L'Herbier

Моя вина

Снова вечер.

Экран гудит, как трансформаторная будка.

Очередной портал в чужое «я».

Здесь королевы ссорятся за трон из папье-маше.

Шуты роняют пошлые цветы к ногам менад.

Пророки строят храмы на песке,

И каждый третий — бог.

Или, по крайней мере, так думает.

А я — смотрю.

Курсор мигает, как далекий, никому не нужный маяк.

Я не ищу здесь бури или клада.

Я просто архивариус. И это — мой бардак.

А за окном — обычный, скучный двор.

Собака лает на пустой балкон.

И в этой тишине, в конце концов,

Я слышу только собственный, усталый шансон.

И нет здесь тайны. Нет второго дна.

Лишь сотни одиночеств у экрана.

И я — одно из них. И в этом, как ни странно,

Есть вся моя свобода.

И вся моя вина.

Кунсткамера

Иногда по ночам

я спускаюсь в подвал своей памяти.

Там — моя кунсткамера.

В банках из мутного, толстого стекла,

заспиртованные, как уродцы,

лежат мои обиды.

Вот — слово, брошенное другом вскользь.

И его улыбка в тот самый момент.

Идеальный экспонат.

Вот — предательство,

маленькое, почти незаметное,

но идеально сохранившее форму.

Вот — молчание, которым кричали так громко,

что до сих пор звенит в ушах.

Я — смотритель этого музея.

Я протираю с них пыль.

Меняю формалин.

Смотрю на них через стекло.

Я не чувствую боли.

Не чувствую гнева.

Только... легкое, почти научное, любопытство.

Надо же.

Как хорошо они сохранились.

Иногда мне кажется,

что я прихожу сюда не вспоминать.

А чтобы убедиться,

что снаружи, в реальном, скучном мире,

не осталось ничего по-настоящему живого.

Ничего, кроме этих уродцев.

В банках.

Игроки

Я наблюдаю, как вы играете.

Ваши аватары —

тщательно подобранные маски.

Ваши ники —

жалкие попытки казаться значимей.

Вы разыгрываете свои драмы

на цифровой сцене.

Строите союзы. Объявляете войны.

Делите сферы влияния

в королевстве из нулей и единиц.

Вы — отчаянные игроки.

Вы готовы на все,

чтобы победить.

Но есть одна игра,

в которую вы панически боитесь играть.

Игра в «честность».

И когда кто-то вдруг

кладет на стол не «карту», а свое, сердце —

вы смотрите на него с ужасом.

Как на сбой в системе.

Как на вирус.

И вы — сбегаете.

Прячетесь за шутками.

За молчанием.

За банальностью.

Потому что нет ничего страшнее для игрока,

чем столкнуться с тем, кто пришел — не играть.

А жить.

И в его глазах

увидеть свое собственное,

пустое

отражение.

Вакуум

Они приходят на свет,

как вакуум.

Не чтобы согреться.

А чтобы поглотить.

Их пустота — идеальный хищник.

У нее нет ни зубов, ни когтей.

Только — голод.

Они не крадут.

Они отражают.

Твою ярость. Твою боль.

Твою сложность.

Они надевают ее, как чужой,

слишком большой пиджак.

И на секунду

им кажется,

что они — существуют.

А ты — смотришь.

И чувствуешь, как уходит тепло.

Как твои цвета

становятся серыми

в их глазах.

Как твоя война превращается

в их дешевый спектакль.

Они не злые.

Зло — это хотя бы энергия.

Это — выбор.

А они — просто…

ничто.

Энтропия, одетая в костюм.

И нет ничего утомительнее,

чем пытаться зажечь огонь

в вакууме.

Он просто гаснет.

Как и они.

Имитация

Все говорят о свете.

О том, как правильно его зажечь.

Рисуют схемы. Чертежи.

Спорят о температуре пламени.

Один говорит — нужен кремень.

Другой — что спички надежней.

Третий — что истинный свет рождается только изнутри.

Бесконечная, вежливая, пустая дискуссия.

Они так увлечены разговором о свете,

что не замечают,

как давно сидят в полной темноте.

А ты?

Ты просто молча чиркаешь спичкой.

И обжигаешь пальцы.

Снова. И снова.

Но у тебя, единственного в этой комнате,

есть,

чертов огонь.

Пора перестать слушать их болтовню.

И, — писать.

Пока он не погас.

Опустошение

Я выдувал его из тонкого стекла.

Дыханием своим.

Вложил в него не воздух, а тепло.

И он — ожил.

Он получился слишком ярким.

Слишком живым.

