Пылесборник

Чернильное.

Ну, милый, прощайте.

Ваш горький чай я допью,

Свернувшись в том кресле в клубочек,

Где Вы накануне, откинув сюртук,

Писали свой проклятый очерк.

Ваш взгляд, горностаем

Преследуя мысли,

Скакал по серванту.

На люстре повисши,

Качался с минуту,

Пока — глоток чаю.

И, оттолкнувшись,

Спускался,

На мой натыкался,

И замирал, уличая

Меня в наблюденьи за Вами.

«Чего вы застыли, глупышка?»

— В камином подплавленной зале

Ласковый рот рассмеялся

Над моими пустыми глазами.

Я Вами создана,

Из Ваших жутких сказок

Наивная простушка.

С неверующим хохотом

Невиданные звери,

Чей милый дом — ваш разум,

Хватаются за брюшки,

Валяются, меня, нелепую, презрея —

"Ну, автор, написал ее же!" —

Стерев следы, примяв траву

Неведомых дорожек.

— Что же вы, голубка, ну!

Скажите, что вас гложет!

— Вы были правы — наяву

Мне счастья быть не может.

Ну, милый, уезжайте!

Без вас не умру,

Но если бы, распрощавшись,

Вернувшись в остывшую залу,

Я, свечой разогнав темноту,

В Вашем кресле сидящую смерть увидала —

Была бы ей рада, зажгла бы камин,

И чаю бы ей заварила,

Точно знаю, она — не как Вы,

Она бы в крепких объятьях укрыла.

Даже если встретимся скоро —

Прощайте, словно навек!

Стойте! Возьмите съестного,

И от несчастий мой оберег.

И это, и ту безделушку —

Быть может, хоть что-то напомнит простушку —

А я положу под подушку

Забытую Вами тетрадь.

Чего ж вы стоите, уезжайте!

Смеётесь заразно опять:

«Ну, милая, не серчайте!»

Целуйте в макушку,

Уезжайте,

Сжав напоследок мне плечи,

Прощайте,

Вы — идеальный и вечный.

Капелла

Мир слился в точку на отрезке,

Пронзившем, словно шпага, двух существ.

Мир — середина между центрами тех мест,

Что есть лишь для того, кто верует в божеств.

Мир – середина, от него

Шагая прямо под плафонами палаццо —

Одна длина в то и другое нутро,

Одно расстояние к обоим страдальцам.

Радушно вовнутрь распахнуты двери,

Пусть гостей там отныне не ждут.

В каше дробленых костей и синхронных сердцебиений

Не различаются люди и звери —

Сплетаясь в давящий жгут,

Части существ, словно корни растений,

Срастаются и, замерев в облегчении,

Навек остаются тут.

Мир слился в крупицу на кончике носа,

Что зарылся в грязную липкую шерсть.

Ни звука – лишь трепетный пульс симбиоза

Двух разных, теперь — как одно, существ.

Ни звука — боятся нарушить крупицу вздохнув,

Мозаикой в полу пресвитерия

Зацветут и украсят мраморный луг —

Вечные стражи капеллы.

Маэстро

Маэстро с каждым днем безумней,

Чернее галочки-усишки,

Смешливый рот ‒ почти беззубый,

А кажется совсем мальчишкой.

Маэстро живет тыщу лет:

Поговаривают, что иголку

Зарыл он в лесу, в ней ‒ бессмертья секрет,

Пытались найти ‒ всё без толку!

Маэстро смеется: "Не звал смерть с косой ‒

Потому и не приходила!

Наскучит мне жить ‒ сам приду на убой,

С облегченьем улягусь в могилу."

Маэстро известен для многих,

Пусть, вроде бы, нелюдим ‒

Чуть за инстрýмент заходит,

Все сливки общества ‒ с ним.

— Браво, Маэстро! Позвольте автограф!

Быть может, контракт заключим?

Но гений молчит и скрывается в шторах ‒

Под сводом тьмы он один.

Во тьме, порой, из-за рояля,

Лишь острый зуб да глаз видны.

Во тьме, порою, кости грыз он,

Во тьме по-волчьи громко выл.

Во тьму, порою, выходил из дому,

Схватив с собою арбалет ‒

На медведя́ мол, на охоту,

А возвратясь чрез пару лет ‒

Садился чинно за работу.

Плечами жал

‒ добычи, дескать, нет.

Медведи, впрямь, как провалились,

Последний след простыл из лесу

И соболь, белка испарились,

Народ гадал ‒ неужто бесы?

Но звери есть, лишь превратились

В великих гениев ‒ Маэстро.

1.

Слёзы по твоим щекам

Спускались мокрыми тропинками,

Виляли, сплетаясь в полянки

С веснушками-сентябринками —

Ты, по лужам хлюпая,

Топтал в грязи словечки

Тяжелыми

Отцовскими

Ботинками.

На станцию Черемушки мы шли

Встречать рассвет,

Петляли мокрыми тропинками,

Я думал — плохо везде, где нас нет,

Но лишь для меня

Были мы.

Мне было не зябко, но я прятал руки

В карманы промокшей куртки.

