Пророк не нашего времени

Глава 1

Нет безвинных

Когда грядёт Валтасаров пир,

И меч дрожит в руке усталой,

Политик отворяет мир

Складской, набитый острой сталью.

Богатый, хлебный закрома

Ссыпая в закрома иные,

Дарует армии корма,

Чтоб наливались мышцы злые.

А бедный, словно Авраам —

Но нет Господня гласа свыше, —

Своё дитя, свой бедный храм,

Ведёт туда, где смертью дышит.

Он отдаёт последний свет

Не в жертву, а в простое чрево

Земли, где ни спасенья нет,

Ни злого торжества посева.

Потом, когда утихнет гром

И пот на лбу остынет серном,

Политик с братским торжеством

Трясёт рукой лицемерно.

Богатый, цинковый патрон

Сменяя на зерно и ситец,

Вздувает цен, как страшный звон,

Чтоб золотой наполнить ситец.

А бедный, сгорбленный в дугу,

Идёт искать не хлеб, не славу —

Холмик сырой на берегу,

Сырую, братскую отраву.

Он ищет крестик или жгут

Среди травы, слепой и дикой…

Так этот круг они прядут

С суровой, каменной музыкой.

Все виноваты. Слышишь? Все.

Не только тот, кто бросил слово

В толпу, как камень по росе,

И сделал власть себе основой.

Но тот, кто шёл, сжимая сталь,

Кто брал тот хлеб, чужой, армейский,

Кто превратил немую даль

В редут для прибыли злодейской.

Не политики бомбу с небес

Швыряли вниз с тупою силой,

Не богатей, бесовский бес,

Душил петлёй в земле постылой.

То брат на брата, сын на сына,

Племянник, сосланный во тьму…

Одна горчайшая руина

Принадлежит всему, всему.

И льётся времени река,

Воронкой чёрной закипая,

Пока у бедняка рука

Дрожит, могилу ощущая.

Пока в политике живёт

Холодный сон чужого счета,

Пока богатый сыто жрёт,

Не различая впредь ни в чём там

Ни вопля, ни глухого стона,

Ни пепла, въевшегося в дом…

Остановите этот гром,

Покуда чаша не пронзённа

Тем окончательным стыдом,

Что нас накроет, словно глина,

Без имени, без званий, без причин,

Где каждый станет просто сыном

Слепых, растерзанных равнин.

Пророк на торжище

На торжище, где опустели лотки,

Пророк, тряся пустым своим мешком,

Твердил: «Готовьте сумы: до зари

За корку будет драка с кулаком.

Вы мертвеца на трон позвали вновь,

Чтоб он, пустой, держал над миром кнут;

Вы отдавали за него не кровь —

А сыновей, которых не вернут.

Вы не в поля впрягали сыновей —

Вы слали их к чужим камням и льдам;

Вы с соседом вместо мирных ячменей

Делили не зерно — делили срам.

Теперь бумага — пепел и труха,

Ей не укрыть и сиротливый гроб;

Куда ни глянь — везде растёт цена,

Как одичалый, сорванный сугроб.

То, что вчера давалось за пятак,

Сегодня стоит слиток золотой;

И кошелёк, набитый полный, как

Пустой горшок, звенит одной бедой.

Зарплата ваша — горстка серебра,

Что тает на ладони, словно снег;

А булка хлеба — впрямь гора с утра,

К обеду — недоступный человек.

У каждой двери — злая детвора

И очередь голодных стариков;

За батон хлеба — рваная дыра

В кармане, где не держат медяков.

И это всё — не кара, не судьба,

А расплата за имперский бред и пыль,

За то, что ваша тёмная гурьба

Кричала: «Возродим былую быль!»

За то, что вместо мирного труда

Вы слали сыновей под пули, в грязь,

За то, что вместо хлеба и скота

Вам подавай империю, смеясь.

Но знайте: если не свернёте путь,

Вас ждёт не просто голод и раздрай —

Вас разорвут на мелкие куски,

И каждый дом свой заведёт сарай.

Империя треснет, как старый чан,

Где каждая щепа кричит: «Я сам!»

И вместо одного больших начал —

Сто маленьких, грызущих по углам.

Распадётся земля на лоскуты,

На княжества, где свой закон и князь,

Где брат на брата точит животы,

Где мать на сына смотрит, не крестясь.

Где каждый с мелочью в кармане — царь,

Но этой мелочи не хватит на ночлег;

Где вместо хлеба — ржавый календарь

И вечный счёт невыплаченных вех.

Уже один великий дом сгорел,

Уже один народ испил золу.

Он тоже встать с колен тогда хотел

И получил могилу и хулу.

Он тоже верил: будет хлеб и мёд,

А получил — разрушенный очаг;

Он тоже слал на смерть чужой народ

И свой народ сгорел в его речах.

Не рубежи копите — а людей,

Не камни — а зерно, тепло и кров;

Кто пашет жизнь, тот будет всех сильней,

А кто воюет — тот теряет всё без слов.

