Сказ о богатстве

Глава 1. Путник и Старуха

Стук копыт о вязкую грязь, хриплое, надрывное ржание. Лошадь, покрытая пеной и грязевыми корками, упрямо мотала головой, но странник тянул узду с мрачной решимостью, каждый рывок отдаваясь болью в сведённых судорогой пальцах. Его одежда — когда-то дорогие, а теперь истёртые до лохмотьев шёлковые хакама — была пропитана дождём и болотной жижей, тяжелой и холодной, как намокший саван. Холодные струи лились с неба, словно небеса решили добить его окончательно, хлестая по лицу, не давая даже раскрыть опухшие от усталости глаза. Ноги, ещё несколько ри назад обутые в сандалии, теперь погружались в чёрную жижу по щиколотку. Одна сандалия давно сгинула в трясине, оставив кожу ободранной, посиневшей от холода и покрытой мелкими, кровоточащими ссадинами.

Где-то в кронах деревьев тревожно вскрикнула птица, и звук этот показался страннику предзнаменованием. Он стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. «Не здесь. Не сегодня». Мысль была единственным, что ещё держало его в седле — всё остальное тело давно превратилось в сплошную, ноющую боль.

«Неблагодарный мир…» — думал путник, сжимая зубы. Именно он виноват

Вдали, сквозь пелену дождя, мелькнул тусклый огонёк. Хижина? Сердце дрогнуло, впервые за долгие дни почувствовав нечто похожее на надежду. Он крикнул, и голос его, хриплый от долгого молчания, потонул в шуме ливня, будто его и не было.

Из низкой двери, едва державшейся на покосившихся петлях, высунулось морщинистое лицо. Старуха, прикрываясь от дождя потрёпанным веером с выцветшим рисунком сосны, разглядела путника и, кряхтя, вышла наружу, опираясь на узловатую трость из бамбука.

— «Иди сюда, иди…» — позвала она, махая костлявой рукой.

Её пальцы, сухие и цепкие, как корни старого дерева, перехватили узду. Лошадь, почуяв запах сена, покорно двинулась за ней, опустив голову так низко, что её горячее дыхание облачками пара вырывалось в холодный воздух.

— «Иди в дом, а я о коне позабочусь.» — голос её был сух, но в нём слышалась привычная, въевшаяся в кровь забота о живом существе.

Путник, спотыкаясь, пошел к хижине. Внутри пахло горьковатым дымом, сушёной рыбой, сушеными травами и затхлостью старого дерева. Пол устлан потрёпанными, но чистыми татами — ох, как он скучал по их мягкости! Ноги горели, будто по ним стучали сотни кузнечных молотов, а каждый шаг отзывался глухой, пульсирующей болью в ступнях. Он пополз к печке (ирори), где тлели угли, протягивая к ним дрожащие, посиневшие пальцы, но тут же услышал ворчание:

— «Ишь, куда грязный лезет! Мои татами запятнал. Сначала лохмотья долой, потом греться будешь!»

Путник вздохнул и, с недовольной ухмылкой — деланной, наигранной, чтобы скрыть унижение — сбросил рваные одежды. Его тело, покрытое шрамами и багровыми, ещё не сошедшими синяками, говорило о битвах куда красноречивее, чем любые слова. На правом боку зиял свежий, стянутый грубыми нитками рубец — видимо, шил наспех, дрожащей рукой, сам себе.

Старуха, прищурившись, осмотрела его, медленно, как торговка, оценивающая товар, бросила тряпьё в таз с водой и вдруг спросила:

— «А ты, случаем, не самурай? Иль из додзё сбежал?..»

Путник, не отвечая, схватил без спроса висящую на верёвке вяленую рыбу и сунул в рот, жадно сглотнув, не жуя, давясь жестким, соленым мясом. Потом выдохнул, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони:

— «Я не просто самурай. Я — правая рука господина Токихиты-сама с горы Накума.»

Старуха приподняла седую бровь. Её взгляд скользнул по дырявым лохмотьям, отсутствию меча, грязным ногтям, под которыми чернела запекшаяся кровь — не его ли? Или чужая?

— «Ну-ну… Правая рука Токихиты, а катаны нет , и ножны пусты.»

Путник вспыхнул. Кровь прилила к щекам, и он попытался встать во весь рост, чтобы впечатлить её, но старуха лишь нахмурилась. Перед ней стоял избитый, воняющий глиной мужчина с бородой, в которой путались колючки репейника и засохшие комья грязи.

