Terrarum. CLXXI—CLXXX

CLXXI. Не говори мне о любви, подруга

• CLXXI •

Не говори мне о любви, подруга,

Я испытал её на сей Земле,

И оттого печаль, тоска и вьюга

Главенствуют в моей плохой душе;

И не сразить мне их отныне больше,

Как глупость ту, что плоская Земля;

И странствия по Франции и Польше,

Как Байрона, не вылечат меня.

Бессмысленно искать исход из круга

Тоскливых дней и вечно вторить мне

О будущей любви, моя подруга:

На плоской нет, поверь, её Земле...

CLXXII. Madrigal a la señorita

• CLXXII •

MADRIGAL A LA SEÑORITA

Безлунный свод плывёт над Барселоной,

Как жизнь плывёт в уныньи без любви;

По улицам Испании с мадонной

В полночный час гуляешь тихо ты;

А я грущу в своём уединенье,

Отвергнутый, к прискорбию, тобой,

Смотрю в окно: небес полночных рой

Слагает мне сие стихотворенье:

«Безлунный свод плывёт над Барселоной,

Как жизнь плывёт в уныньи без любви...»

CLXXIII. Torquato Tasso. 491. Ne l’aria i vaghi spirti

• CLXXIII •

491

(Из Торквато Тассо)

Нет ни малейшего порыва ветра,

Спокойны в тишине своей моря,

Безмолвней волны их, чем даже Лета;

Спят горы сном, долины и леса,

Не слышно рёв зверей и птиц звучанье;

Но лишь мои печальные слова

Доносят до небес моё страданье.

CLXXIV. Небесный свод ниспровергает снег холодный

• CLXXIV •

Александре Т. (III)

Небесный свод ниспровергает снег холодный

На мёртвую, тобой покинутую даль,

Где я один и, как всегда, тоской пленённый;

И прошлое звучит на сердце как печаль,

Но мне не жаль часов, потраченных впустую:

Из дней побед и поражений соткан мир;

И если бы тебя не встретил, роковую,

То, может быть, давным-давно себя убил...

Холодный снег в сон вводит искренние чувства,

Небесный свод несёт страстям в душе покой,

Поэтому в произведениях искусства,

Что создал я, любовь не правит надо мной!

CLXXV. Последние осенние мгновенья

• CLXXV •

Александре Т. (IV)

Последние осенние мгновенья

В печальнейшем и грустном ноябре

Останутся, увы, без откровенья

В прельстительной любви к одной тебе,

Но мне легко и не страдает сердце,

Разбитое об берега любви;

И, если нам не суждено быть вместе,

Я в прах готов стереть мечты мои...

CLXXVI. Короткое стихотворение на сон грядущий

• CLXXVI •

КОРОТКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ НА СОН ГРЯДУЩИЙ

Оле Л. (VII)

Одинокое Солнце клонилось к закату,

Небеса низвергали безжизненный снег,

Я стоял на балконе и слушал сонату,

Что играл на рояле глухой человек;

Моё сердце исполнено было страданья,

Как туманом Венеция нежной зимой;

Не спасали меня по Европе блужданья:

Их предел ограничен был плоской Землёй.

Я страдал безнадёжно, без веской причины

Уже девять тяжёлых, печальнейших лет

И усердно искал, словно Манфред, вершины,

Чтоб на плоской Земле не увидеть рассвет.

Мёртвый снег беспрестанно ронял свод небесный

На мой чёрный и лёгкий, как траур, пиджак,

И с балкона видневшийся Зальцбург прелестный

Был всецело захвачен в седой полумрак;

И мои изумрудные хладные очи

Не могли насладиться австрийской красой —

С каждым веком она всё короче-короче,

Как и дни, что полны всеблагой добротой...

В этот час, в этот миг я услышал случайно

Чьи-то плавные, словно забвенье, шаги, —

Для того чтоб себя не терзать этой тайной,

Я сказал себе гордо: «Возьми и узри!»

Перед взором зелёным предстала Богиня

С красотой, что всецело полна волшебства;

Юный друг, это самая та героиня,

О которой слагал я все годы в стихах,

И вот встретил её, она как Галатея:

Безупречна, красива, прекрасна, нежна

И подобных ей нет, как моих строк хорея;

В её образе милом царила весна.

