Тени старой мельницы

Глава 1

Деревня Скрипуха была не тем местом, куда хотелось возвращаться. Особенно осенью, когда туманы стелились по низинам. Дома с захудалыми крышами косились друг на друга, словно пьяные старики на поминках. Окна, затянутые паутиной и сажей, смотрели пусто, без отблеска жизни. Только кое-где тускло поблескивали керосиновые лампадки перед образами.

Деревянная церковь святого Власия — покровителя скота, давно забытого в этих краях, — тонула в крапиве и лопухах. Крест на маковке покосился, облупился и теперь больше походил на виселицу, чем на символ спасения. Двери заколочены досками с 1943-го. Тогда, по слухам, священник Арсений нашел в алтаре улей и сунул в него руку.

Дорога в деревню петляла между чахлыми соснами, словно не желая приводить путника к цели. Последний километр Максим ехал по грунтовке. Его «Москвич» громко скрипел, как бы предупреждая: дальше ехать не стоит. Но он ехал. Двадцать лет избегал этого места, а теперь возвращался хоронить отца.

Первое, что он увидел — это мельницу.

Возвышаясь среди одряхлевших срубов, она маячила черным силуэтом на краю деревни, у темной воды застойного пруда. Три крыла обломаны, четвертое торчало в небо как кость. Даже с дороги было видно, как шевелятся остатки ветхой обшивки, и казалось, это не доски скрипят, а скрежещут зубы.

Улицы пустовали. Лишь изредка мелькали спины старух, спешащих укрыться за заборами при виде чужака. Скрип флюгера на заброшенной школе да громкое жужжание диких пчел встречали путника, забредшего в эту богом забытую глухомань.

— Чертова дыра, — пробормотал Максим, сворачивая к отцовскому дому.

Он толкнул калитку, подошел к избе и замер. Деревянные ступеньки крыльца прогнулись под его весом.

Соседка, тетя Груня, вышла из дверей и крепко обняла парня. В ее руках мелькнул платок. Она вытерла невидимую слезу и тут же спрятала тряпицу за пояс длинной юбки.

— Опоздал на похороны, — сказала соседка без предисловий. — Пришлось Ерофея вчера похоронить.

Максим кивнул. Он и не собирался смотреть, как опускают в землю того, кто избегал его все эти годы. В шесть лет отец отвез сына к тетке в город и строго-настрого запретил приезжать в деревню. Они не общались. Лишь изредка Ерофей присылал в день рождения поздравительную открытку с напоминанием: не возвращайся.

Максим тяжело вздохнул, едва переступил порог родной избы. В гостиной все осталось, как в детстве: потертый диван с просевшими пружинами, дубовый стол с царапинами, шкаф с посудой, которой никто не пользовался. На столе вязаная салфетка — пожелтевшая, с темными разводами.

Воздух внутри был спертым, будто дом не проветривали много лет. Пыль лежала ровным слоем на комоде в прихожей, скрывая узоры когда-то резного дерева.

— Как он умер?

Максим подошел к стене, поправил фотографию отца в черной рамке и смахнул пыль с других семейных фото. Вот он, шестилетний, с отцом на фоне мельницы — улыбаются, не зная, что через месяц мать умрет. Вот отец — молодой, рядом с каким-то мужчиной, голова которого аккуратно вырезана ножницами.

Тетя Груня перекрестилась.

— На мельнице нашли. Лицо… — она сглотнула и снова утерла платком глаза, — лицо словно кто-то изнутри разорвал.

Доски скрипели под ногами. Одна половица у печки проваливалась глубже остальных. Максим помнил, как в детстве боялся наступать на нее.

Он медленно прошел в спальню родителей.

Кровать не заправлена, одеяло скомкано. На тумбе — очки с толстыми линзами, пузырек с лекарствами и свеча. Нагоревшая, с оплывшим воском. Внимание Максима привлек стол в углу спальни. Он был завален бумагами: вырезками из газет, картами с пометками, листами с бессвязными записями. А посередине — тетрадь в кожаном переплете.

Максим подошел ближе. На обложке — потускневшая надпись:

«Дневник. 1943–…»

Он открыл тетрадь на первой попавшейся странице.

