Пустые страницы

Коммунальная романтика

Греть озябшие пальцы над пламенем газовой плитки,

На столе созерцать след от кофе: противный и липкий.

На часах половина, то ли первого, то ли столетия.

За деревом рамы на асфальте стирают созвездия.

Тусклый свет, перегоревшая лампочка.

Из волос выдран клок - надоевшая расточка.

До дыр протерта футболка с лицом Кобейна.

От прошлого панка осталась бутылка портвейна.

Где-то в трубах журчат ледяные ручьи -

Коммунальная, чтоб её. От них пощады не жди.

Плесенью вьётся узор изразцов над раковиной.

Тихая старость, оказывается, изматывает.

С потолка медленно хлопьями несёт штукатуркою,

Она падает в чай, растворяется тяжко, надуманно.

В форточку тянет солёной волной перегара -

Сосед, одиночество, спирт и гитара.

За плинтусом пауки проложили пути сообщения,

У нас с ними есть мечта, но нет отопления.

Пальцы все ещё мёрзнут над синим пламенем газа.

Гора немытой посуды смирилась со своей ипостасией.

В домах, по кускам собранных из бетонных плит,

Живут существа, на эти куски разбитые,

И, как швы на мерзотно-сером подъездном фасаде,

На лицах вянут морщины, пока прошлое в косы вплетает седые пряди.

Забавная штука - панельные здания.

Бетон бетоном, с прокисшим оттенком отчаяния.

Вместе со спиртом выливается накипь из охрипшего чайника.

Такие они, эти сны коммунальной романтики

Символистам двадцатого века

Символисты искали света,

Фиолетовым следом на кафеле стен.

В мёртвом омуте страшного века

Символисты искали свет.

В зеркалах отражение трещиной,

Реальность зависела от угла.

Порываясь не слиться с плесенью,

Символисты искали слова.

Капли беззвучного красного смеха

Нестройным ручьём над рядами могил.

Символисты искали света.

Ни один из них не находил

Я смотрю на серость неба-потолка

Я смотрю на серость неба-потолка,

На нем мерцают электрические звезды.

Там, за спиной, многоэтажная дыра.

Там, под спиной паркет и чьи-то слёзы.

Я смотрю на серость неба-потолка,

Он плачет штукатуркой, он серьёзен.

В ветрах дрожит многоэтажная дыра,

Весь дом под снос. И слава богу. Осень...

Ортогональная проекция

Навсегда остаться ортогональной проекцией

Линии прожитого на плоскости времени.

Зигоморфную жизнь разделить на до и "надеялся"

Вектором осознания вечной потерянности.

Остаться не больше чем просто инерцией Первого Взрыва.

В теле сомненья карстовые вымоют дыры.

Душа гомологична бреду душевно больного.

На картах Таро высчитывать азимут последнего слова.

Пентозой встроить себя в полимерную цепь,

Американской мечтой убедив себя - в этом вся цель.

На графике функции еле видна зависимость

Вечного счастья от коэффициента выдуманности.

Ты слышишь? По венам уже бегут мыши.

Сквозь ладонь прорастает рожь и немного лишнего.

Наши тела - проекция на инерцию взрыва.

Как бесполезно. Зато как красиво

Страна багровых туч (по А. и Б. Стругацким)

Над страною багровых туч носится ветер.

Тоскливо стынут в болотах живые следы.

Земля раскаленная, сырость и пепел.

Потерянный "мальчик" бродит один.

Горизонт опоясан мрачной Голкондой,

Или, может, мираж, - не видно ни зги.

В облаках тонет "Хиус", спокойный и гордый.

Юрковский до цели считает часы.

Небо рвётся на части красными вспышками,

Не то закат, не то смерч, не то сигналов огни.

Над рацией тихо склоняется тень командира.

Кольцо сомкнулось за ним в смертоносную нить.

Над страною багровых туч носится ветер,

Туман бредущих к спасенью сбивает с пути.

Ты думал Венера? Нет, милый мой, Питер.

Здесь тоже нередко бывают дожди.

Завтра всё начну сначала

Я завтра всё начну сначала,

Сменю пароль, и с чистого листа.

Подклею парус, шторину поправлю,

Раскрашу пыль, подвину провода.