Облечённый в атласное чёрное платье

Элегантный и стройный, как ночь, её стан

Своевольно манил мою плоть на объятье,

Чтобы сделать приятное грубым рукам;

И под властью чулок её гладкие ноги

Призывали скорей прикоснуться до них,

Они звали меня, как забытые Боги,

Чтобы я позабыл о кумирах других.

Романтичные, словно зима, её кудри

И печальные с грустью осенней глаза

Подымали в душе моей проклятой бури —

Отступала, как волны морские, тоска.

«Guten abend , — её утончённые губы

Низложили меж нами молчанья чреду,

Её глас, как у ангелов райские трубы,

Прозвучал и добавил легко, — wie heißt du? »

Я хотел ей ответить строкой из поэта:

Дескать, чтó тебе в имени славном моём?

Может быть, через тысячи лет его Лета

Поглотит в своих водах навеки живьём;

Но, увидев в деснице её два бокала

И заманчивый — в левой руке — злой портвейн,

Я решил, всё начавши как будто сначала,

Ей ответить, что имя моё есть Wilhelm.

Её имя в ответ получил я мгновенно,

Это имя звучало блаженно как Рай,

Этим именем я бы назвал непременно

Свой далёкий, родной, мной покинутый край.

Юный друг, я в любовь с одного только взгляда

Никогда в своей жизни не верил, поверь,

И считал, что она как флакон из-под яда,

Как для вечного сна высшей пробы постель;

Но, однако, свои изменив аксиомы

И всецело разрушив их прежнюю суть,

Я направил любовные вновь легионы

Покорить её сердце, где властвует грусть,

Стал нещадно на радость дарить комплименты,

Помогал мне отчасти австрийский портвейн, —

Никогда не забудутся эти моменты,

Словно строки стиха «Переход через Рейн».

Мы испили заветный бодрящий напиток,

Он изящен был, как «эликсир Сатаны»,

И из сотни моих поцелуев попыток

Ни одна не ушла от покорной судьбы;

И, покинув балкон, мы вернулись в поместье:

За роялем сидел тот глухой человек,

Сонм людей походил на большое созвездье,

В разговорах звучали и зависть, и смех, —

Они полностью были объяты пороком,

Как когда-то Гоморра и славный Содом,

Что извечно нам будут извечным уроком:

«Наслажденье — сейчас; остальное — потом!»

Мы поднялись со спутницей молча в покои,

В абсолютном спокойствии, в тайне от всех,

Нас не видел никто, как захватчиков Трои, —

Это был первый наш, не последний успех.

Полумрака с печалью оттенки в покоях

Возрождали в сердцах смертоносную страсть;

А пейзажи античных времён на обоях

Были как антуража великого часть;

Тусклый свет обещали нам чёрные свечи,

Мы надежд не питали на блеск от Луны:

Её не было в небе в ту ночь нашей встречи,

Ни одной в небе не было видно звезды.

Словно Рим, пали наши легко одеянья,

С её ног я не снял кружевные чулки,

Ибо в них заключалася часть обаянья,

Расширявшая волей-неволей зрачки.

На её белоснежной, пленяющей коже

Незаметно виднелся понятный узор

В виде тоненьких линий, что были похожи...

Ну а впрочем... от лифчика был там узор.

Её две грациозные, пышные Луны,

Как Земли притяженье, тянули к себе

И манили коснуться, как острые струны

Зовут песню сыграть про печаль в декабре.

Как Пангея, в одно мы слилися объятье,

Сопряженье взаимное сладостных уст

Положило небесно-святое начатье

Богоизбранных, нежных и пламенных чувств;

И покои исполнились страстного стона,

Его ноты звучали как яростный гимн,

Что подобен величию был небосклона,

И звучанье сочилось как в Рай, так и в Лимб.

В этот час всё охвачено было любовью,

Как искусство лихим постмодерном в наш век,

Что тождественен скорбному лишь послесловью:

Дескать, всё на Земле сочинил человек,

Потому, юный друг, нет в бессмысленном мире

Ничего, что не создано было до нас;

В бесподобной моей квинтэссенцией лире

Вечно будет коллекция из метафраз;

Интертекст как основа слепого искусства,

Если грамотен ты, то отсылки найди,

Ибо нету приятного более чувства,

Чем мудрее всех быть и идти впереди.

