смерть мысли

искажение

разливается на небе словно лужа во дворе

что-то тёмное, густое, как волненья в голове,

что-то полностью пустое, отражающее, но,

в нём не видя волн, как в споре — подобающе давно —

подобающе Пангее, по идее неизбежности, себя

увидел там, но там я тень в тени, потерян

в этой тьме как ели в песне о богах.

и это зеркало как будто и кривое,

я будто бы смотрю не на себя,

но мысль есть простая, всё простое

часто может просто очень стать

правдою ненужною, но пусть:

предположим, что времён тех не вернуть:

кривые зеркала казались мигом радости…

концептуальностью не пахнет даже, ты

словно бы готов отдать мне всё,

лишь чтобы здесь по полной огрести.

но что, коль правда в том, что

зеркала не искажают — отражают искажения,

тогда не будет смысла не нарочно

милыми глазами так стрелять на поражение.

и что-то разревелось гомерическим

хохотом, как гром под этим небом — даже странно,

что небо грубо так, но по-отечески

суть передаёт, как будто слеп я там, но мне на данном

том пространстве развернуться не удасться,

остаётся только улыбаться,

я тень с глазами — как из детства те,

здравствуйте,

позывы над самим собою посмеяться.

молчание

нео будто уже стало

слишком старым для меня,

и поэтому я ныне

ухожу в небытие.

здесь прекрасные розарии…

и что же я их разорил?

серьёзными намеренья ли стали

или же домой от этих лиц

я убегаю… Убегаю ли?

иду вперёд, розарии горят,

шипы чернее ночи там прокалывают ряд

за рядом их сердца, не говорят,

но тишина

порою громче…

можно тихо молвить, можно и кричать, но молча,

можно было бы не резать полномочия тех глав,

пусть подумают те, прежде

чем что-то мне сказать.

я с каждым днём всё омрачаюсь, то есть ты…

нет, я, да что здесь происходит?

если ты мой человек, то я твой монстр темноты?

а что, коль это всё синонимы?

я просто отголосок… не души, но

быть может её части, может быть, и половины.

я плохое что-то, это явно,

так же явно, как и то, что смерть — весна,

она плавно подбирается и плавно

превращает снег во до красна

раскаверканные шрамы. ну а я,

плохое раз уж, отказать впредь не могу

разобраться и в себе себе

и в тебе себе.

и на тень я наступлю,

ведь тень невидима во тьме теперь.

лицемерие

ты лежишь на ветке в тени листьев,

я отчасти тоже эта тень.

я слежу за тем, как ты придумываешь

беды каждый день.

и это я? не может быть, чтоб эти мысли стали мной…

коллапс вселенского масштаба, реальность нереальна, если так

можно создавать из мысли одной гной,

я мог бы и спастись, ты если бы подарен был в порядок — не бардак,

ты если бы следил за той душой.

ты если бы следил другие тропы,

сказал бы на развилке стоп, но не запутался

где путь назад, а где направо. грустно ли идти

не зная путь к своим воспоминаниям?

прости но нет, не будь лохом,

не думай о признаниях.

как стал плохим ты, лишь думая в ключе таком?!

лучше бы несла тебя судьба сплошным потоком — общим, безопасным.

в целом, округляя, в ручейке напрасно ты тонул.

ахахаха, какая форма лицемерия!

я ведь то буквально ощущение,

когда в очередном ты обострении

молишь у себя потом прощение.

(и не прощаешь).

впервые вижу что либо, однако

каждый удивился бы, узнав,

что раненный поранился кинжалом,

поранился при этом им он сам,

и вскоре даст простой аккорд,

ведь тот кинжал — мизерикорд,

и тот

режет только вертикально, поразительно,

как ты так покой разительный

поменял на унизительный запой.

стремление

как раз один сказал сократ, я как сто пил, но я — всё сам,

что если всё я сам, то сам я — всё, и раз уж так, то полюса —

стремление жить и знать себя, ведь крепко спать

так не получится, коль знаешь всё и всё — тебя,

тут не запутаться бы самому, а так — три в ряд,

всё просто, прост коль ты, ведь главное — найти себя.

себя найди, но костыли

далеко не убирай, Платон любил писать, как ты,

Сократу верим на слово, парирую по-своему

но не перенести

мучений балабола, познавшего цветы:

я так интерпретирую концепцию. а ты?

я родился в темноте, и сам я тень, а потому

лечу на свет как мотылёк, но не пойму,

ты почему его так сильно избегаешь?

ненавидишь солнце… также я:

сгораю, но тянусь к нему… но знаешь?:

не дотянуться до него, не прикоснуться,

иронично как, ведь вскоре как проснёшься

ты задираешь шторы.

но что позже, то и правда,

что внутри — то слишком рано,

я же будущего нить,

жаль, не слышишь глас земли.

и если можно умереть, я умер б дважды…

и поэтому вернусь-ка

в самое страшное

место в душе и запрусь там.

