Прозрачней полуденных снов

В два перста

Рассохлась рама. В горле у зимы

Застрял комок колючей серой ваты.

Мы выходили в сумерки из тьмы

В свои дворы, бетонные квадраты.

Там Лермонтов в заношенном пальто

Месил сугроб у низкой голубятни,

И всё казалось — вечно. И понятно,

Что не догонит в будущем никто!

Желтел фонарь, как выжатый лимон,

Над ледяным распятием качелей,

Где мы в тулупах, в коконах шинелей,

Вдыхали горький, угольный озон.

Скрипел подъезд. Махоркою несло,

И пахло сладким хлебом из авоськи,

А на стене — чернильные наброски:

Чужое имя, дата и число.

В пролётах лестниц, в кашле мёрзлых труб

Дрожала жажда южного причала.

Мать согревала лоб мой и молчала,

Ладонью гладя спящее лицо.

Сквозь муть стекла, где иней в два перста

Сплетал узор из папоротной пряжи,

Вставали стены, словно стражи сажи,

И мир сужался до черты холста.

Мы славно жили! Жадно и тепло,

В плену кассет и выцветших обоев.

И в телевизоре картонные герои

Ломали саблей тонкое стекло.

Здесь между строк, за слоем кумача,

Таился дух промозглого асфальта,

И скрипка за стеною пела альтом,

Чуть слышно и невольно трепеща.

Теперь там стройка, краны и гранит,

Но в час, когда туман ползёт по коже,

Мне чудится: сосед, на Марса схожий,

О чём-то в медный ковшик говорит.

И тени в кепках, в длинных сюртуках

Проходят мимо «Волги» обветшалой,

И счастье — то, чего всегда нам мало —

Всё спит на индевевших кулаках.

Там в каждом вдохе — Родина и дым,

И привкус ржавый студяной ограды.

Нам не нужны посмертные награды,

Нам лишь бы сон остался молодым.

Пускай рассохлась рама до конца,

Но сквозь панелей хитрые наречья

Я слышу вновь простое, человечье.

И близкий шаг ушедшего отца...

Тому, кто тонет в облаках

Опять баюкает волна Развалин древние скрижали. В отливном шёпоте едва ли Прибрежная поёт струна.

Касим, иссохший, как лоза, Ступил на мшистые ступени; В его зрачках застыли тени, В его ладонях — бирюза.

Давным-давно, в иной весне, Когда закат горел коврами, Мелькнула Дева за дворами, Как искра в дымном полусне.

Она просила лишь пустяк: «Кольцо с лазурным чистым светом», Чтоб стать единственным ответом Тому, кто тонет в облаках.

И он ушёл! Сквозь зной и соль, Меняя юность на монеты, Храня в груди любви заветы, Как сокровенную мозоль.

Стал скупщиком, лихим жнецом! И жадно крал у жизни колос, Лишь в тишине берёг тот голос, Что звал его своим гонцом…

И вот — финал. В руках горит Сапфир, оправленный в чеканку. Касим выводит наизнанку Всю душу, что в груди болит.

Он ищет свой заветный сад, Где роза куталась в туманы, Но видит только сор бурьяна. Да старых кладбищ голый ряд.

«Послушай, ветер, — он шепнул, — Где та, чьи губы пахли мятой?» Но ветер, временем измятый, Лишь в паруса руин подул.

Старик осел. Каков недуг... Вся жизнь — лишь выдох перед встречей, Но час её: нечеловечий. И камень выпал из-под рук.

И смех пролился: «Что ж, Аллах, Твой юмор тонок и безумен! Я был велик, я был игумен Своих надежд в чужих полях!

Зачем теперь мне этот свет, Зажатый в медную темницу?! Пора кормить морскую птицу Осколком выплаканных лет!»

Был брошен перстень. В синеву Упало небо, вспенив воду. Обрёл Касим свою свободу, Припав к морскому рукаву.

Взошла Луна. Над миром, призрачно-пустынным. В своём величии старинном Опять является волна.

Он не догнал. И не обнял, Но в миг, когда смыкались вежды, В прорехе ветхой из надежды Он дух нездешний увидал.

И пусть история смешна Для тех, кто мерит жизнь весами — Он плыл иными небесами, Где не кончается весна.

Полёт

В долине Янцзы зацветает туман,

И гаснут огни у застав.

Я выпил до капли полночный обман,

От долгой дороги устав.

В саду тишины, где застыла айва,

Свой веер раскрыла луна.

Рассыпались в прах неживые слова,

И чаша разлуки полна.

Мне тесно в одеждах из тяжкой парчи,

В поклонах чужих городов.

Смотри: догорают на небе лучи

Меж синих, как дым, облаков.

Я сброшу обузу земного пути,

Где каждый — слуга и судья.

Позволь мне скорее крылом развести

В потоках иных бытия.

