Нулевой протокол

1

Я не сразу понимаю, что это пол. Каменный или металлический, гладкий, слишком ровный. Лежу на боку. Я открываю глаза — слишком резко — и свет впивается в зрачки, белый, расплывчатый, без источника.

Пытаюсь вдохнуть глубже. В груди царапает. Воздух сухой, с привкусом чего-то сладковатого, химического, напоминающего антисептик. Я сглатываю. Горло шершавое.

Свое тело я ощущаю, как чужое.

Колени согнуты, одна нога поджата. На мне ткань тонкая, но жесткая, шуршит при малейшем движении. Я провожу ладонью по бедру. Кожа прохладная, на ощупь липкая от пота. Ноги голые. Босая. На правой голени — туго намотанный бинт.

Я с трудом приподнимаюсь на локтях. Мир качается, голова кружится. Передо мной стол. Стальной, с выемками, с закреплёнными ремнями по краям. Ремни расстегнуты, свисают, касаясь пола.

Я смотрю на ремни. Потом невольно перевожу взгляд на запястья. На коже — следы. Красные полосы, синие пятна. Я провожу по ним ногтем. Боль тупая, но реальная. Значит, не сплю.

Я не помню. Я пытаюсь вспомнить имя, и в голове — глухая пустота. Я жду, что хоть что-то отзовётся в памяти. Но ничего.

Я поворачиваю голову.

Комната длинная, с рядами прозрачных цилиндров вдоль стен. Каждый выше человеческого роста. Внутри мутная непрозрачная жидкость. Хотя некоторые пусты, только конденсат на стекле. На каждом цилиндре — панель с индикаторами. Все мертвые.

С потолка свисают кабели. Где-то издали доносятся ритмичные щелчки, едва слышные, словно капли, падающие в раковину.

Я пытаюсь встать опираясь на стол. Накатывает страшная слабость, колени дрожат, будто я год не ходила.

Ощупываю себя. На теле — ещё бинты. Под грудью — широкая повязка, плотно обхватывающая рёбра. На сгибе левого локтя — прозрачный пластырь, под которым тоненькая трубка, воткнутая в вену. С другой стороны трубка обрывается, её конец лежит на полу.

Я делаю шаг, и трубка волочится следом. Я вырываю ее из вены и с отвращением отбрасываю.

Меня тошнит.

Я сгибаюсь в судороге, но ничего не выходит, только спазм и кислый привкус во рту. Слёзы сами текут по щекам.

Тихо. Слишком тихо.

Я делаю еще шаг. Потом ещё один. Ступни прилипают к полу, словно там когда-то давно что-то пролили и забыли убрать.

Подхожу к ближайшему цилиндру. Стекло холодное. Я прижимаюсь лбом. Холод проникает внутрь и немного проясняет сознание. В глубине — что-то светлое. Я щурюсь, пытаясь разглядеть сквозь толщу непрозрачной жидкости. Очертания напоминают плечо. Или это игра света.

Я отшатываюсь.

Сердце начинает стучать быстрее. Я пытаюсь дышать ровно. Считать вдохи. Раз, два, три.

Кто я?

Я поворачиваюсь к дальнему углу комнаты. Там — дверь. Тяжёлая, металлическая, с узкой полосой затемнённого стекла посередине. Я не хочу идти к ней. Но оставаться — ещё хуже.

Пока иду, замечаю на полу тёмные пятна. Засохшие. Я не наклоняюсь, чтобы проверить. Я и так знаю.

Возле двери — сенсорная панель. Пальцы дрожат, когда я касаюсь её. Ничего. Я провожу снова. Экранчик вспыхивает слабым светом, и на нём — символы. Они знакомы. Я, кажется, знаю, что они означают. Но не могу прочитать.

Я прижимаю лицо к стеклу. С той стороны — коридор. Узкий, длинный, с редкими лампами вдоль потолка. Свет тусклый, красноватый.

Дверь вдруг щёлкает. Медленно отъезжает в сторону, с хриплым визгом, словно механизму давно не приходилось действовать.

Воздух в коридоре другой. Чуть влажнее. С запахом пыли.

Я выхожу.

Босые ступни чувствуют каждую неровность. Пол здесь шероховатый, бетонный. Стены — голые, серые, с кабельными каналами вдоль потолка. Где-то далеко — низкий гул, как от работающего генератора. Или вентиляции.

Дверь за моей спиной медленно закрывается. И я понимаю — если она закроется окончательно, я не смогу вернуться.

Не знаю, почему это важно, но внутри что-то сжимается. Я делаю шаг вперёд, чтобы оставить эту дверь позади.

Коридор уходит в красноватый сумрак. Вдоль стен — ещё двери, каждая с маленьким окном. Я подхожу к ближайшей, заглядываю.

Внутри — лаборатория. Столы перевёрнуты, приборы разбросаны. На стене — пятна, тянущиеся вниз, как будто кто-то проводил ладонью, оставляя след.

Я слышу своё дыхание — слишком громкое, слишком частое.

В следующем помещении — клетки. Некоторые открыты. На полу — какие-то тряпки, клочья ткани. И что-то тёмное в углу. Я не захожу внутрь.

Я двигаюсь дальше.

Память не возвращается. Но тело реагирует. На повороте коридора я замираю прежде, чем осознаю почему. Чувствую — здесь что-то изменилось.

Делаю шаг — и слышу.

Шорох за стеной. Медленный. Скребущий. Я перестаю дышать. Шорох повторяется. Ближе. Словно что-то движется вдоль стены, ощупывая её изнутри.

Я отступаю, спина упирается в холодный бетон. Кожа покрывается мурашками.

Нет. Этого не может быть.

Я не знаю, что «это», но знаю, что не хочу с «этим» встречаться.

Шорох прекращается. Тишина возвращается — тяжёлая, давящая.

Я перевожу дыхание. И в этот момент где-то впереди что-то вспыхивает. Короткая вспышка, потом ещё одна. В дальнем конце коридора на стене загорается экран. Я вижу его — прямоугольник света в полумраке.

Ноги двигаются сами. Я иду, медленно, стараясь не шуметь.

Экран встроен в стену. Под ним — плоская панель компьютерного терминала. Пост наблюдения?

На дисплее видно помещение, которое я узнаю. Та самая комната с цилиндрами, где я очнулась.

Я вижу стол.

И себя. Почему-то я знаю, что это я.

Я лежу на столе, пристёгнутая ремнями. Глаза закрыты. Вокруг — люди в блестящих защитных костюмах. Их лица закрыты масками, но я чувствую напряжение в их движениях. Один из них наклоняется ко мне — к той, что на экране — и что-то говорит. Звук отсутствует, только изображение. Другой смотрит в сторону камеры. Прямо в объектив.

И в этот момент изображение искажается. Экран покрывается помехами. Линии бегут, изображение дрожит.

Люди в костюмах замирают. Все одновременно. Словно статуи. Я чувствую, как холод проходит по позвоночнику.

Я на записи открываю глаза. Зрачки расширены, радужки почти не видно. Люди в защитных костюмах вокруг начинают отступать от стола…

И… запись обрывается. Экран гаснет.

Коридор снова тонет в красноватом полумраке. Я стою перед компьютерной консолью. В ушах шумит кровь.

Шорох возвращается. Теперь он прямо за мной.

2

Шорох прямо за моей спиной. Тихий, как шелест сухих листьев по асфальту, но в этой гнетущей тишине он режет слух. Мои мышцы мгновенно деревенеют, лопатки сводит судорогой, а по позвоночнику прокатывается волна ледяного озноба, заставляя кожу покрыться мурашками.

