Сыч

Глава 1

Они пришли, когда он меньше всего ожидал — поздней ночью, почти под утро. Их было двое, мать и дочь, которую Сыч в последний раз видел ещё в колыбели. Сколько лет с тех пор минуло? Пять, десять? Точно он уже и не помнил, да и, пожалуй, не хотел вспоминать. И, возможно, именно в этом и была причина их визита.

Пока он выбирался из кровати, сонный и осоловевший, они стояли у порога — женщина нервно теребила край передника, девочка пряталась у матери за спиной. Смотрели на него по-разному, но так одинаково. Молящие, слезливые взгляды.

Взгляды, по которым сразу ясно — пришли не просто так. Пришли просить.

Оделся неспеша, так же неторопливо ополоснул лицо, и только потом сел перед ними, с немым вопросом.

Женщина вопрос почувствовала и заговорила голосом, дрожащим от едва сдерживаемых слёз:

— Пропал он… Ушёл намедни на болото, ничего не сказал, никого не предупредил, и с концами… Помоги!.. Чем хочешь молю — не дай сгинуть!

Молит она… В ответ Сыч только тяжко вздохнул. Вот уж привалило счастье. Да ещё слух резануло невысказанное имя. Невысказанный упрёк.

А она, почуяв его недовольство, шагнула вперёд, да и затараторила скороговоркой:

— Ты ж один болота знаешь, как свои пять перстов. Выручи, не дай сгинуть. Уж отыщи. Всё сделаю. Всё.

Опять вздохнул. Ну вот и как ей откажешь? Так и будет выть, пока своего не добьётся.

Придётся идти.

***

Вот и пошёл. Часа не минуло, как уже пробирался по топям, осторожно ступая по кочкам и честя самого себя на все лады. Затем же, дурак, и перебрался к краю трясины, чтоб от людей подальше да поспокойнее. Тогда ж его и Сычом прозвали — нелюдимым, стало быть, мрачным. А тут… Пришла, глазки состроила, слезу пустила — и вот он, Сыч, загребает болотную жижу сапогами. Щенок, а не сыч.

Впереди жалобно закричала птица, заквакал, падая в воду, лягушачий выводок. Сыч остановился, поправляя на плече ружьё, и огляделся. В эти места, пусть и знал их не хуже окрестных лесов, забредал он редко — нечего охотнику делать на болотах. Знать-то знал, да только не узнавал по темноте ни черта. И когда уж посветлеет? Солнце должно взойти с минуты на минуту, а не видно до сих пор ни зги. Проклятые заросли.

Он сощурился, вглядываясь в сумрак вокруг. Везде, куда хватало взгляда, ветви, сухие и узловатые, как ведьмины пальцы, свисали вниз, словно пытались дотянуться до воды. Словно специально хотели загородить ему дорогу.

Нужно было идти дальше, но Сыч так и стоял на месте, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. В голове одна за одной летели мысли. А не зря ли он на это согласился? Может, стоило выпроводить просительницу вместе с девчонкой, да ложиться досыпать?

Где-то справа, на краю его зрения, что-то шелохнулось. Сыч резко развернулся в ту сторону, но уже ничего не увидел. Разве что…

Вон та тень… Разве не повёрнута она нынче по-другому? Он нервно облизнул губы. Померещилось, не иначе. Должно быть, ветер какую-то из коряг пошевелил, вот ему и почудилось. А ежели и не почудилось, так что ж, зверей на болотах не водится, что ли? Водится, конечно.

Вот только кому, как не ему, охотнику, знать, что по своей воле не подходят дикие звери к человеку? Волки, медведи — и те подальше держатся, а уж всякая мелочь — и подавно.

Сыч снова вперился глазами в темень, но так ничего толком и не разглядел, только ветки-пальцы так и раскачивались над трясиной. И ни единого лишнего звука — всё как он привык, живя меж лесом и болотом. Да вот только сейчас эта тишина вместо успокоения, наоборот, волновала, действовала на нервы.

Он ещё раз переступил с ноги на ногу, услышав, как гулко под сапогами хлюпнула болотная грязь. Коли отказываться, так это с самого начала надо было. Нынче-то назад поворачивать уж поздно. Да и что, из-за тени какой-то возвращаться с пустыми руками? Сам же себя потом трусом считать будет. Ну уж нет, придётся до конца идти.