Я завтра всё сменю, всё перевешу,

На стыки трещин пластырь налеплю.

Картиной щель в стене можно завесить,

Для посторонних глаз рассыпать мишуру.

Я завтра, может, наведу порядок

И полки книжные слегка протру.

Я завтра всё опять начну сначала,

Пускай я снова ничего не изменю.

Четыре стены. Потолок под ногами. Бездна.

Четыре стены, потолок под ногами, бездна.

Запах хлорки, озона и "без пяти минут час".

Десятками рук шарить по выжженным стенам,

Блуждая искать, и искать, и искать.

Замочная скважина, щель, привкус металла.

Оттуда смотрят. Сотнями черных глаз.

Лишенное света, забытое, подлинно бренное

Существование. Бездна. Стена.

Найти брешь, развернуть, вдохнуть, выдохнуть.

Слепые глаза отвернуть, послать.

Но руки шарят по сточенным, выжженным плитам.

Без пяти, без пятнадцати. Тот же круг и опять.

Шёпот рваный, охрипший, растоптанный.

Смятый, словно обои содрали со стен.

Воздуха. Тихо за дверью. Слякотно.

Скребутся руки по стыкам. Воздуха. Тлен.

Капля за каплей. Капля. Секунда. Выстрел.

Звуки сходящего не туда.

Капля. Минута. Секунда. Выстрел.

Гнилая вода цвета воронова крыла.

Воздуха. Потолок под ногами ниже.

Секунда. Выстрел. Капли бьются стеклом.

Слишком громко. Слишком неслышно.

Темнота. Запах озона. Пот.

Глаза всё внимательней. Скрежет. Выстрел.

Нечем дышать. Без двадцати пяти час.

Четыре стены под ногами, пол, шахта лифта.

Мелом окно начертить. Без пяти. Без десяти. И опять.

Жизнь похожа на барахолку

Жизнь похожа на барахолку.

Время срезается за спиной.

Закинуть бы в зеркало грязный двухтомник

И вспять обернуть года на прямой.

Беспросветные и бесконечные

Воспоминания, полки, шкафы.

В замкнутой комнате бездна безбрежная

Пыли, двухтомника, памяти, лжи.

Запах шершавый скомканных писем.

Горло дерет желтизна страниц.

И в хаосе свалки - второй том недописан.

Глупая книга с названием "Жизнь".

По сломанным судьбам и выбитым стёклам

К зеркальной поверхности мнимой судьбы.

Там вектор направлен от смерти к рождению,

Отраженье уходит от рабства борьбы.

Сменить бы местами и всё переставить,

Пусть он, а не я, сжигает мосты.

Сменить направление, в "Жизни" поправить

Пару десятков гнилых страниц.

Но время - прямая, неуклонная, злая.

Вырвать стрелки часов - оно будет идти.

Мой путь в барахле и его в зазеркалье -

Стальная стрела, рассеченная нить.

Мне надоело. Том "После" дописан.

Двухтомник летит в зазеркальный бардак.

Жизнь - барахолка. Память жрут крысы.

Том "До" отраженье завершит за меня.

Игры в родных

В этом маленьком городе снова играем в родных

В трех домах заблудиться, к чаю торт принести, квартиру забыть

"Спасибо, так рады, ждали вас с выходных"

Вино откупорить прокисшее, выпить, поговорить

Фальшивый смех и щетина на впалом лице у памяти

Узнать, но забыть, но не знать, словно мы никогда не встречались

Играть свою роль "Все свои", "мы семья", "так соскучились"

И долго в ночи вспоминать, кем он был, на кого же он учится

Дверной звонок, удивление, радость, конфеты

Зачем ты приходишь? "Боже мой, мы не виделись с лета"

"Да ну брось, сколько с лета прошло? Месяц, два, нет, пожалуй, что много..."