«12 октября 1963 г. Она снова шепчет через пчел. Говорит, что голодна. Говорит, что цикл почти завершен. Надо найти пятого… но я не могу. Не снова. Не после того, что случилось в прошлый раз…»

Внезапно дневник выпал из рук и обнажил последнюю запись, по всей видимости, сделанную недавно. Чернила свежие, но почерк не отцовский, чужой — круглый и гибкий, как если бы писала женщина.

«12 октября 1983 г. Она снова хочет есть. Если я не вернусь, сожги мельницу!»

***

Старик Ерофей шел вдоль реки, спотыкаясь о корни деревьев. Он знал, что идет на верную смерть, но выбора не оставалось: старые грехи тянули его к этому месту.

Луна в ту ночь была огромной, огненно-красной. Мельница, обычно неподвижная, медленно шевелила прогнившими крыльями. Из щелей между досками сочился теплый желтоватый свет.

Ерофей толкнул дверь.

Запах ударил в нос — мед, формалин и что-то еще... живое.

— Мария? — позвал он жену старшего брата, зная, что отклика не будет.

Вдруг жернова заскрипели. На каменном лотке лежали комки темной массы. Ерофей поднял один — липкий, тягучий, с вкраплениями чего-то белого, словно щепок от костей.

Из темноты выплыли длинные, худые, покрытые чем-то вроде пчелиных сот руки. Они схватили старика за плечи.

— Ты знал, — прошептал женский голос, — знал, что твой брат приводил ко мне детей. Что я подмешивала в мед белладонну, лишь бы они не кричали… Ты снова приведешь их. Только сейчас мне нужен твой ребенок!

— Нет. Это пора прекратить! — вскрикнул Ерофей, но тут же завыл и отшатнулся, когда ее лицо — вернее, то, что когда-то было лицом, — расползлось, открывая сотни крошечных черных глазков.

Последнее, что он увидел, — это разверзшийся рот Марии и вырывающийся из него рой.

***

Вечером Максим снова взял дневник и, устроившись на старом диване, стал читать отцовские записи.

«1943 год».

«…Холодно, очень холодно. Мы сидим здесь третий день. Нестерпимо хочется есть...»

«Сергей привел ее сегодня. Свою жену Марию. Говорит, знахарка с верховий. Красивая. Я видел, как она шепталась с пчелами, а они отвечали…»

«Пятый день прячемся в мельнице. Мария говорит, что знает, как прокормить нас. Привела сегодня мальчишку — сына старосты. Сказала, даст ему меда, чтобы не кричал...»

«…Он не кричал. Даже когда пчелы заползли ему в рот. Даже когда живот начал ДВИГАТЬСЯ. Господи, прости нас...»

«Теперь у нас всегда свежий мед. Черный, с красными прожилками. Мария называет его роевым хлебом».

«…Сегодня привели еще двоих. Девочка долго шевелилась…»

«1953 год».

«Опять пропали дети. Их было пятеро. Сашка Вязов вернулся… без языка. В животе у него жужжало…»

…Максим проснулся оттого, что по его лицу ползло что-то теплое. Он вскрикнул, смахнув со щеки толстую пчелу. Ее брюшко было неестественно раздутым и переливалось черно-красным цветом.

Внезапно окно распахнулось, и ветер обдал плечи Максима потоком осеннего холода. Полная луна осветила подоконник, на котором стояла маленькая глиняная крынка с медом.

— Тетя Груня? — позвал Максим, но в доме было пусто.

Мед пах странно — сладко, с нотками железа. Максим хотел окунуть в крынку палец, но в последний момент передумал. За окном почудилось движение. Он напряг зрение и увидел еле заметную женскую фигуру. Она стояла у мельницы, размахивая руками.

…Максим с трудом дождался утра, и едва запылало солнце, бросился в соседнюю избу, к деревенскому пьянице Фёдору.

— Да, твой батя вел дневник, — протянул Фёдор, наливая самогон и поглядывая на толстую тетрадь в руках гостя. — Во время войны тут исчезло несколько ребятишек. Они пропадают и сейчас. Так и есть, в июле 43-го все началось…

Максим сидел за грязным столом, сжимая в руках граненый стакан с самогоном. Напротив, обложившись пустыми бутылками, кряхтел Фёдор. Его глаза мутные, как стекла в доме, слезились не то от алкоголя, не то от воспоминаний.