Уже не коснуться зеркальной воды,

Замолк пожелтевший тростник.

Остались внизу вековые сады,

И мир под стопою затих.

Лечу, где фарфоровый блеск высоты

И грозный покой ледников,

Я стану прозрачней заветной мечты,

Свободней полуденных снов.

Пусть ветер качает пустой павильон,

Пусть свиток пылится в углу.

Я — выдох и росчерк, я — птица и стон,

Вспоровший предвечную мглу.

Лечу — не за славой, не в поисках дзен,

А в чистую высь, в синеву,

Где нет больше стен, и имен, и измен,

Где я наконец-то живу.

Над пагодой древней умолкнет струна,

Растает и след слюдяной.

Лишь выпьет до донышка ночь тишина

Над чёрной небесной водой.

Хайку:

Всплеск весла в ночи.

Птица ушла в облака —

Ветер в рукаве.

Стыд, одолевший аппетит

В Бухаре, где ослы поют громче мулл,

Жил торговец по имени Джафар-баламут.

Он умел продать дырку от старой чалмы

Как тончайший портал для спасенья души.

Раз пришёл он к эмиру (тот вечно уныл,

Ибо плов из барашка уже не бодрил).

Джафар поклонился, коснувшись земли:

— О, великий! Драконы ко мне приползли!

Принесли они рис, что на небах растёт,

Его пери эфирный в казан ниспошлёт.

Будет плов, что за чудо! Пряный бархан!

Одна грёза о нём опьянит караван!

Эмир загорелся: «Подай его мне!

Я дам тебе злата и дом при дворе!»

Джафар взял аванс, укатил восвояси,

Вернулся чрез месяц в шелковом атласе.

Поставил казан, что сиял чистотой,

И крышку открыл раздобревшей рукой.

А в чаше — ни риса, ни жира, ни мяса…

Лишь воздух дрожит от обмана и сглаза.

— Так где же?! — владыка потерянно взвыл.

Джафар, озарив куш-беги, говорил:

— О, свет моих глаз! Этот плов — для святых!

Его не увидит развратник и псих!

Лишь тот, чьи помыслы чище ручья,

Узрит в казане янтари ячменя,

Увидит курдюк и шафранный узор…

А падший — один первозданный простор!

Эмир поперхнулся. Сказать «ничего»?

Так значит — ты грешник, и всё тут, того…

Визири притихли, глядя в пустоту:

— О, чудо! Я вижу изюм на борту!

— И я! — пискнул кадий. — Какая зира!

Разносится запах святого костра!

Эмир, чтоб не слыть нечестивцем в стране,

Жевал пустоту, сводя челюсть в тоске…

Джафар уходил, потирая карман:

«Мир любит не истину, сладкий обман.

А если ты гол и в казане темно —

Вали на грехи! Так велось исконно».

Виноградарь

В теснине, где камни размыты потоком,

Где козий маршрут обрывается в прах,

Он шёл, опаленный насмешливым роком,

С тяжёлой корзиной на смуглых плечах.

Лоза выгибалась, как пленное тело,

В ладонях бродила густая печаль,

И зоркое солнце в зенитах горело,

Сплавляя в одно изумруд и хрусталь.

Он грезил, как дева с глазами газели

Спускалась к ручью по щербатым камням,

Как в узком ущелье цикады звенели,

Слагая хвалу уходящим огням.

Её очертанья… о, вздох потаенный!

Дыханье — ладан в полночном саду.

Он бредил, лесной тишиной опьяненный,

Не чуя коварства и злую беду.

Не князь и изгнанник высокого чина —

Безвестный садовник в разорванном льне.

Свидетель, как вязнет в тумане долина,

Купая закат в неостывшем вине…

Любовь не просила ни клятв, ни признаний,

Она расцветала среди диких гранат,

Вдали от пиров да пустых упований,

Где горные кручи в дозоре стоят.

Вдруг мир содрогнулся под топот копытный,

Пылила дорога, звенела узда,

И взор Её, влажный и первобытный,

Погас, точно в терниях гаснет звезда.

Другой увозил мечту в душные залы,

Где стены в парче и не слышно воды,

Где с важностью плавятся воска кораллы,

Стирая навек дорогие следы.

Он снова на склоне. Работает споро,

В расщелинах прячется терпкий покой,

И нет в его жестах и тени укора —

Лишь бережный росчерк над бурной рекой.

Он мал перед этой громадой гранита,

Перед грохотом недр, скользящих во тьму,

Но каждая гроздь, что слезою умыта,

О верности вечной поёт лишь ему.

Пускай затихают вдали караваны,

И пусть осыпается алый миндаль, —

Сквозь гомон ветров и седые туманы

Он видит родную, пронзенную даль.

И в кубке, где бродит кипящее лето,

Он ловит улыбку, что жизни родней,

Пока не истлеет в сиянии света

Последний костер догорающих дней.