Воздух в коридоре кажется гуще, пропитанным пылью и металлическим привкусом, который оседает на языке, как ржавчина.

Я не оборачиваюсь сразу — не могу. Сердце колотится в груди, каждый удар отдается в висках тяжелым гулом, и мне чудится, что это эхо разносится по пустому пространству бетонного коридора, выдавая мое присутствие.

Тишина давит. Я заставляю себя дышать ровно, но воздух входит в легкие с хрипом, царапая пересохшее горло.

«Это может быть что угодно, — шепчу я про себя, пытаясь унять панику. — Крыса. Воздух в вентиляции. Что угодно, только не…»

Мысль обрывается, потому что я не знаю, чего боюсь. Память — все еще глухая пустота, но тело помнит. Оно дрожит, как струна, готовая лопнуть.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я поворачиваю голову, чувствуя, как скрипят позвонки в шее.

Коридор пуст. Красноватый аварийный свет разливается по серым бетонным стенам. Воздух неподвижен, в ноздри проникает слабый, сладковатый запах — не знакомый уже запах антисептика, как в первой комнате, а что-то гнилое, приторное; сладковатый аромат тлена.

Я делаю шаг в сторону, чтобы видеть и погасший экран компьютерного терминала, и участок коридора позади. Под босыми ступнями пол холодный, шероховатый, с крошками бетона, которые болезненно впиваются в кожу.

Сердце все еще бьется глухо, тяжело, и я прижимаю ладонь к груди, чувствуя под тонкой тканью одежды, что она теплая, пульсирующая, как будто внутри что-то живое шевелится.

Ещё шаг. Шорох повторяется — теперь за одной из дверей справа. Он скребущий, медленный. Я отступаю, пальцы скользят по стене, словно в поисках опоры.

Дверь не закрыта плотно, чуть сдвинута, оставляя узкую щель, через которую сочится тот же сладковатый запах тлена, смешанный со слабым смрадом застарелой крови.

Я делаю вдох — и жалею. Горло першит, во рту возникает привкус железа, и мир на миг плывет перед глазами.

Воспоминание вспыхивает внезапно, как молния в темноте. Руки в латексных перчатках, сжимающие мои плечи. Слепящий свет над головой, режущий глаза. Давление на грудную клетку, такое сильное, что ребра трещат, а воздух выдавливается из легких.

«Нет, не сейчас», — мысленно умоляю я, сгибаясь пополам, прижимая ладони к повязке под ребрами. Там ноет, пульсирует, боль распространяется волнами, отдаваясь в кончиках пальцев. Я выпрямляюсь, заставляя себя дышать глубже, но каждый вдох приносит новый прилив тошноты.

«Соберись. Ты не можешь просто стоять здесь».

Тело дрожит, но я делаю шаг к двери, случайно наступая на темное пятно на полу — не лужицу, а что-то похожее на смазанный след босой ноги. Под ступней оно липкое, теплое, и я чувствую, как эта мерзость прилипает к коже, заставляя желудок сжаться.

Касаюсь двери пальцами — металл холодный, как лед, и… мертвый. Налягаю, и дверь поддается с хриплым скрипом, отъезжая в сторону. Почему-то мне хочется войти сюда.

Внутри помещение меньше предыдущих, потолок ниже, давящий, с проводами, свисающими с потолка, как разорванные кишки — ассоциация приходит некстати, и я невольно ежюсь; по спине бегут мурашки. Воздух здесь тяжелее, насыщенный всё тем же запахом разложения, смешанным с химией — острым, словно аммиак, жгущим ноздри.

В центре — лабораторный стол, заставленный пластиковыми контейнерами и колбами в подставках; некоторые перевернуты; на полу блестят осколки битого стекла, отражая красноватый свет.

Я останавливаюсь на пороге, сердце стучит в ушах гулким барабаном. В дальнем углу — жесткая кушетка с металлическим каркасом. На ней ремни, не просто отстегнутые, а выдранные вместе с креплениями. Металл выгнут, искорежен.

Я подхожу ближе, осторожно, чтобы не наступить на стекло. Запах тлена усиливается, и я чувствую, как пот стекает по спине, пропитывая тонкую ткань. Касаюсь искореженного металла — край острый, режет кожу на пальце, и кровь выступает густой каплей.

«Кто-то вырывался здесь. С такой силой…»

Мысль пугает.

Снова шорох — теперь внутри комнаты, ближе, над головой. Я резко оборачиваюсь, но вижу только тени. Звук не исчезает. Он скребущий, ритмичный. Поднимаю голову — вентиляционная решетка в противоположной от входа стене под самым потолком наполовину сорвана; за ней зияет черный провал, из которого тянет теплым, влажным воздухом, пропитанным той же сладковатой вонью разложения.

Тело реагирует быстрее разума. Я отступаю назад, пяткой наступаю на битое стекло — острая боль пронзает ступню, и я поскальзываюсь, падаю на колени. Осколки впиваются в кожу, кровь смешивается с пылью на полу, и я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть.

Шорох замирает. Я не двигаюсь; секунды растягиваются в вечность, дыхание вырывается короткими толчками, а в голове бьется:

«Это может быть что угодно. Не паникуй. Дыши».

Наконец, поднимаюсь медленно, стараясь не шуметь, игнорируя жжение в ступне — каждое движение отдается пульсацией боли.

Подхожу к столу. На нем компьютерный терминал; экран треснут, но не разбит. В нем отражается мое бледное лицо — глаза запавшие, кожа липкая от пота. Касаюсь панели, и дисплей оживает с тихим гудением; его неожиданно яркий свет бьет в глаза, заставляя щуриться.

Текст появляется мигающими строками:

«Протокол 0 — инициирован».

Дата, время, параметры — я читаю быстро, не вникая, но слова цепляются:

«Субъект: активен».

Субъект. В горли сжимается ком, дыхание перехватывает.

«Неврологический ответ нестабилен. Рекомендуется изоляция».

Изоляция. Я сглатываю ком, горло сухое, как наждачка. Открываю приложенный файл видеозаписи — картинка появляется с помехами, дрожит. Камера показывает эту комнату; направлена на кушетку. На кушетке — я. Голова запрокинута, руки пристегнуты ремнями фиксаторов, глаза широко открыты, но взгляд пустой, как у куклы. В кадре появляются двое в серебристых защитных костюмах. Движения их осторожны, спины напряженно сгорблены. Один наклоняется ко мне и я — на записи — поворачиваю голову, смотрю прямо на него. Секунда. Две. Его руки дрожат. Мое лицо на экране меняется. В глазах появляется что-то — присутствие, голод, что-то нечеловеческое. Мужчина отшатывается, второй говорит что-то — это видно сквозь прозрачный шлем комбинезона — губы двигаются быстро, панически. Я — на экране — рвусь вперед, ремни натягиваются, и крепления вылетают.

Запись обрывается, экран гаснет.

Я стою перед темным дисплеем, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, и смотрю на свои руки — тонкие, с синяками на запястьях.

«Могла ли я вырвать металл? Нет, это невозможно. Но крепления сорваны… Кто… что я такое?»

Мысли кружатся вихрем, страх смешивается со странным, извращённым любопытством, тело дрожит от адреналина.

Шорох — теперь прямо над головой, громче, настойчивее. Я отскакиваю к двери, смотрю вверх.

Отогнутая решетка вентиляции дрожит, металл скрипит. Я слышу дыхание — не свое, глубокое, тяжелое, с хрипом, как у зверя. Решетка медленно отгибается дальше, а потом срывается окончательно, с грохотом падает на пол, поднимая облачко пыли.