— «Сядь», — приказала она, будто ребёнку.

Тот скривил ещё более недовольную гримасу, но опустился на колени. Пальцы его нервно теребили макушку, в голове мелькнула мысль: «Вот она увидит — и будет ползать у моих ног!»

Он рванулся к мокрой суме у двери, вытряхивая содержимое: горсть монет, гнилой батат, обрубок катаны, покрытый ржавчиной… Старуха, полоскавшая его одежду, замерла. Её руки, погружённые в холодную воду, остановились. Обрывок кимоно с вышитым моном Аматэрасу упал к её ногам. Шёлк, некогда алый, как закат, был перерублен ударом меча — ровно, одним движением, будто ткань даже не сопротивлялась.

Еще недавно до их краев доходил слух о таком. Что по жилым местам ходит беглый предатель с вырезанным гербом на груди…

— «ВОТ!» — путник ликовал, размахивая мокрым свитком. — «ГЛЯДИ!»

Иероглифы, ещё намокшие от дождя, расплывались на бумаге, как тушь в разбитой чернильнице. Но старые глаза хозяйки дома, привыкшие различать узоры на лечебных травах и потёртых манускриптах, прочли их мгновенно. Веки её дёрнулись, морщинистые пальцы сжали свиток так, что костяшки побелели, а ногти впились в бумагу, оставляя на ней полумесяцы.

— «Видишь, старая, я сам...»

Путник не успел договорить. Глаза старухи, секунду назад округлившиеся от изумления, вдруг сузились в щёлочки. Её рот, лишённый зубов, искривился в беззвучном рычании, обнажая дёсны, похожие на мокрый, сморщенный гриб. Она рванулась к углу, где стояла метла с обломанными прутьями — не инструмент для уборки, а оружие, отточенное годами изгнания бродячих псов и назойливых сборщиков податей.

— «Пшёл вон!» — её голос, обычно хриплый, взвизгнул, как ржавая дверная петля. Метла со свистом рассекла воздух в дюйме от его носа.

Путник отпрянул. Его спина ударилась о притолоку, а босые пятки скользнули по гладкому порогу. За спиной — только тьма и стена дождя, пахнущего болотной тиной и гнилыми водорослями. Он вцепился пальцами в дверной косяк, ногти скрежетнули по мокрому дереву, но старая била метлой точно в суставы, будто выколачивала пыль из старого ковра. Для неё путник далеко не был ни господином, ни кем-то великим — ибо в её доме, нет, в этих краях он не был авторитетом.

— «Беду несешь! Чумазый ворон!»

Одна из ударов пришлась по колену, на котором еще были синяки от старых побоев. Путник, потеряв равновесие, рухнул на порог. Холодные капли тут же начали стекать по его шее, словно сотни ледяных муравьёв, забираясь за воротник, по спине, по животу.

— «Четыре ночи!» — он прижал ладони ко лбу, как паломник перед алтарём. — «Четыре, и я уйду сам!»

Метла зависла в воздухе. Старуха тяжело дышала, её худая грудь вздымалась под поношенным кимоно. В глазах, однако, уже мелькал расчёт — холодный, как зимняя вода в горном ручье.

— «Три луны», — прошипела она. — «Без еды. Без воды. И плата вперед.»

Путник, не вставая с колен, шаркнул по полу лбом, оставляя на потемневшем от времени дереве мокрый след.

— «Благодетельница! Я…»

— «И заткнись», — Старуха швырнула метлу в угол, где та звякнула о железный котёл. — «Спать.»

Он прополз внутрь, как раненый пёс, волоча за собой ногу, и тут же приник к самому тёплому месту у печки, жадно вдыхая запах тлеющих углей. старуха, бормоча что-то неразборчивое — то ли проклятие, то ли молитву, задвигала засов. Дождь за стеной теперь звучал как насмешка — он барабанил по крыше, смеялся, знал, что этот человек не уйдёт через четыре ночи. Он уже остался.

— «Как звать-то тебя, благодетельница?»

— «Юма. А тебя — беда.»

Он рассмеялся — хрипло, неискренне, и смех этот больше походил на кашель умирающего пса.

— «Помолюсь за твою доброту в храме у Будды! За красоту! За...»

— «Спи!» — она плюхнулась на своё ложе из соломы, накрывшись рваным одеялом с дырами, сквозь которые проглядывала серая, набивка из рисовой шелухи.