— Ты похож на него, — хрипло сказал он, тыча в Максима кривым пальцем. — На Ерофея. Особенно когда волнуешься.

— Я начал читать дневник, но то, что там написано, — абсурд! В это невозможно поверить. Расскажите про мельницу. Отец написал на последней странице, что ее сжечь необходимо, — произнес Максим, отодвигая стакан.

Фёдор засмеялся. Звук был похож на треск сухих веток.

— Ох, мельница… — он наклонился вперед, и Максим почувствовал, что к запаху перегара примешалось что-то гнилостное. — Твой батя запрещал мне о ней говорить. Но он-то теперь в земле, да?

Фёдор резко кашлянул, выплюнув на пол что-то темное. Максим успел заметить, как среди слизи зашевелились черные точки.

— Все началось в сорок третьем, — зашептал Фёдор, озираясь. — Твой дядька, Сергей, дезертировал с фронта. Привел с собой троих таких же и прихватил Ерофея, царствие ему небесное. И ее — свою бабу, — Фёдор понизил голос. — Говорят, она пчел в себе носила. В животе. Кормила их… детьми.

— Марию?

Старик дернулся, будто его ударило током.

— Ты и имя знаешь? — он перекрестился дрожащей рукой. — Значит, уже поздно.

Внезапно на улице разразилась гроза. Дождь с неистовой силой застучал по стеклам. В сенях что-то упало с глухим стуком.

— Она была знахаркой, — продолжил Фёдор, подливая себе самогона. — Лечила травами. А еще хорошо у нее получалось с пчелами. Говорили, могла шепнуть улью, и тот за ночь новый рой давал. А потом дети начали пропадать. Сначала Васька, затем две сестрички, Сашка Вязов…

Фёдор вдруг схватил Максима за руку. Его ногти были неестественно длинными, желтоватыми, испещренными черными бороздками.

— Ты знаешь, что с ними в той мельнице случалось?

Максим молчал.

— Сергей приводил детей к ней, к Марии. А она… — голос старика сорвался, — она давала им меда. Особенного. С белладонной, чтобы не кричали.

Стакан в руках Фёдора треснул. По ладони поползла темная жижа.

— Пчелы заходили в них. А потом…

Фёдор резко встал, опрокинув скамью. Его рубаха приподнялась, и Максим увидел шрам на животе. Не обычный, а правильной шестиугольной формы.

— Я был пятым ребенком, — прохрипел Фёдор. — Но сбежал. Вырезал у себя тот улей ножом…

Максим недоверчиво выпучил глаза и истерично засмеялся, но смех застрял в горле, когда он увидел лицо соседа.

— Не смейся, парень. Она давала им мед с ядом, чтобы не кричали. А потом, — Фёдор облизал пересохшие губы, — потом пчелы начали менять ее. Делать такой же, как они, превращать в пчеломатку.

— Как менять? Что за бред?

— Не веришь, стало быть? Прочти весь дневник. Там все написано, — Фёдор вытер влажный лоб и снова закашлялся. — Твой отец записывал. А потом… — он указал на мельницу, — потом они начали меняться. Сергея нашли с пустым черепом. Будто мозг высосали. А Мария… — голос Фёдора сорвался.

Он опрокинул в себя стакан самогона и снова перекрестился.

***

Ночью Максим засунул дневник за пазуху, взял канистру с бензином и, решив покончить с кошмарами из дневника отца, направился к берегу реки. Темнота вокруг мельницы была неестественно вязкой, но внутри мерцал свет — мягкий и бледный, как от догорающей свечи. Максим сжал в потной ладони канистру, но пальцы предательски дрогнули.

Дверь мельницы оказалась приоткрытой, словно кто-то только что вошел и забыл ее закрыть. Под ногами заскрипели доски. Первое, что почувствовалось, — это запах — сладковатый, тягучий, как испарения от горячего меда. Максим сделал несколько шагов и ощутил в воздухе формалиновый дух, как в больничном морге.