С усилием вытянув по очереди ноги, увязшие в иле, он двинулся вперёд. Чем дальше, тем гуще становились заросли. В некоторых местах ветви и вовсе переплетались с лежащим на земле ветровалом в сплошную стену, и такие участки приходилось огибать, делая крюк. К тому моменту, когда он вышел на поляну, дыхание успело сбиться, а одежда — покрыться буро-зелёными от ряски брызгами.

Поляну Сыч заметил прежде всего из-за света. Выглядела она неестественно, выделяясь, как бельмо на лице, но всё же Сыч, хлюпая по грязи, направился прямиком к ней. На то, чтобы бродить по болоту, уходили силы. Ему нужен был отдых.

Выбравшись на твёрдую землю, он упал на спину, сощурившись от бьющего сверху режущего света. Вот что за чертовщина? По всей топи тьма непроглядная, хоть глаз выколи, а здесь…

В нескольких шагах от него, на границе света и темноты, хрустнула ветка, и Сыч, вскинувшись, уставился туда.

— Кто тут? — Произнёс он, и сам услышал, каким слабым и дрожащим вышел голос. Ответа не последовало, зато уже с другого конца поляны, позади него, раздались шаги — такие же, какие он сам, должно быть, издавал, шлёпая по болоту. Сыч обернулся и обомлел: там, поднимаясь из воды, в полный рост вставал человек.

Поначалу Сычу показалось, что незнакомец, как и он, покрыт болотной грязью с головы до ног, но секунду спустя он понял, что тот попросту чёрный, как будто сотканный из самой темноты. Так бывает, ежели смотришь на кого-то, у кого прямо за спиной светит солнце.

Вот только не было здесь никакого солнца.

Выпрямившись, силуэт медленно побрёл по краю поляны, а потрясённый его появлением и потерявший дар речи Сыч наблюдал, как тот шагает, а с его пальцев капает грязная чёрная вода. Даже выйдя на свет, человек оставался чёрным, как ожившая тень, и был бы, наверное, таким же плоским, если бы не налипшая на него ряска. Она, повторяя его очертания, свидетельствовала, что он такой же объёмный, как сам Сыч.

Проходя мимо оцепеневшего охотника, незнакомец повернулся в его сторону, и тот увидел, что и лицо у него чёрное и пустое, круглое и плоское, как яйцо. И всё же, несмотря на отсутствие носа, существо, чем бы оно ни было, вздёрнуло подбородок и заводило им из стороны в сторону, как будто принюхивалось. А затем внизу лица раскрылся невидимый до того рот, обнажив два ряда острых белых зубов.

Не успел, однако, Сыч испугаться ещё больше, как существо отвернулось и заковыляло дальше, мимо него. Оно прошло к противоположному концу поляны и исчезло так же, как появилось, уйдя под воду там, где совсем недавно самому Сычу она доходила только до колен.

И только после того, как вода с чавкающим звуком сомкнулась над чёрной макушкой, Сыч заметил, что его трясёт. Он, взрослый мужчина, охотник, в одиночку ходящий на всех зверей, какие водились в местных лесах, дрожал так сильно, что попробуй развести костёр — не попал бы спичкой по коробку. Оно и не удивительно — за все года с такой чудью сталкиваться ему ни разу не доводилось, пусть хотя бы и в страшном сне. После такого сомнений быть не могло — надо возвращаться.

Он поднялся на ноги и так быстро, как позволяли трясущиеся поджилки, побрёл обратно в темноту.

Топь менялась. На память Сыч не жаловался, но тропа, по которой он шёл обратно, вела его совсем другими местами. Он не узнавал ни единого поворота, ни единого бревна, ни единой кочки, пусть и проходил мимо них каких-то полчаса назад.

Ещё и темнота вокруг, хоть в это и трудно было поверить, как будто сгустилась ещё сильнее, а движущихся в ней теней стало больше. Если раньше Сыч видел хоть что-то, то теперь он просто брёл в кромешной тьме наугад, вытянув перед собой руки, шарахаясь от любого движения и не замечая, что с каждой минутой забредает в болото всё глубже. Ружьё он, споткнувшись, выронил и утопил почти сразу после того, как ушёл с освещённой поляны, да больше о нём и не вспоминал — какой в нём толк против той твари, что его преследовала? Он не знал, но какое-то чувство, сродни звериному чутью, подсказывало, что никакого.