Но путник не умолкал. Его шёпот, перемежаемый храпом, ещё долго ползал по тёмной хижине, цепляясь за стены, пока первый петух не разорвал ночь криком. Ему долго не удавалось заснуть несмотря на усталость. Ибо на какой бы он бок ни лёг, его шрамы и синяки выли, напоминая о каждом поражении. Еще до того, как слиплись его веки, он осматривал в полной, но уже привыкшей темноте глазами уже ненужную бумагу, бывшую когда-то его билетом в жизнь. С хрустом порвал эту бумагу в клочья и швырнул комок в давно затухшую печь-ирори, где та лежала, белея на фоне чёрного пепла, как кость на пожарище.

Глава 2. Базар

Алое солнце, будто расплавленный шар меди, медленно поднималось над горизонтом, окрашивая мокрые крыши деревни в кровавые оттенки. Дождь стих, оставив после себя серебристые капли на паутинках между соломенными крышами и тяжелый запах влажной земли. Воздух был свеж и прозрачен, словно отшлифованный камень.

Старуха проснулась первой, ещё до первых петушиных криков. Её хижина, приземистая и покосившаяся от времени, стояла на краю деревни, у самого леса. Стены, сложенные из глины и бамбука, покрылись сетью трещин, а соломенная крыша местами протекала. Внутри пахло дымом, сушёными травами и старой древесиной. На грубо сколоченных полках стояли глиняные горшки с припасами, а у печки-ирори висели связки сушёной рыбы и грибов.

Не теряя времени, старуха принялась за работу: накормила коня старым овсом, смешанным с отрубями; подмела земляной пол метлой из рисовой соломы; нарубила дров топором с потрескавшейся рукоятью; растопила печь, подбрасывая сухие ветки; заварила чай из лесных трав — горький, но бодрящий. Услышав щебет птиц за окном, она отставила свою кружку с недопитым чаем и открыла дверь, чтобы послушать мелодии леса — символ ушедшей бури.

Путник проснулся позже, с трудом разлепив слипшиеся от сна веки. Его кости ныли от непривычного спального места — тонкого матраса, набитого рисовой шелухой. Он почесал затекшую спину и зевнул, чувствуя, как в горле саднит от вчерашнего крика. Потянувшись к глиняной кружке, он тут же услышал едкий голос хозяйки:

— «Кто это обещал не есть, не пить, да ещё заплатить? И с работой помочь?» — её глаза, недовольные и колючие, уставились на него, застав врасплох.

Путник жалобно скривился и закатил глаза. «Ах, да он же давал это обещание», — выдохнув, пробормотал он, попытавшись скривить улыбку:

— «Ну что ты, хозяюшка, я с дороги, не ел, не пил... Сжалься надо мной.»

— «А кто мою вяленую рыбу вчера ел, а?» — прищурилась старуха. Несмотря на старческий вид, её память далеко не увяла, однако в её взгляде прослеживалось что-то похожее на жалость.

Вздохнув, она указала костлявым пальцем:

— «Поднимайся, одевайся. У хлева хворост лежит — продашь его на базаре. На эти деньги и поешь, и попьёшь, и мне заплатишь.»

Путник чуть не расцеловал старуху, едва сдерживая радость. Такой исход его вполне устраивал:

— «Да я на эти деньги за вас в храме ещё помолюсь!» — добавил тот, явно пытаясь подольститься к хозяйке за её заботу.

— «Ступай уже», — буркнула старуха, махнув рукой. — «Внизу, у реки, деревня есть. Только смотри — кто ты такой, никому не говори. А то беду навлечёшь. Будешь ты теперь Рё. Сын моего покойного брата.»

Путника его новое имя знатно позабавило. Словно хозяйка сама решила его облагодетельствовать — или у неё самой было хорошее чувство юмора.

Он шёл в деревню, но перед этим свернул на узкую тропу, ведущую к храму на холме. Сам не зная зачем. Может, хотел попросить прощения за вчерашнее. Может — просто привычка бывшего самурая — зайти помолиться перед новым днём.

Перед алтарём он опустился на колени и прошептал имя старухи. «Юма. Пусть боги хранят её. Она дала мне кров, когда я был никем.» Он не знал, услышат ли его, но слова были сказаны. Монах, сидевший в тени, открыл глаза и посмотрел на него. Но Такэру не заметил его взгляда.

