Ловцы душ

I

Мы зовем это место Пустошью.

Белая, покрытая мелким снегом равнина без единого иного пятна уныло тянется до расплывающегося в тумане горизонта. Нет, не снегом. Пылью. Пеплом, скрипящим на зубах и остающимся соленой горечью на языке. Воздух, тяжелый, удушливый, застыл, словно мутное стекло. В монотонно светящемся над головой бледно-сером небе никогда не восходит солнце.

Подобную хмарь я встретил однажды и на Земле, когда мне довелось, забыв о тепле домашнего очага, мчаться на автомобиле по бесконечной дороге, ведущей сквозь пасмурные зимние сумерки. В тот день мне почудилось, что окружающий мир навсегда утратил яркие краски. Но я ошибся: на следующее утро налетевший с востока ветер растрепал тучи, вернув синеву.

Пустошь же не меняется никогда, сколько бы ни прошло времени, сколько бы ты ни прошел. Это мертвый мир.

Белая равнина и серое небо, небо всегда темнее земли. Полупрозрачная, низко стелющаяся дымка, в которой иногда мерещатся лица давно исчезнувших людей. Неумолкающий гомон, едва различимое бормотание — кажется, если замереть и прислушаться, то получится разобрать отдельные слова, понять, что пытаются донести до тебя голоса, звучащие над покрытой пеплом равниной. Только кажется.

— Дэн, у тебя осталось тридцать минут.

— Спасибо, Кана, — я кивком поблагодарил невидимую собеседницу.

Тридцать минут? Значит, я брожу здесь пять с половиной часов. Четверть суток — допустимый предел нахождения человека в Пустоши, разрешенный медицинскими нормами. Не знаю, как и на основе каких параметров его высчитывали ученые, впрочем, меня, в отличие от Сони, никогда не интересовало внутреннее устройство ВеШек. Главное, что технология «Второго Шанса» действительно работает.

Тридцать минут. Я ускорил шаг, уверенно двигаясь вперед, к невидимой пока цели. След, по которому я шел последние полтора часа, обрел четкость, а значит, беглец был близко. В голове включился внутренний хронометр. Я успевал.

Двадцать четыре минуты. Меня по-прежнему окружала безжизненная пустыня. Над головой нависало мрачное небо. Раздражающе бубнили опостылевшие за несколько часов голоса. Туман клубился вокруг ног, лип к штанинам.

След обрывался. Я наконец-то догнал беглеца.

Я опустился на колени, осторожно сгреб в сторону пепел. По ним обнаружилась каменистая растрескавшаяся земля, из которой пробивался ярко-зеленый росток. Хрупкий, крошечный, с двумя едва наметившимися листиками. Сегодня мне достался довольно молодой беглец.

— Кана?

— Начинаю проверку, — отозвалась напарница.

Где-то в лаборатории, существующей за границей траурного неба, мощные компьютеры, подключенные к Кокону, обрабатывали терабайты информации, идентифицируя найденную мной сущность. На мой взгляд, совершенно излишнее занятие: за все время использования ВеШек не было ни одного случая, чтобы ловец ошибся с целью. Но протокол есть протокол, и лучше перестраховаться сейчас, чем расхлебывать последствия потом.

Я ждал. Едва светилось сумеречное небо. Или свет все-таки шел от шепчущей о чем-то своем земли? Слегка покачивался, словно от несуществующего сквозняка, потревоженный росток.

— Подтверждено. Прасюк Антон Егорьевич. Дата рождения: двадцать восьмое января две тысячи сто второго года. Дата смерти: семнадцатого мая две тысячи двадцать первый, двадцать три часа сорок четыре минуты, — доложила Кана. — Приготовься, Дэн. Запускаю программу возврата. Два… один… поехали!

Почему-то девушка никогда не начинала отчет с цифры три. Я смотрел, как исчезает окружающий мир. Наши въедливые эскулапы рекомендуют при возвращении закрывать глаза, но я часто игнорирую добрые советы.

Серое небо обрушилось вниз и зарылось в бледный саван раскрывшей ей объятия земли. Пустошь растворялась, обращаясь в бесконечную бесцветную дымку, где не было ничего. Кроме… внимательного взгляда холодных светлых глаз. В окружающей мгле мне неожиданно померещилась призрачная фигура. Что за?!..

В следующее мгновение переход завершился, оставляя Пустоши ее тени.

Плотная крышка откинулась. В глаза ударил неяркий свет висящей в кабинете лампы. Я сморгнул невольные слезы, прищурился, в очередной раз ощутив острое желание найти и надавать по ушам умнику, придумавшему установить плафон прямо над Коконом. Ватная голова ожидаемо гудела, во рту ощущалась привычная сухость, вызванная обилием вкачанных в меня лекарственных препаратов.

— Доброе утро, сынок. Как себя чувствуешь? — сухонькие пальцы пожилой медсестры ловко справлялись с фиксирующими ремнями.

Судя по настенным часам, близился вечер, но Галина Ивановна всегда приветствовала меня одними и теми же словами. Честно признать, иссушенное морщинистое лицо с радостной улыбкой и лучистыми ясными глазами, которое я видел каждый раз по возвращению из Пустоши на протяжении последних пяти лет, давно ассоциировалось у меня с материнским. Мать, умершую от рака, когда мне не было и четырех, я не помнил, но считал, что у нее должен быть такой же добрый светлый взгляд.

— Нор..мально, — я сглотнул вставший в горле комок.

Не удовольствовавшись ответом, старушка ловко прощупала пульс и лимфоузлы на шее, изучила зрачки и язык, больше доверяя рукам и глазам, чем показаниям приборов на внешней стороне Кокона. И только завершив обследование и убедившись, что все и правда в порядке, строго велела отдыхать и ушла к столу. До меня донеслись тихие щелчки клавиш — Галина Ивановна печатала отчет для исследовательского отдела, курирующего ВеШки.

По правде говоря, заниматься этим следовало мне и Кане, но моя напарница сразу же ультимативно заявила, что не собирается возиться с документацией. Я тоже не любил бумажную волокиту, постоянно отодвигал нудную работу «на потом» и благополучно забывал про нее, доводя до белого каления бюрократов из «Института Исследования Человека», по-нашему, Центра, работающего над технологией «Второго Шанса». В итоге добросердечная Галина Ивановна взяла на себя эту обязанность, чем буквально спасла меня и моего медиума.

Гудение вентиляторов, мерный писк приборов, щелканье клавиатуры убаюкивали. Я упорно боролся с дремотой, предпочитая потерпеть и выспаться дома, в нормальной постели — от ортопедически правильного ложа Кокона у меня неизменно затекала шея. Скучал, вынужденно ожидая, пока пройдет вызванное медикаментами онемение, с первого раза усвоив: главное после пробуждения не торопиться, иначе несколько дней все мышцы будут ныть, словно от жесткой тренировки в спортзале.

Выключил бы кто еще проклятую лампу!

Отворилась дверь. Скрипнуло разворачиваемое кресло.

— Аркадий Григорьевич? Получилось?

— Отлично. Дня через два-три очнется, лучше прежнего, — ответил на вопрос медсестры густой сочный бас. — Денис у нас ловец опытный, со стажем.

В поле зрения появилась худая вытянутая физиономия с впалыми, небрежно выбритыми щеками и серьезными утомленными глазами.

— Уже проснулся?

— Угу, — в голове немного прояснилось, и я решил, что достаточно провалялся. Сел, отцепляя многочисленные датчики. Приборы, протестуя, запиликали, я оборвал их возмущенный писк щелчками тумблеров.

Аркадий Григорьевич помог мне выбраться из Кокона, поддержал, пока я пережидал минутный приступ головокружения, довел до стоящей у стены софы. Галина Ивановна протянула приготовленную бутылку со смесью. Я поморщился, залпом проглатывая горько-кислую жидкость. Инновационная разработка фармацевтики разом заглушила резь в пересохшем горле и прибавила сил. Но я не понимал, почему нельзя было придать «адскому вареву» приятный вкус?

— Обычно ты быстрей справляешься, — шутливо упрекнул Аркадий Григорьевич.

Врач устроился рядом со мной на низкой софе, вытянув длинные ноги и заложив за голову руки. Трудная операция завершилась успешно, и он наконец-то смог расслабиться.

— Время-то упустили. Сначала олухи-биолухи со своими пробирками провозились, — ворчливо отозвалась медсестра, доставая из ящика чашки и коробку с заваркой. — Затем Кирилл, новенький наш, потерпел фиаско. Часов двенадцать-то и прошло, след потускнел.

Я неопределенно пожал плечами: приходилось и сложнее. Обвел взглядом комнату, не меняющуюся с начала эксперимента. В углу шкаф с медикаментами и картриджами для ВеШки. Рядом столик медсестры с дешевым компьютером. Над ним дурацкий агитплакат Института Исследования Человека — разбитые песочные часы и надпись «Мы будем жить вечно!». Большую часть пространства занимала металлическая громада Кокона, от которого по линолеуму протянулись толстые змеи проводов. Часть их вела к рабочему месту Каны: двум громоздким стеллажам с глухо запаянными блоками, между которыми располагался широкий выключенный сейчас монитор. Другая исчезала в стене, соединяя мой Кокон с находящимся в соседней комнате, где в настоящий момент спал некий Прасюк Антон Егорьевич.

— Кана уже ушла?

Точно отвечая на мой вопрос, в комнату вбежала девица восемнадцати лет. Первыми замечались выкрашенные в ярко-оранжевый цвет длинные волосы, забранные в два легкомысленных перевитых заколками-рожицами хвоста. А затем случайный наблюдатель попадал под очарование огромных васильковых глаз, веселых и капельку наивных.

Сегодня девушка отдала предпочтение летнему синему платьицу, перетянутому в тонкой талии широким плетеным пояском. На запястья уже успел вернуться десяток разномастных браслетов, а на пальцы — коллекция дешевых цветных колец, которые ей предписывалось снимать на время работы. В правой руке она стискивала сверкающую стразами сумочку, на которой болталось очередное ушастое порождение японской мультипликации. Анна Канарейкина, требующая, чтобы ее звали исключительно Кана, была заядлой поклонницей аниме, очередным примером доказывая: все медиумы в душе немного дети.

С приходом девушки в комнате сразу стало оживленнее — слова лились из нее нескончаемым потоком.

— Галина Ивановна… О, Дэн, проснулся?! Аркадий Григорьевич, здрасьте. Денис, как ты самочувствие? Нормально? Галина Ивановна, я оставлю флешку у вас на столе, вы ее сами сдадите вместе с отчетом. Хорошо? Я тогда побежала?..

— Стоп! Куда? — строго оборвал балаболку врач, успевший схватить ее за руку, прежде чем девушка выскочила из комнаты. — Тебе по нормативам еще полчаса отдыхать положено. А про плановый медосмотр ты, похоже, вообще забыла?

Васильковые глаза поскучнели.

— Аркадий Григорьевич, войдите в положение. У меня через двадцать минут лекция по «Теории принятия решений». Ведет замдекана, мужик вредный, обязательно отметит посещаемость, а я и так уже два последних занятия прогу… пропустила в связи с чрезвычайными обстоятельствами!

Хоть и не скажешь по внешнему виду и манере поведения, моя напарница довольно серьезная девушка. По крайней мере, в отличие от меня Кана думает о своем будущем, умудряясь совмещать работу в центре «Второго Шанса» и учебу в университете.

— Пустите ее, Аркадий Григорьевич, — старушка протянула благодарно кивнувшему врачу чашку горячего чая с лимоном. — Вишь, энергия и так через край бьет. А осмотр ведь и завтра пройти можно?

— Ладно, беги, — вздохнул мужчина, уточнил. — Но чтобы в следующий четверг полдесятого была у Кирилла Павловича в кабинете как штык, запомнила? Иначе не допущу до дежурства.

— Буду, — легкомысленно пообещала девушка, и я понял, что Кана появится в клинике как обычно, без пяти одиннадцать, перед самым началом нашей смены. — До свиданья, Аркадий Григорьевич, Галина Ивановна. Чмоки, Дэн. Не спи, где попало.

Девушка захлопнула дверь, не догадываясь, какую козу мне подстроила. Врач мигом принял охотничью стойку, напоминая учуявшую зайца борзую.

— Про что это она?

— Было дело, — отмахнулся я. — Погода-то почти летняя. Разморило на солнце, вот и задремал на лавочке в парке. Ничего особенного, с каждым случается, — встал, лелея надежду слинять прежде, чем разразится гроза. — Пойду я домой, отсыпаться.

Не успел.

— Ты слишком много работаешь, Денис, — Аркадий Григорьевич, недовольно прищурившись, изучал график дежурств на ближайший месяц, висевший на стене. — Угробить себя решил?

— Послушай, сынок, правильно Аркадий Григорьевич говорит, — поддержала врача Галина Ивановна. — Парень ты молодой, хороший. Подорвешь здоровье-то, будешь мучиться.

— Воскресите. Медицина сегодня буквально способна мертвого поставить на ноги, — мрачно пошутил я, предчувствуя неприятный разговор. — У меня всего девять вахт.

— А положено три, в исключительных случаях, пять, — категорично прервал оправдания мой непосредственный начальник. — Я Катерине уши оборву, если снова будет потакать твоим просьбам. Ты сколько отпуск не брал? С ноября? А сейчас уже май!

— Большинство людей отсиживают на работе десять месяцев в году, пять дней в неделю, по восемь часов, — раздраженно буркнул я. — И ничего.

Я устал и находился в данный момент не в настроении выслушивать нотации.

— Большинство людей не накачивают наркотиками по уши и не отправляют с завидной регулярностью в увлекательное турне на тот свет.

Аркадий Григорьевич возглавил местное отделение «Второго Шанса» полгода назад. Специалист он был высококлассный, опытный, только чересчур негативно воспринимал всякое нарушение режима «работа-отдых» со стороны подчиненных, хотя сам мог дежурить по три дня, перехватывая пару часов сна в кабинете.

— Ловцов очень мало…

— Вот и не надо вести себя так, чтобы их стало еще меньше! — врач сверился с часами, неохотно поднялся. — Дима уже вернулся — пойду, проверю, как дела у его бригады. Да и вечерняя смена скоро должна заступить на вахту.

— Поберегли бы и вы себя, — заикнулась сердобольная медсестра.

