории это, пожалуй, одна из двух вещей, которые продолжают оставаться для меня тайной. Физический механизм этого процесса я понимаю не до конца. Но факт есть факт. Люди исчезают из современности и перемещаются туда, в позднюю эпоху античности.

— Почему ты так думаешь? — спросил Этьен.

— Потому что я видел на холме, к югу отсюда, древнеримские развалины, которых раньше не было. Потому что архитектор, осматрвавший эти развалины, сказал, что это электрическая подстанция, и что он сам бы построил подстанцию именно так, причём именно на этом месте. Потому что потом он пропал без вести, как и многие другие. Потому что в окрестностях одного только Сен-Кристобаля были обнаружены древнеримская подстанция, древнеримская плотина, древнеримское футбольное поле, древнеримский водопровод и древнеримская взлётно-посадочная полоса. Потому что в большом словаре латинского языка теперь есть слова, означающие самолёт, мотор, гребной винт, полупроводник, супермаркет, холодильник, бациллу и генетический код.

— Слова эти там были и раньше, — возразил Этьен, — и многие из них были просто образованы в современности с помощью латинских корней.

— Верно, — кивнул Грибоваль сыну. — Но в латинском слваре принято после слова ставить сокращения, обозначающие авторов, у которых встречались соответствующие термины. И я сейчас специально проверил, что многие перечисленные мной слова встречаются у латинских авторов примерно с середины третьего века новой эры. Не все, но многие. Без комментариев. Интересно было бы почитать тексты, где встречаются эти слова, но это, увы, сейчас невозможно. И всё же, я более чем уверен, что эти слова были принесены в Римскую Империю сотнями и тысячами наших современников, которые каким-то способом попадают туда.

— Но почему именно туда? — недоуменно спросила Люси. — Римская Империя, по-моему, не самое лучшее место для жизни.

— Зато она овеяна славой, — ответил дочери Грибоваль. — Подумай сама: в какую ещё эпоху нашей истории человек мог бы попасть так удачно, чтобы его труд и деяния стали опорой для потомков на тысячи лет? В эпоху маршала Петэна? Клемансо? Наполеона Третьего? Это смешно и нелепо. Французская Революция и Бонапарт — это славное время, нет слов, но на чьей стороне следовало быть современному человеку в те дни? Мирабо, Фуше, Сен-Жюст, кто они? Дьяволы или герои? Золотой век Людовика Четырнадцатого? Это придворная пошлость, где знатность ценилась куда больше, чем героические деяния. А до Генриха Четвёртого история Франции была слишком местной, локальной, и смотрелась, честно говоря, как многокомнатный музей разной бедности и гнусности. Карл Великий, Мартелл? Разве что так, это уже лучше, но это век воинов, а не тружеников и не учёных. И только Римская Империя, при всей её кровавой нелепости, оставила нам бесчисленные артефакты деяний, за которые мы чтим в истории её граждан и творцов! Древний Рим нуждался в трудовых свершениях и щедро платил за них. Нелепо было бы считать, что роскошные здания, величественные статуи, прекрасные дороги возведены одними лишь невольниками. Высокооплачиваемые рабочие, инженеры, математики стояли за мощью Римской Империи, и дела их вознаграждались полновесными сестерциями, а не одной только пустой болтовнёй и непрерывным повышением налогов.

— Так они что, подались в Римскую Империю за заработком? — удивился Этьен.

— Это было бы хорошее объяснение, но оно не полное, — поправил сына Грибоваль. — Они подались туда за самоуважением. За сопричастностью к славе народа. За вкладом в судьбу и жизнь потомков. Словом, они пошли туда за всем, чего начисто лишён современный работающий житель Европы, не родившийся в богатой и знаменитой семье и посвящающий свою жизнь работе, а не разнузданной саморекламе и не поисками чужого кошелька, к которому можно было бы крепко присосаться.

— Так получается, что они унесли туда наши технологии, наши знания и нашу культуру?! — воскликнул Этьен.

— Да. До той степени, в какой это было бы возможным унести.

— Но если они нашли там применение своим знаниям, то куда они в итоге девались? Почему мы до сих пор не летаем в космос, не лечим рак в зародыше и не покоряем океаны?!

—Это и есть второй вопрос, который остаётся для меня непонятным во всей этой истории, — задумчиво произнёс доктор Грибоваль, доедая петуха в вине. — Куда же она всё-таки подевалась, эта Римская Империя?!

Во вторник с доктором случилас новая неприятность: пропали сразу четыре сотрудника его больницы, включая безотказную Кристель, и старший врач решительно возложил их обязанности на Грибоваля.

— Вы давали клятву Гиппократа, доктор, и вы обязаны тратить всю жизнь и силы на то, чтобы помогать пациентам.

