Что-то свое.

Видение.

Я видел слова, рожденные сердцем, легкими, ребрами, позвоночником. Слова честные, слова пресные, в воспаленном мозгу полуночника

видел! Слова. Незыблемые, вечные, как фундамент вселенной. И эти слова я выблевал, их выпустил в мир, вскрыв свои вены.

В этих словах — крупицы наживы, жажда внимания, славы и лоска, за эти слова я вытащу жилы, и брошу к вашим ногам столь неброско,

что, можно подумать, боли нет вовсе! Но я исстрадаюсь за эти слова. Давайте дождемся — кто первый попросит, чтобы их я вам отдал? Вам, навсегда.

Давайте дождемся, кто первый раскроет, что этих слов составленный столб — это мой позвоночник, наполненный кровью, это мой крест, мой опостылевший горб.

Эти слова. Ком в горле из желчи, прожигающий рваные дыры в гортани. Без слов становлюсь все меньше, все мельче, и, все жду момента — когда меня вовсе не станет.

Словом не бьют, не калечат, не режут, за слово не встанут на защиту стены, нет. Слово тогда лишь душу корежит, когда в слово заложены полностью «мы».

С весной.

Когда я умру, в весенний закат,

я прошу - похороните меня с ней,

с той чудесной, чей голос крылат,

чей голос - восход, чей голос - ручей.

Похороните, но только не днем,

а при свете прелестной луны,

похороните нас вместе, вдвоем -

мою душу и душу весны.

Нас свяжите канатами роз,

между нами не вложив ни шипа.

Окропив ложе морем из слез,

песни нам завещаю шептать.

Повернув меня ликом к весне,

вы сомкните мне губы льдом.

Пусть прижмется весна ко мне,

и уснем, с ней, навечно, уснем.

И оставьте нас на года,

в теплых объятьях земли,

и никогда, слышите, никогда!

Не носите к могиле цветы.

Компас.

Градусы чувств неизменны,

лишь у глупцов и волей твердых

людей, в чьих венах

не кровь течет - кипяток!

Моих же чувств пьяный компас,

стрелой стремясь пробить космос,

все рвет душу, сердце, голос,

и слов терпких рождает поток.

Я изменчив, как море бушующее,

и мне мое глупое будущее

шепчет, что спокойствия б лучше бы,

только я не в покое был счастлив.

Я тебя любил, беззаветно ведь!

На разрыв, скрежеща, как медь!

Так что теперь, ты скажи, ответь?

Теперь я разбил свою память на части.

Осколки, лежат на дне разума,

стопы цепляют, все красные,

раны, порезы, царапины - разные,

памятью взрезанные, разума стопы.

Повязаны, мы могли быть с тобой,

но не стала моей, увы, что за горе,

и теперь не обрящет душа свой покой,

пока из тела не выйдет в обьятьях гроба.

И чувств моих пламенный компас,

в раз свой последний напьется,

расчешет патлатые космы,

и разобьется.

Хочется петь.

А сердцу хочется петь,

и плевать, в пыльной комнате,

в непроглядной ее темноте,

на свету слепых фонарей,

хочется петь,

срывая свой голос,

теряясь в словах грустных песен,

где по рукам - алые полосы,

где ты с возлюбленной вместе.

Полностью

отдаться словам, сердце рвущим,

заполняя все ниши и полости

сердца, хочется петь криком ревущим.

Но я не певец,

и, видно мне, что я не поэт,

ведь один только, не всех сердец,

голос дает мне честный ответ.

Моего сердца голос,

моих рук алые полосы.

Все это во мне борется,

все это наружу просится.

Палач.

Когда по венам уже не будет течь

патоки алой тягучая взвесь,

когда горы падут с усталых плеч,

и я сам упаду, разбитый весь,

когда глаза разглядят темноту насквозь,

открыв себе бездны лицо,

когда линии жизни разойдутся врозь,

как расходятся тучи весной,

когда жизнь сама разлетится в прах,

оставив меня без сил,

когда разольется в твоих губах

горючим ядом бензин,

когда в моем сердце сквозной дырой

останется твой силуэт,

когда я застыну немой скалой,

невластной гнету лет,

когда прекращу я кричать в стихах,

срываясь порой на плач,

засни тихонько на моих руках,

моя спасительница. Мой палач.

Думать сердцем.