— Ничего. Через пару часиков Кот появится, тогда и отдохну. Спасибо за чай, Галина Ивановна, — врач взялся за дверную ручку, сурово посмотрел на меня. — Уяснил, Денис? Дорабатываешь две недели, и чтобы весь июнь я тебя в клинике не видел. Иначе отправлю в Центр подтверждать карту соответствия.

И тот же месяц я истрачу, сдавая анализы и проходя несчетные бессмысленные тесты? Не радовала меня перспектива подобного развлечения. Придется отправляться в положенный отпуск, хотя оставалась надежда, что главврач закружится в царящей в клинике суматохе и в очередной раз все забудет.

Я прекрасно понимал позицию начальника. Четыре года безупречной работы подтвердили безопасность использования Кокона — после выпуска в серию не было зафиксировано ни одного случая гибели спасателя. Тем не менее проект оставался экспериментальным и велся под строгим контролем Центра, тщательно отслеживающим состояние ловцов и медиумов.

Может статься, Аркадий Григорьевич прав, и постоянное нахождение в ВеШке через десяток лет еще аукнется мне. Я не хотел задумываться об этом. Я просто знал, что каждое мое погружение в Пустошь — это шанс спасти чью-то жизнь.

II

В середине двадцать первого века от Рождества Христова биоинженерия достигла уровня, позволяющего в считанные часы из нескольких клеток вырастить в пробирке человека. Технология не нашла применения. Куклы с телом взрослого и сознанием новорожденного младенца оказались никому не нужны, а учитывая перенаселенность планеты и очередной срыв космической программы, и вовсе лишними.

Спустя еще двадцать лет двое русских эмигрантов, Владимир Белов и Станислав Щукин, работавших в крупной американской компании Ellisium Inс, собрали устройство, способное считывать информацию, хранимую человеческим мозгом.

Пресса подняла грандиозную шумиху. Заголовки газет пестрели сообщениями о скором обретении бессмертия — Ellisium Inс сулила, что любой человек в недалеком будущем сможет снять электронный слепок личности и создать дубль-клона. В телешоу видные деятели бурно обсуждали этические и правовые вопросы, Церковь вяло опротестовывала использование бионосителей, обыватели с нетерпением ждали обещанной Вечности, а отдел, возглавляемый Беловым, пропадал на работе круглыми сутками, пытаясь справиться с неожиданной проблемой. Дубль-клонов, получавших всю память донора, нельзя было назвать людьми. Скорее, они оказались послушными игрушками, не обладающими ни эмоциями, ни собственной волей — словно им не хватало той самой души, существование которой упорно утверждала религия и отрицала фундаментальная наука. Фурор, вызванный грандиозным открытием, быстро угас. Работы продолжались, втихую и уже по всему миру.

Кокон стал открытием начала двадцать второго века, приведшим к появлению ловцов и медиумов. Менее одной тысячной процента — число людей, обладающих редкой способностью отправиться по ту грань бытия, «поймать» ускользнувший призрак и вернуть его в наш мир. Ловцы душ, к которым по нелепой прихоти судьбы, ошибке генного кода или божьему промыслу отношусь и я.

Я не знаю, что на самом деле представляет собой Пустошь. Наверно, не найдется ни одного человека, кто смог бы достоверно объяснить природу покрытой пеплом равнины. Возможно, это та самая ноосфера, информационная оболочка Земли, о существовании которой заговорили еще в двадцатом веке. Возможно, что-то принципиально иное.

Для меня Пустошь — мир, где можно получить второй шанс.

Кафе «Калейдоскоп» давно превратилось в излюбленное место встречи ловцов и медиумов, своеобразный клуб по интересам. Учитывая, что находилось оно по пути между клиникой и моим домом, я тоже частенько захаживал в данное заведение. Здесь не умели готовить салаты и вечно пересаливали рыбу, зато подавали отменный чай — настоящий, цейлонский, с сушеными травами и фруктами, нечета суррогату из пакетиков. Самое верное средство от усталости после сложного погружения.

— Эй! Дэн! Денис Коробков! — от одного из столиков мне, приглашая, махал старый знакомый Ванька Ветрогонов.

Я всегда удивлялся, как тридцатилетний рыжеволосый здоровяк ростом два с лишним метра и косая сажень в плечах умудрялся помещаться в Коконе, тем не менее Иван являлся одним из старейших ловцов, участвовавших еще в первых, экспериментальных запусках ВеШек восемь лет назад.

Я безразлично пожал плечами и направился к нему. Ваньку, как всегда, окружала шумная компания. То ли людей привлекала необычная внешность — богатыря с густой огненно-рыжей бородой было видать за версту — то ли слава опытнейшего ловца, но, скорей всего, причина крылась в редком даре рассказчика, которым обладал Иван.

Пару ребят, поступивших на работу полгода назад, я неплохо знал — общались, случалось, в «Калейдоскопе». Девчонку-медиума встречал на какой-то корпоративной вечеринке — имени ее я не помнил, но лицо показалось знакомым. Еще двоих видел впервые. Один из них, худенький лохматый подросток лет шестнадцати, с готовностью подвинулся, уступая мне место.

— Дэн, знакомься, Кирюха и Витек, новые бойцы нашего невидимого фронта. Кирилл, это Денис Коробков, Счастливчик Дэн, первый ловец в мире, легендарная личность между прочим.

— Не боишься, что зазнаюсь? — осадил я друга, благодарно кивнул официантке Лиде, принесшей тяжелый керамический чайничек и вазочку с фруктовым мороженым: один из бонусов постоянного клиента — в кафе помнят о твоих вкусах.

— Молодежи полезно знать тех, кто исправляет ее ошибки, — веско возразил Иван. Я покосился на виновато опустившего голову подростка, промолчал. Рыжий усмехнулся в роскошную бороду и добавил. — К тому же до Соньки тебе далеко, как до Китая. Слышал, Герцогиня поставила новый рекорд? Самое короткое удачное погружение — четыре минуты пятьдесят одна секунда!

Я поперхнулся, уважительно присвистнул.

— Сильна!

— А то! Фирма веников не вяжет! — здоровяк дружески похлопал меня по спине. Учитывая, что рука у знакомого была тяжелая, я едва не слетел с диванчика.

— Убьешь ведь!

— Воскрешу! Тебя, как штатного сотрудника, вне очереди, — привычно отшутился товарищ, неожиданно посерьезнел. — Слушай, поговорил бы ты с Сонькой, к тебе-то она прислушается. Нечего девушке водку хлестать как жэковскому сантехнику.

— Празднует удачное погружение? — иронично хмыкнул я, наткнулся на хмурый взгляд Ивана, почувствовал, что сморозил глупость, и стер улыбку. — Что-то случилось?

— Мы когда с американцами работали года четыре назад, к нам ребята их приезжали по обмену, помнишь, была в группе симпатичная чернявая девчонка, Кирой звали? Санек к ней клеился, а она делала вид, что по-русски ни бум-бум, — Иван дождался моего утвердительного кивка. — Сонька наша с американкой, вроде как, сдружились, в интернете переписывались, в гости летали. А в прошлые выходные Кира эта вместе с бой-френдом разбилась в автокатастрофе. То ли Гарри его звали, то ли Картер, кстати, также ловцом был неплохим. Может, глюканул автошофер, но, скорее, ехали на ручном и не справились с управлением. Машина пробила ограждение и вылетела с дороги, а там обрыв, отвесный склон метров двести. Вытащить их не получилось.

Он помолчал, я тоже, отдавая дань памяти погибшим.

Мы еще не победили смерть окончательно. Иногда из-за накладок био-инженеров не выходило своевременно создать новое тело. Порой мозг оказывался настолько сильно поврежден, что снять дубль-клон становилось невозможно. Случалось, опаздывали мы. Чтобы найти заблудившуюся в Пустоши душу у ловцов есть одни сутки, ровно двадцать четыре часа с момента смерти, затем призрак исчезал безвозвратно.

— На официальном сайте Центра вывесили некролог. Погибли во цвете лет, вечная им память и все полагающееся. Сонька как прочла, сама не своя сделалась. Я пробовал ее утешать, она посоветовала не лезть в чужие дела. Ты ж знаешь, недолюбливает меня Герцогиня.

— Где Соня? — я встал. Ванька махнул в сторону прилавка.

— Лидка, добрая душа, ее в служебное помещение отвела. Ты уж будь там поласковей. Герцогиня лишь на вид кажется непробиваемой, а внутри ранимая, что твоя роза из теплицы.

— Угодны ли наши деяния Богу?

Неожиданный вопрос заставил меня замереть на пороге, растерянно глядя на пшеничную макушку. Девушка казалась, как никогда, маленькой и хрупкой — тронь и сломаешь. Худенькие плечи, торчащие из разрезов модной кофточки, опущены, фарфоровые руки бессильно лежат на коленях. Короткие растрепанные волосы полностью скрывают лицо, заставляя гадать о его выражении.

— Соня…

— Алчущие власти над смертью должны познать всю тщетность своих чаяний. Ибо, что есть жизнь, как не ожидание неизбежного конца?

Девушка подняла голову. Светло-карие, почти песочного цвета, глаза оказались совершенно сухими, только блестели ярче обычного. На бледных щеках проступили алые лихорадочные пятна. Первый раз в жизни я видел, чтобы Герцогиня напилась.

— Они жаждали обрести спасение! Напрасно! Земля к земле, прах к праху, пыль к пыли! Темные воды Стикса безвозвратно поглотят надежды всех усопших.

— Достаточно, — я отставил в сторону почти пустую бутыль.

Учитывая комплекцию девушки, удивительно, что она до сих пор не отключилась. Соня без возражения отдала выпивку, по-прежнему смотря на меня немигающим совиным взглядом, словно ожидая ответа на заданный в самом начале вопрос.

— Послушай, Одуванчик, — я сел рядом, собрался обнять девушку, неуверенно замер на полпути и, подумав, все-таки притянул Соню к себе. Она доверчиво, как раньше, склонила голову мне на плечо. — Невозможно спасти всех.

Я ненавидел эту фразу, жестокую арифметику, скрытую за ней. Один ловец может вытащить тридцать-сорок человек в год. На весь наш полуторамиллионный областной центр приходится всего около пяти десятков ловцов и столько же медиумов — и это с учетом, что в городе расположено отделение «Института Исследования Человека». Про сельскую местность даже упоминать не следует. Только в дорожно-транспортных происшествиях ежемесячно погибает людей больше, чем мы способны вернуть за целый год!

— Пока невозможно. Модернизация Кокона ведется непрерывно. Вспомни, с чем приходилось работать шесть лет назад и что мы имеем теперь! — я сам поражался, какую бессмыслицу несу. Никогда не любил и не умел утешать. — Одуванчик, настанет время, когда нам больше не придется терять дорогих людей, — я помрачнел, вспомнив первое погружение. — Никому не придется. И поэтому не надо говорить, что наши усилия бессмысленны.

Я почувствовал, она вздрогнула. Карие глаза спрятались за пологом густых черных ресниц. Губы тихо прошептали.

— И в те дни земля возвратит вверенное ей, и царство мертвых возвратит вверенное ему, что оно получило, и преисподняя отдаст назад то, что обязана отдать.[1]

— Верно, — согласился я, покосившись на обломки дорогого планшета у стены, хотя апокриф, повествующий о судном дне, вряд ли стоило считать уместным в данной ситуации. Герцогиня тяжело и как-то обижено вздохнула-всхлипнула и что-то неразборчиво пробормотала.

— Соня? — на мгновение показалось, что девушка внезапно уснула, но я ошибся. Герцогиня широко распахнула янтарные глаза и тихо попросила.

— Проводи меня домой. Пожалуйста.

Я, не разуваясь, ввалился в комнату и устало плюхнулся в услужливо подкатившееся кресло.

Тяжелый выдался денек. Тяжелый и странный. Есть нечто противоестественное в том, чтобы дружески обнимать, выслушивая пьяный бред, а затем провожать до дома девушку, с которой у тебя ничего нет и быть не может.

Мне в принципе не везет в отношении противоположного пола. На дискотеки не хожу, библиотеки нынче не в моде, знакомиться на улице пошло, в интернете — опасно. Так и живу бобылем. И проблем меньше, и нервы целее.

Я пространно смотрел в потолок, лениво покачивая ногой. Вроде я неплохо знал Соню, в конце концов, восемь лет общаемся, но ее сегодняшний поступок смутил меня.

Кем была для нее погибшая Кира? Иностранная коллега по работе, подруга по переписке явно не настолько близкий человек, чтобы напиваться до потери пульса. Тем более Соня раньше принципиально не брала в рот спиртного.

Американка заинтриговывала.

Поборов лень, я подкатился к столу, скомандовал: «Консоль!» Домашний компьютер послушно вывел на стену экран, под пальцами высветились голографические клавиши.

Я залогинился под своим именем на официальном сайте Центра, привычно проигнорировал требовательно мигающий значок почты — небось, опять бюрократы из исследовательского отдела возмущаются — и перешел в колонку новостей. Мне не была известна ни фамилия Киры, ни ее рабочий псевдоним, но я здраво рассудил, что отыщу необходимую информацию в официальном некрологе.

Я мотал ленту, быстро просматривая заголовки. Не то, не то. «Климов прогнозирует в ближайшее время концептуальный прорыв в развитии технологии «Второго Шанса». Обещанный прорыв от Андрея Анатольевича, возглавляющего русских исследователей Кокона, мы ждем уже второй год. «Пустошь. Игра подсознания». Очередная чушь, призванная объяснить феномен, из-за которого абсолютно все ловцы видят в наркотическом сне покрытую пеплом пустыню. Опять не то.

Кажется, нашел! «Разбился ловец…». Я щелкнул по ссылке, открывая статью. Система, подстраиваясь под пользователя, автоматически перевела иероглифы на русский язык.

«В понедельник около восьми утра разбился прогулочный самолет Катран-27, пилотируемый ловцом Маюкой Такаго, рабочее имя — Летчик. Причиной трагедии, по предположению экспертов, послужила самопроизвольная остановка двигателя…»

Вечная память, как говорится. Самая надежная техника время от времени ломается, впрочем, порой на нее же грешат, если не находят иного, сколь-либо удовлетворительного объяснения — машина-то шум поднимать не станет, в отличие от людей.

Я перешел на следующую страницу. А вот, наконец, некролог Кире.