"Брат, мы не виделись с лета 2007-ого"

Звон стаканов, бокалов, сервиза прабабушки

Разговоры, обувь у входа, парадные галстуки

"Кем работаешь?", "Дочь?", "Да нормально, не жалуюсь"

Развяжите мне руки, пустите. Пожалуйста

Лица те же, с годами лишь больше морщин

И улыбка страшнее, грусть в глазах, осознанье седин

"Дядя твой, ты не помнишь? Женат, вроде даже есть сын"

Помню? Сильное слово. Мы не виделись целую жизнь

В этом городе, слишком тесном, но слишком огромном

Мы играем в родных, словно есть ещё время, словно друг другу дороги

Но фальшивые речь и огонь в глазах, проводы

Мы встречаемся день, чтобы снова уйти в одинокие годы

Человек, который не знает, где выходить

В лабиринте из картонных коробок

Человек, который не знает, где выходить.

В оконной раме город стеклобетона и пробок,

В глазах - картон, бумага, лабиринт.

Куда несёт тебя сотней огней автобус?

Ты пропустил остановку, отмотай, вернись.

Эфемерное время жалобно вздрогнет,

Человек снова пойдёт по наклонной вниз.

Тот же автобус, лабиринт из коробок,

Сухой остаток непрожитой половины дня.

Человек проезжает тот же отрезок пробок,

Что проезжал сотню раз вчера.

Железобетонный каркас привычки

Подернулся дымкой мечты о другом.

И снова идёт по стенам исписанным

Человек, который забыл, где его дом.

Светофор, перекрёсток, закрытые двери.

В лабиринте своём ты упустил момент.

И время вздохнет, развернётся, пойдёт обратно бледнея,

Двери, перекрёсток, лабиринт, светофор.

Человек, который не помнит, куда он едет,

Обернись, волна металла захлестнет с головой.

Остановка, автобус, бумажная мысль, двери,

Коробки падают вверх, стена за стеной. ...

В лабиринте потерянный блуждает автобус,

Сбежавший за Человеком из бетоностекла.

Меж картона, бумаги, мыслей и времени

Два мира сошлись и идут вникуда.

Вóроны

Вóроны, вестники страшных судеб,

Раскинули крылья над свалками стертых шин.

Незрячее око, служившее некогда Одину,

Слепит стеклянным мороком пустоты.

Вóроны. Чёрные пятна над картой вечного Города.

Скандинавская цикличность обозначила сбой.

Ворохом тянет суета в мыслях Ворона.

Слепое племя изгнано за пределы веков.

Что ты пророчишь, безглазая птица?

К кому обращаешь рокочущий крик?

Над свалками Вóроны, вестники Одина.

Выжить - последний животный инстинкт.

Шаман

Стрелами небо огненно-красное

Взрезают крылья страждущих птиц.

За горизонтами земли бескрайние.

К Великим равнинам крадётся Лис.

Ветры Скалистых гор несут с собой холод.

Закат раздувает в типи костры.

По прериям тянется нить перехода:

Племя Седое Перо ведёт вниз.

- Говорят, покинули духи землю.

- Не верь словам, они сказаны зря.

Над каньоном задумчива тень поколения,

Больше не верящего богам.

С холодного камня взирает старец

На стаи взрезающих небо птиц.

Из Оклахомы уходят на юг команчи,

Ветры шепчут сказания новых долин.

Седой шаман, в волосах твоих вьется усталость.

Переход оборвется на полпути.

Но внемлит тиши предполуночной старость,

Звезда путь укажет, когда некому станет вести.

Младое племя кострам раскрывает души.

Седое Перо взгляд устремляет ввысь.

Поколение наших детей не поверит богам и духам.

Угаснет вера с шаманом, но никогда не порвется нить.

Бег

Бег. Времени не хватает.

Обрывочно. Рвано. Сонно. Бежать.

Солнце с карниза свисает. Нет, хватит.

Занавесить и писать, и писать, и писать.

Остановка. Шаг влево. Забыл. Нет, вспомнил.

Шёл, бежал, потерял разговора нить.

Пять минут. Засекает таймер. Усталость.

Бежать. Упасть. Встать. Забыть.

Открываю глаза. Боги, зачем я здесь?

До рассвета минуты три.

Дайте спокойно... Оставьте... Таймер.

Бумага, чернила, часы, пыль.

Снег?.. Нет, солнце. Забыл, не помню.

Месяц? К черту. Какой сейчас год?

Шёл куда-то. Остановился. Сбился со счета.

Все по новой. Таймер. Отсчёт.

Шаг. Улица движется к марту.

