Сосед

Глава 1. Переезд

Грузчики ушли в четыре. Дверь они закрыли аккуратно, и щелчок замка остался в квартире дольше, чем шаги на лестнице.

Андрей стоял посреди комнаты. Коробок было одиннадцать. Он пересчитал их дважды.

Пахло краской. Стены белые, свежие, и только у окна серое пятно: там мазнули поверх старого. Он потрогал пятно пальцем. Палец остался чистым.

Квартира маленькая. Одна комната, кухня, коридор в три шага. Прежняя была втрое больше, и последний год он ходил по ней и слышал свои шаги в дальних комнатах. Потом перестал заходить в те, где не было нужды.

Здесь заходить некуда. Он счёл это достоинством.

Кровать собрал сам. Четыре болта, один шестигранник. Матрас положил на раму, простыню нашёл в третьей коробке, подушку в пятой.

Стол поставил у окна. Стул принёс с кухни, потом отнёс обратно, потом снова принёс. Стул остался у стола.

Воду в чайнике налил из-под крана. Сначала шла рыжая, потом чистая. Чайник загудел, зашумел, щёлкнул. Андрей достал кружку. Одну. Посмотрел на пустую полку и закрыл дверцу.

Чай пил стоя у окна. Во дворе качели, две машины, дерево без листьев. Октябрь. В окнах напротив загорался свет, то в одном, то в другом. Люди возвращались с работы. Внизу хлопнула дверь подъезда. Где-то под ним включили телевизор. Слов было не разобрать, только ровный голос.

Через час телевизор замолчал.

Телефон лежал на подоконнике. Андрей взял его, посмотрел на экран и положил обратно экраном вниз. Писать было некому. Вернее, было, но не сегодня.

Остальные коробки решил не трогать. Утром.

Выключил свет. Лёг. Потолок был высокий, белый, с тонкой трещиной у люстры. Он смотрел на неё, пока глаза не привыкли к темноте.

В стене что-то тихо тикнуло и затихло. Труба остывала.

Он лежал и слушал. Ни шагов, ни голосов, ни воды. Ничего.

Он хотел покоя. Вот он.

Глава 2. Первая ночь

Он не спал.

Лежал на спине, потом на боку, лицом к стене. Стена была холодная и пахла краской. Повернулся обратно.

Непривычно. В прежней квартире всегда что-то было: лифт, соседская дрель, машины на проспекте. Он думал, что это мешает. Оказалось, это держало.

Здесь не держало ничего.

Он слышал собственное дыхание. Слышал, как скрипнул матрас, когда он поправил подушку. Слышал, как пульс отдаётся в ухе, прижатом к наволочке.

Около часа встал. Прошёл на кухню босиком, не включая свет. Линолеум был холодный. Налил воды, выпил, поставил кружку в раковину. Постоял.

Из окна было видно двор. Фонарь горел один, жёлтый, у дальнего подъезда. Под ним стояла мокрая скамейка. Никого.

Вернулся. Лёг.

В половине второго взял телефон. Экран вспыхнул и показал время. Андрей прикрыл его ладонью, потом положил телефон на пол у кровати. Лучше не смотреть.

Через двадцать минут посмотрел снова. Без десяти два.

Потом он, наверное, задремал. Не сон, а так, ровное серое место, где слышно всё и ничего не понятно. Когда открыл глаза, в комнате было так же темно. Трещина на потолке едва различалась.

Телефон показывал 2:58.

Он не стал убирать его. Лежал и смотрел на цифры. 2:59.

3:00.

Стук.

Один. Глухой, короткий, тяжёлый. Не по стене и не по трубе. Сверху, из потолка, где-то над кроватью. Так стучат костяшкой по дереву, один раз, чтобы услышали.

Андрей замер.

Он не вздрогнул и не сел. Просто перестал дышать. Руки лежали поверх одеяла, и он почувствовал, как пальцы медленно сжались.

Он ждал второго.

Минуту. Две. Телефон погас, и стало совсем темно. Он не стал включать его снова.

Больше ничего не было.

Ни шагов. Ни скрипа половиц. Ни голоса за перекрытием. Тишина вернулась так же ровно, как ушла, и стала только плотнее.

Он выдохнул. Медленно, чтобы не было слышно.

Труба, подумал он. Дом старый. Остывает.

Потом подумал: показалось.

Лежал до утра и слушал потолок.