«Нью-Йоркское отделение Ellisium Inс выражает соболезнования родственникам погибших в автокатастрофе Киры и Гектора Браун…

Помним, любим, скорбим…»

Я закрыл статью — фамилию американки я выяснил, а читать стандартный текст, отдающий фальшью, у меня не возникало никакого желания — изумленно хмыкнул и открыл следующую.

«В реке найдено тело Лолиты Маккерман, пропавшей вечером в воскресенье. Полиция продолжает расследование, является ли гибель девятнадцатилетней студентки несчастным случаем или преднамеренным убийством…»

Напасть какая-то! Три происшествия на выходных, четыре ловца погибли, и ни одного не удалось вытащить обратно. Иван бы не преминул пошутить по поводу мирового заговора или происков инопланетян.

Я свернул новостную ленту, вбил в поисковике фамилию Сониной подруги. На экране высветилось досье, неполное, конечно, — только та информация, которую Кира пожелала выложить в свободное пользование.

Для доступа к закрытым файлам требовалось получить либо личное разрешение самой девушки, либо расширенные полномочия, которыми я обладал, когда работал в экспериментальном отделе. Например, для Герцогини, до сих пор трудящейся в лаборатории, в моей анкете белых пятен нет. Полезной информации там, правда, тоже немного: стандартный минимум, необходимый, чтобы от меня отвязались бюрократы из Центра — я давно забросил обновлять персональную страницу, в отличие от американки, судя по статусу, заходившей на сайт неделю назад.

Я быстро пробежался глазами по строчкам на экране.

«Кира Антуанетта Браун, в девичестве Кариоли, двадцать семь лет. Муж — Гектор Самуил Браун. Детей нет. Ловец, стаж — пять с половиной лет. Увлечения: путешествия, рисование, 3D-игры. Любимые фильмы, любимые книги…»

С выложенных в альбоме фотографий задорно улыбалась чернявая толстушка. На большинстве картинок компанию ей составлял серьезный молодой человек, вероятно, муж. Где-то пампушку окружали такие же веселые девчонки. Я даже обнаружил хмурую скучающую Соньку на фоне Статуи Свободы.

Разочарованно щелкнул ногтем по черному крестику, закрывая страницу, откинулся назад, заложив руки за голову. В биографии Киры, ожидаемо, не нашлось ничего сверхъестественного.

Мысленно обругав себя за нелепый интерес к Сониной знакомой и впустую потраченное время, я выключил компьютер и наконец-то отправился в кровать.

___________________________________________________________________________________________________

[1] Енох.Сборник христианских апокрифов.

III

Серый-серый мир, не ведающий ни сочной зелени молодой травы, ни глубокой синевы весеннего небо, ни алого костра маков, ни рыже-багряного карнавала осени, ни даже ослепительной белизны первого снега. Будто у художника-творца закончились краски, и он рисовал Пустошь простым карандашом.

Скучный-скучный мир, не испытывающий ни радости, ни горя, ни злобы, ни любви. Неизменный мир, застывший в одном мгновении, как черно-белая выцветшая фотография в старом альбоме.

Пришедшие сюда не ищут необычных впечатлений и новых знакомств. Они устало дремлют под неясное бормотание едва слышимых голосов, медленно растворяясь в низко стелющейся над землей дымке.

Снятся ли им сны? Не знаю. Люди, спасенные ловцами, не помнили ничего с момента смерти и до самого пробуждения.

— Дэн, что-то случилось? — встревожено спросила Кана, уловив отголоски моих эмоций.

— Ничего.

Одинокий-одинокий мир. По странным здешним законам ловцы никогда не встречаются друг с другом. Есть только ты и бесконечная пепельная равнина, и низко нависшее небо, и вездесущий туман. Ты и Пустошь. Она всюду. Над тобой, под тобой, вокруг тебя. В тебе.

— Может, вернешься? — неуверенно предложила напарница. Голос Каны заставил меня отвлечься от размышлений и сосредоточиться на задании. Раз моя связная паникует, значит, я, и впрямь, увлекся.

— Нет. Все в порядке.

Я опустился на корточки, растер пальцами щепотку пепла, зажмурился, привычно сосредотачиваясь на внутренних ощущениях.

Беглец был рядом.

Нашел я его шагов через двести. Крупный антрацитовый камешек, похожий на уголек, резко выделялся на фоне сыпучего серого песка. Еще один необъяснимый феномен Пустоши — призраки принимали форму минералов или растений, изредка животных, никогда людей.

— Кана? — я бережно сжал «уголек» в ладони. Камешек оказался шероховатым и чуть теплым. Живым. Я чувствовал слабое биение внутри него, будто стук несуществующего сердца.

— Начинаю проверку, — откликнулась напарница.

Отзываясь на ее слова, камешек в руке потеплел, разогрелся, став приятно горячим, как галька на морском пляже в солнечный день. Я ждал, от скуки разглядывая однообразный горизонт, тонкую линию, где серое небо сливалось с пепельной землей.

Почти на границе двух сфер неподвижно стоял человек и задумчиво смотрел вверх. Черный неясный силуэт на светлом фоне не позволял определить ни пол, ни возраст.

Я недоверчиво прищурился, убедился, что не ошибся. Вскочил на ноги, замер, не в силах выбрать: бежать, пытаясь достичь незнакомца, или не двигаться с места. Раскалившийся камешек потяжелел, оттягивал руку, больно обжигал кожу. До человека, смотрящего в небо, могло быть как пять миль, так и двадцать пять: расстояние в Пустоши — вещь обманчивая.

— Приготовься, Дэн. Запускаю программу возврата…

Голос Каны вывел меня из оцепенения.

— Подожди!

— Два, один… поехали!

По щелчку переключателя на Пустошь пало покрывало беспросветной ночи. Непроглядная тьма в мановение ока поглотила и меня, и горизонт с далеким незнакомцем, и вспыхнувшую в кулаке сверхновую, и прозвучавший в ватной тишине вопрос.

«Почему ты просишь, чтобы я вернулся?»

— Трудное погружение? — участливо спросил Иван. Вопреки обыкновению нынче рыжий богатырь отдыхал в «Калейдоскопе» один.

Я отрицательно покачал головой, устало подпер рукой щеку. «Уголек» оказался семилетним мальчишкой. То ли потому, что Кокон отлаживали, не учитывая особенности детского организма, то ли травматический шок оказался слишком сильным, бригаде наших реаниматоров пришлось бороться с так называемым синдромом «ложной» смерти, когда абсолютно здоровый организм упорно отказывается жить. Впрочем, это не первый случай в практике Аркадия Григорьевича, и я верил, что медики справятся и вытащат пациента. Поэтому трудности были, но не у меня.

— Сегодня здесь пустовато, — заметил я, недоуменно оглядывая свободные столики.

— Ребята на речку укатили купаться, — отмахнулся ловец.

— Ясно, — мне стала понятна причина отсутствия постоянной компании восторженных слушателей. Сам Рыжий, к моему большому удивлению, плавать не умел, учиться не собирался и любые водоемы, будь то речки, озера или мелкий искусственный пруд для разведения карпов, обходил стороной.

Иван подозрительно прищурился.

— У тебя выражение лица, словно ты увидел вживую Пресвятую Троицу, Будду и Аллаха одновременно.

— Я сегодня встретил беглеца, не желающего возвращаться, — я тяжело вздохнул и рассказал о прозвучавшем перед пробуждением вопросе.

— Вздор! — отмахнулся Иван. — Продлить свое бытие как можно дольше — естественное желание любого живого организма. Мало ли, что фармацевты добавляют в растворы, которыми нас пичкают, — еще и не такое померещится. Я, например, неделю назад при возврате наблюдал бабочек.

— Бабочек?

— Бабочек, — серьезно подтвердил Ванька. — Ажурных таких, мультяшных. Кислотно-желтых. Кана пришла бы в восторг.

— Да. Наверно, ты прав, — согласно кивнул я, так до конца не избавившись от грызущего внутренности червячка беспокойства. — Слушай, ты же много баек о ловцах рассказываешь. Нет среди них историй про встречи с людьми в Пустоши?

— На сайте Центра полно похожей ерунды, стоит заглянуть на соответствующие форумы. Мы тут все непризнанные гении, особенно анонимно! Герцогиня наша тоже балуется время от времени.

— Не знал, — растеряно покачал я головой.

— Откуда? Ты никогда не придавал значения мелочам. Не удивительно, что Сонька в конце концов ушла от тебя — ни одна девчонка не выдержала бы.

— Тебя не касается, — довольно резко оборвал я. — Наши с Соней отношения в прошлом. Оно и к лучшему.

Ванька невозмутимо пожал плечами.

— Помнишь, как все начиналось восемь лет назад? Экспериментальный проект совместный с американцами, китайцами и японцами. Двадцать пять добровольцев, вдохновленных дерзкой идеей бросить вызов основам мироздания, — Ванька иронически и вместе с тем грустно усмехнулся. — Половина сбежала после первых неудач. Екатерина, Олег, Сергей — они так и не проснулись. Я тоже подумывал уйти. Дэн, это реально страшно: закрывать глаза, не ведая, будет ли что-нибудь «после». Но вы с Сонькой не испытывали сомнений. Вы, казалось, одержимы Пустошью и раз за разом слепо ныряли в омут. И Пустошь всегда отпускала, точно зная, что вы обязательно вернетесь обратно. Ты и сейчас живешь ею. Что ты пытаешься отыскать?

— Я спасаю людей! — разговор нравился мне меньше и меньше.

Иван тяжело вздохнул.

— Денис, ты хоть раз задумывался о будущем? Тебе двадцать семь. Сколько ты еще пробудешь ловцом? Лет пять? Больше не позволят — опасно. Времена изменились. Никто не захочет брать ответственность. Что ты намерен делать дальше?

— Придумаю что-нибудь, — отмахнулся я, слабо представляя, чем буду заниматься в следующем месяце, не то что через пять лет.

Ванька укоризненно качнул головой, но не стал продолжать неприятную тему, огорошив другой новостью.

— Денис, я завязываю.

— Что?! — я даже поперхнулся.

— Пол… — Иван запнулся. — Полтора месяца доработаю и все! Баста! — неожиданно жестко проговорил ловец. — У меня сохранились деньги, что нам выплатили за эксперимент — начну собственное дело. Женюсь: Лерка моя давно намекает, что не прочь узаконить отношения. Хватит, наигрался — пора остепениться!

«…Они не взойдут на небо, и на землю не придут они: таков будет жребий грешников, которые отвергают имя Господа духов и которые сохраняются, таким образом, на день страданий и скорби,[1] — печально молвил серебряный ангел, распахивая крылья».

Я раздраженно свернул очередную историю, качнулся на стуле, опасно балансируя на двух ножках.

За последнюю пару часов в безграничных просторах интернета я отыскал с десяток подобных опусов, отличающихся лишь грамотностью и словарным запасом сочинителей. Суть их сводилась к следующему: ловцам в Пустоши являлся некто, начиная от душ погибших в эксперименте первопроходцев, ангелов Господних и заканчивая пришельцами из далекого космоса и обитателями параллельных Вселенных — все отдавалось исключительно на откуп нездоровой фантазии автора. Иногда посланник высших сил обещал поделиться со встреченным человеком Главной Тайной Мироздания, конечно, после того, как новый адепт докажет готовность принять священное Знание, но чаще просто и банально пытался без веских причин убить наткнувшегося на него ловца. Особо лютые писатели безбожно попустительствовали злодеянию.

Восемь лет назад отправляясь в Пустошь, я каждый раз рисковал не вернуться обратно. Возможно, в глубине души я даже не хотел возвращаться. Поэтому лично мне детские страшилки о не проснувшихся ловцах казались нелепыми и наивными.

Пустошь — место, где никого и ничего нет. За пять с лишним сотен погружений я не встретил, исключая ту непонятную фигуру на горизонте, ни одного живого существа — ни призраков погибших друзей, ни тем более грустящих серебряных ангелов.

Утренний разговор с Иваном никак не желал выходить из памяти. Что я тщетно надеюсь найти в покрытой пеплом пустыне? Я презрительно хмыкнул. Да я только рад никогда не возвращаться в унылый бескрасочный мир под низким пасмурным небом! Никакого желания снова месить ботинками мелкую серую пыль, стараясь немного подправить результаты вселенского генератора случайных событий!..

Я лгу.

Пустошь вцепилась в меня также крепко, как в других беглецов.

— Денис, — Соня неловко замялась, растерянно покосилась на Лиду, расставляющую чашки на соседнем столике.

— Выйдем, — предложил я, и девушка облегченно выдохнула.

Мы как-то само собой сразу же свернули с оживленных улиц, углубились в маленький сквер неподалеку и словно попали в другой мир, сотканный из зеленого дрожащего сумрака, звонкого щебета птиц, живительной прохлады и хрупкого умиротворения. Из-за кустов доносился гул пролетающих с огромной скоростью автомобилей, над верхушками деревьев возвышались бетонные махины многоэтажек. Город, огромный отлично слаженный механизм, продолжал функционировать, не заметив потери двух маленьких винтиков.

— Здесь спокойно, — заметила Соня, усевшись боком на край скамейки и машинально теребя ветвь зацветшей сирени. — В Пустоши тоже спокойно, но по-другому. Здесь ты чувствуешь… надежду? Да, наверное, так. Природа, весна, новое начало, бесконечный круговорот. А в Пустоши надеяться не на что и потому бессмысленно продолжать борьбу. Остается только смириться.

Соня не любила смотреть людям в глаза, а меня всегда раздражала ее привычка разговора «в сторону» — то ли девушка с тобой общается, то ли просто рассуждает вслух. Уловив мое недовольство, Герцогиня обернулась.

— Я извиниться хотела за свое поведение неделю назад. Глупо получилось, — девушка снова отвела взгляд, пригладила челку, под которой, я знал, скрывалась белесая нитка застарелого шрама. — Не понимаю, что на меня нашло. Сама не ожидала.

— Глупо, — согласился я. В воздухе повисла неловкая тишина. Я ждал продолжения, напряженно размышляя, не нужно ли сказать что-нибудь еще. Соня задумчиво смотрела в майское небо, болтая ногами в тряпичных ажурных босоножках.

— Денис, ты когда-нибудь пытался представить, что будет дальше?

— Дальше? — нахмурился я, вспомнив вопрос, заданный мне дня три назад Иваном. Подозрительно изучил лицо девушки, ища следы преступного сговора, но ответный взгляд карамельных глаз оказался кристально честным и неожиданно требовательным.

