Цикл II. Былое. Дорогающее.

Я падаю в моря из нечистот.

Я падаю. Так падают на пол,

Растрескавшись, античные колонны.

Я падаю спиной на частокол,

Пьянящим летним солнцем иссушенный.

Я падаю. Так падает с высот

Разломом линий очерчённый камень.

Я падаю в моря из нечистот:

Врата Шеола страстно лижет пламень.

Я падаю. Всё рушится вокруг,

Судьбы полотна тлеют пред глазами.

Я падаю, не выпуская меч из рук.

Скажи, мой друг, что сделали мы с нами?

Как мало на свете домов, что пахнут домами.

Как мало на свете домов, что пахнут домами

Сплетением барельефов, шероховатостью стен

Пыльною краской сухой покосившейся рамы

Словно мало-помалу стареющий гобелен

Они твердо стоят, ледяными обдуты ветрами

Над головою темнеют сырые высокие своды

Они – ветхий призрак далеких, ушедших эпох

Сгущаются тени у грузного, старого входа

За скрипом дверей чуть раздастся слабеющий вздох

Каждый раз я сюда прихожу, ожидая исхода

Но на плечи опустится мягкая, плавная кисть

Запахнет до боли родным и из детства знакомым

Как старая книга, как светлая, сладкая грусть

Тебя я зову людским отражением Дома

Тебя я вдыхаю взахлеб и читаю, как стих, наизусть.

Моё былое.

Моё былое — тысячи дверей,

Впечатанных в туманность лабиринта.

Одни пылают яростью огней,

Других сквозь сизый сумрак льется квинта,

Что воспевает безвременья ход

У граней векововечности, гранитной,

Скитальцем между отзвучавших нот,

До края колким инеем обвитой.

Моё былое — тысячи морщин,

Вдоль плеч и рук идущих гибких впадин.

Сплоченных первозданностью причин —

Иного толка в атомном распаде,

Что безвозвратно обращают бег

В загрублость стоп и вереницы ссадин,

Застыв на картах, свой изживший век,

Вдоль непреклонной небосводной глади.

Моё былое — тысячи глазниц,

Провернутых к пропахшим глиной ставням,

Над пропастью разломанных гробниц,

Меж них устало-перетлевшим плавням.

Они взирают, и незримый смог,

Сплетенный из сужденности о главном —

Роится, выбиваясь из-под ног,

С потоками в пристанище канавном.

Моё былое — тысячи теней,

Вдоль троп влекущих к Гьёлль иссиней мари,

Наполненной разломностью костей,

Зияющей вдоль переправной дали,

Что заключилась в предрешенье строк —

Ниспосланном и нежеланном даре.

Вздымая руки сквозь древесный сок,

Я возгораюсь в предрассветном жаре.

Никто не узнает про снежный отчаянный гул.

Никто не узнает про снежный отчаянный гул,

Сквозь рваные раны пробившийся зимний мороз,

Продрогшие лужи, в которых из раза тонул,

Сгибаясь в бушующем натиске внутренних гроз.

Никто не узнает про оттиск в слабеющей мгле

Зелёных с янтарною кромкою пламенных глаз

Сидящего плотно на тонкой забвенья игле,

Разросшейся в сердце его чередой метастаз.

Никто не узнает про рвущихся связок озноб,

Ломающий тонкие ребра шершавый гранит,

Медвяный у ног непокорно сгорающий сноп

Волос, прорастающих в вечнозелёный самшит.

Никто не узнает, как крепли предплечья от сил,

Ковалось могущество самых кремезных из лат,

Ветвистою мощью разбухших под кожею жил

Немеющий вой его к костному мозгу прижат.

Никто не узнает, как в зеркале темной реки

Дрожало лицо, наклонившись над свежестью тин.

Медлительным взмахом закованной сталью руки

Разрезало гладь на осколки кривых паутин.

Никто не узнает, как кровью сочился закат

На грани отцвевшего пряным весеннего дня.

Объятый тоской ото лба до раздробленных пят,

Оскалясь, в его отраженьи я вижу себя.

Мы разошлись в эпоху перемен.

Мы разошлись в эпоху перемен по тысячам затерянных дорог.

Всё тише слышен хруст твоих колен, всё дальше скрежет беспокойных ног.

Ложится свет неоновых огней на пальцами затертый переплет.

Последняя из всех твоих ночей – лишь отзвук танца и безумных нот.

Пылание негаснущих страстей лило больные слезы на бокал.

Но беспристрастен страж – в исходе дней от слез стекло он ленно оттирал.

Моя же память отгремевших лет – багаж несносный в старом рюкзаке.

Бессмысленного диска блеснет свет, застыв пятном на путника руке.

__

P.S. Посвящено Lori. Вечный вселенский покой.

Мой двадцатый август догорает.

Мой двадцатый август догорает

Ворохом желтеющих газет,

Сумраком, разлившимся до края,

Пеплом незажженных сигарет.

Мой двадцатый август догорает

Шумом непройденных австрострад,

За собою в веху забирает

Каждый недовстреченный закат.

Мой двадцатый август догорает,

Обрекая на бездумный бег,

Над водой туманы расстилает,

Разгоняя русла буйных рек.

Мой двадцатый август догорает,

Рассекая пальцы тетивой.

Ковылем дороги зарастают,

Выбеляя волос сединой.

Мой двадцатый август догорает

В воздухе витают сотни нот.

Ну, а двадцать пятый — точно знаю:

Обязательно

Меня

Убьет.

__

27.08.17