Деревня встретила Рё шумом и суетой. Узкие улочки петляли между покосившимися домишками с бумажными окнами, из которых доносились голоса — кто-то бранился, кто-то смеялся, ребёнок плакал. На центральной площади толпились торговцы: у кузницы дюжий мастер с закатанными рукавами колдовал над раскалённым металлом, и звон его молота разносился по всей округе; у лавки рыбака старухи торговались за вяленого леща; возле чайного шатра под сухой сакурой пожилые мужчины играли в го, хлопая камнями по доске.

Рё устроился у дороги, разложив свой хворост. Новый торговец знатно удивлял местных. Несмотря на выстиранные и чистые хакама, его неухоженная борода и спутанные пучки волос больше отталкивали и не внушали доверия. Многие перешёптывались, тыкая пальцем в его сторону. Продажа шла вяло — к вечеру у него осталось лишь три жалких прутика, которые Рё сломал и выкинул с досадой.

Пересчитав медяки, он прикинул: «Первую монету — в храм, за здравие старухи. Всё ж сжалилась она надо мной в эту ночь — пускай её за это поблагодарят боги, а у меня самого будет чиста совесть. Вторую — на еду. Голод терзал страшно ещё в самый полдень — не то что лапшу, на простой рис не хватало. Третью — хозяйке за ночлег. Три ночи пролетят незаметно, и коль был уговор — пускай это он оплатит.»

Но в кармане осталась ещё одна монета — на самый крайний случай. Он сунул её поглубже, туда, где лежал нож.

В чайном шатре пахло жареным тофу, имбирём и потом — от множества тел, сбившихся под одной крышей. Рё приплелся туда, держа голову приподнятой — он ещё не забыл, кто он такой. Постояльцы смотрели на него косо. Некоторые не хотели близко с ним сидеть. Он занял место у спящего гончара, что уже дремал на земле, привалившись к столбу. Единственной, кто одарил его улыбкой, была Руми — местная трактирщица с веснушчатым лицом. Улыбка её была как у кошки, которая видит мышку, но ещё не решила, играть с ней или съесть. Она дала ему миску простого риса.

Перешёптывание, чавканье еды — вот из чего состояло это место. Рё ел медленно, чувствуя на себе чужие взгляды.

Неожиданно шум прервало дикое ржание осла. Руми, что ещё недавно быстро-быстро резала лук, вонзила нож в стол и посмотрела в сторону шума. Многие постояльцы, не отрываясь от еды, устремили глаза туда же. Возле шатра шёл сгорбленный и мелкий старик, с трудом удерживая упрямого осла, который был намного больше его. И никак не хотел его слушать, останавливаясь на дороге и оглядывая прохожих. Старик же крыл его за неповиновение бранью.

— «Что, Фуроджиро, опять проиграл, старый пень?» — поддразнила его Руми, закрыв ладонью один глаз.

Старик злобно замахал кулаком, а другой рукой начал указывать на постояльцев тростью:

— «Я не проиграл! Я отыграюсь! Будет у меня столько, что смогу есть за троих!»

Руми лишь с издевкой смотрела на него. Вынув нож из доски, она указала им на старика:

— «Ты мне ещё за первые два раза не заплатил, пень с ослом.»

Рыбак рядом фыркнул

— «Руми, ты хотела сказать — богатый старый пень с ослом.»

Всё заведение взорвалось смехом, надрывая животы. Лишь Рё недоумённо моргал, а после и сам начал смеяться — пусть и притворно. Толкнув кузнеца, он спросил:

— «А чего смеётесь? И куда он осла тащит?»

Все обернулись к нему с удивлением. Руми захлопала ресницами.

— «Да ты, видать, не здешний», — покачала головой Руми. — «Как звать-то, рисовые щёчки?» — она вонзила нож в доску, и лезвие вошло в дерево с глухим стуком.

Внимание толпы было устремлено на него. Даже Фуроджиро, тянувший осла, обернулся, чтобы посмотреть на него.

— «Рё», — комок риса в горле резко стал сухим.

— «Ты откуда пришёл, Рё?» — смотрела на него Руми. В воздухе повисло напряжение, настолько тяжёлое и плотное, что ножом его можно было резать. Пару постояльцев дышали враждебностью. Тот сглотнул, выдохнул и проговорил, слегка запинаясь:

— «С горы там, где Токихита-сама... то есть не той горы, а горы Фудзи, запада от Токио. Я Рё. Рё Сато.» — глаза Рё бегали из стороны в сторону, мурашки пробежали по его спине.

— «А работаешь ты кем, Сато?» — Руми сверлила его взглядом с ног до головы. Казалось, ещё мгновение — и толпа пустит его под фарш.