— Дальше. К чему приведет развитие проекта «Второй Шанс»?

Я пожал плечами.

— Я бы сказал, учитывая исчезающе малое количество ловцов, скорей всего, бессмертие станет прерогативой богатых — вечная жизнь для тех, кто способен заплатить. Пока многих пугает эффект слияния, когда ловец получает доступ к воспоминаниям и мыслям спасаемых — никому не охота делиться тайнами.

— Но возможность обмануть смерть — лакомый кусочек, — продолжила Соня. — По слухам за последние год объем финансирования проекта увеличился вдвое. И ежу понятно, на что рассчитывают так называемые спонсоры, вкладывающие в ВеШки деньги. Поговаривают, руководство Центра всерьез обсуждает создание приоритетных списков. Скоро ловцы станут вытаскивать не тех, кого случайно, интуитивно выберут они, а тех, кого им прикажут. Плевать на ментальную и психологическую совместимость: отправьте на поиски в Пустошь десяток людей, хоть один да справится, — она вздохнула, серьезно заметила. — Денис, меня не радует перспектива тоталитарного государства с постепенно нарастающим расслоением. Как наглядно показала история, при отсутствии вертикальной стагнации общество быстро загнивает, наука и культура приходят в упадок.

Я развел руками: глупо тревожиться о вещах, которые от меня совершенно не зависят. Мимо, часто трепеща махровыми крыльями, порхала первая бабочка. Подул ветер, пригладил траву, запутался в листве.

— Неделю назад ты утверждал, что однажды мы спасем всех, — после продолжительной паузы произнесла Соня. Поразительно, как она запомнила, в ее-то тогдашнем состоянии! — Ты, правда, веришь, что мы сможем окончательно уничтожить смерть? Хочешь жить вечно?

Мне на ум пришел плакат с разбитыми часами, висящий над столом медсестры. Я хмыкнул, повторил слова Ваньки.

— Продлить свое бытие на неограниченный срок — естественное желание любого существа.

— Хватит цитировать Рыжего, точно у тебя собственного мнения нет! — сердито оборвала девушка.

Она словно обиделась на мое легкомыслие. Я тихо проговорил, смотря на сцепленные в замок пальцы и осторожно подбирая слова.

— Я мог бы ответить, что да, намереваюсь. Что боюсь умереть... и солгал бы. Боялся по-настоящему — не пошел бы в проект, не стал ловцом, — я запнулся. — Не хочу больше никого терять. И не хочу, чтобы теряли другие. Поэтому снова и снова, раз за разом, пока мне позволят, буду возвращаться в Пустошь, приближая время, когда нам не придется хоронить близких и друзей, — несуразно закончил. — Думаю, это моя причина.

— Ванька не прав, — девушка, критически изучила, зажав между пальцами, прядь коротких пшеничных волос. — У тебя есть цель. Но, знаешь, я, пожалуй, — Соня вновь подняла глаза к небу, — не хочу жить в мире, где никто не умирает, — Герцогиня невесело улыбнулась своим мыслям. — Странно слышать подобное от одного из первых ловцов, правда?

— А Кира? Разве ты не вернула подругу, если бы могла? — язвительно поинтересовался я и запоздало прикусил язык.

Девушка поразительно спокойно покачала головой.

— Я много размышляла над этим вопросом в течение прошедшей недели и осознала, что нет. Наверное, нет. Если мы были бессмертны, рано или поздно возненавидели бы друг друга. Смерть человека порой проще принять, чем разрыв отношений.

Соня легко спрыгнула со скамейки, обернулась.

— Бессмысленный разговор получился. Мне пора, Денис. Через час моя смена.

Я смотрел, как она уходила по аллее — девушка в белом с серебристыми искрами платье почти плыла-летела над асфальтом.

Мы расстались не потому, что я не замечал очевидных мелочей, и не потому, что Соня порой вела себя как сумасшедшая. Впрочем, я не мог с уверенностью утверждать, что ее безумие не было наигранным, в стиле обожаемого Герцогиней «Гамлета».

Просто однажды мы заметили, что никогда по-настоящему не понимали друг друга.

____________________________________________________________________________________________________

[1] Енох.Сборник христианских апокрифов.

IV

У входа в корпус, где располагалось отделение «ВеШек», было на редкость оживленно. Толпа человек в двести, потрясая самодельными плакатами, среди которых я прочел «Остановите эксперименты над людьми!», «Бог видит все!» и даже «Климов — дьявол!», слаженно скандировала «Долой Пустошь!», но агрессивных действий пока не предпринимала.

В окне второго этажа появился хмурящийся Аркадий Григорьевич. Врач несколько минут изучал обстановку, убедился, что дальше гневных лозунгов дело не пойдет и скрылся в глубине комнаты.

Когда проект только запускали, подобные пикеты случались чуть ли не каждое утро. В те времена демонстранты не ограничивались одними безобидными выкриками — несколько раз взбудораженная толпа бросалась штурмовать здание, сильно пострадали пяток неосторожных ловцов, угодивших фанатикам под руку, а уж разбитые стекла и истоптанные клумбы было не сосчитать.

Я решил не рисковать и двинулся в обход. Перебрался на параллельную улицу и нырнул в «вечную» дырку в заборе — сколько ее не заделывали, через месяц она необъяснимым образом появлялась снова. Прокрался мимо гаражей и складских помещений, проскользнул в служебную дверь, открытую на мой стук пенсионером-сторожем, и облегченно перевел дух.

— Спасибо.

— Эвон чаво опять удумали, — ворчливо прошамкал старик, задвигая засов. — Людям работать не дают, — и веско прибил. — Бездельники!

Я согласно хмыкнул и поспешил в раздевалку. До начала смены оставалось полчаса, прорва времени, но я привык являться заранее — даже не помню, когда последний раз опаздывал. Наверно, только перед самым первым отправлением в Пустошь: никак не мог справиться с предательской дрожью в коленках и заставить себя выйти из дому.

Первое погружение незабываемо. Я помнил, как испугался, что Пустошь целиком поглотит меня. Бесконечная идеально гладкая равнина, на которой, словно на гигантской раскрытой ладони, копошится единственная букашка, надеющаяся что-то изменить. Другая ладонь — низко нависшее серое небо, размышляющее, прихлопнуть ли назойливое насекомое или еще понаблюдать за его забавными выкрутасами. Две минуты ощущения абсолютной беспомощности и полного одиночества. Разочарования. Пустоты. Всего две минуты. Невыносимо долгих минуты.

Я не суеверен, но все равно сплюнул и вместо дерева стукнул костяшками по раскрашенному под клен пластику. Вспоминать о первом погружении среди ловцов считалось плохой приметой.

Дальше было проще — меня всегда незримо сопровождал медиум. Сначала Анастасия, Стася, теперь Кана. Ощущение их присутствия, тонкая нить, соединившая реальный мир и Пустошь, для подобных мне она — надежный страховочный трос, не дающий альпинисту свалиться в разверзшуюся под ним пропасть.

— Что решим, Аркадий Григорьевич? Отменим дежурства? — обеспокоенный голос заместителя главврача Кирилла Павловича Котофеева, по прозвищу Кот, донесшийся из приоткрытой двери, вынудил меня сбавить шаг и заинтересованно прислушаться.

— Нет, — после продолжительного молчания отозвался мой основной начальник. — Мало ли, что у новгородцев случилось, мы не можем остановить всю работу из-за одной аварии, — шорох шагов, шелест жалюзи. — Верно говорят: как неприятности, так всем скопом. Одно слово — неудачный день! — шум факса. — Что там еще?..

— Дэн! — я не успел пройти по коридору и двадцати шагов, как меня окликнула Кана. Я остановился, дожидаясь напарницу. Девушка догнала, уткнулась руками в колени, тяжело и быстро дыша, будто только что сдавала норматив по забегу на длинную дистанцию. — Ух, жарко!

— Ты рано.

Она подняла раскрасневшееся, мокрое от пота лицо, затараторила, перемежая слова частыми паузами.

— Аркадий Григорьевич обещал мне голову оторвать, если я не пройду клятый медосмотр. Ладно тебе необходимо каждый раз высчитывать правильную дозу, но мне-то на кой сдавать анализы! Все! Я побежала! Иначе не успею до дежурства!

Девушка со спринтерской скоростью рванула с места, в мгновение ока скрывшись за углом. Я пожал плечами и отправился переодеваться.

К началу нашей смены Кана все-таки опоздала, но это не имело значения — мы минут сорок маялись от безделья, ожидая прихода задерживающейся Галины Ивановны. Вместе с пожилой медсестрой в комнату фирменной «кошачьей» походкой прокрался Кирилл Павлович, с сомнением оглядел металлическую громаду Кокона и черные змеи проводов, медленно вытер белым платочком блестящую лысину, помял его в руках, спрятал в карман и лишь потом обратил внимание на нас с напарницей.

— Ребята, объявлен желтый код.

Девушка непонимающе хлопнула глазами. В отличие от меня, Кана появилась в клинике сравнительно недавно, всего два года назад — медиумов принимали на работу лет с пятнадцати-шестнадцати. Но и уходили они раньше, практически теряя способности к двадцати пяти годам. Моя предыдущая напарница Анастасия, еще из исследовательского отдела, закончила карьеру, едва ей исполнилось двадцать три, и сейчас, по словам всезнающего Ваньки, трудилась дизайнером в какой-то рекламной конторе. Уж она-то прекрасно была осведомлена, что означает желтый код.

Кана же не участвовала в экспериментальных работах и поэтому не слышала о «светофоре», системе цветового обозначения риска, — с тех пор, как Коконы запустили в серию, Центр ни разу не предупреждал об опасности. Должно было стрястись нечто серьезное, если наши бюрократы переполошились.

— Что произошло?

Кирилл Павлович вздохнул, растерянно пощипал усы, за которые получил свое прозвище, поправил галстук. Мужчина не тянул время, просто у заместителя Аркадия Григорьевича была привычка никогда не отвечать на вопрос сразу, даже если его элементарно спрашивали «который час?» или «собирается ли он обедать?». Манера Кирилла Павловича часто раздражала не привыкших к подобной медлительности собеседников.

— В Новгороде произошел сбой оборудования — не сработала программа возврата. Четыре дежуривших ловца остались в Пустоши — в настоящий момент их стараются вытащить. До выяснения причин Центр объявил особое положение. Студентов я уже в приказном порядке отправил по домам. Тебе и Владиславу разрешено поступать по своему усмотрению. Он отказался.

— Рискну, — желтый код не оранжевый и, тем более, не красный, когда шанс выжить пятьдесят на пятьдесят — либо вернешься, либо нет. «Лимонка» предупреждает, что существует гипотетическая вероятность опасности, не больше. Центр элементарно решил подстраховаться.

Я привычно наугад ткнул в строку на экране монитора, отвернулся, старательно игнорируя оставшийся список. Если бы пошел Владислав и те два стажера… Мы не способны помочь всем. Я крепче сжал в руке карту запуска: но даже одна спасенная жизнь уже победа!

— Кана, загружайся, — скомандовал я, откидывая крышку Кокона. Девушка проворно заняла рабочее место, тонкие пальцы ловко защелкали переключателями.

— Уверен?

Я обернулся к заместителю главного врача.

— Если нужно подписать соглашение о риске, давайте скорее.

Я размашисто черканул на подсунутой бумажке.

— Ослабленная доза рассчитана на три часа, не забыл? — предупредил Кирилл Павлович.

Я кивнул, показав, что услышал. Растянулся на ложе, привычно помогая Галине Ивановне цеплять датчики.

— Биологи просят двадцать пять минут на создание нового тела, — сообщила Кана. Я давно обнаружил, что, начиная работать, студентка-болтушка становилась немногословна, иногда вообще переходя на роботизированный стиль.

— Разрешаю старт по готовности, — отозвался Кирилл Павлович. — С Богом, Денис!

Он еще раз, проверяя, подергал за фиксирующие ремни, налег на крышку Кокона, опуская ее на место. Щелкнули замки, запирая меня в темноте и тесноте.

Давила на лицо маска искусственного дыхания. Светились тонкие щели, оставленные для прохождения воздуха. Звуки оживленно перекликающихся голосов доносились издалека, словно в уши набили ваты. Будто я оказался заживо погребен в гробу, хотя, учитывая место, куда мне в ближайшие часы предстояло отправиться, не так уж неверно сравнение. Я закрыл глаза, расслабился, впуская в разум посторонний голос.

— Слышишь меня, Дэн?

— Привет, Кана, — мысленно отозвался я.

— Еще не поздно отказаться, — предложила напарница. Я отметил, что девушка волнуется. Неужели ее перепугал желтый код?

— Сколько до старта?

— Пятнадцать минут.

— Расскажи мне о беглеце, — обычно меня не интересовали подробности, но неподвижно лежать привязанным к Кокону было скучно, да и Кана, сосредоточившись на обычных обязанностях, отвлечется.

— Самойлова Анна Аркадьевна, дата рождения — двадцать седьмое февраля две тысячи сто третьего года, восемнадцать лет. Смотри-ка, мало что тезка, так еще и ровесница! Хм, у нее осталось около четырех часов.

— Управлюсь быстрее, — пообещал я, ощущая, как под действием медикаментов, вводимых через капельницу, начинает постепенно неметь тело.

— Окончила среднюю специализированную школу с кулинарным уклоном. Подрабатывала в кафе официанткой. Похоже, она любит готовить?

«Она терпеть не может готовить».

Сознание разделилось, еще один информационный поток набрал силу, зазвучал в голове параллельно с голосом медиума и моими собственными мыслями. Тело полностью парализовало. Пугающее ощущение, когда ты не способен пошевелить ни рукой, ни ногой.

Кана продолжала болтать.

— У нее есть кокке-спаниель по кличке Чаффи…

«Чак-Чак. Его зовут Чак-Чак».

В груди нарастало жжение от нехватки кислорода. Костенеющие мышцы судорожно пытались втянуть в легкие хоть немного воздуха. Отравленный медикаментами организм вел бесполезную борьбу за жизнь.

— Она предпочитает красный цвет…

«Рубиново-красный, как кровь».

Перед закрытыми глазами вспыхнули ослепительные алые искры.

Я умер.

Вокруг меня была Пустошь. Безмолвная, безучастная, неизменная, вечная. Траурное низкое небо. Сухая бесплодная земля.