Но вернёмся обратно в обитель порока,

Где, как в море за бурей влачится покой,

Наступает спокойствия молча дорога,

Суета отступает куда-то долой;

Душе мрачной и бренному телу приятно,

Как когда-то Адаму и Еве в Раю;

Может быть и скорее всего, вероятно,

После смерти своей я туда попаду;

А пока жизнь в страданьях течёт на планете,

Что всегда была плоской и будет вовек —

Не утонет священная истина в Лете

До тех пор, пока умный живёт человек.

После страстной любви впасть в миры сновидений

Так блаженно, как видеть попытки врагов

Осквернить всевеличье любых сочинений,

В коих правда не знает никчёмных оков.

Впрочем, друг, я пером своим чёрным катрены

Начинал, чтоб напомнить себе о любви

Этой ночью холодной в поместье близ Вены

И чтоб как-то согреться от дерзкой зимы

У камина с багровым напитком в бокале,

Пока спутница рядом моя тихо спит

И во снах созерцает игру на рояле

И, быть может, заснеженный Зальцбурга вид...

CLXXVII. Sonetto III

• CLXXVII •

SONETTO III

Свод неба объяла туч серых громада,

И ветер понёс облака на восток;

На Вену спустилась ночная прохлада —

Стал город на время, как я, одинок:

Тебе разрешили со мной до заката

Гулять по просторам австрийских дорог;

Но мне не печально, поскольку мы завтра

Опять будем в скверах пить яблочный сок,

И снова оставит узоры помада

На шее моей алым цветом на срок,

И «кроме тебя, никого мне не надо», —

Я заповедь эту скажу вновь, как Бог;

И чтобы спастись от предзимнего хлада,

Тепло я возьму у твоих гладких ног.

CLXXVIII. Незатейливые секстины

• CLXXVIII •

НЕЗАТЕЙЛИВЫЕ СЕКСТИНЫ

Оле Л. (VIII)

На небе печальном ночное светило

Уныло сияет в сей траурный час,

Тоской оскверняя безжизненный снег,

Лежащий на льдах Нижней Австрии рек;

Но только не прелесть твоих грустных глаз,

Без коих мне жить в этом мире тоскливо.

Ты смотришь с восторгом на Солнце неспящих,

На мёртвую музу никчёмных стихов,

На коей не будет никто никогда,

Поскольку является плоской Земля

И будет такой до скончанья веков, —

Секрет этот взял я у тайны хранящих.

Попутно ты смотришь в зелёные очи,

Что созданы были великим Творцом;

Зелёные очи глядят на тебя,

Меж нами безмолвие робко храня,

Твоим наслаждаясь прекрасным лицом, —

О, как бесподобны австрийские ночи!

CLXXIX. Torquato Tasso. 358. Amarilli, s'io te miro

• CLXXIX •

358

(Из Торквато Тассо)

Амариллис, смотря в твои очи,

Солнце в них наблюдаю я ясно:

Ты таинственна, ты так прекрасна,

О других я не думаю больше.

Ты смеёшься, и сладкие губы

Для меня как весеннее небо,

И твой лик, очарованный негой,

Навсегда захватил мои думы.

Если ты говоришь, то мерцанье

Ощущаю я в идах апреля;

Чем милее ты и чем добрее,

Тем становятся слаще страданья.

CLXXX. Небесный свод пленяет розовым оттенком

• CLXXX •

Небесный свод пленяет розовым оттенком

Мои глаза зелёные, как изумруд,

И в тоненьких чулках твоим простым коленкам

Уже сложней пленить меня в свой пошлый круг.

Виднеются поодаль зимние туманы

И в гробовой тиши стоящие леса, —

Они одни способны залечить мне раны

От лёгкости невыносимой бытия

И в лёд сковать мои пылающие страсти

К возлюбленной очаровательной моей,

У коей прядь волос волниста как ручей

И грустен взор... наверное, в его я власти...