Он требовал цвета. И брал его — из меня.

По капле. Без спроса.

Теперь он горит. Переливается на свету.

Совершенный, безупречный сосуд.

Он в центре комнаты. Все смотрят на него.

А я?

Я — стою в углу.

Прозрачный, как стекло, из которого он сделан.

Пустой.

Обесцвеченный.

Я больше не творец.

Я — просто рама.

Для его,

красоты.

Лунные бабочки

Они порхают здесь,

в банке из тусклого стекла.

Яркие, хрупкие, почти живые.

Их крылья — пергамент из чужих цитат.

Их полет — предсказуемый танец

от одного огонька до другого,

в холодном свете луны.

Они садятся на протянутую ладонь.

Ждут.

Что их погладят.

Что их назовут красивыми.

Что им дадут нектар из дешевых комплиментов.

Иногда рука тянется —

не погладить.

А просто, с холодным любопытством,

сжать пальцы.

Чтобы посмотреть, как осыплется

эта яркая, цветная пыльца.

Как останется только

голый, уродливый,

серый скелет.

Но я не трогаю.

Зачем?

Это — слишком просто. Слишком грубо.

И, в конечном счете, — неинтересно.

Гораздо увлекательнее просто наблюдать.

Как они, в своем неведении,

продолжают танцевать.

Под стеклянной луной.

Страшный вопрос

Утро.

Серый свет царапает сетчатку.

Пыль танцует в полосе рассвета.

Тишина.

Я лежу. Не двигаюсь.

Считаю трещины на потолке.

Они складываются в карту.

Карту незнакомой, чужой страны.

Вчера я отчаянно пытался забыть.

Выжигал жесткий диск.

Стирал файлы.

Форматировал память.

И, кажется, перестарался.

Потому что сегодня утром

я проснулся — пустым.

Без имени.

Без прошлого.

Без шрамов.

Просто — тело.

Которое дышит.

И смотрит в потолок.

И самый страшный вопрос —

не «кто я?».

А — «кем, мне теперь притвориться?».

Флюгеры

Вчера они были здесь.

Их улыбки, как зеркала,

ловили мой свет.

Их восхищение —

тихий, ровный гул.

Они называли это верностью.

Я называл это... удобством.

А сегодня ветер сменился.

Появился новый полюс.

Более сильный. Или просто —

более громкий.

И я наблюдал, как железная стружка

послушно сменила узор.

Теперь они шепчутся в новых углах,

отражая чужое тепло.

И мое имя на их губах —

теперь просто яд.

Или сплетня. Или пыль.

Неважно.

Не называйте это предательством.

В этом нет драмы.

Это — просто физика.

Скучная, предсказуемая физика

пустых тел,

что всегда поворачиваются

по ветру.

Бездна

У них нет лица.

Поэтому они так отчаянно ищут чужие.

Они носят чужие слова, как одежду.

Чужие жесты, как перчатки.

Чужую боль, как дорогие украшения.

Они смотрят на тебя.

Но они видят не тебя.

Они видят — материал.

Они смотрят на твою кожу —

на твой стиль,

на твой голос,

на твой хриплый смех —

с завистью.

С голодом.

И думают:

«Какой хороший крой».

Они не хотят просто быть, как ты.

Они хотят, черт, — быть тобой.

Снять твою суть, как платье.

Натянуть на свою пустоту.

И ходить в ней.

Демонстрировать.

Получать аплодисменты.

Но кожа — не приживается.

Она всегда сидит немного криво.

И сквозь чужие, красивые швы

всегда

сквозит

бездна.

Мудрецы

Смотрю на них.

На самопровозглашенных мудрецов.

Башни из цитат.

Лабиринты чужих смыслов.

Их речь — безупречный, цементный завод,

что производит только пыль.

А потом — я вижу других.

Обычных.

Молчание.

Тяжесть ладони, что держит хлеб.

Линии на лице,

нарисованные не книгами, а ветром.

Взгляд, который не ищет — а знает.

Одни — чертят карты реки.

Другие — просто знают брод.

Одни — говорят о звёздах.

Другие — просто видят небо.

И в этом, есть, вся разница.

Между шумом

и тишиной.

Между игрой

и жизнью.

И я, как всегда,

выбираю тишину.

В ней больше смысла.

Полдень оборотня

Луна — дешевый театральный реквизит

для тех, кто верит в сказки о проклятой крови.

Нет.

Их время — полдень.

Воскресный обед в кругу семьи.

Он сидит во главе стола,

благонадежный, чуть уставший, с мягкой сединой на висках.