Глава 3. Вторая ночь

Днём он разобрал коробки.

Книги поставил на подоконник, стеллажа не было. Одежду сложил в шкаф, который достался от прежних жильцов и скрипел на левой дверце. Кастрюлю, сковородку и две тарелки убрал под раковину. Пустые коробки сплющил и вынес к мусорным бакам.

Во дворе женщина выгуливала собаку. Она кивнула ему. Он кивнул в ответ.

Больше он ни с кем не говорил.

К вечеру квартира стала похожа на жилую. Не стала своей, но стала похожа. Он помыл кружку, вытер её и поставил на полку рядом с другой, купленной в магазине на углу. Теперь их было две. Он не знал, зачем купил вторую.

Лёг в одиннадцать. Телефон оставил на кухне, на подоконнике. Чтобы не смотреть.

Уснул быстро, чего не ждал. Усталость взяла своё.

Проснулся сам. Без звука, без толчка. Просто открыл глаза и понял, что не спит уже давно. Комната была тёмная, ровная. Он лежал и слушал.

Ничего.

Потом встал, прошёл на кухню и взял телефон. Экран показал 2:59.

Андрей постоял с ним в руке. Не стал класть обратно.

3:00.

Стук.

Один. Тот же. Глухой, тяжёлый, сверху. Над кухней, над его головой. Теперь он слышал, откуда: не из центра комнаты, а ближе к стене, к коридору.

Он не пошевелился. Экран телефона погас.

Подождал. Второго не было.

Тогда он сделал то, чего вчера не сделал. Прошёл в коридор, медленно, ставя ступню на всю подошву, чтобы не скрипнуло. Подошёл к входной двери. Прислонился лбом к холодному металлу и замер.

Лестничная площадка. Он слушал её, как слушают воду в трубах.

Лампа на площадке гудела, едва слышно, на одной ноте. Где-то внизу капало. Больше ничего. Ни шагов по ступеням. Ни ключа. Ни дыхания за дверью.

Он стоял минуту. Может, две. Лоб начал мёрзнуть.

Вернулся в комнату. Остановился посреди, там, где начиналась тёмная часть. Поднял голову.

Потолок был выше, чем он помнил. Трещина у люстры теперь не видна.

Андрей взял стул. Поставил его под тем местом, откуда шёл звук. Встал. Дерево под ногами тихо скрипнуло.

Он поднял руку и костяшкой пальца ударил в потолок. Один раз.

Звук получился короче и суше, чем тот, сверху. Совсем другой.

Он стоял на стуле и ждал.

Тишина. Белая плита над головой, холодная, чуть шероховатая под пальцами.

Никто не ответил.

Он простоял так долго. Потом осторожно слез, отнёс стул на кухню и лёг.

Руку, которой стучал, он положил на грудь. Костяшка немного саднила.

До утра он больше не спал. Но и не ворочался. Лежал, прислушиваясь к потолку, как прислушиваются к человеку, который вот-вот заговорит.

Глава 4. Третья ночь

В этот раз он не ложился.

Оделся, как для улицы: брюки, свитер, носки. Ботинки поставил у двери. Сел на кровать лицом к потолку и положил телефон рядом, экраном вверх.

Чайник не включал. Свет не включал. Только цифры на экране, белые, ровные.

1:12. 1:40. 2:05.

Время шло медленно, как идёт очередь, в которой стоишь не ты.

Он думал о пустяках. О том, что надо купить лампочку в коридор. О том, что вторая кружка так и стоит на полке и что рано или поздно придётся объяснить себе, зачем.

2:41. 2:55.

Встал. Подошёл к двери и обулся. Шнурки завязал двойным узлом.

2:59.

Рука легла на замок. Холодный, чуть влажный.

3:00.

Стук.

Андрей повернул замок раньше, чем звук затих.

Лестничная площадка встретила его жёлтым светом и гулом лампы. Он не стал вызывать лифт. Пошёл вверх по ступеням, держась за перила. Бетон был шершавый, подошвы шаркали по нему громко, и это его раздражало: он хотел идти тихо.

Один пролёт. Площадка. Второй пролёт.

Свет здесь горел тусклее. На подоконнике стояла банка из-под кофе, полная окурков, сухих и серых. Он прошёл мимо.

Четыре двери на этаже. Три обитые дерматином, с номерами. Четвёртая, прямо над его квартирой, была обита чем-то тёмно-коричневым, без глазка и без коврика. Номер на ней висел кривой, на одном гвозде.