Истает блеск серебряного дня

Над речкой месяц выгнул мост седой, И свет его струится по волне. Я поднял чарку — как над головой Созвездья дрогнули в голубизне.

Гора молчит. Но в этой тишине Сосна ведёт беседы с ветерком. Тень журавля скользнула по руке И канула за мирным бережком.

Скользит вода меж сумрачных теснин, Года уносит лепестками слив. Я здесь один… Нет, всё же не один: Мне вторят звёзды, в заводях застыв.

Когда заря зажжёт восточный край, Истает блеск серебряного дня. Но может разве быть утрачен рай, Когда душа с Луною сплетена?..

В потир безмолвных облаков

Опять баюкает волна Седой песок у ног причала. Там, где застава спит впотьмах, Луна в истоме задрожала.

Брёл старый Нури сквозь туман, В ладонях пряча медный грош — Последний в жизни капитал, Что на мечту едва похож.

Он помнил: в сумерках порта́, Среди тюков и пряных снов, Его настигла красота Без лишних клятв и долгих слов.

Она стояла у кормы, В шелках, прозрачных, как родник, И Нури вышел из тюрьмы Своих невзгод — и к ней приник.

«О, пери! Дай мне только знак! Я принесу тебе к утру Звезду, упавшую в овраг, И жемчуг, мытый на ветру!»

Она смеялась, как капель: «К чему мне звёздная роса? Купи мне перстень, менестрель, Где спят морские чудеса.

Купи такой, чтоб за версту В нём отражался небосвод, И я исполню ту мечту, Что сердце грешное поёт».

И Нури тридцать лет и три Копил, хитрил, не ел, не спал, Чтоб этот отблеск бирюзы На тонкий палец ей попал.

И вот финал. Волна поёт. Торговец ждёт, прищурив глаз. Старик изношенный кладёт Свой грош, как жертвенный алмаз.

Торговец смолк. В глазах пустых Он отблеск неба увидал — И перстень, дивно-голубой, В ладонь безумную подал.

Нури спешит на тот причал, Где обещал он стать судьбой. Но там, где некогда стоял, Лишь прах позёмки соляной.

Давно в песок ушла она, В потир безмолвных облаков, И время, выпив всё до дна, Не сохранило тех следов.

А Нури смотрит на причал, И перстень в пальцах — как огонь. Декады лет его ковал, Чтобы любовь вложить в ладонь.

Волна баюкает опять… Старик осел на парапет И стал прохожим предлагать Купить небес лазурный свет.

Он улыбается сквозь боль: «Кому сапфир? Почти за так! В душе — лишь пепел да юдоль, Не стоил этого пустяк».

Но в глубине пригасших глаз, Где тлеет юности пожар, Он верит: близок нежный час, Пусть он смешон, и слаб, и стар.

И кажется — средь белых скал, Где пена бьётся о гранит, Она, кого он столько ждал, Его по-прежнему манит.

И Нури, перстень сжав в руке, Ступает в синюю купель, Оставив сказку на песке Про то, как плакал менестрель.

По-шагальи

К бесу хлопоты! Пыль от топота. По-шагальи летаю над городом.

Синью-просинью мысли вспороты — Угасает за воротом день.

То ли лебеди, то ли небыли Над проспектами перемолоты, Обращённые пухлым облаком...

От тоски все мозги набекрень.

Выше! В небо, с мальчишечьим хохотом, Слышишь?.. Ветер здесь вторит коршуном.

Растворяется под подошвами Неизвестно кем прожитый день.

Свободное плавание

По древней притче: выйдя из колодца,

Лягушка столбенеет пред водой.

Так и пловец, отринув мелководье,

Теряет дух пред бездной голубой…

Но попервой!

А после — как дыханье

Его сольётся с ритмом волн морских,

Разверзнется безбрежное сознанье.

И канет страх в пучинах неземных.

Провожаю друга. По мотивам Ли Бо

Там синий кряж простёрся вдоль стены,

Здесь белая река — к востоку от границ.

На этом месте мы — разлучены.

Твой одинокий взгляд увидит сотни лиц…

Плывущие по небу облака —

Порыв скитальца, вихрь! В сердце зной.

Закатное солнце в небесах —

Тоска прощальная останется со мной.

Взмахну рукой — ты унесёшься прочь.

Лишь конь вдали заржёт тоскливо в ночь…

Весенний взгляд. По мотивам Ду Фу

Страна в руинах, а река, как встарь, светла.

Весна в столице — посредь улиц камыши.

Я плачу над цветком: роса иль кровь сошла?

Смолкает птица над развалиной души.

Война горит, весна уж миновала,

Письмо пропавшее дороже всех дворцов.

Я череп свой седой терзаю как попало —

Глядь, шпилька выпадет, не высмотрев волос.