Ничего не получится вернуть, мне не удастся ее отыскать. Воспоминания, что в течение долгих лет я упорно загонял вглубь, на самое дно, ожили с неожиданной силой и яркостью, болью сдавив горло.

Я уже умирал так. Надрывный сигнал клаксона. Предупреждающий крик, звенящий в ушах. Оглушительный визг тормозов. Страшный удар, от которого летний солнечный день обернулся непроглядной ночью. Алые искры крови на лобовом стекле — последнее воспоминание, сохранившееся в моей памяти.

Очнулся я среди мертвенно-белого сияния больничной палаты, острого запаха лекарств и назойливого писка приборов жизнеобеспечения.

Мне было четырнадцать. Автомобиль, на котором я ехал вместе с семьей попал в аварию. В автокатастрофе погибли отец и моя близняшка-сестра. Когда машина реанимации прибыла на место происшествия, Вероника еще дышала, но врачи по чистой случайности или каким-то своим соображениям решили забрать потерявшего сознание пацана, а не умирающую рядом с ним девочку. Вторая бригада, появившаяся три минуты спустя, безнадежно опоздала. Я до сих пор не могу избавиться от мысли, что если бы они спасли ее, а не меня?

Почему они не спасли ее?!

— Дэн?! Дэн, ты слышишь мой голос? Денис! — похоже, Кана надрывалась уже какое-то время.

Я заставил себя собраться, иначе, чего доброго, Кирилл Павлович даст команду на возвращение.

— Кана, не отвлекай. Я ищу след, — за нейтральными рублеными фразами легче всего спрятаться от связанного со мной медиума.

— Извини, — в голосе напарницы прозвучало искреннее облегчение.

Кана не уловила отголоски моих собственных эмоций. Медиумы тактично не использовали глубокое сканирование, реагируя только на обращенные конкретно к ним мысли. В итоге разговор, что вели я и напарница, почти не отличался от обычного.

Я медленно повернулся вокруг оси, внимательно вглядываясь в однообразную, затянутую мутной дымкой даль, но не ощутил беглеца. Пожал плечами — ловцам не всегда удавалось с первого раза взять даже свежий след — и пошел к горизонту. Направление пока не имело значения, важен был сам факт перемещения.

Мысли о Вероники крались за мной по пятам.

Я любил свою сестру, и порой, мне кажется, чувства, что я к ней испытывал, сложно было назвать братскими.

В детстве, лет в шесть, я на полном серьезе заявил, что вырасту и обязательно женюсь на Веронике. Хорошо помню, как долго, заливисто смеялся отец. Потом я повзрослел, отбросил глупые мысли об инцесте, но по-прежнему безумно ревновал сестру к мальчикам, дарившим ей букетики полевых цветов и таскавшим ее портфель. Я понимал, что веду себя глупо, и всячески подавлял желание надавать непрошеным ухажерам по ушам.

Однажды сестра вырастет, по-настоящему влюбится, выйдет замуж и покинет дом — я знал это, но, как не пытался, не мог представить свою жизнь без Вероники. Она являлась моей половиной, альтер эго, моим вторым «я». В психологии подобное лаконично называют сильной эмоциональной связью, присущей большинству близнецов. Похожее чувство возникает между ловцом и спасаемым им человеком.

— Дэн, час истек. Как дела?

— Ничего. Я пока не ощущаю беглеца.

Я брел, куда глядят глаза. Вокруг меня молчала Пустошь, безликая и неприветливая, как всегда, как в самый первый раз.

Восемь лет назад я отыскал в себе силы покинуть безопасный дом, набрался мужества залезть в проклятый Кокон и узнать, что находится на выходе пресловутого туннеля с таинственным светом в конце. Мной двигала вовсе не храбрость, не любопытство первооткрывателя, плывущего на утлом суденышке через Атлантический океан, не долг перед родиной, бросающий солдат в отчаянный бой, а робкая отчаянная надежда вновь увидеть сестру.

— Нашел? Может, вернешься, — медиум явно нервничала, впервые работая в условиях повышенного риска. Или ее взволновала моя непривычная отстраненность — девушка чувствовала, что я погружен в собственные мысли.

— Время еще есть. Не волнуйся, Кана, — попробовал ободрить я встревоженную напарницу.

— Ты мешаешь. Я вижу лишь темный расплывчатый силуэт, — пожаловалась она. — Будто между нами находится матовое стекло.

— Немного задумался. Вспомнилось кое-что.

Соня была полной противоположностью Веронике. В душе сестры для меня не нашлось бы тайн, мы понимали друг друга с полуслова. Девушка-ловец оказалась одной сплошной загадкой. С Вероникой я постоянно сдерживался, опасаясь переступить определенную, дозволенную приличиями черту. Соня потакала любым моим безумствам, да и сама не отставала — она часто не осознавала, когда нужно отступить. С ней я мог вести себя свободно, не притворяться, быть самим собой.

Мы жили сиюминутным моментом, не задумываясь ни о последствиях, ни о будущем, ни о прошлом, ни о том, что следующий раз, когда мы окажемся в Пустоши, может стать для кого-то последним. Нами обоими двигала отчаянная храбрость тех, кому уже нечего терять. Только так, постоянно балансируя на лезвии ножа и видя поощрительную, отдающую сумасшествием улыбку шагающей по краю той же пропасти Сони, я забывал Веронику.

Я споткнулся на ровном месте, подобно ищейке, среагировав на учуянный след. Оценивающе прищурился, вглядываясь в серые сумерки.

— Кана, сколько у меня времени?

— Тридцать две минуты сорок секунд, — откликнулась девушка. Я досадливо закусил губу — маловато.

— Сколько до исчезновения души?

— Час десять, — вторая цифра прозвучала оптимистичнее. — Но, Дэн, Кирилл Павлович сказал…

— Мы разве никогда не нарушали предписания? — я перешел на быстрый шаг. Бегать по Пустоши то же самое, что по песчаному карьеру — выдыхаешься, а толку чуть. Меня всегда приводило в недоумение, как способна уставать нематериальная сущность, призрак, каковым я, по сути, являюсь, сгусток воспоминаний, желаний, эмоций.

— Двадцать три минуты, — вела отсчет Кана.

Не могу с уверенностью утверждать, что я любил Соню, скорее, нуждался в ней, как человек нуждается в пище, воде, воздухе. Три с половиной года вместе мы прожили словно один день.

— Семнадцать минут.

Я не заметил, когда все успело перемениться. С очередной версией Кокона риск исчез, погружения в Пустошь превратились в рутинную и довольно унылую работу. Сонька повзрослела, стала осторожнее, всерьез увлеклась перспективами развития технологии «Второго Шанса» и продолжила в исследовательском отделе изучать природу Пустоши.

— Тринадцать минут.

Я ушел, устав уповать на чудо, смирившись с утратой. Теперь я возвращал чужих сестер и братьев, матерей и сыновей, дочерей и отцов, больше не ища рядом с отпечатками беглеца следы моей близняшки.

Не сумев уберечь свою, я принялся спасать чужих Вероник.

— Дэн, осталось шесть минут.

Я практически видел цель.

— Кана, мне нужно еще полчаса. Хотя бы минут двадцать.

— Я не могу… — потерянно прошептала девушка. — Мне не дают разрешение.

Догадываюсь, что сейчас твориться в лаборатории — Кирилл Павлович, а то и Аркадий Григорьевич коршунами кружат над заклеванным медиумом.

Я побежал. Кроссовки глубоко увязали, скользили по серебряной пыли сопротивляющейся Пустоши.

Споткнулся, чуть не упал, сумел удержать равновесие.

— Кана, скажи им! Я успею, если мне позволят использовать резерв. Убеди! Заболтай, в конце концов!

Дайте мне еще несколько минут, и девушка по имени Анна снова будет работать официанткой в надоевшем до колик кафе, выгуливать субботним утром в соседнем парке кокки-спаниеля Чаффи и мечтать о вызывающе красном платье из модного бутика.

— Денис, готов? Я запускаю программу, — непривычно робко предупредила напарница

— Кана! Не смей! Даже не думай!..

Пустошь схлопнулась, свернулась в далекую светлую точку, исчезла в безграничных просторах Вселенной. Невидимая гигантская пружина, растянутая до предела, резко сжалась, насильно вытаскивая меня обратно, в реальный мир. Одного.

V

Я, не мигая, молча смотрел на ненавистный плафон, висящий над Коконом. Внутри ледяным клубком свернулась пустота: связывающая меня и беглеца нить оборвалась. Сил не оставалось даже на ругань. Я оказался вымотан и физически, и эмоционально.

Галина Ивановна без ненужных вопросов проверила приборы, вынула иглы капельниц, распутала фиксирующие ремни и тихо удалилась, догадавшись, что в данный момент мне не хочется никого видеть.

Я не впервые терпел неудачу и каждый раз остро чувствовал вину за срыв операции не в силах отделаться от мысли, что мог успеть вытащить беглеца. Если бы не объявили желтый код, в два раза уменьшив отведенное на поиски время. Если бы Кирилл Павлович разрешил воспользоваться резервом. Если бы я не запутался в внезапно нахлынувших воспоминаниях и раньше почуял след.

Плохо, что история не знает сослагательного наклонения.

Я прекрасно понимаю, что не всесилен. Что Кана не могла ослушаться прямого приказа вышестоящего руководства. Что Кот и так рисковал, позволяя мне находиться в Пустоши до конца отведенного срока, по истечению которого препарат, удерживающий человека в состоянии среднем между летаргическим сном и клинической смертью, начинает быстро разрушаться — бывали случаи, что приходилось «ловить» самого ловца, не успевшего вернуться вовремя.

Но все эти разумные доводы не мешали ощущать разочарование от провала и бессильно злиться на окружающих и на себя в первую очередь.

— Денис? Ты как? — девушка опасливо заглянула в Кокон. Кана явно не обладала тактичностью медсестры. — Прости меня. Ты понимаешь, я обязана была тебя вытащить. Нельзя же бездумно рисковать, ты мог застрять в Пустоши…

— Десять минут! И она была бы жива! Ты понимаешь?! Всего десять минут! — я резко сел. Мышцы отозвались болью, в глазах потемнело. Я сгорбился, пережидая приступ головокружения.

Если бы реанимация появилась на десять минут раньше, Вероника была бы жива!

— Денис, я не могла ничего сделать. Кирилл Павлович и Аркадий Григорьевич… — на лице девушки застыло искреннее огорчение вперемешку с виной, но это не утихомирило мою злость.

— Предательница!

Я выполз-вывалился из Кокона, залпом осушил протянутый девушкой стакан со стимулятором. Выждав пока схлынет слабость, отважился выпустить стальной борт моей персональной ладьи Харона. Свирепо оглядел помещение, будто надеялся отыскать в углу за шкафом затаившихся там главврача и его заместителя. Рыкнул, заставив Кану испуганно отшатнуться.

— Эти где?! — в данный момент мне было плевать на субординацию. Я собирался высказать начальству все, что о нем думаю, невзирая на последствия.

— Ушли, — невозмутимо отозвалась спина Галины Ивановны, бодро печатавшей отчет. — Родственники девицы прибежали, требуют сатисфакции.

— Поделом, — я, шатаясь, вышел из комнаты, нарочито хлопнув дверью. Краем глаза отметил, что Кана хотела броситься следом, но медсестра ее удержала.

Из кабинета главврача доносился скрипучий женский голос.

— Почему вы ничего не можете сделать?!! Пошлите своих… этих, как их?.. рыбаков! Ловцов? Ловцов своих отправьте! Я гражданка этой страны! Я регулярно плачу налоги! Я имею право! Моя девочка имеет право воспользоваться услугами современной медицины!

Озадаченная пауза, после которой визгливые вопли возобновились с удвоенной силой.

— Я требую спасти мою дочь! Слышите?! Требую! И мне плевать, что у вас внештатная ситуация! Я в суд подам! Следователи уж разберутся, чем занимается ваша шарашкина контора!..

Придерживаясь стены, я медленно спустился на первый этаж, автоматически свернул к запасному выходу и, лишь пройдя полпути, подумал, что толпа за пять часов вполне могла разойтись.

— Домой? — старик-сторож сидел на низеньком крылечке, жмурясь на весеннее солнышко и лузгая семечки.

Я кивнул. Сейчас мне хотелось одного: добраться до квартиры, запереться на ключ, с головой спрятаться под одеяло и долго-долго спать. Желательно без всяких сновидений.

— Домой это хорошо, — похвалил дедок, сплевывая шелуху. — Глянь-ка! Ворожина какая! Я ее шуганул, а она снова тутыть!

У рябин, вразнобой растущих за зданием больницы, лежала небольшая кудрявая собака, терпеливо ожидая кого-то. На звук открывшейся двери, она встрепенулась, поспешно вскочила на ноги.

— Ошейник видишь. Значится, не бродячая, домашняя. Потерялась что ли или кого из врачей?

Я сразу заметил ярко-красную полоску из искусственной кожи на шее пса и виновато опустил глаза. Собака в отличие от крикливой тетки, устроившей скандал в кабинете Аркадия Григорьевича, ничего не говорила, она не умела. Чак-Чак молча смотрел на меня, и на умной остренькой мордашке я читал немой укор.

Почему ты вернулся один? Без Анны.

Без Вероники...

Вероника!

Мой крик заглох, утонув в липком густом тумане цвета парного молока, окружавшем меня со всех сторон. Видимость была практически нулевая — дальше пяти шагов все исчезало за непроглядной клубящейся пеленой. Небо стыдливо скрывалось в той же вездесущей мгле, не желая отвечать на неудобные вопросы и выслушивать справедливые упреки. Земля под ногами, сколько бы ни шел, не менялась, оставаясь ровной и каменистой, с редкими вкраплениями пожухлой травы.

Я долго, очень долго бродил в этом унылом месте, бесплодно разыскивая сестру.

Туман дрогнул, ватную тишину пронзила знакомая трель. Я сонно разлепил глаза, несколько мгновений соображал, где нахожусь. Выставил руку из-под одеяла и вслепую нашарил на тумбочке вибрирующий мобильник. Глянул на фамилию человека, которому я внезапно понадобился с утра пораньше, и злорадно сбросил вызов. Беру отпуск, как вы и приказывали, Аркадий Григорьевич.