Напряжение прервал кузнец, сидевший поодаль от Рё и попивавший сакэ. Он отпил глоток и промолвил:

— «Да хворост он продаёт. Я его с утра и в полдень видел. Как он веточки втюхивает. Да кто его не видел?»

Постояльцы переглянулись — ведь не было того, кто его не видел. Нашлись и те, кто его хворост ещё и покупали. Напряжение толпы стихло, гул сменился чавканьем и звоном посуды.

Кузнец, вытирая сакэ с бороды, начал рассказ. Похлопав Рё по плечу, начал:

— «Год назад у нас появился один странник. Никто не знает, кто он и откуда. Каждую вторую ночь сидит в шатре на черепахе у излучины реки. Предлагает сыграть с ним в четыре игры... Как поговаривают: выиграешь первую — получишь жалованье самурая. Выиграешь вторую — будет денег, как у большого зажиточного купца. Выиграешь третью — появится у тебя богатство чиновника императорского двора. А вот четвёртую...»

Стук!

Руми с силой поставила деревянную кружку сакэ перед кузнецом, расплескав золотистую жидкость по потёртому столику. Кузнец жадно набросился на напиток, оставляя на кружке жирные отпечатки пальцев.

«Её никто не выиграл,» — продолжила Руми, вытирая руки о запачканный фартук. «Да и третью выиграл лишь один монах из храма на холме. А если проиграешь — идёшь вон.» Она прищурила глаза, и в них вспыхнули отблески огня из очага. «Хочешь переиграть? Тогда ставь всё, что выиграл. Ну а первую проиграешь — твоё горе, останешься с носом. Как осел Фуроджиро. Он уже пятого осла тащит, чтобы отыграться!»

Народ в таверне взорвался новым взрывом смеха. Даже старый рыбак в углу, обычно угрюмый, фыркнул, пуская струйку дыма из своей короткой трубки. Фуроджиро, красный от злобы, как осенний клён, с новой силой рванул уздечку. Осел упёрся, его длинные уши дрожали, а копыта оставляли глубокие борозды в грязи.

Рё задумался, перебирая в пальцах жалкие медяки. Он смотрел на старика и видел в нём себя — ведь ещё вчера он так же, сгорбившись, тащил за повод своего измождённого коня. Байка кузнеца ещё несколько минут казалась ему чем-то абсурдным. Шатёр, да ещё на черепахе. Да ещё кто-то в нём сидит и предлагает играть в игры. И люди в неё играют — вот как этот старик.

«Что это за деньги? Что за игры?» — прошептал он, ощущая, как в груди загорается странное любопытство, смешанное со страхом. Неизвестность пугала: лишь бы на реке ему не наткнуться на чёрных коней Токихиты. Бежать ему будет тогда уже некуда.

Но в глубине души уже росло другое — жадное, тёплое, как уголь в печи. Оно шептало: «А если я смогу? А если я тот, кому повезёт?»

Поблагодарив Руми за скудную трапезу и бросив на стол последние монеты, Рё вышел в прохладный вечер. За его спиной стихли голоса, и он почувствовал, что на него смотрят. Все.

Глава 3. Первая игра - шанс для дурака.

Лесная тропа петляла между вековых кедров, их стволы, покрытые мхом, стояли как безмолвные стражи. Воздух здесь был другим — густым, влажным, напоённым ароматами прелых листьев и грибницы. Шум внешнего мира затих, уступая место совершенно иной, обволакивающей тишине, прерываемой лишь шорохом листвы под ногами да далёким журчанием ручья. Где-то в ветвях перекликались совы — их уханье звучало как вопросы без ответов.

Рё шёл долго, пока не остался один наедине с глухим лесным шумом. Тропа, если её удавалось найти, чаще всего представляла собой неровный, извилистый путь, устланный толстым слоем опавших листьев и мха, что шуршал под ногами. Даже упрямое ослиное ржание и ругань Фуроджиро давно растворились в темноте.

И вдруг — тишина. Абсолютная, звенящая. Густой туман поднялся от реки, окутывая всё молочной пеленой. В его клубах мерцали огоньки светлячков, будто звёзды, упавшие на землю.