Он остановился.

Из щели под косяком торчал угол бумаги. Жёлтой, выцветшей. Рекламный листок. Пиццерия, которой на их улице давно не было.

Андрей прислушался.

Ни шагов. Ни дыхания. Ни скрипа, который издаёт пол под тяжёлым человеком, замершим по ту сторону. Только пустота, ровная и глубокая, какая бывает в комнате, где давно никто не включал свет.

Он взялся за ручку. Она была холодная и шершавая от пыли.

Не поддалась.

Он постучал. Сначала тихо, двумя пальцами. Потом кулаком, один раз, второй, третий.

Звук ушёл внутрь и не вернулся. Так отдаются удары в пустом шкафу.

— Эй, — сказал он.

Голос получился хриплый, чужой.

— Я снизу. Вы слышите?

Он ждал. Прижал ухо к двери. Дерево пахло сыростью и старым клеем.

Никто не подошёл. Никто не повернул ключ.

Он стоял так долго, пока не замёрзло ухо. Потом отнял голову и увидел на ладони серую полосу. Пыль.

Лампа на площадке щёлкнула и погасла. Света не стало. Он слышал только своё дыхание и далёкую воду в трубах.

Потом нащупал перила и пошёл вниз.

Дома запер дверь на оба оборота. Разулся. Сел на кровать, не снимая свитера.

Ладонь он держал перед собой и не вытирал.

Глава 5. Управдом

Контора находилась в соседнем доме, в полуподвале. Над дверью висела жестяная табличка, буквы на ней почти стёрлись. Андрей нашёл её только с третьего захода: сначала прошёл мимо, потом вернулся.

Ступени вниз были мокрые. Пахло сырой штукатуркой и чем-то сладким, чайным.

В комнате стоял один стол, два шкафа и электрический обогреватель, красный, потрескивающий. За столом сидел мужчина в вязаной жилетке. Лет шестидесяти, лысый, с очками на кончике носа. Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и он что-то в ней подчёркивал линейкой.

— Вы к кому? — сказал он, не поднимая головы.

— Я из сорок пятого дома. Из десятой квартиры. Переехал в среду.

— А. — Мужчина отложил линейку. — Новенький. Документы на заселение у вас есть?

— Есть.

— Тогда что? Да вы не стойте, присаживайтесь.

Андрей посмотрел на стул перед столом, но остался стоять, держа руки в карманах куртки.

— Хотел узнать, кто живёт сверху.

Мужчина посмотрел на него поверх очков.

— Сверху. В четырнадцатой?

— Да. Прямо надо мной.

— Шумят?

Андрей помолчал.

— Стучат.

— Ночью?

— Ночью.

Мужчина вздохнул, как вздыхают люди, которые слышали эту жалобу много раз. Потянулся к шкафу, достал толстую картонную папку, развязал тесёмки. Листал долго, смачивая палец. Бумага шуршала. Обогреватель потрескивал.

— Четырнадцатая, — сказал он наконец. — Так. Собственник... нет. Нет собственника. Квартира выморочная. Ключи у нас, в сейфе. Никто туда не заходит.

— Давно?

— Давно. — Он перевернул страницу, провёл пальцем по строчке. — Три года. С лишним.

— Кто-то мог въехать. Без вас. Снять.

— Без нас никак нельзя. — Он закрыл папку. — Счётчики не опломбированы. Воды нет, света нет. Там никто не живёт, молодой человек. Никто не живёт уже три года.

Он сказал это спокойно, без нажима. Как говорят адрес.

Андрей слушал. В комнате было тепло, в ушах отдавалось лёгкое гудение. Он вдруг заметил, что смотрит на тесёмки папки, на узел, завязанный бантиком.

— Может, трубы, — сказал мужчина мягче. — Дом старый. Шестьдесят третий год. Бывает.

— Бывает. — сказал Андрей.

— Если хотите, скажу сантехнику.

— Не надо.

— Как знаете.

Мужчина вернулся к тетради. Взял линейку. Разговор закончился, и обоим это было понятно.

Андрей поблагодарил и вышел.

Во дворе было светло и холодно. Небо стояло низкое, ровное, без солнца. Женщина с собакой, та же самая, прошла мимо и снова кивнула. Он не ответил.

Он отошёл на середину двора, к качелям, и поднял голову.

