Предпоследнее

Лепестки по скулам

Я привык смотреть закаты — не рассветы…

Со своим приятелем — кошмаром

Просыпаюсь, ведь мой разум как планета:

Крутится и вертится, мир красный.

Я отвык от постоянных — безответных

Поводов не спать и — как ни жаль,

Но снова повторяюсь и, наверное,

Кроме как не спать и не занять

Себя, но так привычно уже видеть

В зеркале трагичные цветы:

Опять теряют, словно смысл — мои книги,

Красные на скулах лепестки.

Они стекают, каплями привычно

Окропляют бледные ладони,

И неважно мне, какие были мысли,

Были ли слышны тьме мои стоны.

Словно в лентах чёрных на окне

Сижу, пытаюсь попрощаться.

Ночь уходит, время суток на стекле

Превращается в насмешку над неспящим.

Я просто в темноте той прошептал: «за что?»

И просто забывал на то ответ…

И вроде как зашит теперь мой рот.

Но хочется спросить сквозь эти ленты:

«Кричали молча люди или нет, но те кричали,

Объективно если, то зачем?»

Лицемерно о шипы я губы протыкаю,

С болью, но лениво им пожав плечом.

Я вижу тебя, друг, но ты — восход,

И напомнил мне ужасную картину:

В отраженье капали как слёзы

Красные, как ты, цветов обиды.

Эклектика

Вижу тебя.

Я вижу тебя.

Вас двое?

Сжечь б вас в огне,

И утопить в море —

Я сделаю это… О нет.

Я вижу себя?

Я вижу себя.

Я в зеркале.

Нереальность как сладость.

Она — крем-брюле.

Как же отсюда мне вылезти?

Застрял как в смоле в этом зеркале,

И зря не оставил ключи

С той стороны, чтобы вызволить зверя

С зеркальной ловушки могли.

Как раньше справлялись с туманом?

Гоняли с опушек взашей?

Я даже в парадном своём состоянии

С грустью не справился, всех

Людей люблю и ненавижу словно свет,

Он ведь не определился:

Тот кого-то греет, а кого-то слепит, не

Хочу потухнуть иль повеситься,

Как лампа, едва дарящая свет…

Но свет и тьма — эклектика,

Естественный дуэт.

А сумерки в душе — нехорошо.

Такая вот эстетика (конечно же)

Сотрёт нас в порошок.

Я вижу тебя. Тьма.

Я вижу тебя. Свет.

Вас двое? Я третий.

Ты когда между жизнью и смертью,

Рождается серый

Цвет.

И это эклектика яви и сна,

Разное вместе, но вместе всегда.

Это природа дереализации.

От станции к станции… От синего к красному.

От чёрного к белому,

Если не знать человека так близко,

То в оптике дальней он просто серый.

Натиформа

Тёмные мысли, утро в тревоге,

Дождь моросит, я стою на пороге.

Ветер от крыльев — морщусь от страха, —

Тешит: «молись, я тебя забываю»,

Вижу и таю

Ты

Из дождя мне соткана,

Надежд, что мной растоптаны.

Ангелы-хранители целуются над нами.

Вопрошаю взглядом, шевелю губами.

Ангелы-хранители целуются над нами.

Притягивает их, но мы с тобой не станем

Как они.

Мне моё шестое чувство говорит:

Работа ведь не волк и в лес не убежит.

Поэтому я взглядом провожаю из дождя

Сотканную форму умершего лекарства…

И дойдя

До магазина я пойму,

Как я зависим от видений наяву.

Ангелы-хранители целуются над нами.

Вопрошаю взглядом, шевелю губами.

Ангелы-хранители целуются над нами.

Притягивает их, но мы с тобой не станем

Как они.

Такое же как я, никто не повторит:

Я пытаюсь здесь увидеть «положительное», и

Такое ощущение, что близок лишь к тому,

Что увижу даже в ливень натиформу.

По утру

Я вижу новые кошмары,

Так забавно: я старое на новое меняю.

Петрикор

Искажённое желание уйти,

Да чтобы все забыли обо мне,

Не касается пока что моей совести,

Но совести положено терпеть

Мою зависимость

По одиночеству.

Все прочие нечистые

Зависимости:

Алкогольная или стихотворная —

Крупицы,

Порой новые

Все прочие нечистые

Зависимости —

Воздух,

Это запах петрикора.

(Этот запах петрикора)

Я люблю, но вспоминаю каждый раз,

Как в детстве жаждал ливня после ливня,

Кораблю средь леса не узнать,

Что он потонет как Титаник в старом фильме.