Солнце колется. Занавесить. Бежать.

На знакомом пути упустил, разомкнул, сорвался.

Заново? Нет, постой, дай подышать.

Сотнями дней проходил этот отрезок.

Перекресток, светофор, автобус, трамвай.

Но остановился сегодня, увидел. Так стало болезненно

Падать, вставать, забывать, бежать.

Что-то новое, что-то вчера не заметил.

Словно очнулся от долгого сна.

Таймер кричит, опоздаю, нет времени.

Между миром и мной вырастает стена.

Обернулся в последний раз. Времени больше не будет.

Засекаю. Отсчёт. Начинаем с нуля.

Бежать по жизни, по страницам, по улице.

Не останавливаться. Не видеть. Бежать.

Закрываю шторы в последний раз.

Холодно. Жарко. Солнечно.

Потенциально не важно. Между нами стена.

В этом беге нелепом, я потерял что-то важное. Я что-то забыл.

Я забыл себя.

Цикл

Знаешь, все в этом мире отчасти циклично.

Уходя возвращаться к незнакомым, но почему-то таким привычным

Воспоминаниям, которые только будут,

Встречам и мыслям, однажды уже придуманным.

...Струна звенит под напором невидимых пальцев.

Зажимая аккордами дни в городской перестальтике,

Они пишут, сгоняя волнами звуковой переплёт

В бушующий омут рассинхронных огней и мелодий,

Раскинутых крыльями над бренной землёй.

Очнись, песнетворец, на твоих пальцах пыль чужой жизни.

Тоникой собраны по ладам воедино,

Но так далеки, расстояния в вечность.

Аккорды сменят тональность и человек канет в бездну.

Ты струна. Паутиной прошит каждый дюйм живой кожи.

Дрожит по венам симфония, ненаписанная и неопознанная.

Отходить от канона, рвать гаммы, сбивать ритмы и путать шаги,

Становиться другим, изменяться. Творить.

Песнетворец неслышно вздохнет и поставит на место

Потерявшую нить рассуждений и изгнанную из созвучия тему,

Смахнет с пальцев пыль и начнёт по новой.

Ты струна. Неизменная, пускай непохожая

На собственный отзвук вчера. Цикличная, мерная звуковая волна

Прибьет к побережью океанов живых мелодий

Одну подлинную, одну до боли знакомую

Партитуру пути зажима по плоскости нотного стана,

Одиночный поход по трезвучиям, терциям, гаммам,

Одно отражение сотни различных мыслей,

Один цикл и реприза октавой выше.

Китами над ночью плывут песнетворца пальцы,

Высекают искры из крыш, такт за тактом, всё дальше, всё дальше.

Сотни струн воедино сплетают узор над небом

Вариации чего-то простого и неизменного.

Расцветает звёздами воздух над океаном аккордов.

Постоянство не обусловлено неподвижностью и несвободой.

Мерно качается в такт голосам песнетворец,

Он слышит цикличность. Он дышит прибоем.

Завтра погода испортится

Завтра погода испортится.

Выпавший светлый день завалится и затрётся

Меж пыльных страниц туманов, рваным кленовым листом.

Отложил на потом

Что-то важное, что-то срочное,

Чтобы забыть потом и искать междустрочно,

Куда завалился кленовый лист. Почему ты не спишь?

Снова ночь коротает

На плечах у Шамана одинокая стая

Мыслей под предводительством тьмы.

Одни.

Мальчик и его стая.

Под звёздами теплится, синим огнём сгорая,

Еле заметная жизнь. На выпирающих ребрах колется, остывает

Весь окружающий мир.

Светает.

Любимого цвета жёлтая ткань футболки

Оседает контрастом уныло серым оттенкам вокруг.

Ворон скребется, предвидя пургу.

Беспокойно скользит по карнизу, ссутулив спину,

Следит чёрным глазом в оконный проем.

Стая притихла. Ворон зовёт:

"Очнись же, Шаман,

Нас заносит снегами! Ветры уходят, весна зарастает

Толстым покровом льда!"

В ответ тишина.

Амулет тянет шею лживым куском металла,

Забыты духи, прокляты небеса и стаи.

Шаман молчит. Это его свобода.

Свобода Шамана.