Какое-то время я валялся на диване, размышляя вставать или бессовестно дрыхнуть дальше. Настроение было странным — мной владело ленивое спокойствие, граничащее с полным безразличием. Вчерашний провал больше не вызывал бурной реакции, воспринимаясь как неприятный, но не имеющий особого значения факт. Как и давно не снившаяся Вероника. То ли я элементарно эмоционально «перегорел», то ли виноваты три таблетки успокоительного, после которых я накануне просто вырубился.

Я все-таки поднялся и отправился умываться. Спустя минут двадцать, яичница как раз завершала обугливаться, позвонила Кана. Ее сигнал я тоже проигнорировал. Мне было стыдно, что я сорвался и напрасно накричал на девушку. У медиумов тонкая и ранимая психика, сильный шок может обернуться полной потерей способностей. Напарнице и так вчера трудно пришлось: поддерживать постоянную связь само по себе хлопотное дело, а тут еще начальство постоянно дергало — сам знаю, как тяжело работать, когда стоят над душой. Я собирался извиниться перед Каной, но лично, при встрече, а не по телефону.

Больше звонков сегодня не было. Похоже, меня решили временно оставить в покое. Весь день я функционировал на автопилоте, занимаясь заурядными повседневными обязанностями, не требующими умственного напряжения. Убрался в квартире, вынес мусор и в кой-то веки вытряхнул половики. Сходил к ближайшему терминалу, оплатил стопку ежемесячных коммунальных счетов, а на обратном пути завернул в магазин, пополнить запас продуктов в холодильнике.

У кассы возникла небольшая очередь. От нечего делать я разглядывал покупателей, стоящих передо мной. Утомленная женщина средних лет с трудом удерживала тяжелогруженую корзинку. Два прыщавых подростка тащили в руках кучу ярко разрисованных пакетиков чипсов, жестяные банки с газировкой и другую отраву. Элегантно одетый мужчина примерно моего возраста просил продавщицу достать пачку сигарет.

Если эти люди и знали о Коконе, то только из газетных статей и интернета. Пустошь, неотъемлемая часть моей жизни, для них пустой звук. Сейчас франт получит сдачу, сядет в дорогую иномарку и укатит прочь, подростки пойдут в парк, домохозяйка к детям. Они даже не задумываются, что могут в любой момент погибнуть, и тогда, если им очень повезет, чудак вроде меня отправится следом. Они не верят в смерть, а я не могу наслаждаться их мирной безмятежной жизнью, хорошо осознавая, насколько она хрупка.

Наверно, Ванька прав: я одержим Пустошью.

Я расплатился и вышел из магазина. День клонился к закату. Сумка с покупками оттягивала руку. От нагретого солнцем за день асфальта веяло жаром. По тротуарам торопились пешеходы, обгоняя застрявшие в пробке автомобили и меня. Со школьной спортивной площадки доносились азартные крики ребятишек, играющих в лапту.

На скамейке около моего подъезда сидела светловолосая девушка и сосредоточенно ощипывала пушистый белый одуванчик. Соня показалась мне бледнее обычного и какой-то измученной. Неужто приболела?

— Эй! Привет! Ты в порядке? — окликнул я ее.

— Нет. То есть да, — быстро поправилась девушка, отрываясь от нехитрого занятия. — Устала сильно. Мы эксперимент проводили. Самое долгое погружение в истории — двадцать два часа, — похвасталась ловец.

— Поздравляю, — безучастно отозвался я: Сонька провела в Пустоши почти сутки, а мне не дали паршивые десять минут.

Девушка неопределенно махнула головой, то ли принимая похвалу, то ли показывая, что достижение не заслуживает внимания.

— До сих пор во рту мерзкий привкус от лекарств, — пожаловалась она, заинтересованно приглядываясь к сумке в моих руках. — У тебя случайно воды нет?

Я достал из пакета полулитровую бутыль минералки, протянул ей. Соня жадно впилась в горлышко, мне оставалось только наблюдать, как стремительно уменьшается уровень жидкости в пластиковом сосуде.

— Ты меня буквально спас! — девушка облегченно выдохнула, метко отправила пустую бутылку в мусорный контейнер, вытерла влажные губы тыльной стороной ладони. Серьезно спросила. — Тебе Голованов не звонил?

— Я не захотел отвечать, — признался я. Подумал и уселся на скамейку рядом с нахмурившейся Соней.

— Случилось что-то?

— Ничего из ряда вон выходящего. Обычные рабочие моменты, — с нарочитой небрежностью отозвался я. — Аркадий Григорьевич был в своем праве, я — в своем, но у него априори несколько больше полномочий.

— Понятно, — тяжело вздохнула девушка. — Значит, ты еще не слышал новость. Ванька застрял в Пустоши, — запнулась и добавила. — Боюсь, он уже не вернется.

— Когда? — меня будто обухом по затылку приложили. В сознании не укладывалось, что рыжий здоровяк может погибнуть.

Удивительно устроен человек: даже зная о конкретной опасности, более того, постоянно сталкиваясь с ней, он продолжает считать себя неуязвимым, полагая, что беда обойдет стороной его, его близких, друзей, знакомых.

— Вчера вечером. Он нырнул, несмотря на повышенный риск, да и что такое, по сути, желтый код?! Ерунда! Тьфу! Плюнуть и растереть! — Соня горько усмехнулась. — Программа возврата начала работу и неожиданно сбойнула. Резкий обрыв связи сильно ударил по медиуму, но паренек уже оклемался. Ловец, судя по обрывочным данным, остался в Пустоши, — она потупила взгляд. — Я сама узнала обо всем часа полтора назад, когда пробудилась.

Я прикинул время. Смена Ивана стояла после моей. Учитывая рассудительный характер ловца, он не стал гнать лошадей и пороть горячку, как я, а сначала взвесил бы все «за» и «против». Час в запасе у меня должен быть, а то и парочка — исчезающее мало, конечно, но, во-первых, знакомых людей искать легче, а во-вторых, Сонька недавно вообще за пять минут справилась.

— Еще есть шанс успеть! — я вскочил со скамейки, проклиная себя за отключенный утренний вызов — было самодовольствием полагать, что Аркадий Григорьевич стал бы меня тревожить из-за вчерашнего эпизода. Для врача мой личный провал считался обычным «рабочим моментом».

Пальцы Сони стальной хваткой вцепились в рукав рубахи. Девушка отрицательно качнула головой.

— Бесполезно. Запуски запрещены. С обеда объявлен красный код.

Безопасный и скучный мир, давно ставший привычным, рушился на глазах. Снова, как в тот злополучный миг, когда машина под управлением отца столкнулась со встречной, неожиданно вылетевшей на нашу полосу. Я не сопротивлялся, когда Соня усадила меня обратно. Девушка отвернулась, смотря куда-то вдаль

— Мне рассказала Инга, моя коллега из лаборатории, ты ее, наверно, забыл. Ивана попытался вытащить Димка — и тоже увяз, — собеседница прикусила губу.

Аркадий Григорьевич не смог связаться со мной и послал другого ловца. Глупо винить себя за чужой выбор — Дмитрия, как и Ивана, никто не принуждал, он был прекрасно осведомлен о риске. Но если бы не мой личный пример, Ванька, отличавшийся осторожностью, вряд ли при желтом коде отважился отправиться в Пустошь. Не пришлось бы его выручать. Если бы в Пустошь пошел я, а не Димка, удалось бы нам с Иваном благополучно вернуться или мы оба сейчас сидели там, не имея шансов на спасение?

Опять меня преследует окаянное слово «если». Вновь ничего не исправить. От досады я с силой ударил кулаком по скамейке, напугав прогуливающих молодых мамаш с колясками.

— Что происходит, Соня?

— То, что я сейчас сообщу, закрытая информация, — предупредила девушка. — Накануне в новгородском отделении ИИЧ погибли четверо ловцов. Целая смена застряла в Пустоши — это же чрезвычайное происшествие! Представляешь, какая суматоха поднялась?! Техники чуть не по винтику разобрали провинившиеся Коконы, в остальных отделениях в срочном порядке тестировали оборудование, — теперь ясно, чем вызвана вчерашняя задержка. — Ловцов пытались найти ребята из соседних областей, но им никого не удалось вытянуть, хорошо, сами целы.

— Я уже слышал про Новгород от Кирилла Павловича, — перебил я. — Только подробностей не знал.

— Это не все, — Соня растерянно теребила тонкую серебряную цепь на запястье. — Коллеги перерыли архивы: за последние две недели в разных городах мира пять человек не вернулись из Пустоши. Происшествия не были связаны друг с другом, от несчастного случая никто не застрахован, а согласно личным картам ловцы отличались безответственностью и частенько выходили за временные рамки — Центр не придал этим фактам значения.

Я обхватил голову руками, уперся локтями в колени.

— Поздно спохватились! Поздно!

Несколько лет безотказной работы усыпили бдительность, заставили поверить в безвредность Кокона. Ловцы легкомысленно прекратили воспринимать Пустошь, как угрозу, хвастались друг перед другом успехами. Смерть превратилась в излечимую болезнь, даже больше — развлечение, игру «поймай беглеца». Отправляясь на тот свет, мы почти никогда не использовали слово «умер» — уснул-проснулся, нырнул-вынырнул. Воскрешали и воскресали боги, а мы просто искали и возвращали обратно потерявшиеся частицы нашего мира.

Девушка дернула браслет сильнее. Серебряные звенья жалобно тренькнули и порвались. Соня безучастно поглядела на остатки украшения и убрала его в сумочку.

— Идем! — я встал, протянул ей руку. — Необходимо быть в клинике, вдруг ситуация изменится.

— Не уверена, что хочу видеть Ваньку. Если он пробудится? — девушка покачала головой, обхватила себя руками за плечи, зябко поежилась. — Как вспомню, во что превратился Олег, до сих пор дрожь до костей пробирает.

Я согласно прикрыл глаза. Иногда тело, лишившееся души, продолжало жить. Человек становился безвольной куклой, дышащей, пускающей слюни и гадящей под себя, так называемым дубль-клоном Белова.

Сонька нерешительно поднялась, пошатнулась, схватилась рукой за скамейку, чтобы не упасть. Я едва успел поддержать ее, получив в награду робкую виноватую улыбку. За сообщенными неприятными новостями я успел забыть, что девушка недавно сама провела в Пустоши почти сутки.

— Мне нужно пойти, — я нашарил в кармане ключи от квартиры, протянул ей. — Можешь отоспаться у меня дома. Занесешь завтра в клинику.

VI

Погода испортилась. С раннего утра небо сплошь обложили низкие ватные тучи, привычные осенью, но никак не в начале лета. Накрапывал мелкий противный дождик, заставляющий втягивать голову в воротник и мысленно подгонять монотонно бубнящего заупокойную молитву священника.

Обезлюдевшее кладбище, погруженное в молчание и ненастные сумерки. Темные кресты, возвышающиеся на фоне серого траурного неба. Холодный пронизывающий ветер. Заунывный голос батюшки и несколько внимающих ему фигур. Тоже своего рода Пустошь.

Проводить в последний путь Ивана Ветрогонова пришло человек десять. Не старая, но уже полностью седая женщина с трудом сдерживала рыдания — тетка Галя, с малолетства воспитывавшая племянника. В руку ей вцепился восьмилетний мальчишка, ее собственный сын, не до конца осознающий происходящее, но напуганный непривычным скоплением серьезных угрюмых взрослых. Симпатичная девица, находящаяся подле родственников, говорила Галине Родионовне что-то утешающее, но сама выглядела не расстроенной, а скорее, раздосадованной.

Аркадий Григорьевич и Кирилл Павлович тоже были здесь, оба в официальных костюмах с подобающими мрачными выражениями лиц. Явились и несколько недавно поступивших на работу молодых ловцов, часто виденных мной в компании Ваньки в последнее время.

Соня не пришла. Никто из «старой гвардии» тоже.

Я и сам не знал, зачем тут нахожусь? Мне сложно было назвать Ваньку другом. Хорошим знакомым, да. Добрым приятелем, с которым недурственно время от времени поболтать при встрече и порой оказать небольшую услугу. Общее прошлое не всегда сближает людей.

Священник захлопнул молитвенник, и пришедшие печальной вереницей потянулись проститься с покойником. Я тоже приблизился. Посмотрел, абсолютно ничего не испытывая, на восковое, застывшее навсегда лицо славного парня по прозвищу Рыжик. Он выглядел почти счастливым. Надеюсь, ему снился хороший сон.

Отвернулся и направился прочь. Лопаты жадно вгрызлись во влажную черную землю.

Чай, заваренный чересчур крепко, горчил. Я отставил жгущую пальцы чашку, дожидаясь, пока курсирующая по кафе Лида освободится, собираясь попросить принести обычной воды.

Третьего дня из Центра прислали директиву приостановить работу местного отделения до обнаружения причин неполадок. Параллельно несколько наиболее опытных ловцов получили приглашение в головной институт. Ответ требовалось дать до завтрашнего вечера.

Восемь лет назад я пребывал в состоянии ража. Участие в проекте оказалось для меня нелепым протестом, вызовом произволу судьбы. Я словно требовал: «Ты забрала Веронику, возьми и меня!»

Затем погружения в Пустошь превратились в привычную высоко оплачиваемую работу — все равно я больше ничего не умел да и не хотел, если честно, учиться.

События последних недель отбросили меня к началу пути, снова заставляя сделать выбор, опираясь в этот раз не на плещущие через край эмоции, а на опыт и холодный расчет. Готов я опять рисковать жизнью? Если подумать, идея борьбы со смертью звучит нелепо и абсурдно! С другой стороны, когда-то люди не верили и в возможность полета.

— Четыре года оборудование функционировало исправно, а тут несколько сбоев подряд?! — слова неизвестного парня, донесшиеся из-за тонкой матовой перегородки, отделяющей столики друг от друга, неожиданно привлекли мое внимание. — Говорю, ловцов кто-то убивает.

— Серебряный ангел? — иронично хмыкнул знакомый голос.

Владислав? Да и первого собеседника я уже встречал. Скептицизм старшего ловца не охладил горячность Кирилла.

— Хоть и серебряный ангел! Или Цербер, охраняющий врата ада. Или древнее проклятие. Будь я религиозней, предположил бы, что, вторгшись в мир мертвых, мы разгневали Творца. Ты читал блог Жреца Пустоши? Звучит правдоподобно.