Считать пришлось недолго. Его окно, на третьем этаже, с чайником на подоконнике. Над ним, на четвёртом, ещё одно.

Голое. Без занавесок. Стекло серое, в разводах, как бывает у стекла, которое давно не мыли.

Он смотрел на него, пока не заболела шея.

Потом пошёл домой.

Глава 6. Соседи

Начал с двери напротив.

Позвонил и стал ждать. За дверью играл телевизор, потом голос стих, зашаркали тапки. Замок открылся не сразу, на цепочке.

В щель выглянула женщина с мокрыми руками. Пахнуло жареным луком.

— Я из десятой. Новый сосед.

— А, — сказала она. — Здравствуйте.

— Хотел спросить. Ночью вы ничего не слышите? Сверху. В три часа.

Женщина подумала. Вытерла руки о передник.

— Нет. Мы рано ложимся. Муж храпит, я с ним ничего не слышу.

— Один стук. Глухой.

— Нет, — повторила она. — Не слышим.

Он поблагодарил. Цепочка звякнула, дверь закрылась. Телевизор заговорил снова.

Дальше по площадке жил старик. Андрей видел его вчера у почтовых ящиков: в вязаной шапке, с палкой. Звонок у него был старый, механический, с трещоткой. Открыл он сразу, словно стоял за дверью.

— Слышу. — сказал старик, когда Андрей объяснил. — А как же. Я не сплю по ночам. Годы такие.

Андрей выдохнул.

— И давно?

— Да вот с месяц. Или с два. Не помню. Один раз, да. Ровно.

— Откуда?

— Сверху. — Старик пожал плечом. — Только я думал, это у вас. Раньше в вашей квартире мужик жил, мебель по ночам двигал. Думал, вы такой же.

— Я не двигаю.

— Ну. — Старик посмотрел на него внимательно, потом отвёл глаза. — Значит, трубы.

Он закрыл дверь тихо, без щелчка. Но Андрей ещё минуту слышал за ней его палку.

Он поднялся на этаж выше, потом спустился на этаж ниже. На втором открыл молодой парень в майке, с пеной на подбородке, с бритвой в руке.

— Стук? — Он перехватил бритву в другую руку. — Это дом старый, бро. Трубы. Ветер в вентиляции. Я первую неделю вообще не мог спать, потом привык.

— Один раз. В три.

— Ну вот. — Парень улыбнулся. — Отопление включили, трубы греются, стучат. Нормально всё.

— Ровно в три?

— Ну я не засекал.

Он ждал, что Андрей скажет что-нибудь ещё. Андрей не сказал. Парень кивнул, повторил «нормально всё» и закрыл дверь.

Вниз по лестнице Андрей шёл медленно, считая ступени. Двадцать шесть между этажами. Он не помнил, считал ли их раньше.

Во дворе стало темнеть. Октябрь, дни короткие. Он постоял у подъезда, достал руки из карманов, снова спрятал.

Все были вежливы. Никто ничего не знал. Одни слышали и объяснили. Другие не слышали и объяснили тоже.

И только когда он уже поднимался к себе, на повороте между вторым и третьим, пришла мысль, которую он сначала не понял. Потом понял.

Никто из них не спросил, какой он, этот стук.

Он открыл дверь, разулся и сел за стол у окна.

До трёх оставалось одиннадцать часов.

Глава 7. Фотография

Ночью стук был.

Андрей лежал и не вставал. Считал до шестидесяти, потом до ста, потом сбился и не стал начинать сначала. Звук пришёл, остался в комнате на секунду и ушёл. Он слышал, как в трубе за стеной вода тронулась и стихла.

К утру он решил заняться делом.

Левая дверца шкафа скрипела с первого дня. Скрипела вначале, на середине и в конце, на три разных тона. Он слышал её каждый раз, когда брал чистую рубашку, и каждый раз морщился. Теперь это стало поводом.

Он вынул всё. Рубашки, свитера, две пары брюк, куртку на вешалке. Сложил на кровать горкой. Шкаф стоял пустой, с голыми боками, и пахло из него старым деревом и пылью.

Петля на левой дверце была ржавая. Он потрогал её пальцем, потом пошёл на кухню за ножом и попробовал подцепить шуруп. Шуруп сидел крепко. Андрей вернулся с ложкой, потом с отвёрткой, которую нашёл в нижней коробке. Подкрутил. Дверца скрипнула уже тише.