Существо с поляны по-прежнему находилось где-то неподалёку — несколько раз подходило так близко, что Сыч мог разглядеть его даже в кромешной тьме. И он не сомневался, что это та же самая тварь, а не какая-то иная. Чувствовал её, как собаки чувствуют хозяина, ещё его не видя.

В очередной раз существо — Сыч так и продолжал называть его про себя «существом» — вынырнуло из темноты прямо перед ним, почти дотронувшись до него. Вскрикнув, он отпрянул, зацепился за какую-то корягу и с громким плеском упал в воду. Барахтаясь, успел увидеть, как белоснежный оскал снова появляется в тени, а когда поднялся обратно на ноги — тварь уже исчезла.

Поднялся, однако, ненадолго — чем дальше, тем чаще спотыкался, и после очередного раза понял, что сил, чтобы встать, не осталось. Так и пополз на четвереньках, упираясь ладонями в болотный ил и чувствуя, как в мягкую кожу пальцев впиваются камушки и кости мелких зверей, покоящиеся на дне.

Трясина затягивала его всё быстрее, и он понимал, что останавливаться нельзя. Он и не останавливался, так и полз, пока рука не попала в ямку. Потеряв равновесие, Сыч упал лицом прямо в грязь.

Отплёвываясь и кашляя, он поднял голову и, уставившись в темноту пустым взглядом, снова принялся переставлять руки. Нельзя останавливаться. Малейшая задержка — смерть. Нужно было постоянно двигаться, и он двигался.

Внезапно пальцы, когда он в очередной раз переставлял руки, наткнулись на что-то твёрдое, и он всё же замер.

Кочка. Шанс на спасение. На отдых.

В темноте позади вновь послышались хлюпающие шаги.

Сыч вскарабкался на клочок твёрдой земли и сразу стал ощупывать его, пытаясь вслепую определить размеры. Кочка оказалась совсем крошечной — едва хватало, чтобы сидеть, прижав колени к груди. И всё же это было намного больше, чем он мог надеяться.

Застыв, он прислушивался — прозвучавшие у него за спиной шаги говорили о приближении существа, но сейчас, когда он сидел и не двигался, оно не появлялось. Мимо, что ли, прошло?

Что-то холодное коснулось ноги, того места, где заканчивался сапог, и Сыч, вздрогнув, вскрикнул от неожиданности, но быстро понял, что это просто вода. Должно быть, вытянул ногу, вот она вниз и сползла… Он подтянул ноги повыше и снова принялся зыркать по сторонам, ожидая появления чёрной твари — в том, что рано или поздно она появится, он не сомневался.

Ещё одно холодное прикосновение к ноге заставило его отшатнуться. Да что это?.. Не может же быть…

Он опять принялся обшаривать кусок земли, на котором сидел, и понял, что тот стал гораздо меньше. Минуту назад ему приходилось вытягивать руку, чтобы дотянуться до воды, теперь же болото подобралось к нему буквально вплотную.

Давшая ему передышку кочка теперь тонула под его весом.

Сыч затравленно заозирался по сторонам, но тут и дурак сразу бы понял, что деваться ему некуда. Сунулся было в том направлении, с которого пришёл, да только там, где он до того полз на четвереньках, сейчас моментально ушёл в болото по пояс и полез обратно.

Шаги зазвучали, отражаясь от поверхности воды так, что разобрать, откуда они доносятся, не получилось бы, даже не будь Сыч на грани паники. Зато сразу за ними в темноте вырисовался белый оскал, обозначая появление чёрного существа.

Существо, не отрывая от него взгляда несуществующих глаз, вновь пошло по кругу, словно глубина ему была нипочём. Сыч оцепенело наблюдал, как оно шагает, оставляя на тёмной поверхности воды следы босых ног, и очнулся лишь тогда, когда вода дошла ему самому до шеи. Он рванул вверх, но безрезультатно. Трясина не собиралась так просто отпускать добычу.