сновидение

как серебро рассудок потускнел,

когда почуял в бывшем доме отрицанья

зрителя моих невидимых и дел,

моих невидимых до этого страданий.

и стойкий разум, чуждый телу, одарил

сомнениями в целостности духа,

хозяин наш, должно быть, закурил,

ведь дыма много стало, словно в трубах

нахожусь и черный дым теперь не часть меня,

а копоть стала вязкой от объёма, и не зная,

гляжу перед собою демона иль ангела,

дрожу от страха, хотя я здесь — чувство страха.

как же тьма могла светиться?

неосознанное эго?

поразительно, как лица

расплываются в полёте.

чую, лучше удавиться.

чую, будет только хуже.

всё холодное растает,

превратится в грязь и лужи.

лучше буду заморожен.

лучше буду ждать момента.

я не рад, что есть похуже

и меня в душе клиенты.

сплю. и если сон один, то это просто сон?

эпитеты: здоровый, крепкий, безопасный?

если много: сны, — насколько те

отличны ото первого, напрасно ли

мечтать во снах об одиночестве?

я чей-то бог в своих же снах, а помнишь, как

стонал во сне от боли, значит это, даже боги

живут в страхе,

даже боги

одиноки.

и в этих снах мы творим видимость рифмы,

помня об ограничениях разума,

представляем существующую правильность.

и как бы не были с тобою мы наивны,

мечтать не страшно,

как бы сильно, но синхронно мы не сталкивались.

мучение

молясь, в мольбах я говорю одно и то же:

нету в доме лишь одной всего детали,

помоги с деталью этой, боже,

помоги, пока душа та не растаяла.

реальностью не блещет кувырок

сердца то при виде старых лиц,

и чувства отпускают поводок

выгулять мыслишки до границ —

тех границ до ясного

взгляда как напрасного

союзника в войне,

и пусть границы красные,

как губы те прекрасные,

как острые ножи,

я верю, что за краскою

скрывается ужасная,

но всё-таки и жизнь.

но туман контрастный,

чёрный, белый, красный

скрывает очень многое:

чувства столь опасные,

и говорил сто раз я:

бежать со всех-всех ног —

не мысль, просто паника,

а паника же — зло?

и на последнее живое место этой чуши

ты вонзаешь ножевое, чтоб послушать, как:

все сегодня снова учатся, всегда учились жить,

а ты всё так же мучаешь, не знаешь, это мысли

или чувства?

безумие

подсветка белая внутри, так значит, есть добро?

добро ведь тоже может злом так обернуться и

безумием заставить улыбнуться: всех хвалить.

розарии пылают, много дыма, из него

появились ураганы в моём доме?

покрывало в пепле, ну а небо-полотно

каждый день лишь только стонет, зеркало

отражает, но по-прежнему мне видно лишь одно:

глаза оттенков серого, навряд ли

небу выгодно давать смотреть на прядки,

и, знаешь ли, едва ли, стих

смысл индивидуальности.

я просто мысль, я кручусь и вспоминаю, кем я был уже…

была ещё наивность, как порок идеалиста, только позже

мы расстались по причине веры в разное, она потом

не смогла принять тот факт, что я здесь — бог.

но теперь не знаю, что с открытыми, — закрытыми глазами —

темноту не осветить, чтоб жизнь не прекращалась,

дотянуться до светила не получится, я знаю,

много раз принудить к этому пытался.

и хоть бы ты раз оглянулся, но лишь раз, чтоб не остаться,

ты бы стал как полмаршрутки — ожидать, пока кто встанет.

колец междоусобица цепи одной как часть души Воландеморта,

не туда и не сюда, там нас убьют, но там свобода.

но свободу вообще бы запретить, и так

никто не знает, что же то за зверь,

всё по старой схеме: неизвестное на свалку,

всё ведь неизвестное — так страшно — ты поверь,

здесь просто ты поверь стране абстрактной…

серокатан — так просто пушка, так вставляет,

помогает жить героям сказа.

а что же за пазухой? — горе-ты-вор —

книга дописана, третья и коль

всё уж известно, когда смерть придёт?

воображение

вспоминаю, как я раньше

жил на пляже, звёзды грели,

уж тогда я знал: растащат

эти звёзды на капели,

пели птицы, свело скулы,

злюсь под утро, словно бес,

и без лиц как будто скучно,

но и с лицами исчез

всякий смысл мыслей этих,

ведь нужны ли мысли там,

где в словах любой — поэт, и

здесь поэтому я — хлад,

но холод тает, словно сердце при той самой,

холод тает, словно грусть под триптофаном.

стану лужей, смысл стужи той весною?

лёд сломать как разобрать и не собрать осколки никогда,

никогда не стать тебе собою,

ведь без мыслей ты — собрат безумья по оружию. отдать

себе бы время чувств и мыслей, чтобы геометрия той тьмы

стала частью аксиомы жизни о путях и нахождению пути.