— Чушь, — спокойно возразил Владислав. — Нет никаких ангелов. Автор удачно воспользовался ситуацией, чтобы нагнести страху и поднять рейтинг.

Я мысленно согласился с коллегой. Пустошь потому и зовут пустошью, что там нет ни хищных тварей, ни, тем более, серебряных ангелов.

— Но ловцы действительно гибнут! Это ты отрицать не будешь?

Короткая пауза, после которой вновь заговорил Кирилл.

— Не представляю, кто согласится отправиться в Пустошь в такое время. Разве что Герцогиня, у которой с головой явно не все в порядке. Или ее дружок, смурной тип с вечно отсутствующим выражением лица. Ты, надеюсь, уже написал в Центр отказ от участия в эксперименте?

— Нет. Я еще не решил, — признание Владислава заставило Кирилла ошеломлено замолчать. — Когда после случая с новгородцами объявили желтый код, я струсил. Но потом, представив, что никогда больше не окажусь в Коконе, не услышу внутренний голос медиума и не разделю мыслепоток беглеца... Никогда не почувствую себя, пусть на мгновение, человеком, властным над судьбой, не почувствую себя по-настоящему живым... — Владислав тяжело вздохнул. — Ты практически не был ловцом, одного погружения недостаточно, чтобы понимать. Пустошь затягивает как наркотик — думаешь избавиться от нее, а не можешь.

— Дурак ты, — заключил Кирилл.

Я отхлебнул горячий горький чай.

Дома меня ждало ответа письмо из Института, однажды пройденная развилка. Мне будто давали второй шанс образумиться.

На новом пути открывалось столько неизведанных возможностей! Двадцать семь лет — не так и много. Я поступил бы в университет, технологический, как Кана, или медицинский, после которого устроился обычным врачом в клинику к тому же Аркадию Григорьевичу. Или открыл бы собственное дело, как собирался Иван…

Горели обожженные губы. Горькая пыль Пустоши навсегда впиталась в подошвы моих ботинок.

— Снова работаем вместе? Как раньше? Ты и я? — Сонька сидела на заднем крыльце клиники, обхватив руками колени и устремив взгляд куда-то вдаль. На лице девушки застыло потерянное и беззащитное выражение. Ловцу было двадцать шесть лет, но иногда, например, сейчас, она казалась даже младше Каны.

— Купила билеты? — я присел рядом.

— Завтра куплю, — Соня отрицательно махнула головой. — Странно возвращаться в лабораторию, где все начиналось.

— Там же все и закончится, если нам не удастся выяснить причины срывов, — буркнул я.

С того дня, как умер Иван, истек месяц. Центр не снимал оранжевый код. Ловцы упрямо продолжали уходить в Пустошь, самые опытные и отчаянные, как я и Соня. Продолжали регулярно погибать — шанс не вернуться был невелик, один к нескольким тысячам, но он реально был.

— Слышал, в Америке с первого июля официально запрещено использование Коконов? — Сонька потянулась, села прямо. — Как устройства, не удовлетворяющего стандартам безопасности. А у нас страна пофигистов! Твори, что хочешь, под личную ответственность.

— Наши заморозили проект еще раньше, — возразил я. — Все работы, связанные с Пустошью, переносятся исключительно в Центр, под наблюдение Климова. Не сомневаюсь, главный исследовательский отдел Ellisium Inс тоже ломает вовсю голову.

— Оранжевый код, тоже мне! — фыркнула девушка. — Насколько я помню служебную инструкцию, местные филиалы «Второго шанса» должны быть немедленно закрыты, оборудование вывезено или опечатано. Фактически же, — она проницательно прищурилась, коварно поинтересовалась. — Сколько раз ты нырял за этот месяц?

— Семь, — честно признал я.

— Я — пять, — Герцогиня посмотрела мне прямо в глаза. — Денис, почему ловцы продолжают, несмотря на опасность, раз за разом возвращаться в Пустошь? Кого мы пытаемся найти — беглецов… или самих себя?

— Что ты хочешь сказать? — недоуменно уточнил я, переставая в очередной раз улавливать полет ее мысли.

— Недавно я задала себе вопрос, — Соня обхватила руками колени, уткнулась в них подбородком. — Зачем я живу? Что останется после меня? И, знаешь, ответом было «ничего».

— А те люди, которых ты спасла? Кому ты подарила новую надежду?

— Ты встречал потом хоть одного из вытащенных тобой беглецов? Они… — Герцогиня встрепенулась и снова наклонила голову. — Забудь. Я чувствую, что пустая внутри. Я превратилась в деталь Кокона. Словно давным-давно навсегда потерялась в Пустоши. Мир вокруг меня, он — серый! Бесцветный! Я ничего не хочу, ни к чему не стремлюсь. Я не живу, Денис, я бесцельно убиваю отведенное мне время.

— Соня… — я растерялся, подбирая слова, способные вывести подругу из депрессии.

— Когда ты в последний раз звонил друзьям? — перебила она. — Потому что просто захотелось поговорить по душам? Ходил в кино или театр? Гулял с девушкой? — я промолчал, Герцогиня угадала: давно. — Знаешь, почему мы расстались, Денис? Внутри тебя тоже пустота. А пустота жаждет наполнения, ее не наполнить другой пустотой.

Я не успел ответить. Дверь поликлиники распахнулась, на пороге возникла Кана, как всегда суетливая и неугомонная.

— Дэн… Соня, привет! Давно не виделись. Красивое платье… Дэн, я тебя повсюду ищу. С тобой Аркадий Григорьевич хотел переговорить до погружения. Срочно…

Герцогиня легко поднялась с крыльца, отряхнулась.

— Денис, встретимся завтра на вокзале.

— Соня! – попытался задержать я ее, продолжить оборванный разговор, но девушка в платье цвета пепла уходила, не оборачиваясь, не замечая оставленные ею следы.

Пустошь выжидала. Огромный хищный зверь, затаившийся в опасно нависшем над головой небе, в низко стелющейся по земле дымке, в не имеющей границ сумеречной пустыне, в удушливом неподвижном воздухе, мутном, как грязное старое зеркало. Бросится али позволит безопасно пройти мимо, ожидая более соблазнительную дичь?

— Начинаю проверку, — привычно сообщила Кана. — Подтверждено, Семируков Виктор Григорьевич, десять лет…

Голос неспешно докладывающего медиума слегка дрожал от волнения. Я от нечего делать разглядывал беглеца. Фантом принял весьма необычную форму — словно целый камешек разбили на две половинки. Порода на сломе немного серебрилась.

— Дэн… готов? — Кана не выдержала и запнулась. Предстояла самая рискованная часть операции. Именно после запуска программы возвращения случался необъяснимый самопроизвольный сбой, запечатывающий ловцов в Пустоши.

С каждым погружением риск увеличивался. Я отчетливо понимал, что играю в «русскую рулетку» — только позавчера погибли двое ловцов — но мысль о возможности собственной смерти по-прежнему казалась абсурдной и невероятной. Я сглотнул, крепче сжал осколок, обрезая ладонь об острый край, ответил нарочито бодро.

— Нам ИИЧ гарантировал вечную жизнь. Помнишь длинного суетливого работника культуры, с пеной у рта вещавшего о светлом будущем на последнем кооперативе? Он еще на аиста походил.

— Ты просто не умирай в мою смену, — фыркнула девушка, переключая тумблер. — Свалишь завтра в Центр, тогда пожалуйста

Моя ладья вновь, нарушая все законы бытия, нагло поплыла по водам Стикса к выходу из царства Аида. Берег кипенной равнины дрогнул, размазался, но не отступил, вцепился острыми коготками, не желая отпускать. Я внутренне похолодел: неужели оно? Пустошь тянула меня обратно. Нет, это камешек в руке стремился назад в покрытый пеплом мир, потеряв среди бездушных песков нечто жизненно важное.

«Викторика!»

Ладья дрогнула, замерла на месте, качнулась в сторону приветливо распахнувшей объятия Пустоши. Вытягивай нас, Кана!

Я почти физически ощутил усилие, которое пришлось приложить медиуму, чтобы одолеть сопротивление десятилетнего пацана. Резкий рывок, неконтролируемый полет, превратившийся в стремительное падение — на мгновение я почувствовал себя снарядом, пущенным из пращи.

Пустошь кошкой, из лап которой ускользает мышь, бросилась следом, промахнулась и, разочарованно урча, бесследно растаяла в неярком сиянии проклятого плафона.

Я подтянулся, держась за бортики Кокона, сел, поморщился — все тело казалось одним большим синяком, в голове засел неугомонный кузнец, с нездоровым энтузиазмом долбящий молотом по наковальне. С диванчика мне мученическим взглядом ответила бледная Кана, с усилием отрывая голову от неизвестно откуда появившейся подушки.

— Сколько я провалялся в отключке? — фосфорные стрелки настенных часов и непроглядная темнота за окном докладывали, что на улице глубокая ночь. А я-то рассчитывал попасть домой после обеда, успеть собрать вещи и хорошенько выспаться перед завтрашним поездом.

— Десять часов, — отозвался незамеченный мной Аркадий Григорьевич.

Врач стоял у открытого окна и отрешенно, не спеша, курил. Я ни разу не видел, чтобы он брал в рот сигареты, а, судя по забитой окурками пепельнице, это была не первая.

— Как самочувствие, ловец?

— Отвратительно, — признался я, укладываясь обратно.

— Неудивительно, — врач подошел к Кокону, внезапно нагнулся и крепко схватил меня за воротник, прорычал, разом лишившись наигранного спокойствия. — Знаешь, как ты всех напугал, паршивец?! Взрослый парень вроде, а ведешь себя словно глупый мальчишка! Всыпать тебе ремня в детстве, разом оставил бы игры в героя! Карт-бланш от Центра, видите ли, у него! Запру в палате строгого режима, месяц там просидишь на интенсивной терапии, пока мозги на место не встанут!

Аркадий Григорьевич выпустил мою рубашку, досадливо пнул стальную опору Кокона и, хромая, вышел из комнаты. Я еще некоторое время слышал его разъяренный голос из коридора.

— Навыдумывали: ловцы, Пустошь! Убивать одних, пытаясь спасти других! Чушь! Шарлатанство и магия Вуду какая-то, а не медицина!..

Теперь я обратил внимание на горящие красные огоньки датчиков и недоверчиво прищурился. Судя по показаниям приборов, реанимационная программа запускалась четыре раза. Мы разминулись с Косой буквально на полшага. У Кирилла Павловича были веские причины для расстройства.

— Кана, ты как?

— Голова раскалывается, — уныло пожаловалась девушка. — Денис, что произошло в Пустоши? Я впервые встретилась с подобным отпором.

«Викторика!»

Отчаянный пронзительный крик вживую прозвучал в ушах, заставив подскочить на месте.

— Можешь проверить? Есть ли у нашего беглеца сестра?

Девушка, помедлив, кивнула, неохотно откинула плед и встала с дивана, переползая на рабочее место. Я слышал, как загудели набирающие обороты вентиляторы, по экрану побежали строчки загружающейся системы.

— Семируков Виктор… — Кана по привычке озвучивала часть просматриваемой информации. — Год рождения… Отец, мать… Есть! Нашла! Как ты угадал? Сестра — Семирукова Викторика, десять лет. Близнецы, что ли? — девушка помолчала, прежде чем подтвердить мою догадку. — Она в Пустоши, — медиум запнулась, недоверчиво спросила. — Дэн, ты же не собираешься нырять? Правда?

Я, ища ответ, посмотрел вверх. Тусклое свечение включенного в ночном режиме плафона было таким же мертвенно-бледным, как манящее сияние Пустоши. Внутреннее чутье громко кричало о ловушке. Каждый раз, закрывая глаза, я не сомневался, что обязательно проснусь, но сейчас, впервые за все время, находиться внутри Кокона, даже открытого и нерабочего, стало невыносимым.

Почему умирают ловцы? Случайный отказ оборудования? Диверсия? Или причина кроется в самой Пустоши, в ее необъяснимых законах, по которым беглецы принимают форму растений и камней, а ловцы никогда не встречаются друг с другом? Вроде, как утверждал Ницше: «если долго всматриваться в бездну — бездна начнет всматриваться в тебя»?

Свет плафона раздражал глаза. Приманку Пустошь кинула верную. Меня ждала чужая Викторика, до боли похожая на мою Веронику. Я понимал и разделял отчаяние, прозвучавшие в надрывном крике десятилетнего мальчишки, потому что на собственном опыте узнал, каково потерять дорогого тебе человека, лишиться второй половинки и навсегда остаться ущербным. Чувствовал, что обязательно должен вытащить эту незнакомую мне девочку. Ведь я так и не простил врачей, спасших мою жизнь, но пожертвовавших сестрой.

— Я пойду за ней, — и верну, даже если Пустошь поглотит меня.

Кана распахнула глаза, помотала головой.

— Ты серьезно?! Нельзя! Дэн, разве не понимаешь, насколько это опасно! Тебе едва-едва удалось вырваться из Пустоши. И ты намереваешься еще раз отправиться туда?! Ты же можешь… — девушка оборвала фразу, испуганно замолчала.

— Я пока не собираюсь умирать, — я выбрался из Кокона, оценил общее состояние. Голова кружилась, ощутимо шатало, но в целом все оказалось не настолько паршиво, как я представлял.

— Аркадий Григорьевич в любом случае не позволит тебе снова рисковать, — привела медиум самый веский аргумент.

Я мысленно согласился, что врач вполне способен проигнорировать выданные мне Центром расширенные полномочия и запретить запуск. А для надежности еще и закроет в палате, во избежание попыток «суицида», так сказать.

— Мы не будем его спрашивать, — я перебирал, внимательно разглядывая штрих-коды, картриджи с медикаментами в шкафу. ВеШки проектировались так, что их мог запустить любой мало-мальски разбирающийся в технике человек, а у меня все-таки имелся некоторый опыт самостоятельного управления Коконом. — Ты выдержишь еще погружение? Или я отправлюсь один.

— Угу, — девушка обреченно кивнула, посылая команду в сектор биоинженерии. Приблизилась, неуверенно поинтересовалась. — Тебе помочь?

Я залез в Кокон. Поерзал, безрезультатно пробуя устроиться удобнее. Кана, стараясь не встречаться со мной взглядом, ловко прицепила датчики, поставила капельницы — Галина Ивановна научила?