Плавь позвонки, кипящий груз

неучтенных обид и тревог,

и пусть сжигает нутро мое грусть,

и пепел метет за порог.

Пусть огонь пожирает чувства мои,

пусть останется уголь тлеть.

У нас с тобой - одна жизнь на двоих,

но такая разная смерть.

Оставайся же здесь,

в своем царстве живом,

где тебя не тревожит ничто.

Станет холодно - грейся

моего тела костром,

для тебя он был разведен.

И забудь про мои слова и стихи,

пусть и все посвятил я тебе.

У нас бы была одна жизнь на двоих,

но нам не дано делить смерть.

Эти рванные ритмы разобранных строк -

все, что я мог подарить,

но ты выбросишь их, как угли, за порог,

а я вновь попрошу тебя жить.

Ведь кто-то из нас должен быть счастлив, правда?

Хоть кто-то должен быть жизни рад.

Будда.

Мама, я больше не Будда,

во мне не осталось божественных искр,

и вдоль позвонков распят мой Христос,

и лицемерная лживая искренность -

мой новый бог, потеснивший валюты,

удовольствие плоти, желудка и легких,

мой личный титан, порвавший все путы,

мой Ёрмунганд, пожирающий Локи.

Безбожность - религия нового типа,

и я - ее самый ярый посредник,

хоть не клялся хранить до последнего хрипа,

как иные хранят верования бредни!

Нацепивши улыбку - терновый венец -

я отправлю гулять свою веру по свету,

как Святой Дух, как Сын, как Отец,

как безбожности самый ярый посредник.

И падут семена в благодатную почву,

где опиаты церквей прорастают без скрипа,

и как водный поток массивы скал точит,

так и слово безбожника снесет все эдикты,

воспрянув над миром идейных людей,

тех, кто носит кресты, тех, кто мечтает о Мекке,

и весь ворох божественно-лживых идей

растворится в религии о человеке.

Пожар.

Где-то на ребрах пляшет пожар,

и я так счастлив в нем гореть.

Жизнь прожить с тобой обещал,

теперь - хочу прожить две.

Счастье творить обещал, и как птиц,

ловить все моменты в кулак.

Мне ни к чему карнавал чужих лиц,

когда есть твоих глаз глубина.

Слов, таких терпких, и горьких порой,

пальцы рождают клубок.

Позволь мне забрать всю твою боль,

подарив новой жизни восторг.

Ты знаешь романтику тихой ночи,

и трепет любви на заре?

Захочешь - отдай мне ключи,

что откроют сердечную дверь.

Смерть не за горами.

Этим утром пронзил покой,

я был холоден, тих и нем,

продолжая дышать тобой,

я был жив едва, в темноте.

Приподняв занавесок край,

я ладони царапал о ветки.

Если после нас ждет наш рай,

почему умирают так редко?

И снимая с распятья плоть,

а точнее - с кровати жир,

мы продолжим круговорот,

толкающий этот мир.

И, войдя в оглушенный поток,

ступая со всеми в ряд,

ты полюбишь свой потолок,

ведь к нему крепится петля.

И запомни, молодая, смешная,

что даже самый надежный друг,

не заплачет, тебя убивая...

И пусть убитых убийцы чтут.

Почему?

Почему я жив?

Усыпите уже, наконец,

сердце, тонущее во лжи

моих собственных слов пустых.

И пустите по венам дым,

пусть высушит тюрьму мою,

пусть убьет все, что было живым,

пустите по венам дым, молю.

А труп - оставьте собакам,

уж они-то меня заслужили,

или я не достоин клыков,

за грязную душу и язык лживый?

Тогда просто жгите мясо,

до мерзких, черных углей,

до пепельной, серой массы,

жгите тело до тла, до костей.

Огня не достоин я?

Тогда бросьте в пучины вод,

где есть только чернильная тьма,

в которой дух мой покой найдет.

Хотя, на покой не имею права,

мое тело должно страдать!

И после смерти, как в жизни, равно,

должна и душа пылать.

Так давайте просто забудем,

не заметим смерти моей,

и тогда продолжаться будни

на земле. Без меня на ней.

И забвение будет страданием,

что я обрету, постскриптум.

но, скорее, забудут заранее,

меня, все гитары и скрипки.

И при жизни я буду мертв,

как я мертв в этот миг.

Холодеет внутри меня кровь,

как застывший в гортани крик.