А потом он увидел Её

Он не мог поверить своим глазам — слова байки того кузнеца обрели плоть. То, что он принял за холм, медленно сдвинулось с места, и он понял: это живое. Её панцирь был огромен — по площади он легко соперничал с фундаментом дома старухи, а в самой высокой точке возвышался шатёр, его купол уходил над землёй. Это был не гладкий, блестящий панцирь молодых черепах; напротив, древний, изъеденный временем монолит. Поверхность его, кроме шатра, поросла жизнью: в глубоких трещинах и впадинах прижились изумрудно-зелёные мхи, на ровных участках раскинулись лишайники, похожие на седую бороду, а в углублениях укоренились крохотные, жёсткие кустарники, цепляющиеся за жизнь.

Голова черепахи — это массивный, покрытый глубокими морщинами валун. Она медленно, почти неуловимо вытягивалась из-под щита, прежде чем так же неторопливо начать движение. Глаза — глубокие, тёмные провалы. Они медленно моргали, будто каждый взмах века длился столетие. Её конечности — это не лапы, а колонны из грубой, чешуйчатой плоти, каждая толщиной с приличный ствол дерева. Когда они опускались на землю, раздавался глухой, вибрирующий удар, сотрясающий землю на десятки метров вокруг. Грубая, морщинистая кожа на них имела цвет влажной земли, покрытая шрамами и отметками бесчисленных путешествий.

Она была стара, как сам лес. Её панцирь, покрытый водорослями и знаками времени, возвышался над водой реки.

Шатёр состоял из шелков, развевающихся на ветру, как крылья ночной бабочки. Оттуда лилась странная музыка — звук флейты, смешанный с перезвоном колокольчиков и тихим, едва слышным пением — словно кто-то выводил мелодию на древнем, забытом языке.

Воздух перед шатром был плотным, горячим, несмотря на ночной холод. Запахи жареного мяса, сладких фруктов и дорогих благовоний кружили голову, вызывая голодный спазм в желудке.

Рё, затаив дыхание, приподнял край полога.

Внутри, в свете четырёх фонарей, сидел Он. Странник в соломенной шляпе, закрывающей лицо. Его длинные пальцы, бледные, как лунный свет, обхватили нефритовую чашу. Перед ним на лакированном столе дымились яства: фрукты, разрезанные на дольки, сочились соком; жареная утка покрыта хрустящей корочкой; рыба с янтарными глазами, будто только что вынутая из воды; рис, белый, как первый снег на горе Фудзи. Ни осла, ни Фуроджиро. Только Он и тихий шёпот ветра в листьях.

И тут Рё услышал голос — спокойный, словно мелодия:

- «Заходи, путник, заходи.

Проходи, дружочек, проходи.

Видишь, всади меня висит мешок,

В нём есть золотом горшок.

Ты сыграй со мной игру —

И бери долю свою.

Обыграешь ты меня —

То награда теперь твоя.

А коль не сможешь победить —

Можешь плакать, можешь выть.

Лишь достойному удача

Обернётся не иначе.

Игры, а с ними чары

Будет творить твой друг — Энмари.

Для начала игры

Ты себя мне имя назови».

Рё снова посмотрел на свои медяки. А ведь раньше всё было иначе…

— «Звать меня Рё», — ответил тот с напускным спокойствием.

- «Рё. Рё, знаю, что имя это — не твоё.

Если хочешь со мной сыграть —

Имя должен ты назвать.

А коль имя не назовёшь —

Ты игру со мной не начнёшь.

Рё дала старуха, чтоб жизнь была светла и суха.

Имя, что вырезано на сердце твоя мать, —

Его ты мне должен назвать.»

Четыре фонаря вспыхнули ярче. Воздух гудел, словно наполненный невидимыми цикадами. Энмари сидел в кольце света, его соломенная шляпа отбрасывала на лицо полосатые тени. Он не поднял головы, лишь провёл длинным ногтем по краю нефритовой чаши — звук, тонкий и пронзительный, заставил Рё сглотнуть и закрыть уши.

Мысли бешено закрутились в голове. Откуда он знает? Кто это перед ним? У Рё снова заныли шрамы — старые раны отзывались болью, будто чувствуя опасность. Неужели он знает?

Со лба потек пот. Губы задрожали.

— «Я…» — язык стал тяжёлым, будто налитым свинцом, прилип к нёбу. Где-то в глубине души поднялся ветер сомнений.

И снова зазвучал голос Энмари — звонкий, тёплый, обволакивающий:

-«Полные амбары риса,

Полный стол гостей —

Имя своё, милый путник,

Открой мне поскорей.

Кимоно, что императорские ткачихи плачут...

Что ж имя своё прячешь?

Здесь тебя ругать не будут,

Тут лишь ждёт тебя игра.