— Во-первых, — возразил Грибоваль, — ни в какой клятве не сказано, что я должен делать это на безвозмездной основе. А во-вторых, я не уверен, что я так уж сильно помогу пациентам, если буду вести картотеку протоколов и учёт средств наглядной агитации в пользу правящей партии, которыми занимался пропавший доктор Дрю.

— Это ваш общественный долг, — брезгливо сморщился старший врач, — и это не обсуждается. Если кто-нибудь в нашей больнице не будет заниматься этой бумажной волокитой, то меня взгреют. А я уже не могу тащить это на себе, мне нужно поправлять здоровье, и финансовые дела у меня тоже не из лучших: через три месяца моя старшая дочь выходит замуж, нужно подарить молодым хоть что-то, чтобы потом у них не возникало претензий, если я потребую от зятя финансовых вливаний. Мне не до бумажек, Грибоваль, и тем более, у меня нет никакого желания слушать ваши меркантильные соображения. Не забывайте, что вы рождены для работы! Бесконечные рассуждения вслух и требования к начальству не прибавляют вам ни чести, ни репутации, Грибоваль! Идите и делайте, что вам сказано. И, кстати, заберите своё заявление на отпуск, пока я не разозлился. Вам сейчас отдыхать не время! Страну лихорадит, а вы…

Врач ушёл, не дослушав. Разумеется, пациентов, которых вели его коллеги, он взял себе, а вот бумаги и протоколы стал заполнять спустя рукава. Это вывело его начальника из себя. Устав орать на Грибоваля, он пригрозил оставить того вообще без заработка. Грибоваль пожал плечами и через полчаса положил на стол руководителя заявление о своём увольнении из больницы.

Гневу старшего врача, да и других администраторов, не было предела. Доктора обвинили во всех смертных грехах и пообещали вместо увольнения отправить прямиком в тюрьму. Прежде чем Грибоваль успел позвонить своему юрисконсульту, Жиро, в его кабинет заявился старый знакомый, уголовный следователь Шамбер.

— Вижу, что и вас достали, — сказал он после приветствия. — Вы ведь уже поняли, доктор, куда они деваются, все эти люди?!

Грибоваль молча кивнул.

— Я думал, что это предательство, — тихо произнёс Шамбер. — Я думал так, пока сам с этим не встретился. Как вы думаете, там лучше?

На сей раз доктор покачал головой отрицательно.

— Нет, — сказал он. — Я думаю, там просто честнее.

— В каком смысле?

— Руку, дающую тебе хлеб насущный, — медленно ответил Грибоваль, — можно опустошать до последней крошки. Иногда её можно кусать, требуя новых подачек, и даже грызть. Но нельзя есть её поедом, отгрызая пальцы, иначе сама рука рано или поздно исчезнет, либо хотя бы выйдет из строя. И уж тем более нельзя плевать в эту руку, иначе твой новый хлеб придёт к тебе смешанным с твоими собственными плевками. Даже феодалы в Средние Века, которые довели свой народ до нищеты и Жакерии, не забывали хотя бы формально демонстрировать некоторую пользу, которую они приносили своим крепостным крестьянам. А наша элита забыла про это правило. Она вообще много про что забыла, наша элита. Ну, а те, кто не родился такой элитой, но в любом случае усвоил правила её жизни, те просто копируют её поведение, и точно так же плюют в руку, подающую им милостыню, как будто это они оказывают милости своим плевком. В Римской Империи такого не было, или, вернее, было, но приводило к немедленному восстанию. Римские властители быстро поняли, что народ можно презирать безнаказанно тогда и только тогда, когда ты одновременно с этим осыпаешь его милостями. А наши паразиты на любых уровнях, от семьи до государства и всего мира, это искусство начали стремительно забывать.

— Я заметил, — сказал капитан Шамбер. — У нас в полиции тоже несладко. Работы с каждым днём всё больше, работников всё меньше, а вот количество проверяющих и начальствующих как будто начало ещё больше расти. Знаете, Грибоваль, у меня сейчас очень много дел. Поэтому все обвинения в ваш адрес я просто не стану расследовать. А вас я попрошу только об одном: ради своей семьи и своего будущего, постарайтесь не влипать больше в скандалы и в ближайшее время не привлекать к себе лишнего внимания!

Этот совет врач выполнил без особых сложностей. К очередному воскресенью в стране пропало десять процентов её жителей, а в пересчёте на тех, кто делал реальную работу и платил налоги, убыль населения составила более двух третей. Правительство объявило ситуацию катастрофической. Римская Империя была законодательно запрещена на всех уровнях. Из школ и университетов изымались учебники по истории античного мира, сочинения Вергилия и Плутарха, сетевые курсы латинской грамматики были поставлены вне закона, а за хранение дома лорики или постера с фотоснимком Колизея можно было отныне попасть в тюрьму. Словом, почти в точности повторялась ситуация, когда Третья республика в преддверии войны с Гитлером производила внезапные массовые аресты коммунистов и уничтожала их партийную атрибутику, опасаясь, что коммунистические активисты надавят на правительство и заставят его перед лицом общей опасности пойти на союз с СССР.