Там ‒ где в дырке исчезают монетки

И коллекционируются окурки ‒

Я держал, словно в клетке,

В мокрых пальцах юное сердце

И сжимал, склизкое, чтоб молчало.

А в Черемушках ‒ остановочном пункте,

Свесив ножки и черта качая,

Беззаботно на рельсы бросал ты словечки

И тебя совсем не ебало,

Что мне их ловить,

Словно в речку сигая, —

Разбиваться

О волны

Металла.

Мое сердце ‒ неслышно, а присутствие ‒ необязательно,

Я давно свою значимость осознал.

Себя в щеки ты расцелуешь самостоятельно,

Свои слезы утрешь тоже сам.

Без меня и рассвет не потерял бы оранжевость,

Но, несмотря на нормальность﹘заманчивость,

Я останусь бродить за тобой

По пятам.

Верным псом по мокрым тропинкам,

Вылизывая ботинки,

В грязи подбирать словечки

И в кармане сжимать сердечко.

Джейн Эйр

Не рыдай, милый друг,

Не роняй слез из глаз.

Ты страшный красный ядовитый жук,

Пришел твой счастья час, ты чуешь власть.

Я чую кровь — ты всех провел опять!

В футляре от гитары —

Твое оружие — стрелять

По глупым тухлым харям,

Сейчас поджавшим хвост от страха,

Поднявшим руки к небу.

Ты ухмыляешься:

Однако,

Ты никогда так счастлив не был.

Оковы сорвал, и окрас теперь твой ‒

Не ложь, чтоб страшнее казаться:

«Не трожь! Я искусственно красный и злой!

Не пробовал ‒ могу и кусаться.»

Теперь твой окрас ‒ натуральный рубин:

Свежий, истошно кричащий.

Мгновение назад ‒ еще жил

И слезно молил о пощаде.

Милый друг, отними с лица руки,

Здесь, на крови, поклянись:

Если придет час разлуки ‒

Уходя, забери мою жизнь.

Ну а я поклянусь, что погибну

Лишь в единственном случае, если

Твои страшные лапы настигнут.

До тех пор ‒ мы навечно вместе.

***

Смерть не получит меня,

Пока лично ты

Не отдашь меня ей на съедение.

Из серого камня

Я стану рубином, омытым

Течением красной воды ‒ красоты,

Течением вин и невинных по венам.

Мертвым грузом, стекленея глазами, с улыбкой,

Я умру у тебя на коленях.

Останется, путая мокрые волосы,

Прильнувшая трепетно, монстра ладонь.

Когтистые нежные пальцы ласково

Треплют за ухом, капает кровь

На мертвые губы с губ, шепчущих сладко

Я не вернусь домой.

Комиссар.

Да ‒ нет

Обрывает секунды

Стрелка в старинных часах.

Любит ‒ не любит

Зловещие руны

Покрывают цветок-циферблат.

Нам давно пора спать, мы не знаем,

Отчего весь холодный страх.

Глаз не сомкнуть ‒

Мы гадаем

Сдюжит ‒ не сдюжит

Наш комиссар.

Нас никто не учил поведению ‒

Мы хохочем на похоронах.

Мы б играли с его приведением,

Разнесли б в понарошных боях.

Нам пока еще не внушили,

Что должны мы оплакивать прах.

Дедушка, лежа в могиле, —

Все еще, в шахматах, —

Ставит нам шах.

Что нам с того, коль помирать

Собирается наш комиссар?

Сдюжит ‒ не сдюжит

— Мы ляжем спать,

Если нас не задушит страх.

Дом.

В холодном доме

Зимний тусклый вечер. Тьма.

Я грею в драной кофте

Семь с половиной глупых глазок,

Три хвоста.

Мне нет здесь места, дом ‒ тюрьма,

Но для пропахших молоком носов

Единственный очаг тепла ‒

Лишь я. Наш страж ‒ двери моей засов.

Очаг разбит, искусан в кровь.

Гудит в ушах голодный визг.

Раздавлен кучей мокрых псов.

Мой страх ‒ над нами в воздухе завис.

Они не вспомнят запах мой.

Быть может, и не выживут совсем.

Но вытру слезы и прижмусь спиной

К сырой испарине бетонных стен.

Я ‒ их единственный оплот.

Сожму покрепче веки.

Один умолк. Бежит холодный пот.

Быть может, просто тихо дремлет.

Пылесборник, отрывок

Тогда в задымленный разум

И сомнения не пришло:

Сполна, без слов, все уже сказано —

Утих в голове бушующий шторм.

Я щекой промочил сквозь одежду плечо,

Потому что подтаял — меня плавит тепло.

Мой припыленный взгляд отражает

Кудрей клубок, а в нем ‒ листву, она

Слепящей зеленью, новорожденной, тоже тает

И пахнет как надежда и весна.

В листве прячется светлое небо —

Точно стыдится, что посветлело.

Но я разглядел, от плеча не отняв головы,

Позорные, в зелени, пятна его синевы.

Проклятое солнце взошло, подвело,

Мне, невежде, осталось одно ‒

Свернуться в комочек,

Прижаться к груди,

И смятый листочек

Домой унести.