Лишь за проигрыш будет, лишь вина твоя.

Но верю, что ты тот самый,

Достойнейший игрок,

И сыграть в игру простую

Наверняка бы смог.»

— «Такэру. Я Такэру Коикэ».

Фонари погасли. Где-то в темноте послышался смех. Фонари снова зажглись. Энмари, двигая головой влево-вправо, хлопал в ладоши.

-«Начинаем новую эру —

В игру вступает наш Такэру!»

Один из четырёх фонарей погас. Осталось три.

-«Чтоб жизнь была светлей —

Первая игра теней.»

Энмари похлопал в ладоши. Шатёр внезапно погрузился в полумрак, словно сама тьма притаилась в его углах, выжидая. Три фонаря, ещё мгновение назад пылавшие ярким светом, потускнели, оставив лишь призрачное мерцание, будто светлячки, запертые в шёлковом плену. Они медленно взмыли к потолку, словно уносимые невидимыми руками. Дым от благовоний вился причудливыми змеями, извиваясь в воздухе, обвивая ноги Такэру холодными, почти осязаемыми кольцами.

Энмари медленным, почти церемониальным жестом раскрыл свой веер. Но это был не простой веер — его рёбра, тонкие и изогнутые, были выточены из пожелтевших костей, а перепонка между ними, натянутая с хирургической точностью, напоминала высушенную кожу, испещрённую едва заметными прожилками.

-«Посмотри внимательно, игрок — верю, есть тебе прок.

Перед тобой возникли пять теней.

У каждой голос — один из них честней.

Четверо лгут и хотят обмануть.

Но в чём игры суть?

Ту, что честней, мне покажи —

И свою награду легко получи.»

Такэру перевёл взгляд на силуэты, вырисовывающиеся в дымной мгле.

Первый — воин в рогатом шлеме, возможно, некогда принадлежавшем самураю. Его тень была самой чёткой, почти осязаемой, и от н

её веяло холодной агрессией. Он размахивал мечом с такой яростью, что воздух звенел от незримых ударов. Доспехи его гремели, хотя сам воин был лишь силуэтом — пустотой, обёрнутой в тень. Иногда в его движениях проскальзывало что-то нечеловеческое — слишком резкие рывки, будто куклу дёргали за нитки.

Вторая — девушка с распущенными волосами, чёрными, как смола. Её движения были плавными, гипнотическими, словно танец под звуки незримого бива. Она расчёсывала волосы длинным гребнем, и с каждым движением её тень то сжималась, то растягивалась, будто дышала. Иногда она замирала, и тогда Такэру замечал — её пальцы слишком длинные… неестественно длинные, словно костяные спицы, протыкающие воздух.

Третий — сгорбленный старик, опирающийся на посох. При ближайшем рассмотрении тот оказался сплетён из крошечных костей, сцепленных между собой, как бусины. С каждым шагом старик покачивал головой, а его борода шевелилась сама по себе, извиваясь, словно гнездо змей. Временами он останавливался и что-то жевал, причмокивая.

Четвёртый — ребёнок. Самый подвижный из теней. Он прыгал, кувыркался, играл в невидимую игру, перепрыгивая через воображаемые препятствия. Но иногда его движения становились резкими, угловатыми, будто его конечности ломались и срастались заново. А в моменты, когда он замирал, его силуэт дрожал, словно готовый рассыпаться на сотни осколков.

Пятый — пёс. Простое чёрное пятно, бесформенное и текучее. Оно переливалось, принимая то облик зверя, то предмета, но никогда — человека. Иногда казалось, что в его глубине что-то шевелится…

И тогда силуэты заговорили.

Воин: «Мой меч крепок и разрубит саму гору Фудзияма на сто кусков!»

Девушка: «Нет никого краше меня на деревне.»

Старик: «Я самый богатый на белом свете.»

Ребёнок: «Я самый умный из всех.»

Пёс: «Самые вкусные кости — это кости чёрных ягнят.»

С виду кажется будто бред говорят все 5. Тут щелкнуло. Такэру рассмеялся. Всё было слишком очевидно.

«Самурай — явный лжец. Ни один меч не разрубит Фудзи, даже в легендах такого нет. Да и разве может тень хвастаться?»

«Пёс… разговаривающий пёс? Смешно. Тени зверей не говорят — значит, ложь.»

«Старик… этот силуэт слишком напоминает Фуроджиро. Интересно, видел ли его Энмари? И куда он пропал с ослом? Но богатейшим он уж точно не был — жалкий торговец, вечно в долгах.»