Теперь увольнения и забастовки были законодательно запрещены на неопределённый срок. Правительство попыталось привлечь иммигрантов к замещению рабочих мест, но те из них, кто мог и хотел работать, и без того давно уже занимались делом, а теперь в большинстве своём тоже отправились в Древний Рим. Те же, кто работать не хотел, предпочитали устраивать погромы. Сопротивляться погромам было некому; и дельные солдаты, и дельные полицейские обычно оказывались в Римской Империи, а менее дельные либо покидали свои посты, либо присоединялись к погромщикам.

В Альфарге работающи людей было довольно много, поэтому посёлок опустел на треть, и, как везде, именно эта треть была кровью и нервами маленькой коммуны. Дела начаи стремительно ухудшаться. То не работала канализация, то протекала крыша, то некому было платить дотации на весеннюю уборку сгнивших скирд. Безысходное настроение подогревалось слухами о погромщиках, бродивших вокруг Сен-Кристобаля. По ночам среди полей и холмов звучали нередкие выстрелы. Доктор Грибоваль, работавший в две смены, жил теперь прямо на работе в Сен-Кристобале, а домой ездил в обеденное время, чтобы помыться, взять чистую одежду и запастись скудной провизией.

В один и таких визитов его и подкараулили пьяница Бельфор со своей патронессой, мадам Кларион. Доктору предъявили какое-то постановление поселковой сходки, на котором было решено передать всю семью Грибоваль в общее пользование оставшихся жителей Альфарга на четыре дня в неделю, а оставшиеся три дня, так и быть, пусть уж доктор ковыряется где-то там и лечит ничтожных людишек, имеющих наглость болеть в такое непростое для страны время.

— Руки у вас золотые, жена сильная, а сын будущий инженер, — подытожила мадам Кларион, — так что не умрёте, если будете делать всякие полезные дела. Кому-то нужно чинить крыши, кому-то посыпать дорожки гравием, а уж готовить и разносить еду — это точно пригодится всем. Вы, надеюсь, патриот, Грибоваль, а за право жить в нашем посёлке патриоты должны платить. Так что с завтрашнего дня приступайте к работе. Вот вам утверждённый список заданий, которые вы будете выполнять четыре дня в неделю, начиная с завтрашнего дня. И поговорите со своей семьёй, особенно с младшей дочерью, чтобы никто не отлынивал. Мы надеемся на вашу сознательность, Грибоваль!

— Иначе, — многозначительно прибавил Бельфор, — сами знаете, что будет! Вы человек семейный, вам идти от нас некуда. Будете служить!

Грибоваль тяжело вздохнул, взял список и поплёлся домой.

Но на следующий день ожидавшие его прихода домохозяйки так и не дождались желанного стука в дверь. Соседи Грибоваля, опрошенные активистами, не видели его ни с утра, ни поздним вечером, да и гул бензиновой печи (электричества в последние несколько дней не было), по словам соседей, из апартаментов Грибовалей в прошлую ночь не доносился. Тогда взломали дверь, и обнаружили квартиру доктора совершенно пустой. Там и сям валялись в беспорядке вещи, в том числе довольно дорогие. На кухонном столе лежал бесполезный смартфон, а на трельяже в коридоре дешёвой губной помадой, принадлежавшей Люси Грибоваль, выведены были два кроваво-красных слова:

GLORIA ROMANORUM!

Авл Семпроний Селестин, префект Западной Галлии, сидел в своём роскошном патио среди цветущих апельсиновых деревьев и слушал, как сквозь пение птиц пробиваются мелодичные голоса галльских колоколов, созывающие население города к ежедневной молитве в храм богородицы. Сложная мелодия вплеталась в хор птиц, точно сами небеса раскрылись, излив на Галлию свою неизъяснимую благодать.