Сначала — ничего, только тьма в шахте. Потом — движение. Что-то темное шевелится внутри, ползет ближе. Я отступаю к двери спиной, ступня попадает в скользкое пятно на полу, и я едва сохраняю равновесие, хватаясь за стену, ногти царапают бетон.

Сначала вижу только тень. Она шевелится в темноте шахты. Человеческий силуэт, но движения слишком плавные, неестественные. Я вижу глаза во тьме — они отражают красноватый свет, горят, как угли. Мы смотрим друг на друга, и возникает странное ощущение узнавания, как будто я смотрю в зеркало. Существо склоняет голову набок, и тогда я слышу голос — тихий, едва различимый; он звучит прямо в моей голове, эхом отдаваясь в черепе:

«Ты проснулась».

Я не отвечаю, горло сжато спазмом.

Существо спрыгивает на пол ловко, легко, бесшумно, и теперь я вижу лицо — мое лицо. Точно то же, что на видеозаписях. Глаза темные, с расширенными зрачками, кожа бледная, черты заостренные, как у голодного хищника. На обнаженном теле играют красноватые блики от аварийного освещения.

Она смотрит не мигая, губы не шевелятся, но я слышу в голове:

«Они не должны были запускать нулевой протокол…»

Я прижимаюсь к стене, бетон холодит спину сквозь тонкую ткань.

— Кто ты? — слова срываются хриплые, дрожащие, эхом отдаваясь в комнате.

Она улыбается медленно, тонкие губы растягиваются в оскал, обнажая зубы.

« Я — результат…»

Шаг в мою сторону — я чувствую тепло ее присутствия, запах тлена усиливается, обволакивая меня. Ее взгляд скользит по моим бинтам, босым ногам, ранам на коленях.

«… а ты — сбой».

Красноватый свет вдруг темнеет, начинает неровно мигать, неровные тени пляшут по стенам, как живые.

Она делает еще шаг ближе, и я понимаю — если она подойдет, если коснется… Мысль обрывается паникой, тело рвется бежать, но ноги словно приросли к полу.

«Беги!» — шепчет она в моей голове, и в ее глазах мелькает что-то вроде веселья, предвкушения.

А потом свет гаснет полностью, и в темноте я слышу ее лёгкие шаги — ближе, ближе.

3

Тьма ослепила меня, словно густая чёрная жижа, что заливает глаза.

Я рванулась вперед, выскочила из комнаты. Ноги скользят по бетону, босые ступни шлёпают по чему-то липкому. Ладони шарят по стене, шероховатый бетон царапает кожу.

Шаги во тьме за спиной — лёгкие, неспешные, крадущиеся. Она не спешит; она играет.

Воздух в коридоре тяжёлый, пропитанный пылью и неизменным сладковатым запахом. Сердце молотит в рёбра; каждый удар отдается под грудью, где бинты. Там ноет, пульсирует, словно там что-то шевелится под кожей и рвется наружу.

Голос в голове — её голос, мой голос — шепчет, хихикая:

«Беги. Беги быстрее. Или обернись. Посмотри на меня».

Сознание плывёт, затуманивается, мир качается. Вспышка боли в сгибе локтя, где раньше была воткнута трубка — острая, реальная, заставляющая руку дернуться. Я стискиваю осколок стекла, который схватила с пола в той комнате с кушеткой. Острый край стекла режет ладонь, теплая кровь капает на пол, стекает по запястью, смешиваясь с потом — солёным, липким.

Боль проясняет голову, как холодный душ, гонит вперёд.

«Заткнись», — думаю я; мысль отдаётся эхом в закоулках мозга, и она смеется в ответ — тихо, внутри моего черепа. И этот смех отдается глухим гулом в ушах.

Стена неожиданно уходит из под моей ладони; коридор поворачивает. Воздух становится ещё гуще, с привкусом плесени, как в старом подвале, где что-то гниёт по углам. Пол под ногами неровный, с выбоинами, где скопилось что-то липкое, пристающее к ступням.

Я задеваю свисающий обрывок кабеля; он хлещет по бедру, оставляя жгучий след. Дыхание вырывается хрипами, легкие горят, как от едкого дыма, горло царапает каждый вдох, я кашляю, зажимая рот ладонью.

«Она слышит. Знает каждый мой шаг. Почему я бегу? Куда? Зачем?»

Тупик. Коридор заканчивается. Я упираюсь в стальную дверь, преграждающую путь. Налягаю всем весом – металл холодит плечо – толкаю, и дверь поддается, сдвигается с металлическим визгом, что режет уши, эхом уходит в пустоту коридора. За дверью — лестница вниз, узкая, с металлическими перилами.

Тут есть свет. Слабо мерцает красным аварийный светильник; мигает неровно, отбрасывая дрожащие тени. Сзади, за дверью, в коридоре —мягкие, крадущиеся шаги. Совсем близко.

Я бегу вниз, прыгая через две ступени. Пораненые колени протестуют; боль в голени вспыхивает молнией, отдаваясь в бедро, но я давлю её усилием воли, заставляя тело упрямо двигаться вперёд. Ступни скользят по холодному бетону, оставляя кровавые следы от порезов.

Лестница крутая, перила скользкие от конденсата. Я спотыкаюсь, хватаюсь за перила. Холодный метал ждёт рану от стекла.

Её голос снова в моей голове:

«Ты чувствуешь это? Тепло в венах. Это я. Мы связаны».

И правда — по рукам пробегает жар, как от лихорадки, кожа зудит. Я трясу головой, но это лишь усиливает шум в ушах, смешанный с моим пульсом.

Внизу — новый коридор, шире, с трубами в креплениях вдоль потолка, из трещин в трубах капает — плоп, плоп — вода с запахом ржавчины и гнили, собираясь в лужи, что отражают красный свет.

Я скольжу по мокрому полу; едва удерживаю равновесие. Вода брызгает на ноги, холодит кожу, смешиваясь с потом и кровью.

Вдруг — опять внезапное воспоминание вспышкой в голове, ярче предыдущих, как удар тока. Руки в перчатках фиксируют меня на столе, голоса вокруг:

«Протокол нулевой. Активация».

Трубки в венах, холодный укол, жидкость вливается а кровь, тело наливается силой — не моей, чужой, рвущейся наружу, мускулы напрягаются, вырывают ремни из креплений.

Воспоминание обрывается, и я спотыкаюсь, падаю на колени, ладони упираются во что-то мягкое, податливое, с запахом гнили и разложения.

Прямо передо мной, привалившись к стене, сидит обнажённое женское тело — мумифицированное, скрюченное. Лицо — без черт, лишь череп, обтянутый высохшей, сморщенной кожей, словно пергамент. Но я знаю, чьё это лицо – моё, её, наше.

Вдруг тело шевелится. Слабо, но заметно, сухие пальцы дергаются, как в конвульсии, ногти — чёрные, обломанные — скребут по бетону. Оно приподнимает голову, кожа на шее трескается с тихим неприятным треском, из трещин сочится вязкая слизь; черная, воняющая гноем.

Скрюченные пальцы вцепляются в мою ногу, впиваются в кожу, царапают. Тварь тянет меня к себе; сила в ней нечеловеческая. Мускулы под «пергаментной» кожей вздуваются, трещат, и мумия хрипит — булькающе, мокро — словно захлёбывается в собственной слизи.

Запах невыносимый — сладкий, гнилостный – забивает дыхание, пробуждает тошноту. Слёзы текут по щекам.

Я замахиваюсь осколком стекла, вонзаю в мертвую руку, что держит меня. Треск плоти, осколок входит глубоко. Чёрная вязкая слизь брызжет на мою ногу, жжёт кожу, пузырится, разъедая рану.