Одумайтесь, пока не пробил час,

Пока ещё горит в печи огонь,

Пока ещё земля родит для вас,

Пока ещё не тронута ладонь.

Стройте не стены — стройте закрома,

Сейте не страх — сейте тучный злак;

Империя — пустая кутерьма,

А сытый дом — вот истинный маяк.

Но если снова вскинете кулак

И позовёте мёртвых из земли,

Тогда пророк, как нищий и дурак,

Исчезнет, чтоб вы сами полегли.

Глас в пустыне

Я не утешу вас и не умножу сил, —

Я тот, кто в вашу ночь о правде голосил.

Ваш сон был глубок, ваш путь был жесток,

А я кричал в пустыне, как пророк.

Вы выбрали гордыню, а не закон,

Пред ней склонили ум, как на поклон.

Но этот ваш поклон — не благоговение,

А самолюбья тайное мучение.

Вы разучились жить для всех людей,

И не живете для себя — вы тени дней.

Вы не даете ни себе, ни им

Ни света, ни тепла — вы стали им чужим.

Лица у вас — сияющий фасад,

А души — смрад, что разъедает взгляд.

Прически модные, как вешние цветы,

Но взгляды ветхие, как старые мосты.

Вы хотите богатства, но не хотите труда,

Вы ждете чуда, но не сеете никогда.

Роботов и искусственный ум

Вы взяли в услужение, но не стало дум.

Природу вы терзаете, круша,

Леса, зверей и воздух вороша.

Берете вы ресурсы, не давая впрок,

И превращаете цветущий мир в острог.

Вы говорите про науку и прогресс,

Но новый опыт для вас — лишь поиск в сети без чудес.

Вы разучились задавать вопросы,

Вам проще верить в алгоритмы и в запросы.

Вы хотите мира, но ведете войну,

Вы хотите солнце, но гасите луну.

Вы хотите добра, но копите зло,

Вы хотите любви, но любить — ремесло.

Вы говорите о свободе, но живете в цепях,

Вы ищете правду, но прячете страх.

Вы говорите о любви, но не умеете прощать,

Вы говорите о жизни, но не хотите жить и дать.

Так знайте: час придет, и грянет суд,

Где ваши роботы и сети не спасут.

Ни красота лица, ни модный ваш наряд

Не скроют душу, что чернее, чем закат.

И если вы не встанете с колен,

Вас поглотит безжалостный тлен.

И если вы не вспомните о ближнем,

Вы станете лишь прахом в мире нижнем.

Но я не для того, чтоб вас сломать,

Я лишь хочу, чтоб вы могли опять.

Чтоб разум ваш очнулся ото сна,

И в сердце вновь взошла любовь одна.

Правило жизни

***

Плевать, что официант с кольцом в лице —

Пусть он проходит тенью на крыльце.

Плевать, что металл в бровях и на губе —

Пусть будет чужда эта боль тебе.

Ночная тьма не судит никого,

И снег лежит у входа одного.

Пусть каждый носит знак своей судьбы —

Не для людской молвы и не для борьбы.

Плевать, что учитель в купальнике шлёт

Свой снимок туда, где и свет не живёт.

Плевать, что за партой он прячет лицо, —

Пусть судит его лишь немое крыльцо.

Учебник, и мел, и ночной предел —

Никто не отнимет уж этих дел.

Пусть фото уйдёт в ледяную струю, —

Не людям судить эту участь свою.

Не смутит тату у строгого врача,

Ни игла, ни краска, ни тень плеча.

Пусть он разрисован, как немой псалом, —

Не судить его людям за этим столом.

В палате, где стынет ночная мгла,

Чужая рука не судья, не игла.

Пусть метка останется на коже его, —

Не трогает это ни в чём никого.

Всё равно, что банкир с цветной головой —

Не судить его людям ничьей молвой.

Пусть пряди горят, как ночной фонарь, —

Не судит о том ни один государь.

В конторе, где счета и холодный расчёт,

Цветная глава никого не влечёт.

Пусть цвет его прядей — как северный лёд, —

Никто за это его не клеймит и не бьёт.

Всё равно, коль психолог бранится и дымит, —

Не судить его людям за этот гранит.

Пусть курит и ругается в тесной тени́, —

Не трогает это чужие огни́.

В кабинете, где пахнет табак и беда,

Чужая душа не судья, не звезда.

Пусть дым его стелется в узкий проём, —

Никто не осудит его под огнём.

Отстаньте от людей, не трогайте теней,

Не рвите их ночей, не множьте злых вещей.

Пусть каждый живёт, как умеет и поёт, —

Никто не обязан терпеть этот гнёт.

В холодном веке, где каждый себе судья,

Не нужно чужого ни клейма, ни житья.

Пусть каждый живёт, как умеет, — и всё, —

Никто не осудит его за житьё.