Я по-прежнему вникаю в этот запах,

И вдыхаю вместе с этим белый дым,

Поразительно, как взглядом, полным страха,

Провожает меня в путь автомобиль.

Я перехожу дорогу, понемногу

Успокаиваюсь и

Предстают моему взору

Груды ржавых кораблей.

Я здороваюсь, ругаюсь,

Как рентген, смотрю насквозь,

И порою так пытаюсь

В плен свой взять свою же злость.

Ведь под веки не заглянут,

Ведь под веками один,

Будь я проклят, упомянут

Коль я буду в их любви.

За столом как на камнях,

Под столом как в шалаше,

Убежал бы, лишь поняв,

Что тропинка уже здесь —

На кладбище, бегу на кладбище. О будущем

Думаю, и рад я ливню, кто ещё

Обо мне заботится, пора уже

Коснуться плиток каменных. Холодных. В землю падших.

Комок в горле

И нет сил для обещаний,

И нет воли говорить,

Что любить я буду чаще,

Если чаще на витринах —

Чужих лицах будут в штыки

Всех вокруг встречать улыбки.

То не так.

Кроме как в глазах нигде ведь правды нет и

Те не в силах правду в слово превратить,

Но даже если б был на свете человек

С глазами говорящими, то свить

Им слово невозможно:

Комок в горле. Опухоль.

Да что угодно!

Правде около лишь виться, и на вкус

Известна лишь своя. Молчу — клянусь: не вру.

И потому я мало отвечаю,

Ненавижу врать.

Я вновь и вновь мечтаю

Рухнуть на кровать.

Бывает, что-то понимаю,

Но не выразить в словах мою печаль.

Я всё больше в лицемерие вникаю,

Пытаюсь выползти из горстки детских травм —

Не придавило,

Просто я мечтаю о немыслимом — великом:

Ненависть убить, сказать не ложь:

Не от злости — от любви вся эта дрожь.

Дыра в крыше

Я как плеоназм среди людей,

Исчезну — даже не заметят,

И замену — запятой пометят, —

Мне найдут как нам — пути идее.

Они ведь так стремятся улететь,

А выше нам не прыгнуть головы…

Вот бы хоть пройти нам половину

Крыши старой-дряхлой до просвета.

И в нём лететь уже на землю,

Там лежать, раскинув кости,

Думать прежде как о пошлости,

О том,

Как мир прекрасен там, на небе:

Смотрю — ну как в окно…

Небесное святое полотно,

Звезда одна как…

Я думаю всегда лишь об одном:

Как жить без страха?

Телесная-духовная та боль,

Упал взаправду?

Прежде думал: я — король,

И вот расплата…

Любовь люблю — то разве тавтология?

Ненавижу ненависть — иначе как?

Но хочу путь срезать, значит я

Порочен как порок, и трезв как алкоголик?

Люблю грозу в начале мая,

Кто бы что ни говорил,

Те раскаты за взмах крыльев

Я как кот

Их вожделенно принимаю:

Смотрю — ну как в окно…

Архив

Сотня друзей, кто из них настоящий?

Каждому новому я доверяю, но быть

Честным позволю себе не иначе

Как с чистым листом, в этом суть.

Говорят, пока не потеряешь, не оценишь, но

У меня хорошее

Воображение.

Говорят, никто не знает, что такое вечность,

Повторюсь, хорошее

Воображение.

Я помню вас, друзья мои, вы мой архив…

Наступит час, когда всех нас

Не станет, но я верю, воспарим

Мы птицами как стая, и прекрасное

Наступит время.

Сказали бы и я бы пропустил

За вас и с вами по бокалу,

Это моё право, в частности —

Прерогатива, знаете,

За грусть свою я пить так и не стал бы.

Я всё мечусь меж делами,

Корабли похожи все на вас,

Но говорят чужими голосами:

«Глаза твои-то красные, ну ужас!»

Ответил бы, да что сказать,

Глаза молчат мои. Но если

Правду всё же говорят:

«не ценишь, что имеешь»,

То я стремиться буду отвечать,

И буду я смеяться,

Стану сердце тормошить,

Смешить чтобы и даже

Кого-то снова полюбить…

И коль архив мешает только,

Лучше отпустить.

Эмо-флип

Был момент, когда казалось: мне разгон не нужен.

И хотелось не кататься, выучить лишь трюк.