Мумифицированное тело воет низко, звук отдаётся в стенах. Я вырываю ногу из мертвых пальцев, отползаю на четвереньках, вскакиваю, топчу — пятка вминается в мягкое брюхо, с треском, словно ломается хрящ. Что-то хлюпают под ступней, разлетаются черные брызги.

Тварь дергается, пальцы судорожно хватают воздух, голова откидывается назад, бьется о стену. Мумия замирает, но я топчу ещё, чувствуя, как хрустит под ступней. Черная слизь пачкает ноги.

Я отступаю, дыхание рвется из груди с тяжелым хрипом. Рот полон вязкой слюны с привкусом крови. Я сплёвываю, вытираю рот тыльной стороной ладони, размазывая грязь.

Её голос в голове:

«Видишь? Они не стабильны. Это то, что ждет и тебя. Если не примешь меня».

Но теперь в словах — не насмешливая угроза, а нотка предложения, почти соблазна:

«Я знаю, где выход. Впереди развилка. Свернешь направо. Там дверь».

Я оглядываюсь — коридор пуст. Замираю, прислушиваясь. Её шагов на лестнице не слышно, но я буквально кожей, нутром, ощущаю присутствие.

«Ловушка?» — думаю я, и она отвечает сразу, с прежним ехидным смехом:

«Может быть. Но стоять — верная смерть».

Тело ноет, раны горят, жар в венах усиливается, но я упорно иду вперёд, ноги чавкают по лужам, мысли вяло кружат:

«Почему я её слушаю? Потому что она — я? Или потому, что выбора нет?»

Дохожу до развилки. Поворачиваю направо. Дверь — тяжёлая, металлическая, со слабо мигающей сенсорной панелью, символы на ней пульсируют красным. Я касаюсь — электрический разряд бьет в пальцы, но слабо. Статика.

Дверь щёлкает, отъезжает с шипением, выпуская воздух, прохладный, затхлый, с запахом пыли.

За дверью — комната. Большая, с консолями компьютерных терминалов вдоль стен, экранами и вращающимися креслами; некоторые опрокинуты, ножки погнуты.

Посреди комнаты — что-то вроде металлической колонны, выше меня. Сервер? Колонна гудит тихо; вибрация передаётся через пол в ступни, неприятно отдаётся в костях.

Я подхожу к одной из консолей. Я почему-то совершенно точно знаю, какая из них мне нужна — интуиция, или?..

Пальцы сами тянутся к пластику. Кладу ладонь на панель — поверхность теплеет под пальцами, как живая плоть, экран вспыхивает тусклым синим, бегут строки: «ДНК идентифицирована. Доступ с администраторскими полномочиями подтверждён».

В груди что-то сжимается:

«ДНК распознана... Администраторский доступ... Что это значит? Почему я имею доступ к системе?..»

Дверь за спиной щёлкает, запираясь наглухо с металлическим лязгом, отрезая путь назад. Над головой раздаётся шипение — тихое, змеиное, и из вентиляционной решётки сочится прозрачная дымка — газ? — клубящаяся, как пар с едким запахом, что сразу режет лёгкие, словно ножом.

Вдох – и горло сжимается спазмом, глаза слезятся, кожа на лице и руках начинает покалывать, будто тысячи иголок впиваются. Жар в венах разгорается сильнее, смешиваясь с проникающим холодом. Ноги слабеют, колени подгибаются, в голове нарастает гул. Мысли путаются:

«Яд? Или что похуже? Она заперла меня здесь, чтобы...»

Я кашляю, –хрипло, надрывно – падаю на колени у консоли, пальцы цепляются за её край. Дымка густеет, заполняя комнату, застилая зрение.

«Не сдамся...»

Но лёгкие горят огнем, и наступает тьма.

4

Голова раскалывается, виски пульсируют огненной болью, которая отдаётся в затылке. Тошнота противным, склизким клубком подступает к горлу. Во рту вкус крови, с едким привкусом, что оседает на языке, как пленка. Я лежу на полу. Тело онемело, ноги свинцовые, но где-то внутри просыпается упрямство. Я заставляю себя шевелиться. Тело отвечает болью. Но боль эта — острая, ясная — гонит туман из головы.

Дымка ещё висит в воздухе, клубится у потолка, медленно оседает. Шипение в вентиляции стихло. Лёгкие горят при каждом вдохе, как будто внутри остались раскалённые угли. Горло саднит, кашель рвётся наружу.

«Газ… не убил. Почему?»

С трудом поднимаюсь. Мышцы протестуют, дрожат. Колени подгибаются, пол качается подо мной, но я упрямо цепляюсь за край консоли, тяну себя вверх. Дыхание прерывистое, короткое, каждый выдох выходит с хрипом.

Сажусь в кресло перед терминалом. Сиденье жёсткое, кожаная обивка местами потрескалась, впивается в бедра сквозь тонкую ткань. Тело сразу отзывается болью. Повязка под грудью намокла кровью, липнет к коже, тянет при каждом движении; внутри словно что-то шевелится.

Пальцы сами тянутся к панели — не раздумывая, не спрашивая разрешения, словно тело помнит всю последовательность лучше, чем разум. Касаюсь сенсоров. Экран реагирует мгновенно; мигает тускло, строки бегут снизу вверх. Параметры, логи, даты, цифры, аббревиатуры, графики, которые я не должна понимать, но понимаю.

«Протокол нулевой: создание устойчивых форм. Субъект-оригинал: статус — стабилен. Копии: 47 активны. Адаптация к внешней среде: 89%».

Читаю, и в груди что-то сжимается — холодное узнавание. Пальцы замирают над панелью.

«47 активны». Значит, не одна она. Не одна я.

Мысли кружат, цепляются друг за дружку:

«Если я оригинал, почему я ничего не помню? Если я копия, почему система меня впустила?».

Снова воспоминание, как вспышка — резкая, обжигающая, без предупреждения.

Я в защитном комбинезоне, но не лабораторном, а боевом — тяжёлом, с пластинами кевлара. Шлем жмёт виски; визор запотевает от дыхания. В руках явно оружие — что-то длинное, с широким массивным стволом. Мышцы все ещё ноют от отдачи предыдущего выстрела.

Воздух тяжёлый от пыли и густого дыма, застилающего все вокруг; он просачивается даже сквозь фильтры маски, заставляет кашлять. Запах — едкая пыль, горелая резина, плавленый пластик. Под ногами — под тяжёлыми берцами с толстой подошвой — хрустят осколки стекла и пластика. Асфальт потрескался, в трещинах пробивается трава, покрытая белесым налётом.

Я иду, пригибаясь. Плечо касается полуобвалившейся стены. Кирпич крошится, сыплется под ноги крупной крошкой.

В наушниках дребезжит искажённый помехами голос:

«…держи свой сектор… не подходи ближе…»

Слов не разобрать целиком; интонация — напряжённая, почти паническая.

Визор фиксирует движение. Темная фигура выходит из густого дыма из-за угла разрушенного здания. Идёт медленно, шаги шаркающие, как будто ноги волочатся по земле.

Я поднимаю оружие, прицеливаюсь. Палец ложится на спуск, но не жмёт — что-то внутри заставляет замереть. Фигура поднимает руку — не угрожающе, а будто просит остановиться. В этот момент вспышка света — не выстрел, а что-то яркое, ослепительное, справа, и я инстинктивно отшатываюсь, падаю, перекатываюсь за растрескавшуюся плиту, из которой торчат куски ржавой арматуры.

Удар в спину, боль простреливает позвоночник. В наушниках крик:

«…не смотри… не смотри на них!..»