Вскоре на поверхности оставалась одна его голова. Существо уже исчезло из поля зрения, и Сыч вместо того, чтобы искать способ выбраться, высматривал его в темноте, ожидая и страшась, что вот-вот белый оскал развернётся прямо перед ним.

Что-то проплыло рядом, задев его одежду. Отвлёкшись от своих поисков, Сыч опустил взгляд и похолодел: под водой, в каких-то сантиметрах от него, глядя ему в глаза и по-прежнему скалясь, виднелось существо. Теперь на его лице появились глаза, нос, рот и всё остальное, и, пусть его черты искажала вода и ряска, пусть его покрывали остатки чёрной жижи, слезшей с него, словно вторая кожа, оно узнавалось моментально — лицо самого Сыча.

Двойник, увидев, что его заметили, оскалился ещё ожесточённее, а затем с быстротой собаки вцепился зубами в куртку охотника, в самый воротник. Он дёрнул вниз, и голова Сыча наполовину скрылась под водой. Захлёбываясь и чувствуя, как на плечи ложатся сильные ладони, тот снова рванулся наверх, но трясина держала его крепко. Ещё один рывок вниз, тяжёлый, как будто весь мир — и чёрная гладь сомкнулась над его макушкой.

Когда мошкара вновь зажужжала над водой, её поверхность уже ничего не тревожило. Только пузырьки болотного газа всплывали со дна и лопались в темноте.

***

Едва очнувшись, Сыч снова рванул вверх, словно пытался вынырнуть из воды, да только был он уже не в воде, а в собственной расхлябанной кровати. Из размещённого сбоку окна лился тёплый дневной свет, затапливая небольшую комнатку, которую он называл своей спальней.

Охотник ошеломлённо огляделся вокруг. Сон это был, что ли? А потом опустил глаза вниз, на руки — исцарапанные, исхлёстанные, с въевшейся в кожу болотной грязью. Нет, не сон.

На стуле рядом с постелью сидела она — женщина, что отправила его на поиски. Пришедшая с ней девочка сейчас жалась к дверному косяку, осторожно заглядывая внутрь комнаты.

Когда Сыч вскочил в кровати, женщина отпрянула на секунду, словно испугавшись, напряглась, а теперь смотрела на него неотрывно, но без страха — скорее, с ожиданием. Сыч же, ничего не говоря, встряхнул головой, опустил лицо в раскрытые ладони и глубоко вдохнул идущий от них болотный запах, мерзкий и тошнотный. Ещё раз убедился, что всё произошедшее было не сном, а самой настоящей явью.

— Ну? — Услышал её голос, и только потом поднял к ней глаза, встретил ожидающий взгляд. — Отыскал?

Сыч, точнее тот, кто раньше был Сычом, задумался на секунду. Вспомнил поход по болоту, то, как тонул, захлёбываясь, как блуждал в темноте.

Вспомнил зубы чёрной твари и то, как под конец обернулась она им самим.

— Отыскал, — выдохнул он наконец, уверившись, что не покривит душой, ответив так, а не по-другому.

Женщина не зарыдала, как он боялся, но по щекам её побежали слёзы. Губы дрожали, как если бы она хотела сказать что-то, но не могла. Ей вторила спрятавшаяся за дверью дочка.

— Ну, ну, — пробормотал он, неловко накрывая её ладони своими. — Всё уже, всё. Вернулся я, ну.

Девочка, скрипнув дверью, вошла и нерешительно приблизилась к ним. Охотник протянул одну руку и, обняв её за плечи, притянул к ним с матерью. Так они и замерли все вместе на целую минуту — женщина, пытающаяся сказать что-то сквозь слёзы, вторящая её всхлипываниям девочка, и он сам, неумело успокаивающий обоих и приговаривающий: «Ну всё, уже всё, всё закончилось, будет вам».

Пока успокаивал, поверх их голов огляделся по сторонам. Собственная спальня, заваленная отшельничьим хламом и охотничьим снаряжением, казалась теперь дикой, чужой. Вот тому… Той твари, что он встретил на болотах, она, наверное, и пришлась бы впору, но не ему. Он здесь оставаться не собирался.

— А знаете, что? — Возвысил он голос, пересиливая их общий плач. — Давайте-ка вещи собирать. Домой пора. — И почувствовал, как сердце разъедает жгучий и много лет неведомый стыд, когда обе они согласно закивали.