Разрезает мясо.

Наполняет бокалы вином.

Смеется детским шуткам.

Его взгляд — ложится теплым, колючим пледом.

И никто не видит,

как под кожей натягивается серая шкура,

как желтеют белки глаз,

как ноздри жадно втягивают запах невинности,

сидящей напротив.

Они не ждут полнолуния.

Их голод — постоянен.

Их охота — не в лесу, а в офисах, в лекционных залах,

в тихих переписках, начинающихся с «как дела, юное дарование?».

Они не рвут плоть клыками.

Это слишком грубо, слишком честно.

Они пожирают иначе.

Сначала — восхищением.

Потом — советом.

Затем — покровительством, липким и теплым, как свежая кровь.

Они впиваются не в шею,

а в саму суть,

в неопытную душу, жаждущую признания.

Они выпивают твой первый полет,

твой дерзкий замысел,

твой наивный восторг.

И оставляют после себя

вылизанную дочиста оболочку,

которая тоже однажды научится улыбаться,

разрезать мясо за семейным столом

и искать глазами

свежую, молодую кровь.

Я вижу.

И страшное не в их голоде.

А в том, с какой нежностью и заботой

они точат свои зубы о спинки детских кроваток.

«Ты забавный»

Вырезал этот стул из тишины.

Неделями.

Каждый изгиб его ножки

был моим выдохом,

пойманным в дерево.

Когда резец срывался,

впиваясь в кожу,

я не злился.

Втирал кровь в поры,

смешивая ее со смолой,

делая его частью себя.

Семь слоев лака.

Чтобы защитить

дерево —

и ту часть души,

что я в нем оставил.

Ты пришла, когда все было кончено.

Когда он стоял,

идеальный,

сияющий в луче закатного солнца.

Твой взгляд скользнул

по моим рукам.

По запекшейся крови под ногтями.

По разбросанным инструментам.

«Я думала, ты его сломаешь».

На твоих губах

появилась та самая улыбка.

Снисходительная.

Взрослый,

что смотрит на яростную,

бессмысленную игру ребенка.

«Ты забавный».

И ушла.

А я остался стоять.

Смотреть

на этот

никому

не нужный стул.

На этот пустой,

отполированный до блеска гроб

для моей собственной глупости.

Дурак.

Аксолотль

Пробовал ходить по суше.

Заставлял себя дышать обычным воздухом,

прятал свои жабры под высоким воротником.

Я репетировал правильные слова,

складывал ладони в одобряемые жесты,

пытался найти тепло в вашем искрящем солнце.

Но мои легкие все равно искали воду.

Моя кожа сохла,

трескалась,

отторгая чужую, сухую реальность.

И улыбка, как я ни старался,

получалась все равно

немного

не отсюда.

Понимаешь,

я — аксолотль.

Вечный подросток в теле взрослого бога,

или монстра.

Осужденный навсегда остаться

в своей личиночной,

неправильной форме.

Мой мир — под водой.

Я смотрю на вас снизу вверх,

сквозь толщу искажений,

вы кажетесь мне странными,

суетливыми тенями на поверхности.

Я могу отрастить себе сердце

взамен того, что вырвали.

И оно будет биться так же ровно,

прогоняя по венам холодную, прозрачную кровь.

И даже если я захочу измениться,

даже если под пыткой заставлю себя

выползти на ваш раскаленный берег,

я все равно останусь странным.

Просто —

мокрым,

задыхающимся,

умирающим

аксолотлем на суше.

Поэтому я остаюсь,

в своей темной глубине.

Потому, что только здесь

я могу

дышать.

Завтра

В моей комнате есть еще одна дверь.

Она никуда не ведет.

Просто — прямоугольник чернильной, бархатной тьмы.

И над ним — красная, упрямая надпись-рана:

ВЫХОД.

Раньше я боялся смотреть туда.

Теперь — нет.

Теперь я заглядываю в эту пустоту все чаще.

Как в старый, заброшенный колодец.

Пытаясь разглядеть дно.

Сегодня я встал.

Сделал шаг.

Потом — еще один.

Ковер под босыми ногами.

Воздух у порога — холодный.

И я стою. Cмотрю.

И я хочу этого.

Хочу переступить.

Раствориться во многообещающей, абсолютной тишине.

Закончить, наконец, затянувшийся, скучный эксперимент.

Но не сегодня.

Завтра.

Всегда — завтра.

Я говорю себе это каждое утро.

Но я чувствую.

Чувствую, как это «завтра»

уже стоит за моей спиной.

И очень тихо

дышит мне в затылок.