Потом — тишина. Только мое прерывистое дыхание внутри шлема. Фигура исчезла, словно растворилась в дыму. Я пытаюсь встать, но ноги не слушаются, колени дрожат…

Воспоминание гаснет так же резко, как и вспыхнуло. Я сижу в кресле, пальцы всё еще на сенсорной панели. Экран мигает, строки продолжают бежать, но я их уже не вижу. Только чувствую, как по спине стекает холодный пот. Дыхание тяжелое, как тогда, в шлеме. И где-то внутри моего черепа — тихий знакомый смех.

Я откидываюсь на спинку кресла — слишком резко, боль простреливает ребра, заставляет с шипением выдохнуть сквозь зубы. Повязка под грудью опять намокает сочащейся кровью.

Экран мигает, предлагая пункты меню, и я тянусь пальцами, но дверь позади щёлкает, отъезжает с металлическим звуком, что режет слух, эхом отражается от стен.

Я резко поворачиваюсь ко входу вместе с креслом. Тело протестует каждой клеточкой против такой бесцеремонности.

На пороге мужчина в грязном, потрёпанном костюме — обычном офисном, разве что без галстука. Пиджак разорван на рукаве, ткань пропитана засохшей кровью. Лицо в синяках, волосы всклочены, глаза дикие, зрачки расширены. На подбородке и щеках неопрятная седая щетина. В руках он сжимает резиновою дубинку с рожками-электродами на конце — шокер.

Мужчина видит меня, замирает. Ноги слегка расставлены, дыхание тяжёлое, с хрипом, запах от него — кислый запах пота и страха — долетает густой волной.

— Ещё одна… — испуганно бормочет он; голос срывается, губы дрожат, и я вижу, как пальцы сжимают дубинку крепче, костяшки белеют.

Я не отвечаю, тело напрягается само, усталые мышцы ноют, жар в венах пульсирует, как напоминание о ней внутри меня. Мой взгляд моментально находит на полу обронённый при падении осколок стекла.

«Костюм» щёлкает тумблером, и дубинка оживает — между рожками вспыхивает короткая синяя дуга, воздух тихо шипит, пахнет озоном.

Я бросаю тело вперёд, ухожу в перекат. Пол холодит тело, колени чиркают о бетон с тупой болью. Но я сжимаю зубы, подхватываю осколок и вонзаю его мужчине в ногу. Ткань брюк разрывается с треском, осколок входит в плоть, кровь брызжет — горячая — на мою руку.

Он воет — низко, животно, — падает на колени, но бьёт шокером в моё бедро. Разряд простреливает; мышцы сводит судорогой, боль — как огонь по нервам. Колени подламывается, я валюсь на бок, воздух выбивает из лёгких.

Но цепляюсь за его рукав — ткань рвётся под пальцами. Тяну за собой. Вес его тела придавливает меня к полу. Дыхание его хриплое, с миазмами страха, который я отчётливо чувствую.

Мы катимся по полу. Дубинка отлетает в угол. Он бьёт кулаком в челюсть. Мои зубы лязгают, во рту вкус крови. Я вонзаю осколок ему в бок с противным чавкающим звуком раздираемой плоти.

Мое оружие скользит по ребрам, входит глубже, кровь хлещет на мою грудь. Мужчина орет, дергается, замахивается снова, но слабеет, бьёт в плечо — тупо, без силы.

Я отказываюсь сверху. Давлю коленом ему в живот. Воздух выходит из его легких с хрипом, тело выгибается. Я вгоняю осколок глубже, поворачиваю, чувствую, как внутри что-то рвётся. «Костюм» хрипит, глаза его стекленеют, зрачки закатываются, тело обмякает.

Я отползаю на четвереньках. Пол скользкий от крови. Моя грудь вздымается рваными толчками, пот стекает по спине, бедро жжёт, как раскалённым железом, мышцы всё ещё подёргиваются от разряда, нога немеет.

Его кровь на мне — липкая, противная. Её резкий запах забивает ноздри. Я сажусь, опираюсь на стену, стараясь отдышаться.

5

Чужая кровь на ладонях подсыхает корочкой. Я вытираю руки о ткань. Она уже давно пропиталась кровью, грязью, потом, и противно липнет к телу. Бедро пульсирует, мышцы там дергаются мелкой дрожью, как будто под кожей ползают насекомые.

Я пытаюсь встать, опираюсь на стену. Ступня слегка подворачивается, боль простреливает от бедра до колена, заставляя зашипеть сквозь зубы. Ноги дрожат, но держат.

«Пиджак» лежит неподвижно. Кровь из раны в боку растекается лужей, темной, почти черной в тусклом свете экранов. Я ковыляю к телу, ступни скользят по крови, оставляя размазанные следы. Обыскиваю его карманы — внутри что-то твердое. Вытаскиваю закатанную в прозрачный потрёпанный пластик карту с чипом и надписью:

«Д-р. Эрик Вайс. Доступ: Ультрафиолет-альфа».

И фото — его лицо, но чистое, без синяков, с усталой улыбкой.

В венах вновь разливается знакомая волна жара. Её голос — тихий, вкрадчивый — отзывается шумом в голове:

«Он получил, что заслужил».

Я трясу головой, но это только усиливает шум.

— Заткнись, — говорю я вслух.

Смех — легкий, как шелест бумаги — эхом в черепе.

Зачем-то вешаю карточку Вайса себе на шею — на тонкой металлической цепочке. Снова подхожу к консоли. Экран все еще светится, строки параметров бегут, как будто ничего не случилось. Не садясь в кресло, склоняюсь над терминалом.

Открываю новые вкладки: «Параметры внешней среды», «Статус копий», «Журнал», «Деактивация носителей»…

Пальцы касаются сенсорной панели. Открываю «Журнал».

Строки мелькают одна за другой:

«День 65. Активация копий 1-10. Адаптация низкая. Деградация тканей, неконтролируемая агрессия».

Быстро листаю далее:

«День 81. Внутренний карантин».

«День 89. Внешняя среда: радиационный фон повышен, биологическая угроза. Контакт с внешними субъектами запрещен. Субъект-оригинал в стазисе».

Я замираю, дыхание перехватывает. «Оригинал…»

Пальцы дрожат, но я скроллю дальше.

«Копия 23: сбой в нейронной сети. Самоуничтожение инициировано».

«Копия 34: потеря контроля».

«Копия 41: дестабилизация на молекулярном уровне. Протоплазматическая структура».

И в самом низу страницы:

«Копия 48: активирована. Полный доступ к системам предоставлен. Параметр „слышит оригинал“ — только у копии 48».

Нутро противно сжимается. Мысль, как укол в мозг:

«Их же было сорок семь… Я — сорок восьмая?»

Жар разливается по венам, кожа зудит, пальцы немеют. Голос в голове — теперь громче, настойчивее:

«Прими меня. Дай мне войти».

Я отступаю, спина упирается в центральный цилиндр. Металл тихо гудит, вибрация передается в кости, неприятно резонирует в зубах. Жар в венах усиливается; кровь словно густеет, давит на стенки сосудов. Я сжимаю кулаки — ногти впиваются в ладони, боль слегка проясняет сознание.

«Нет».

Смех — теперь с ноткой раздражения.

«Ты не понимаешь. Без меня ты — просто оболочка. Как и та. Как вы все».

Что-то громко шипит в вентиляции.

Моя мысль ясна и отчётлива:

«Надо убираться отсюда!».

Я подхожу к двери, которая закрылась опять, едва выпустив «пиджака». Нажимаю на панель — ничего. Пальцы скользят по металлу, холодному, гладкому. Сзади — шорох. Я оборачиваюсь резко, бедро отзывается болью, заставляя морщиться.