с моей, той всеми обоснованной

аксиомами в контексте объективности

точки зренья — семени в безумии

не хватает только креативности:

воображение — твой враг,

ты сам так говорил, когда

оно взывало к эксцентричности внутри,

ну или,

говоря иначе — ты горел, пока не повторил

ошибок версии себя, той самой, представлял что,

той самой, часть тебя что, но не я — они — боготворили,

подавляли мысли чувства,

побеждал то,

то не очень.

превращение

ке сэра сэра, будь, что будет, говорил один твой друг,

и смеялись на рассвете, повторяется сей круг, но

на лице моём испуг, и это пораженье,

влипли крупно, влипли скверно. «да, конечно,

юзай, хоть заюзай чужой велик, коли нету своего»,

пусть на пару паралич нас обесценит, да и всё,

что мы построили вдвоём, ведь раз уж мы втроём, шептаться нет здесь смысла,

симбиоз не поделить на большее число, да я и не хочу делиться, лучше лица

так запомню, что любые фильтры и оттенки твоих чувств изменят ощущения

при встрече иль с подонком, иль с красавчиком, что — правда, даже в песне

той, в которой нам высоцкий пел о жизни столь простой, что даже стрёмно

говорить за словом слово о высоком без него, но пусть простит, хотя…

мне всё равно.

у нас же честный разговор, к тому же мысль мысли говорит коль, это

не как чувства чувству, мыслей в голове — как осенью опят, а то — распято

чувство… ощущается поэтому по разному, коленом в пах хоть бей, но не появится

новое как запах в списке запахов собак, но всё равно же плавится,

оно мутирует — превращается,

и пока земля вращается, из такой вот стали

мне хотелось бы рождаться на сей свет.

отречение

стремительно

движется свет за углом.

мне изумительного крестика на всём

не видать.

я двигаюсь

медленно и так же медленно пытаюсь осознать:

как не отрекаясь от престола мне безумие прогнать.

и пусть от хлада кожа омертвеет,

лучше уж холодное здоровье, чем метаться,

я старался, понимаешь ли, старался,

только горе склонно повторяться и любовь

как будто бы расплавилась настолько, что

снова не заставить ни подняться,

ни кровь не пить любимых тех покойников.

сколько времени прошло?

ты будто в шоу Трумана.

я думаю, что всё из-за меня, не у тебя

максимальная вина, всё куплено:

это моя миа максима кульпа. в руках

карты — тузы, но музы несчастье —

спать — и без музыки. пусть

кости поднимет, придёт

любая та масть,

придёт и закроет за пастью меня.

как сказали в славной партии, где ноль

избирателей,

стыдно жить, мне просто стыдно жить без явной беспощадности к себе,

порочный круг, где каждый либо мучает себя, тут и на ужин иль обед

подаёт другим частички пыли с рукава, но это если разбираться тоже часть тебя,

а эти суки даже не благодарят.

отпущение

сложно жить, коль жить заставили,

внутри Атакаяма, хотелось в Никарагуа, пиши

номер иль таксиста, иль Чувашии, реши

с кем ты изподвыподверта стал бы

сутью остроты пытаться плавать в море мерзлоты,

ведь всё замёрзло!

вся земля стоит на месте, заморозил нас наш бог,

отходить — нескромно бросить

принципы на произвол

судьбы и нас наш бог — эхх — не готовил к той последующей угрозе.

а за углом всё движется тот свет — меня собьют, как оказалось, не напрасно

остерегали нас от отрицанья личностного роста. личностного роста…

написано на стенках тех подъездов: «не сбежать» и

«last forever», я так просто last, i’m last, на жатве я.

правила не для дубайских,

в сказках часто говорят:

красив как в сказке,

только факелы горят

не по сценарию, сжигай, коль таем,

старые письма, сценарии драм,

сожги весь свой дом, и дам из тех дум, что в стихах.

а дальше остаётся лишь дерябнуть

и в отчаяньи сожечься самому,

из старых записей: нагрейте

чайник мне, согреться чтоб в аду.

я вижу свет, жаль, не тебе мерещится,

хотел же до него однажды дотянуться,

как в той песне,

чтоб проснуться.

как в той песне,

улыбнуться чтобы и

ошибки все свои мне здесь позволить отпустить.

и тоже улыбнуться.

обещание

ослепляет, убивает,

иерархии конец.

знает свет, что я навряд ли

в страхе падать буду ниц.

каждый раз одно и то же:

время таять — время коже

разрываться, всё равно

плоти время не дано

в достатке, так чтоб розы не терялись,

и цветы чтоб распускались, чтоб шипами обрывали лепестки,

и сжимали сердце так, что от голоса тоски

мысли превращались там в ничто,

мысли как апологет — никчёмны.

я пред безумием раздет. я таю.

знаю, ты ещё в себе. поверь, мне жаль.

я обещаю:

буду ждать времён перерождения,

буду ждать времён кровосмешения, я верю,

в то что мы с любовью будем жить в тебе синхронно — вместе, и

до времени не будет нам с ней дела, ведь до света

дотянешься и ты.