Затопить Проклятый Город.

Пустить на волю снега с дождями. Уйти от ворона. Скрыться от стаи.

На горизонте гало обнимает солнце.

Погода портится. Шаман закрывает шторы.

Изможденный бессонницей, тонет в объятьях Мары.

Ветры пахнут дождями, тянет туманом.

Светлый кленовый лист отрываясь теряется.

Весна похожа на маленький постапокалипсис.

Глаза

Ненавижу эти глаза напротив.

Они смотрят осколками битых зеркал.

Тёмная бездна, вихрь змееподобной ночи,

Скрытый смысл и сотни разных оттенков фраз.

Отвернись, хватит искать мою душу,

Закрой к чёртовой матери чёрные прожектора.

Глаза напротив лезут, вырываясь из окон, тянут наружу

Все, что не предназначалось ни им, ни вам.

Синие льды Антарктиды, холод металла,

Стужа и зной всей палитры ненавистных, палящих цветов

Выжигают всю сущность, растворяясь в несказанном ядом.

Отвернись. Твои глаза ищут. Но не найдут.

Тень

Слышен скрежет металлических пластин,

Отодвинутых кем-то нереальным, кем-то чуждо своим.

За глазами поднимается боль, давит мигрень, время запаздывает.

Сквозь черепа тонкие стены пробивает цветами иссиня-красными.

Кажется. Кажется... Белый шум в голове.

Тень за плечом разрастается, делает шаг, становится реальностью.

В осколках битых зеркал мрачный оскал отражается, вязнет. И связаны

То ли руки, то ли минуты. Медленно расползается пятнами

Темнота. Чёрная, липкая, непроглядная.

В пустой клетке стен нас становится двое.

Белый шум голосов в голове преломляется, тянется, глушится воем.

С мнимой тоскою вторит эхо, чуть слышное, еле живое, но злое,

Прогнившее, с запахом яда от выжженных стен, немое..

Бесполезное. И бессмысленное. Прожженное и выгнившее.

Зеркало каждого звука дома. Дома беспринципно пустого.

Дома, полного закрытых дверей... Из угла смотрит, смеётся чужая тень.

Гасит окурки листами тетрадными,

Оседая дырами в памяти, оставаясь провалами.

Щемит в груди ледяное дыхание, тьма разрастается,

Застилает. Чужая тень выбивает воздух из лёгких и смотрит,

Сбивает. Биение сердца с секундною стрелкой сливается.

Медленно тает в дыму очертание дома закрытых дверей.

Тень заменяет. Тень занимает место живого, привычного,

И я становлюсь лишним. Я становлюсь чужим своим собственным мыслям.

Тишина рвётся о шёпот на грани слышимого:

"Я ненавижу тебя. Ненавижу".

И давит, смеётся дым, в горле застрявший комом,

Красит уже своя тень чёрным поверхности дома.

Холодно. Сломано. Одиноко. Парализованно.

Он смеётся. Он ненавидит. Он рвёт память в тетрадях. Он знает. Он видит.

По позвоночнику тянет ознобом чужими пальцами.

На чужих стенах чужие слова выгорают, теряются. Тень поднимается.

Тянется ближе. И круг замыкается.

Кольцо рук вокруг шеи сжимается, мир расползается,

Разлетается битым стеклом в пустой голове, прорезается трещинами.

Тень улыбается. В стеклянных глазах жалость с презрением.

Он в чем-то уверен. Он в чем-то сильнее меня. Сильней и уверенней.

И снова под дых бьёт до боли знакомое, такое банальное, такое тяжёлое,

На подкорке шёпотом обречённо забитое:

"Я ненавижу. Я тебя ненавижу".

...Оттенки чёрного снегом сползают по пустоте.

Я так и остался чужим своим мыслям, растворился в тоске.

Вдохнуть глубже гарь и снова проигрывать самому себе.

Брести по осколкам зеркал в бесконечном астрале стен.

Это все в моей голове. Я - своя тень.

Он отступает. Я нахожу свои руки на чужой-своей шее.

Круг замыкается. Тошно от осознания, как от потери.

Но теперь я уверен. И кажется проще понять выгоревшего дотла.

В мире нет человека, что ненавидел бы меня больше,

Чем я сам.