Из решетки вентиляции выползает… что-то. Масса — темная, полужидкая шевелящаяся. Она пульсирует, растет, пузырится. Запах — гнилостный, сладкий — разливается в воздухе. Масса сползает по стене. Бесформенный огромный комок с мокрым звуком шлепается на пол. В толще этой массы смутные очертания — рука, торс, грудь. Лицо — смазанное, без черт, но знакомое. Еще одна копия?

Масса шевелится, вздувается, как тесто, ползет, словно растекаясь по полу, сочится черной слизью, оставляя за собой влажный след.

Я затравленно оглядываюсь, хватаю шокер Вайса. Рукоять удобно ложится в ладонь. Палец нажимает тумблер. Разряд вспыхивает синей дугой, запах озона бьет в нос.

Тварь приближается. Я бью шокером. Отвратительная плоть шипит, дымится. Запах горелого мяса наполняет комнату. Тварь дергается, но не останавливается. Она отращивает щупальце; оно удлиняется, касается моей лодыжки. Холод проникает сквозь кожу. Прикосновение жжет, как кислота. Я вырываю ногу, отскакиваю, бью шокером снова — раз за разом.

Бесполезно. Масса дымится, но скользит, течет, тянет ко мне все новые отростки-щупальца.

Голос в голове:

«Видишь? Мы не умираем так просто».

Я отступаю к консоли. По какому-то бессознательному наитию лихорадочно выбираю опцию «Деактивация носителей».

Нажимаю — экран мигает:

«Подтверждение: деактивация всех копий? Да/Нет».

Жар в венах вспыхивает сильнее, тело слабеет, колени подгибаются. Сознание панически трепещет испуганной птичкой:

«Нет, не всех!»

Но палец уже сам, почти против моей воли, жмёт подтверждение.

Пол вибрирует, колонна в центре гудит громче, как двигатель на закритических режимах. Тварь замирает, и затем медленно растекается черной вонючей лужей слизи.

На дисплее мигает красным:

«Внимание! Основная связь сохраняется».

Дверь наконец отъезжает с визгом металла по металлу. Выхожу, шатаясь, в коридор. Шокер в руке, карточка болтается на груди.

Она лежит на спине раскинув руки. Та, что преследовала меня. Глаза пустые, остекленевшие. Из искажённого недавней агонией рта тонкой струйкой стекает черная слизь. Она мертва. Абсолютно, стопроцентно мертва.

Привычный уже жар разливается во мне снова. Тихий, но совершенно безумный смех разносится внутри черепа.

«Нет, — мысленно кричу я. — Ты же сдохла!»

«Эти тела — лишь оболочки, — шепчет она в моей голове. — Копий можно наделать сколько угодно. Неужели ты думала, что это она с тобой говорила? Они больше не нужны. Теперь только ты. И я».

Я, пошатываясь, бреду дальше. Вода по-прежнему капает из труб — плоп-плоп. Ноги чавкают по мокрому, холод проникает в ступни.

Из-за поворота коридора доносятся торопливые шаги. Фигуры появляются из-за угла. Трое мужчин в рваных костюмах, точно таких же, как как у убитого мною доктора Вайса. Лица искажены страхом, глаза запали.

У одного в руках импровизированное оружие — обломок какой-то тонкой блестящей трубы. Они видят меня, замирают.

— Еще одна! — хрипло кричит тот, с трубой.

Я поднимаю шокер, жму тумблер. Синяя дуга с треском вспыхивает. Но они не нападают сразу. Стоят, переглядываясь. Один, с седыми висками, шагает вперед, выставив перед собой ладони:

— Подожди. Ты не как те…

Его глаза скользят по моим бинтам, засохшей крови на руках.

— Ты помнишь? Снаружи?

Жар в венах утихает чуть, но голос в голове шепчет:

«Не верь. Они — лишь мясо»

Я не опускаю шокер.

— Что снаружи?

Тот, с трубой усмехается криво, запекшиеся губы трескаются, проступает кровь.

— Конец. Радиация, твари. Мы запустил протокол…, но копии… они… Жрут нас.

Другие поспешно кивают, и как бы невзначай подбираются ближе. Запах от них — пот, страх.

Я отступаю.

— А оригинал? — слова срываются сами.

Седовласый замирает, глаза сужаются.

— Оригинал? Откуда ты…

Они бросаются все разом. Я бью шокером седовласого в живот. Человек падает, дергаясь в судорогах. Запах паленой кожи.

Обрезок трубы свистит в воздухе, задевает мое плечо, боль ослепляет, но я уворачиваюсь с удивляющей меня саму ловкостью; втыкаю шокер в шею тому, с трубой — хрип, падение.

Третий хватает меня за руку с шокером — пальцы словно железные. Он выворачивает мне запястье, пытаясь завладеть дубинкой. Я дергаюсь, бью его коленом в пах. Он сгибается, но не отпускает.

Его лицо слишком близко. Глаза мутные, но в глубине — паника. Не ярость. Паника.

— Ты… не понимаешь… — хрипит он, дыхание горячее, сбивчивое.

Пальцы на моем запястье сжимаются сильнее. Боль снова вспыхивает — нестерпимо. Я слышу хруст мелких косточек.

Жар в венах взвивается, как пламя костра.

«Дай мне», — её голос уже не шепчет. Он давит, расширяется, заполняет голову.

Я резко расслабляюсь, отпускаю контроль над телом. Шокер вываливается из разжавшейся ладони. Противник на долю секунды теряет равновесие — не ожидал. Я вкладываю всё — все силы что ещё осталось — в удар лбом в его переносицу.

Он воет, отпускает. Я отскакиваю. Бедро взрывается болью. Его ноги разъезжаются на скользком полу, он пытается удержать равновесие, кровь струится по лицу.

Я хватаю валяющуюся рядом трубу. Ту самую, что выронил его напарник. Металл холодит ладонь.

— Стой… — хрипит «пиджак». — Мы не враги…

В его взгляде — понимание.

Я бью. В висок, коротко, почти без запаха, с разворотом корпуса. Он падает, как мешок. Не двигается.

Тишина. Только вода из труб — плоп… плоп…

Двое других стонут. Тот, бывший обладатель трубы, дёргается, пытаясь подняться, пытаясь преодолеть паралич. Я подхожу и без слов опускаю трубу ему на затылок. Раз. Два.

Он затихает.

Седовласый лежит у стены, держится за живот. Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет ненависти. Только усталость.

— Ты какая?.. — шепчет он. — Какой номер?..

Я не отвечаю.

В голове — гул. Не её голос. Низкий фоновый шум, как если бы десятки радиоприемников одновременно пытались настроиться на частоту.

— Где она? Оригинал? — мой голос очень спокойный.

Он усмехается сквозь боль.

— В ядре. В стазисе. Мы… не смогли…

Её голос возвращается — почти человеческий.

«Ты — часть меня. Я — часть тебя».

Я стискиваю зубы.

— Я не ты!

Седой смотрит на меня странно.

— Она… говорит… с тобой? — спрашивает он тихо.

Я не отвечаю.

6

Седовласый хрипит, воздух выходит из его горла с бульканьем, как из пробитого шланга. Я стою над ним, обрезок трубы тяжестью оттягивает руку. Седовласый смотрит на меня. Глаза мутные, но взгляд цепкий.

— Она... говорит... с тобой? — повторяет он; слова даются ему тяжело, кадык дёргается под кожей.

Его взгляд останавливается на болтающейся на моей шее карточке Вайса.

– Ты... Ты... видела Вайса? Он шел сюда... К пультовой... У него приоритетный доступ... Хотел деактивировать копии... Можно только отсюда...