Был момент. Но я не стал тем, кто настолько будет

Жизнь не мучить — но летаю, словно также глуп.

Был момент, его забуду, буду падать так,

Словно нет прекрасней чувства, а трава мой друг.

Стынет час, как небо к нам зимой, но дурака не

Разведёт тот холод, грустный повод отдохнуть.

Это самый грустный повод отдохнуть.

И выучил бы трюк, и зрителей нашёл бы,

Закончил бы на этом свой досуг.

Я выучил бы трюк в одно движенье…

Закончил бы порочный жизни круг.

Сделал бы кик-флип, но скучно, лучше эмо,

Сделал бы красиво, как привык.

Подпрыгнул бы, закончил как поэму —

Всё то, на что ответить можно рыком.

Подпрыгнул и повис, конец возне.

Такая глупость может ли воздасться?

Сейчас смотрю со стороны

На стихи о танцах…

Я писал стихи о танцах с той судьбою,

Романтикой не пахло там нигде.

Я вспоминаю всё, к чему то привело…

Привело лишь к боли. И беде.

Я выжил, планы строю,

Надежда есть влюбиться навсегда.

Закурил, но брошу…

А лето? Лето снова будет на ура.

Лето прогорит как спичка,

Но повод лично мне даст всё начать

С чистого листа.

7 минут

Пути навязаны идее,

Я навязан лишь тебе…

Ты и я — мы предпоследние,

Друг друга на земле

Не видели.

Поверишь мне ли, соглашусь коль,

Что на деле

Лимеренция не самое ужасное,

Как сказала ты, то просто интересное. Как раз-таки

Уделяю предо встречей семь минут.

Вспоминаю, как пред смертью диалог

С тобою наш.

Уделяю предо встречей семь минут.

Представляю, как пред смертью монолог,

И я в нём — даже ты.

Проносятся картинки,

Уносятся в закат,

Несносная заминка

Пред закрытьем глаз.

И ты мне отвечала:

«Я ведь тоже так любила закрывать

Глаза, увидеть чтоб тебя и нас с тобою вместе.»

(Верю им, глаза не будут к нам нечестны)

Я загнал бы себя в угол, если б не было здесь места,

А пока земля как шарик круглая,

Я лгу вам всем, но лгу так честно, что,

Подруга, я уместен лишь в любви.

Предпоследнее

Мысль часто приходила:

«Каковы глаза любви моей?»

Но мысли эти породили

Созависимость от линий,

Которыми рисую злостью образы,

Которыми опутан снизу доверху — полностью.

Я умоляю прекратить в себе копить

И ненависть к себе, к другим, и песни,

Которыми украшена печаль,

Ведь вью из злости ту, как встарь,

Когда очарование

Людьми пошло на спад,

И уходили эти люди умирать.

Выдавливаю грусть свою, как гной,

Не буду портить зубы, поедая то,

Что сладким мне на вкус казалось,

Падаль долго разлагалась эта, и,

Вопрос о тех глазах оставив без ответа, ожила.

В утробе перевариваюсь

Комнаты чужой…

Порою мои силы

Уходят на покой, но я стараюсь обессилеть так,

Чтоб каждый мог понять:

Я всё осилю…

Обещаю.

Я не висельчак, я весельчак,

Я поедаю на своём пути

Эмоции людей. А мой бардак в моей башке

Я не отдам лишь потому что не рубашка, не повешусь на свой крюк

Своих придуманных страданий, я осилю, обещаю.

Можно полагать, я будто о плохом,

Но я сливаю как помои за окно

Плохие мысли.

Можно полагать, что я далёк

От безучастной к горю жизни,

Я мог пустить всё в самотёк,

И больше не учиться строить новый дом,

Больше не учиться строить дом своей судьбы.

Это не последние стихи, но предпоследние,

Дарю улыбке шанс блеснуть,

Коль станет мне до жути плохо, я оставлю след,

А далее не буду так тянуть.

Больше не пишу я о плохом,

Концепции теперь все с хеппи эндом.

Буду думать дальше, чем на год

И с грустью буду жить, но этим чувством

Я воспользуюсь лишь так,

На контрасте чтобы с пустотой

Казаться всем счастливым человеком.

(Этот сборник о моей печали — предпоследний)

(Мне снился человек, он знает всё о чувствах и о мыслях,

В моём во сне он взял вдруг и повис, поэтому я место

Займу его, лишь чтобы превратиться

В последнего себя, но он состарится,

Зовут его (меня) как Хэйдвик Андерсон.)