Тогда он заметил, что дно шкафа выстлано бумагой.

Обои. Жёлтые, выцветшие, в мелкий цветок. Их клеили когда-то на дно, чтобы вещи не пачкались, и они давно приросли по краям. Один угол отстал и завернулся трубочкой.

Он потянул за угол просто так, из любопытства.

Бумага отошла легко, с сухим треском. Под ней лежала доска, тёмная и гладкая, и на доске что-то светлое.

Прямоугольник. Плотный, чуть выгнутый.

Фотография. Лежала лицом вниз.

Андрей постоял над ней. Присел на корточки. Взял двумя пальцами за края, как берут вещь, которая может рассыпаться.

Оборотная сторона была чистая. Желтоватая, с бурым пятном в углу, с неровной каймой. Ни подписи, ни даты. Он перевернул.

Мужчина.

Лет пятидесяти. Стоял на фоне кирпичной стены, чуть левее центра, и смотрел в камеру. Не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел, прямо, как смотрят, когда им сказали: смотрите сюда.

Пальто тёмное, с поднятым воротником. Шапка, из-под которой видны виски с сединой. Лицо широкое, усталое, с двумя глубокими складками от носа к губам. Левое ухо оттопыривалось чуть больше правого.

Цвета фотография почти потеряла. Всё было серо-коричневое, мягкое, как бывает на карточках, которые долго лежали в темноте.

Андрей встал. Подошёл к окну, чтобы было светлее, и держал карточку на вытянутой руке.

Он не знал этого человека.

Он повторил это про себя, медленно, как проверяют замок. Не знал. Не соседа, не сослуживца, не знакомого отца. Никого из тех, кого мог вспомнить.

Но лицо было знакомое.

Не так, как бывают знакомы лица в метро. Иначе. Как слово, которое вертится на языке и не даётся. Он знал эту складку у рта. Знал, как оттопыривается ухо. Знал, как человек держит плечи, когда его фотографируют: чуть боком, готовый уйти.

Откуда, он сказать не мог.

Он начал перебирать. Институт, преподаватели. Завод, где проработал одиннадцать лет. Двор детства. Соседи по прежним домам. Врачи. Продавцы. Он перебирал, перелистывал, как листают картотеку, и везде получалась пустота.

За окном во дворе проехала машина. Хлопнула дверь.

Он ещё раз посмотрел на фотографию. Человек смотрел в ответ.

Андрей пошёл на кухню, налил в чайник воды и включил. Пока вода грелась, он стоял у стола и смотрел, как за стеклом розовеет верх чайника.

Достал две кружки. Одну поставил перед собой. Вторую тоже достал, потом посмотрел на неё и не убрал.

Карточку он принёс из комнаты и прислонил ко второй кружке, лицом к столу.

Потом налил чай. Только в свою.

Глава 8. Сон

Лёг в десять. Фотография лежала на столе лицом вниз. На полке стояли две кружки, обе вымыты до скрипа. Телефон остался на кухне, на зарядке.

Уснул быстро, без перехода.

Он стоял на улице.

Зима. Настоящая, не октябрьская: сугробы вдоль заборов, чёрный лёд на тротуаре, пар изо рта. Утро, без десяти семь, и ещё темно. Фонари жёлтые, редкие. В их свете крутились мелкие сухие снежинки.

Он был молодой. Тело лёгкое. Куртка на нём синяя, институтская, с оторванной пуговицей на правом рукаве. Руки в карманах. В правом мелочь, три или четыре монеты. Он перебирал их пальцами.

Улица Ленина. Он шёл от общежития к остановке. Быстро, почти бегом, но на льду не побежишь. Первая пара в восемь. Он проспал. Сегодня зачёт.

Никого. Ни машин, ни людей. Фонарь, двадцать шагов темноты, фонарь.

Навстречу шёл мужчина.

Медленно, тяжело, боком, как ходят против ветра. Хотя ветра не было. Пальто тёмное, воротник поднят, шапка низко. Шаг, потом короче, потом снова шаг.

Андрей смотрел под ноги, на лёд.

Мужчина остановился.

— Сынок.

Голос хриплый. Человек долго молчал или долго дышал ртом.

— Сынок, погоди.

Андрей поднял глаза. Лицо было в тени фонаря, но он его видел. Широкое, усталое. Две складки от носа к губам. Левое ухо оттопыривалось чуть больше правого.