— Вайс мертв, — слышу я собственный голос. — Я сама деактивировала копии.

В глазах седовласого изумление мешается с болью.

– Деактивировала?.. Не может быть... Но ты же...

— Жива? Да.

— Но как?..

«Ты – сбой» – вспоминаю я.

Тревожащая мысль крутится в уставшем сознании:

«Газ не убил меня. Деактивация не подействовала на меня...»

В моих венах снова жар, но теперь он пульсирует ровнее, спокойнее. Её голос внутри хихикает:

«Скажи ему. Скажи, что мы с тобой – одно».

Я сжимаю челюсти, зубы скрипят. Боль от удара лбом все еще ноет, шишка набухает под кожей.

— Где ядро? — спрашиваю я.

Он кашляет, коротко смеётся, морщась от боли.

— Налево... в конце коридора... дверь... Там лифт... наверх... Код... 0-0-0-0... Но ты...

Голова седовласого откидывается назад, стукается о пол с глухим звуком, глаза стекленеют. Тишина наваливается, только вода капает — плоп, плоп — и гул в голове.

Я разжимаю пальцы, и труба падает, с лязгом, катится по полу. Все тело ноет. Запястье опухло, бедро дёргает болью. Кровь все сильнее сочится сквозь повязку, пропитывая ткань. Жар в венах не утихает, кожа зудит невыносимо.

«Иди. Я покажу», — её голос словно обволакивает мысли.

Иду в конец коридора. Поворачиваю налево. Дверь, тяжелая, с панелью, мигающей красным. Я касаюсь — пальцы покалывает статикой. Дверь отъезжает с шипением, выпуская воздух, прохладный, с металлическим привкусом.

За дверью — кабина лифта. Я вхожу. Металл пола холодит босые ноги. Мигает сенсорная панель. Прикладываю руку.

«ДНК распознана. Введите код».

Набираю 0-0-0-0 — пальцы дрожат.

Дверь с металлическим щелчком встаёт на место, кабина дергается и начинает подниматься с глухим гулом и лёгкой вибрацией.

Подъем медленный. Жар в венах нарастает, пот стекает по спине. Мышцы напрягаются, пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

«Расслабься. Я помогу».

Я прислоняюсь к стене лифта, закрываю глаза. Внутри — огонь. Этот полыхающий жар уже невыносим. Дыхание учащается. Воздух в кабине спертый, с неизменным запахом тлена и пыли.

Кабина останавливается с резким толчком, ноги подкашиваются. Дверь сдвигается. Коридор здесь шире, потолок ниже, осветительные панели мерцают бледным дневным светом – не красным. С обеих сторон ряды металлических дверей. Пол странный, решетчатый. Под ним видны огромные трубы в блестящей, словно фольга, оболочке.

Я иду вперед, запоздало вспомнив, что у меня нет никакого оружия. Жар в венах пульсирует в такт шагам. Кожа на руках краснеет, вздувается волдырями, зудит неаыносимо. Я царапаю — ногти сдирают кожу, кровь проступает каплями – теплая, темная.

«Не сопротивляйся. Это адаптация», — её голос спокоен, но в нем нотка...нетерпения?

Впереди — дверь. Массивная, бронирования, с панелью доступа и колонкой «штурмовального» колеса.

«Здесь».

Дверь забрызгана кровью и – тошнота комком подступает к горлу – мозгами. Тут была настоящая бойня. Три трупа. Один в окровавленном костюме; горло буквально вырвано. Некогда белая рубашка залита кровью. Другой – в камуфляже. Сидит привалившись спиной к двери. Ему размозжили череп, судя по всему, долго лупив затылком о броню двери. Рука оторвана, висит буквально на лоскутах кожи и сухожильях предплечья. Торчит окровавленный обломок кости.

Третья... я. Копия. Голая, забрызганная чужой кровью. Лежит на боку, мертвые глаза таращатся в пустоту. Зубы оскалены. Лицо застыло в жуткой гримасе. Черная слизь натекла из горла на решетчатый пол, и всё ещё капает вниз, сквозь решетку, на блестящие трубы.

Борясь с дурнотой, оттаскиваю трупы – один за другим – от двери. Жар пылает в моей крови. Я теперь ясно ощущаю её нетерпение.

Прикладываю ладонь к сенсорной панели.

«ДНК распознано. Доступ предоставлен».

Крутить колесо не потребовалось. Щелчок. Взывают приводы сервомоторов, и тяжёлая дверь медленно отъезжает в сторону с глухим гудением.

За ней — совсем небольшое помещение с креслами и консолями компьютерных терминалов. Напоминает ту комнату, где я убила Вайса, но в центре, вместо серверной колонны – платформа, с цилиндрической капсулой, прозрачной, заполненной густой мутной жидкостью. Под ногами такой же решетчатый пол, что и в коридоре, весь в змеящихся толстых кабелях.

Я подхожу ближе к капсуле, ступни прилипают к полу — здесь что-то пролито, густое вязкое, с резким запахом аммиака. Капсула гудит тихо. Изнутри, из мутной толщи, пробивается теплое свечение. Я прижимаю ладонь к прозрачной поверхности капсулы и чувствую странное тепло. Пристально вглядываюсь в густую толщю жидкости.

Внутри — женское тело, обнаженное, в позе эмбриона, в вены введены трубки, в горло вставляен толстый гофрированный шланг. Лицо — мое, но необыкновенно спокойное, даже умиротворенное. Глаза закрыты; веки слегка трепещут, как во сне.

Жар в крови буквально взрывается. Мое тело содрогаются, колени подгибаются. Я падаю на пол, ладони упираются в кабели; их обмотка странно горячая.

Её голос – теперь громкий – заполняет голову:

«Добро пожаловать домой. Я ждала».

Сознание плывет, глаза застилает туман, тело слабеет, дрожит, как в лихорадке. Мышцы расслабляются сами собой.

«Прими меня», — слова отдаются в костях; огонь разливается по всему телу; кожа трескается, и из трещин сочится черная слизь.

Оригинал в капсуле открывает глаза, смотрит на меня сквозь прозрачный корпус капсулы.

Я встаю с решетчатого пола. Тело словно не мое. Движения плавные, уверенные. Руки, не повинуясь мне, сами собой тянутся к компьютерной консоли рядом с капсулой. Пальцы набирают код — сами, без мысли.

Насосы с глухим шумом начинают откачивать жидкость из капсулы; ее уровень стремительно падает. Что-то вроде овального люка в корпусе капсулы с громким шипением сдвигается в сторону. Остатки мутной жидкости выплескиваются, брызжат мне на ноги. В воздухе разливается острый запах.

Оригинал вырывает трубки из вен и шланг из трахеи. Её зрачки расширены на всю радужку – черные, как бездна.

– Теперь мы вместе, – тот же голос, что звучал в моей голове, но теперь он исходит из её рта, хриплый, дребезжащий.

Я отступаю, но ноги не слушаются. Тело само подаётся вперёд, руки протягиваются к ней, и из моего тела, сквозь повязку под грудью вместе со слизью вырываются черные нити – тонкие, шевелящиеся.

Оригинал буквально вываливается из капсулы. Мокрое тело – скользкое, блестящее от жидкости – падает на пол с глухим шлепком. Она ползет ко мне; хрипит. Движения рваные, дёрганные.

Черные нити тянутся к ней.

«Ты не можешь... без меня», — хрипит оригинал.

Огонь в моих венах становится нестерпимым. Тело словно растворяется, мышцы тают, кости размегачаются...