— Дэн… — губы девушки меленько дрожали. Мне показалось, что медиум вот-вот расплачется. Я ободряюще улыбнулся ей.

— Увидишь, все обойдется. Что за похоронное настроение?

— Я знаю, — Кана вымученно улыбнулась в ответ. — Ты же счастливчик, тебе всегда везет. До встречи, Дэн.

Девушка с усилием надавила на крышку, опуская на место.

— Прощай Кана, — я закрыл глаза.

VII

Пустошь замерла, устыдившись своего недавнего легкомысленного поведения, приставшего молодой вертихвостке, а не умудренной годами старухе. Я невольно усмехнулся проведенному сравнению.

Пустошь. Вечная и неизменная. Горько-соленый пепел под ногами. Холодный липкий туман, цепляющийся за штанины. Пасмурное неприветливое небо. Такой она была тысячу лет назад, такой же осталась сегодня. Мир мертвых, или мертвый мир.

Суета и спешка, надежды и разочарования, погоня за невидимой целью, безудержное желание жить… здесь ничего не имеет значения. Все в конечном итоге обратится в прах. Пустошь может позволить себе быть терпеливой, ведь рано или поздно каждый, даже ловец, обязательно придет сюда, чтобы безмятежно уснуть, раствориться в бескрайних просторах.

Но мое время еще не настало. След беглянки четко отпечатался на ровном полотне, будто капли вишневого варенья на застиранной скатерти.

— Нам сопутствует удача, Кана.

— Не расслабляйся, — тревожно отозвалась напарница. — Мало ли, что может случиться. Мы не знаем, почему погибают ловцы. Вдруг причина сбоев не в ошибке программы возврата?

— Тоже начиталась историй про серебряного ангела? — хмыкнул я, вспомнив подслушанный в кафе разговор. Когда наука бессильна объяснить происходящее, возникает благодатная почва для суеверий.

— Что? — обескуражено переспросила медиум.

— Ничего. Мысли вслух.

Я бодро шагал по серой пыли Пустоши, почти слыша зов близкой Викторики. Дорога сама ложилась под ноги. Как недавно брат мешал мне выполнять мою работу, так теперь помогала сестра.

Я удивительно быстро, минут за двадцать, отыскал вторую половинку разломанного кристалла, поставив личный рекорд. Еще три-четыре минуты, требующиеся Кане на проверку, и затянувшаяся смена удачно закончится. Я с теплотой посмотрел на желтый мутный камешек в ладони. Обломок нетерпеливо пульсировал, возмущаясь промедлению.

Потерпи немного. Скоро, уже скоро ты встретишься со своим братом.

Пустошь безучастно наблюдала за нами. Ее больше не интересовала ни маленькая девочка, которой не повезло очутиться не в том месте не в то время, ни запутавшийся чудак, раз за разом тревожащий покой пепельных песков. Ей было безразлично, останутся незваные гости навсегда под ее серым ненастным небом, либо сейчас уйдут, наследив нечищеными ботинками.

— Проверка завершена, — предупредила Кана.

Я отвлекся, с изумлением ловя себя на мысли, что начал одушевлять Пустошь. Видно, сказалось напряжение последних запусков — постоянное ожидание сбоя привело к тому, что я подсознательно стал искать «врага», на которого собирался взвалить вину за происходящее. Когда люди не знают причину, они выдумывают ангелов и демонов.

Кокон до сих пор не дал ясного ответа, что же такое душа? Мое неподвижное тело лежит в кабинете поликлиники, и, если верить популярной теории, Пустошь не более чем сон, игра разума, вступившего в контакт с ноосферой и пытающегося представить ее через привычные и понятные образы. Смешно опасаться собственных фантазий.

— Буди меня, Кана!

По щелчку переключателя заработают реанимационные механизмы Кокона, очищая и постепенно возвращая жизнь в полумертвое тело, но для меня час их штатной, высчитанной до миллисекунды работы пролетит, словно один миг. Спустя один миг я очнусь от грезы по имени Пустошь.

— Запускаю программу. Просыпайся, Дэн!

Окружающий мир дрогнул и... ничего не изменилось. Лишь осколок-душа Викторики растаял в ладони.

— Кана, что случилось? Кана?.. Кана!

Гробовое молчание служило мне ответом.

Я застрял в Пустоши.

Минуты медленно и печально текли сквозь клепсидру Вечности. Я лежал на спине, смотря в далекое стальное небо, ожидая сам не представляя чего. Души беглецов после суток бесследно исчезали. Наверно, то же самое происходит и с заблудившимися ловцами — я просто растворюсь подобно туману под лучами утреннего солнца.

Странно, но при мысли о неминуемой гибели я не почувствовал страха. Не возникло желание бороться до конца, бессмысленно носиться по безжизненным пескам, ища несуществующий выход. Я вообще ничего не чувствовал, кроме безграничной усталости и полного безразличия ко всему происходящему. Соня права: здесь действительно спокойно. Было бы неплохо лежать вот так, дожидаясь, когда рассыплется в пыль бесполезная оболочка, мешающая соединиться Пустоте внутри меня с Пустотой снаружи.

Песчинки зашуршали под неосторожными шагами, я лениво повернул голову, посмотрел на понурую девушку с пшеничными волосами.

— Ты пришла…

Спасти меня? Еще не задав вопрос, я догадался, что ошибаюсь. Вспышкой озарения ко мне явилась истина: теперь я знал причину, из-за которой ловцы не возвращались из Пустоши.

— Попрощаться, — кивнула Соня, присаживаясь рядом и обхватывая руками колени. Скорбно призналась. — Я не хотела… ни тебя, ни Ваньку.

— А других?

— Их легче. Словно перерезаешь ножницами туго натянутую нить. Достаточно не думать, что убиваешь. Она тонкая — эта нить, на которой подвешен груз чужой жизни. Легче, — девушка спрятала лицо. — Но все равно тяжело.

— Зачем, Одуванчик? — я перевернулся на бок, приподнялся на локте. — Зачем ты это делаешь?!

Она подняла голову, и я ошеломленно обнаружил мокрые дорожки слез, бегущих по щекам. Сонька плакала впервые на моей памяти.

— Потому что боюсь, Денис. Я увидела ожидающее нас будущее и ужаснулась. Мы живем в переломный момент, сегодня еще можно остановить набирающий ход локомотив, завтра станет поздно. Люди не должны обрести власть над смертью, иначе наш мир превратиться в Пустошь.

— Пустошь? — растерянно переспросил я. Идеи Герцогини всегда отличались экстравагантностью, но последняя превзошла все предшествующие.

— Бессмертным не нужно время! Системы отсчета имеют смысл, когда требуются провести измерения, но как измерить вечность?! Бессмертным не нужны дети! Ресурсы не безграничны, планета может прокормить лишь определенное число людей. Бессмертным не нужны перемены! На протяжении всей истории человечество вынуждала двигаться вперед боязнь собственной кончины, — пальцы Сони, сцепленные в замок, побелели от напряжения. — Мы вспахивали поля и осушали топи, изменяли течение рек, строили города из камня, где ночью светло, как днем, и по-летнему тепло зимой. Люди переделали целую планету под себя, создавая место, где им удобно жить, где не надо бояться смерти от голода, стужи, других вывертов природы. Мы изобретали лекарства от одних болезней, порождая новые. Мы собирали оружие, чтобы защититься от врагов.

— Войны тоже, конечно, вызваны этой боязнью, — саркастически заметил я. — Навсегда оставшийся на поле боя солдат, определенно, сделал все возможное, чтобы избежать встречи со слепой старухой. И в первую очередь очутился в рядах армии.

— Не смешно, потому что это правда, Денис! — Соня возмущенно мотнула головой. — Если отбросить внешние причины и вглядеться в самую суть, как ни парадоксально звучит, причиной всех войн тоже является борьба за выживание! — она уткнулась подбородком в колени. — Страх смерти заставил людей объединиться в общины, а затем в государства. Развивать науку, пытаясь проникнуть в тайны мироздания. Выдумать Бога, а затем отказаться от него! Исчезни столь мощный фактор, человечество остановится.

Я вздохнул.

— Если ты ошиблась, Одуванчик? Ты не думала, что с обретением бессмертия наступит расцвет цивилизации, золотой век. Отсутствие перемен еще не означает застой, иногда это стабильность. Гениальные ученые, конструкторы, врачи, писатели, художники… представь, сколько потерял мир с исчезновением каждого из них?! — от открывшихся перспектив на мгновение захватило дух. — Будь жив Циолковский, человечество могло уже достичь звезд! Вообрази, что способен изобрести Леонардо да Винчи, основываясь на современных знаниях и технологиях! Сколько книг не написано и не нарисовано картин только из-за того, что их авторам был отмерен определенный срок?!

Я замолчал. Девушка отвернулась, зачерпнула в горсть серую пыль Пустоши, отстраненно наблюдая, как песок тонкой струйкой сыпется сквозь пальцы обратно на землю. Ее деланное равнодушие, нежелание отвечать взбесило меня.

— К черту теории и гипотезы! Рассуждения о перспективах развития цивилизации тоже к дьяволу! Ты утверждаешь: смерть — благо?! Скажи об этом матери, лишившейся ребенка. Влюбленному, чью невесту накануне свадьбы сбила машина. Родственникам больного, умирающего от рака.

— Не всем матерям есть дело до их чад. Моя, например, в пьяном угаре украла у меня пять лет жизни, — тихие, едва слышные слова прозвучали неожиданно веско. — Не важно. Дети рано или поздно вырастают и покидают родительский дом. Острота и новизна чувств гаснет под гнетом быта, и тот, кто недавно клялся в любви до гроба, начинает изменять направо и налево. В мире нет ничего вечного, Денис, — песок в ее ладони иссяк. Соня подняла янтарный взгляд. — В итоге всегда остается одна пустота.

— Одуванчик… — в голове теснились сотни возражений.

— Жизнь не терпит пустоты, — также тихо оборвала меня девушка. Она медленно, сосредоточенно провела пальцем по серебряному песку, вычерчивая лежащую на боку восьмерку. — Дети создают свои семьи, на пепелище вырастает молодой лес, на развалинах строят другой дом… старое, ненужное более, отмирает, новое рождается — таков естественный порядок вещей, — Герцогиня резко махнула ладонью, стирая рисунок. — ВеШки и ловцы разорвали этот цикл, давая погибшим шанс вновь вернуться в мир! И еще раз, и еще… Если позволить людям использовать Кокон, жизнь превратится в прокручиваемую раз за разом кинопленку, но даже самый гениальный фильм невозможно смотреть до бесконечности!

— Ты убивала людей из-за надуманных страхов. Убивала своих…друзей. Какая глупость! — не смог я сдержать горькую усмешку. Я не испытывал ненависти к Соне, одну жалость и детское наивное изумление от абсурдности всей ситуации.

— Это не глупость! — яростно рявкнула ловец. Гневный крик прозвучал непривычно, чуждо над безмолвными сумрачными просторами. Девушка опомнилась, продолжила на несколько тонов ниже, сжимая хрупкие пальцы в кулаки. — Мы попались, Денис! Можно воскресить мертвеца, но нельзя вернуть ему настоящую жизнь. Каждый побывавший здесь уже отравлен. Словно душа все-таки исчезла, сгорела, оставив после себя один пепел. Поэтому нас так тянет сюда! Поэтому мы находим дорогу.

Она внезапно откинулась назад, растянувшись на спине и смотря в низкое серое небо. Прикусила подрагивающую нижнюю губу. Бесцветно проговорила.

— Мы уже мертвы. Я, ты, другие ловцы — мы все беглецы, однажды заблудившиеся в Пустоши.

Я поперхнулся слюной, закашлялся, осознавая слова Герцогини, причину, заставившую ее действовать. Любой беглец способен стать ловцом! Это же грандиозный прорыв, которого долго добивался Андрей Анатольевич Климов. Спасение для каждого, которого я ждал. Ответ оказался, до обидного, близко. Жаль было узнать его сейчас, когда все, что мне осталось — это вести не имеющий смысла, опоздавший на целую вечность разговор под седым небом молчаливо внимающей Пустоши с девушкой, чья судьба так странно переплелась с моей.

Кто ты, Соня? Если принять, что не бывает случайных встреч, зачем ты появилась в моей жизни? Мы никогда не понимали друг друга, даже не пробовали, поглощенные собственными страстями, но на одно мгновение я внезапно ощутил бездну отчаяния, засасывающую ловца. Заглянул за грань логически выстроенных и обоснованных причин, чуждых и неприемлемых, и нашел нечто простое, примитивное, не выразимое словами, но гораздо более важное, узнаваемое, являющееся истинным мотивом. Увидел ее… душу?

Я по-новому всмотрелся в бледное лицо, изможденное страхом и грузом добровольно взятой на себя вины. Уставшее от… одиночества. Раненое давним предательством, не способное никому поверить. Соня, я собирался спасти всех. Но, если ты права и мы просто призраки, когда-то потерявшиеся в Пустоши, почему я не догадался отыскать и спасти тебя?

— Рано или поздно кто-нибудь откроет правду, Одуванчик, — я улегся на холодный серый песок рядом с девушкой, пытаясь хотя бы единственный раз увидеть в клубящейся мгле неба то, что видела Соня. — И о беглецах-ловцах, и о причинах сбоев.

— Я делаю то, что должна, — откликнулась она. — То, что могу и считаю правильным, — она замолчала, прислушиваясь к чему-то различимому только ей. — Светает. Мне пора уходить, Денис, — Герцогиня запнулась. — Вероника… надеюсь, ты встретишь сестру.

Я согласно кивнул. Мне не нужно было поворачивать голову, чтобы знать: рядом со мной больше никого нет — на песке остался лишь след, а скоро исчезнет и он. Пустошь постоянна в своем однообразии. Вечна. Мертва. Я тоже.

Земля к земле, прах к праху, пыль к пыли!

Небо опустилось ниже, распахивая пепельные крылья, наваливаясь тяжестью на плечи, прижимая к земле. Я закрыл глаза, не собираясь бороться с приближающимся забытьем.

Я уже не уверен, на чьей стороне истина, Соня. Может, ты безнадежно запуталась в страхах и сомнениях. Возможно, ошибаюсь я. Но даже если ты права, Одуванчик, у тебя не получится остановить прогресс. Никому не удавалось. Локомотив стучит колесами по рельсам, неуклонно приближая новый день. Будет ли он последним? Решать предстояло не мне.