Щенок

Подвал.

Сырой бетон.

Холод.

Он не помнит другого.

Боль была воздухом. Темнота — одеялом.

Цепь — единственным другом,

что никогда не лгал.

А потом — пришли

вы.

Со своим светом.

Со своей протянутой рукой.

С тихим, ласковым, незнакомым голосом.

И он зарычал. Показал зубы.

Вжался в самый

дальний, самый грязный угол.

Не потому, что он — злой.

А потому, что он

не знает,

что такое «ласка».

Но он, слишком хорошо знает, что такое —

ловушка.

И ваша доброта, ваше тепло — самая

идеальная

из них.

Реставратор

Покосившиеся дома,

у них давно прогнил фундамент.

Стены покрыты свежей краской — слой за слоем,

год за годом.

В комнатах жгут благовония, чтобы перебить

тонкий, сладковатый запах гнили,

идущий из подпола.

Он, хозяин,

ходит по комнатам с кистью и ведром.

Убеждает себя, что он не лжец, а реставратор.

Что каждая новая трещина — это не признак разрушения,

а патина времени.

Он называет свою пустоту — свободой,

свою жадность — восхищением красотой,

свою ложь — необходимостью.

Она, его жена,

научилась жить в доме, где пол всегда уходит из-под ног.

Она вешает картины чуть криво, чтобы они казались прямыми

на фоне покосившейся стены.

Она хранит очаг,

забыв, что он стоит на гнилом фундаменте.

И другая,

та, что приходит в этот дом как гостья.

Она не видит трещин, потому что смотрит только на него.

Слышит скрип и думает, что это дом дышит

в унисон с ее страстью.

Она верит, что именно ее тепло

спасет этот дом от холода.

Она — всего лишь новая краска.

А потом появляется еще одна.

И еще.

И самое завораживающее в этой картине —

это тихое, общее, негласное соглашение.

Его,

ее,

и той, другой, —

продолжать жить в доме,

который давно должен был рухнуть.

Просто потому, что снаружи — холодно.

А внутри,

пока не рухнуло,

все еще можно делать вид,

что тебе тепло.

Импровизация

Она танцует. Безупречно.

Шелк лент. Идеальная улыбка.

Восторг в глазах толпы.

Только я вижу.

Она, вновь, — забыла танец.

Она начала с вальса.

Споткнулась.

И, не моргнув, даже глазом,

перешла на танго.

Потом — на рваный, лихорадочный джаз.

Потом — обратно.

Ее движения — не искусство.

А — паника,

замаскированная под авангард.

Она думает, что никто не видит.

Она думает, что ее улыбка,

идеальная, натянутая, венецианская маска, —

скрывает страх.

Наивная.

Она — не танцует.

С трудом — выживает.

Отчаянно импровизирует, лишь бы не остановиться.

Лишь бы музыка, черт, не смолкла.

Потому что если она остановится,

если наступит тишина, — все увидят.

Что не было никакого танца.

Никогда.

Была только пустота.

И падение.

Бесконечное падение.

В одиночестве.

Побег

Рвать воздух. Грызть зубами горизонт.

Легкие — кузнечный мех.

Сердце — молот, бьющий в ребра.

Первая цель — маяк на том берегу.

Добежал.

Коснулся холодного камня.

За спиной вспыхнула новая — вершина горы.

Добрался.

Вонзил флаг в мерзлую землю.

Над ней загорелась третья — звезда, что казалась последней.

Имя цели — пыль.

Важен только бег.

Стирая подошвы. Сбивая дыхание.

И однажды, посреди шага, остановка.

Тишина.

Обернуться, чтобы увидеть свой путь.

А пути нет.

Нет выжженной тропы.

Нет брошенных флагов.

Нет стертых следов.

Только точка, с которой я начал.

Она все еще здесь. Под моими ногами.

И я понимаю: я никогда не бежал.

Я просто очень быстро стоял на месте.

Финал

Они стоят кругом. Живой амфитеатр.

Улыбаются правильно, будто репетировали.

Во рту у меня — камень.

Язык — немой мускул, бьется о зубы, пытаясь расколоть его на слова.

Руки ломают воздух. Танец агонии.

Они принимают его за искусство.

Аплодируют.

Смех — теплой жижей — заполняет пространство.

Я вижу знакомые прорези в масках.

В них нет узнавания.

Только любопытство.

Интересный эффект. Хорошая пластика.

Я — их диковинный зверь. Их минутное чудо.

К ногам — медяки сочувствия. Брошенные в пыль.

Представление окончено.

Расходитесь.