7

Вены выжигает изнутри, словно кто-то медленно протягивает через них раскалённую проволоку. Каждый удар сердца — новая вспышка агонии. Нити — чёрные, блестящие от влаги, живые, пульсирующие — рвутся из моего тела, из-под рёбер, из горла. Они тянутся к ней. К той, что только что выползла из капсулы, ещё покрытая прозрачной плёнкой, словно амниотическими водами.

Нити находят её кожу. Впиваются. Срастаются. Я чувствую, как её плоть принимает их, как будто ждала всю жизнь.

Боль густая, тягучая, медленная, невыносимая, как расплавленный свинец, который заливают в каждую клетку. Она не даёт кричать. Только хрипеть.

Я снова падаю. Колени ударяются о холодный металлический пол. Пальцы вцепляются в решётку так сильно, что суставы трещат.

Её руки — мои руки — ложатся мне на плечи. Ногти впиваются глубоко, рвут кожу, но крови нет, только чёрная, маслянистая жижа.

Мы словно обнимаемся, как в порыве последней страсти. Взгляд её залитых мраком глаз словно парализует меня. Мы сливаемся. Лицо к лицу. Грудь к груди. Рёбра трещат, ломаются, расходятся, словно старые трухлявые доски. Кожа трескается и расползается, как мокрая ткань под ножницами. Под кожей уже нет мышц — только волокна. Чёрные, упругие, живые, переплетённые в плотную сеть. Они шевелятся, пульсируют, дышат сами по себе.

Воспоминания захлестнули бессвязными, равными вспышками.

…Белый халат. Мои пальцы — тонкие, с обручальным кольцом на безымянном — вводят длинную иглу в предплечье мужчины. Его глаза блестят надеждой и страхом одновременно.

— Доктор… это правда сработает?

Я — она? — киваю медленно.

— Нулевой протокол. Это даст шанс. Единственный.

Прозрачная жидкость в шприце похожа на чистейшую слезу. Он дёргается, когда игла входит. Глаза закатываются. Через несколько секунд кожа на его лице начинает идти волнами. Волны превращаются в судороги. Потом — в нечто совсем иное…

…Коридор залитый красным аварийным светом. Я бегу. Босая. Ищу. За поворотом — женщина в разорванном серебристом комбинезоне без шлема. Она пятится, глаза расширены до предела.

— Не подходи! Ты уже не ты… ты уже не…

Я бью. Быстро, безжалостно, как автомат. Она падает навзничь. Я наклоняюсь. Из горла — не изо рта, именно из глубины горла — выстреливает тонкая чёрная нить, как жало. Входит ей прямо в зрачок. Женщина дёргается раз, другой, потом затихает. И в меня вливается все. Её страх; её имя — Лина; её дети, там наверху; вкус последнего поцелуя… Всё становится моим…

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. На коже — смесь крови и чёрной слизи. Они уже не разделяются.

«Нет», — пытаюсь сказать я. Выходит только сдавленный хрип.

…Комната с капсулами. Та самая. Я лежу на столе, пристёгнутая ремнями. Это она — я, настоящая, первая. Доктор Кора Гарнье. Имя всплывает, как раздувшийся труп из гнилой болотной жижи.

Она — я — смотрит прямо в камеру, голос ровный, почти ласковый:

«Вайс, если выйдут из-под контроля, запустить полную деактивацию».

Потом она сама втыкает себе в вену иглу…

Мы улыбаемся уголком губ. И я — мы — беззвучно смеемся внутри. Смеёмся моим ртом. Тело дёргается. Кости размягчаются, как горячий воск. Позвоночник вытягивается с хрустом. Ребра раскрываются веером, пропуская внутрь её массу. Сердце — теперь одно на двоих — бьётся судорожно, потом замедляется, потом останавливается… и начинает пульсировать уже по-новому.

Новое видение.

…Я стою над телом. Руки по локоть в крови. Он кричал до последнего:

— Ты не должна была… ты не должна была!..

Я разорвала ему горло. Я убила. Все мы — это я. Все копии — это я.

Потом я — мы– убила ещё многих. Почти всех в бункере. Тех, кто прятался в технических коридорах, в серверных, в аварийных отсеках. Я находила их по запаху ужаса, по стуку сердца за дверью, по кислому привкусу пота в воздухе.

Рвала. Пожирала. По кускам. Медленно. Наслаждаясь…

Крик вырывается изо рта вместе с чёрной пеной. Я вонзаю пальцы в собственную плоть, пытаюсь вырвать нити. Мясо поддается, как перезревший плод, куски отваливаются… и тут же прирастают обратно.

«Я — человек!» — кричу я беззвучно.

И тут же, как ледяной ответ внутри черепа — мой же собственный голос, спокойный, безжалостный:

«Ты никогда не была человеком. Ты — нулевой протокол. Я тебя создала».

Последнее видение.

…Я — доктор Кора Гарнье — запускаю протокол. Мир наверху уже горел. Мы должны были стать лучше, должны были выжить… Я сама ввела себе дозу и почуствовала, как внутри что-то просыпается. Улыбнулась. А потом оно улыбнулось мне в ответ. Изнутри…

Тело поднимается. Уже не моё. Не её. Наше.

Ноги длиннее. Суставы гнутся в обратную сторону, с немыслимой гибкостью. Ногти — чёрные, изогнутые когти, острые, как лезвия. Кожа гладкая, без шрамов, без ран. Только тонкая сеть чёрных линий проступает под ней. Я касаюсь собственного лица. Пальцы проходят сквозь щёку с лёгким сопротивлением, словно сквозь тёплое желе, и выходят обратно. Я улыбаюсь. Зубы не помещаются в рот — слишком длинные, слишком острые.

В помещении тихо. На полу — лужа чёрной жижи. Остатки тряпья, что служило мне одежой. И — кожа, моя — той, что считала себя мной — лежит пустой оболочкой, как сброшенная змеиная шкурка.

Я иду к двери. Не к той, через которую вошла. К другой — в дальнем конце комнаты. Сенсор мигает зелёным. Я касаюсь. Дверь отъезжает. За ней — шлюз. Внешний. На маленьком экране горит красная надпись:

«Внутренний карантин. Уровень угрозы — критический. Выход категорически запрещён».

Я набираю код. Не тот — 0-0-0-0. А личный код руководителя проекта. Код Коры Гарнье.

Надпись становится зелёной:

«Код принят. Администраторский доступ. Выход разрешён».

С тяжёлым воем сервомоторов бронированные створки люка расходятся. В лицо бьёт поток воздуха. Не пропитанный гарью, дымом и тленом. Не тяжёлый от смерти. Свежий. С запахом мокрой хвои, дождя, смолы, земли после грозы.

Где-то щебечут птицы.

Я выхожу.

Над головой — ослепительно голубое небо. Лёгкая перистая пелена облаков плывёт в вышине. Под босыми ногами — старый потрескавшийся бетон. Сквозь трещины пробиваются тонкие травинки. Жизнь упряма…

Вдали — лес. Густой, зелёный, живой. Далеко-далеко слышен шум города — машин, голосов, жизни.

Внутри меня — тишина. Ни жара. Ни голоса в голове. Только холодное, острое понимание, словно клинок, вошедший под рёбра — я шла к этому моменту всё время. Все, кого я убила, все, кого я сожрала — они были последними, кто ещё пытался меня остановить.

Я схожу с бетонной площадки. Ступни касаются травы. Она мгновенно чернеет, вянет, растекается чёрной слизью под ногами.

Где-то очень глубоко в сознании, едва слышно, затихающий, почти человеческий всхлип:

«Прости…»

Я улыбаюсь шире. Зубы обнажаются полностью. Рот нечеловечески растягивается.

Я иду.

К людям…

…к тем, кто ещё не знает…

…что я уже здесь.