— Помоги. До дома. Тут рядом.

Слова выходили короткими выдохами, между ними был воздух. Одна рука лежала на груди. Пальцы растопырены, как будто он пытался накрыть что-то большое и не доставал.

Андрей стоял.

Пальцы в кармане перестали перебирать монеты.

— Тут рядом, — повторил мужчина. — Второй подъезд.

Он шагнул вперёд, и колено дёрнулось. Ботинок скользнул по льду. Он удержался, но остался стоять боком, и под мышкой пальто потемнело от пота.

Андрей смотрел на него.

Я опоздаю, подумал он. Потом: он пьяный. Потом: у меня зачёт.

Мысли были мелкие и быстрые. Они кончились раньше, чем он успел их рассмотреть.

Он вынул руку из кармана. Не чтобы помочь. Чтобы поправить шапку.

Мужчина протянул к нему ладонь. Локоть согнулся, пальцы дрожали.

Андрей шагнул в сторону.

Он не сказал «нет». Он ничего не сказал. Обошёл мужчину по дуге, как обходят лужу.

За спиной раздался звук.

Один. Глухой, короткий, тяжёлый. Потом скребущий шорох по насту. Потом тишина.

Андрей не обернулся.

Он слышал свои шаги. Снег скрипел под ними сухо и ровно. Он считал: раз, два, три. Чтобы не слышать ничего другого.

Дальше начинался дом. Длинный, девятиэтажный, серый. Над вторым подъездом горела лампочка под жестяным козырьком. Под ней никого не было.

Андрей замедлил шаг. Поднял руку и поправил шапку.

Не обернулся.

Пошёл дальше.

Глава 9. Пробуждение

Он проснулся мокрым.

Рубашка прилипла к спине, виски были холодные. Простыня под ним сбилась в жгут. Он попробовал разжать пальцы и не смог сразу: ногти вошли в ладони.

Потолок. Трещина у люстры. Всё на месте.

В ушах ещё скрипел снег. Раз, два, три. Он досчитал до десяти, и скрип стих.

Сел. Поставил ноги на пол. Посидел, глядя на свои колени.

Потом встал, подошёл к столу и взял фотографию. Она лежала так, как он её оставил, лицом вниз. Бумага была прохладная и чуть шероховатая. Он не стал переворачивать её в темноте. Понёс на кухню.

Лампа под потолком резанула по глазам. Он зажмурился, постоял, открыл. Телефон лежал на зарядке. 2:34.

Положил карточку на стол, под свет. Перевернул.

Пальто. Воротник. Шапка, из-под которой видны виски. Две складки от носа к губам. Левое ухо.

Он смотрел долго. Не искал ничего, как искал вчера. Просто смотрел.

Рук на фотографии не было видно. Они были опущены ниже кадра. Он знал, где они сейчас были бы.

— Второй подъезд, — сказал он.

Голос получился хриплый, чужой. Он закрыл рот и больше не говорил.

За окном горел один фонарь, у дальнего подъезда. Под ним мокрая скамейка. Никого.

Он сел. Руки положил на стол, ладонями вниз, рядом с карточкой. На левой остались четыре красные лунки.

Вспомнилась мелочь в кармане. Три или четыре монеты. Он тогда перебирал их, а потом перестал. Он помнил, когда перестал. Помнил, что именно перестал, и это почему-то оказалось тяжелее всего остального.

Он сидел и считал минуты, не глядя на телефон. Потом посмотрел.

2:58.

Включил чайник. Вода зашумела, загудела. Андрей достал кружки. Обе.

2:59.

Чайник щёлкнул.

3:00.

Стук.

Один. Глухой, короткий, тяжёлый. Над кухней, над столом, над его головой.

Андрей не поднял глаз. Он смотрел на лицо на карточке. Лицо смотрело в ответ, прямо, как смотрят, когда им сказали: смотрите сюда.

Он ждал, что встанет. Что пойдёт наверх, как в третью ночь, обуется, завяжет шнурки двойным узлом. Он не встал. Наверху была закрытая дверь, и теперь он знал, что за ней никого нет. Не было нужды идти и стучать.

Рот приоткрылся. Слов не нашлось.

Он налил чай в обе кружки. Свою взял в руки. Вторую поставил у карточки, ближе к стене, где её не заденешь локтем.

Пар шёл над обеими.

К утру чай остыл. Фотографию он не перевернул.