Стены мельницы дышали и слегка колыхались. Казалось, что под тонким слоем досок пульсирует плоть. В щелях между бревнами шевелились… не насекомые, нет… Там двигалось что-то длинное и бледное, словно чьи-то пальцы пробовали вылезти наружу. Жернова стояли неподвижно, но на них темнели свежие бурые пятна. Не масло, не вода, а что-то густое. Внезапно жернова заскрипели. Максим подошел ближе и увидел в липкой массе пряди светлых волос.

— Зачем ты пришел? — раздался голос позади.

Максим резко обернулся.

Женщина стояла в луже лунного света. Ее тело покрывали соты, сквозь которые проглядывало что-то черное. Лицо… Боже, лицо словно слеплено из воска — тающее, текучее. Голова наклонилась под неестественным углом, будто шея давно сломана. Глаз было пять. Два человеческих, мутных, с желтыми белками. Один — широко раскрытый, чужеродный — на шее и два — на щеках.

— Они не страдали, — прошептала женщина. — Мед с белладонной усыплял их. А пчелы делали детей частью улья.

Изо рта чудовища вылетел рой. Пчелы кружили вокруг Максима, громко жужжали, но не жалили.

— Отец пытался остановить тебя, — прошептал Максим, отмахиваясь от насекомых.

Восковое лицо исказилось:

— Он пытался спасти своего брата! Твоего дядюшку, который приводил ко мне детей!

Максим отпрянул, упал и увидел рядом с собой тот самый дневник, раскрытый на последней странице. Взгляд упал на заголовок: «Ритуал». Парень бегло прочитал:

«Пятый должен принести огонь, но мельница не даст ему сделать то, к чему он стремится…»

Канистра в руках вдруг стала холодной и шершавой. Максим опустил глаза и увидел, что вместо нее держит ту самую глиняную крынку, стоявшую в доме на подоконнике. Крынка была тяжелой, слишком тяжелой для своего размера.

— Ты похож на Ерофея, — прошипело то, что когда-то было женским ртом. — Он не хотел быть пасечником, теперь им станешь ты!

Челюсть чудовища отвалилась, и из отверстия хлынул пчелиный рой.

Мария (если это еще была она) протянула руку. Пальцы слиплись в соты.

— Хочешь увидеть настоящий улей? — шипела она множеством детских голосов.

Максим закричал, когда грудь Марии раскрылась, обнажая десятки мелких скелетов и живые глаза… Пчелы копошились внутри нее, как хирурги, выгрызая гниющую плоть. Ее голова несколько раз качнулась и отвалилась.

Пчелы хлынули бурной рекой. Они заполняли Максима изнутри, как будто всегда были частью его тела и теперь просто проснулись. Они текли по сосудам, заменяя кровь густым медом. Их хитиновые лапки щекотали сознание. Максим чувствовал, как его кожа становится восковой и податливой, глаза слипаются, а в грудной клетке всё перестраивается, освобождая место для чего-то нового.

— Ты не должен был возвращаться! — шептали ему соты в стенах голосом отца.

Перед блуждающим взглядом возникли четверо детей. Они стояли в углу мельницы и плакали. Их рты залепил мед, а в пустых глазницах копошились личинки. Максим с ужасом зажмурился и щелкнул колесиком зажигалки…

— Скоро будет новый рой, — услышал он перед тем, как провалиться в беспамятство.

***

На рассвете деревня увидела дым над мельницей.

Когда пламя погасло, в пепле обнаружили несколько маленьких фигурок из чистого воска и одну большую — с лицом, застывшим в вечном крике. А на берегу реки сидел Максим. Он улыбался. Из его полуоткрытого рта доносилось тихое жужжание. В руке он сжимал горсть меда — густого, темного, с красноватыми прожилками…

Через двадцать лет в Скрипуху приехала молодая учительница. На школьном чердаке она нашла пять восковых фигурок, теплых на ощупь, записки с рецептами странных лекарств и глиняную крынку с темным медом. Когда стемнело, она услышала, как где-то у реки скрипят жернова. Ей почему-то очень захотелось посмотреть…

***

Редактор Елена Витинг