Хорошие люди эти галло-римляне! Добродушные, упорные, работящие. Префект Селестин, свято соблюдавший государственные традиции веры, каждый день молил за них господа Иисуса Христа. Он и в самом деле любил этот народ, точно по небесному зову возродившийся из праха на рубеже тысячелетия от основания Вечного Города. Галлы не только дали Риму множество искусств и наук, сделавших Римскую Империю экономически сильным и не зависящим от постоянных пограничных войн государством. Они своей смелостью и мужеством сдержали на Рейне орды германских варваров, катившихся с востока. Они договорились с иудеями, на корню загубив саму идею возрождения опасного царства. Они открыли Риму сокровища побережий Внешней Африки, проложили путь в полумифический Ча и пересекли великий западный океан. Да и принесённое ими в Рим галло-христианство мало походило на фанатичную ересь назореев. Как и сами галло-римляне, их религия выглядела спокойной, умной и степенной; для спасения души они ели по пятницам рыбу и жаркое из бобра, а не прыгали с ножами на сенаторов и не требовали от юных дев немедленно отбросить планы замужества, приняв вместо этого целибат, как весталки в старину. Неудивительно, что доминус принял галльский обряд как единственно возможный для объединения всех народов и языком Империи под сенью единственной и общей веры — веры в то, что нужно честно жить самому и не мешать честно жить никому другому. В том числе и восседая у него на хребтине.

Жаль, что за прошедшие столетия кое-кто из римских бюрократов и чиновников утратил понимание этой простой истины! В последнее время из столицы в канцелярию префекта приходили всё более противоречивые требования. Налоги становились непосильными, торговлю и мелкое сельское хозяйство римские чиновники просто душили на корню, а с мелкого ремесленника или наёмного рабочего мало того что драли три шкуры поборами, так ещё и постоянно изводили какими-то общими работами, придуманными там, наверху, в дополнение к повседневным обязанностям труженика. Оплачивать эти новые повинности, разумеется, никто не желал.

И если бы такой бардак творился только на низших ступеньках общества! С тех пор, как супруга Селестина отсудила у него всё имущество и едва не оставила на бобах, самого префекта из столицы гоняли в хвост и в гриву, непрерывно загружая всё новыми и новыми обязанностями! Должно быть, там хорошо поняли, что обедневшему потомку стародавних вольноотпущенников, не имеющему за спиной ничего, кроме удачной административной карьеры, отступать-то особо и некуда. Оставалось только стиснуть зубы и работать, как делают это разнорабочие на цементном заводе и на фабрике пластических масс у Корнелия Гарибальдуса. Но и здесь префекта мог в любой момент ждать неприятный сюрприз. Его, с сохранением и даже преумножением всех обязанностей, могли понизить до обсерватора провинции, а префектом назначить Юния Энния, высокородного хлыща из Рима, славного тем, что даже своё имя он набирал на клавиатуре с двумя-тремя орфографическими ошибками. Но чему быть, того не миновать! Префект относился к будущим жизненным невзгодам с напускным равнодушием стоика, поэтому сегодня он спокойно сидел в своём патио и наслаждался пением птиц.

Дежурный по приёмной, пожилой подтянутый офицер из корпуса инвалидов, щёлкнул у входа селектором, и спустя мгновение перед Селестином вырос начальник провинциальной стражи, генерал Камбрус, явившийся к шефу с ежедневным докладом. Ещё по внешнему виду грозного галла Селестин понял, что разговор не предвещает ничего хорошего.

— С общественных работ пропадают люди, — сообщил Камбрус после традиционного обмена приветствиями. — Вчера исчезло восемь человек, сегодня ещё десять. Причём некоторые исчезают вместе с семьями, даже с грудными детьми. А вещи на месте. Странно.

— Куда же они деваются?! — Селестин нахмурил брови. — Бегут за Рейн?!

— Мы ведём следствие, но пока ничего не раскрыли, — виновато произнёс Камбрус. — Ничего подозрительного в городе, да и во всей провинции, не замечается. Мы уже разослали телеграмму, но…

— Может быть, это происки популяров? — предположил Селестин. — После первого мая они всегда активизируются. Вывешивают свои красные знамёна, и так далее.

— Популяры тоже исчезают, — покачал головой Камбрус. — Впрочем, исчез и лидер оптиматской фракции в магистрате, тот самый Сульпиций, которого так ловко обманули родные дети с его наследством и дарственной. Так что на популяров здесь вряд ли удастся что-то повесить. Впрочем, если вы прикажете, патрон…

— Нет, я хотел бы действительно разобраться в этой истории. — Селестин продолжал хмуриться. — Неужели ничего странного больше не творится в нашей провинции, и люди просто пропадают без вести?!

— Совершенно ничего подозрительного, — подтвердил Камбрус. — Разве что… Но это такая мелочь, патрон! Мне часто докладывают, что люди в нашем краю стали слишком часто и много думать о Троянской войне. Эней, Парис, Анхиз, Гекуба, вот это вот всё. Троянцы, конечно, наши предки, и Римская Империя несёт в веках стяг древней Трои, но мне почему-то кажется, что настоящий римский патриот должен в наши дни жить реальной жизнью своей страны и своего народа!

Авл Семпроний Селестин глубоко и тревожно задумался, глядя на стоявшую в его дворике статую Энея, постамент которой украшен был несколько неуместными буквами «S.P.Q.R.».