«Ребёнок… „самый умный“? Нет таких. Даже великие мудрецы не смели так говорить о себе.»

А вот девушка… её слова были просты. Не хвастовство, не абсурд — лишь утверждение. «Нет никого краше меня на деревне.» Разве красота — не субъективна? Разве не могла она быть правдой?

— Она, — твёрдо сказал Такэру, указывая на второй силуэт. — Говорит правду.

Энмари захлопал в ладоши, и его смех прокатился по шатру, как звон колокольчиков.

-«Поздравляю тебя, герой —

Вот теперь подарок твой.

Правду говорит она —

То молодая была Юма.»

Ширма, скрывавшая силуэт женщины, исчезла. На её месте возник образ прекрасной девушки — черноволосой, с круглым, симметричным лицом и алыми губами, точь-в-точь как у гейши из старых сказаний. Она медленно расчёсывала свои шелковистые волосы, а затем её образ рассыпался тысячей огней, как фейерверк в ночи.

— «Остальное — абсурд и ложь. Ни один не стоит и грош.»

Ширмы рухнули, обнажив истинные формы, порождавшие тени.

Самурай оказался клубком многоножек, извивающихся в липком коконе. Старик — грудой ослиных черепов, скреплённых жилами. Ребёнок — роем битого фарфора, кружащего в воздухе, как стая насекомых. А пёс… пёс был просто куклой для Бунраку, брошенной на пол.

Лживые образы завопили, их голоса слились в один пронзительный визг — и исчезли.

Перед Такэру, на низком столике, стоял небольшой горшок, доверху наполненный золотом. Монеты сверкали тусклым блеском, будто подмигивая ему в полумраке. Он стоял, сжимая в потных ладонях тяжёлый горшок. Монеты звенели при каждом движении, словно живые. Их вес был приятным, осязаемым — он мог сейчас пересчитать каждую, ощутить зубцами их прохладные рёбра.

Такэру смотрел на золото, и в голове его звенела одна мысль: «Это только начало.»

«Хватит и на Юму... и на еду... и даже на новую обувь», — мелькнуло в голове. Он ещё помнил, как потерял в грязи свой сандаль — как нога погрузилась в холодную жижу, и он побрёл дальше, хромая, оставляя кровавые следы.

Энмари наблюдал за ним, не шевелясь. Его соломенная шляпа скрывала лицо, но Такэру чувствовал — Энмари смотрит на него и улыбается.

— «Ты уже уходишь, Такэру… разве игр тебе в меру?» — голос Энмари был похож на шелест шёлковых одежд. — «Неужели этого тебе мало? Ты внимательней взгляни... разве закроет это долги твоей души?»

Такэру напрягся. Пальцы сами сжали горшок крепче.

— «Я же это... выполнил договор.»

— «Ах, да», — Энмари кивнул, и его шляпа покачнулась, — «есть же она. Но старухой ты три луны, дальше Юмой ты ни-ни. Но разве ради этого ты пришёл? И в шатёр ты мой зашёл?»

Такэру не понял последних слов, но переспрашивать побоялся. В голосе Энмари звучала такая уверенность, будто он знал о нём больше, чем он сам.

Энмари провёл рукой по воздуху. Там, где прошли его длинные ногти, возник мираж: Такэру в дорогих одеждах — пьёт сакэ из золотой чаши; Юма в новом доме шёлковым платком провожает его; дорога, уходящая за горизонт — на ней нет ни преследователей, ни виселиц, он на белом коне с мешками добра и еды.

— «Первая игра — для бедняка, кому достаточно хлеба да молока. Вторая...» — Энмари щёлкнул пальцами, — «для тех, кто смеет и хочет ждать успеха. Тому горы, реки не помеха.»

Такэру, придерживая горшок одной рукой, достал одну из монет, потрогал её пальцами. Она была тёплой, как живая. В мыслях ещё метались сомнения.

— «А если я проиграю?»

— «Ты уже выиграл раз, может, ждёт тебя удача и сейчас.» — Энмари наклонился, и из-под шляпы блеснул жёлтый глаз. — «Разве настоящий генерал в одной войне лишь раз побеждал?»

Шатёр содрогнулся, словно его стены были лишь иллюзией. Пол под ногами Такэру разверзся, превратившись в чёрную гладь пруда, настолько тёмного, что в нём отражались лишь он сам — будто он стоял на ночном небе. На миг его отражение было в богатых одеждах. Вода не плескалась, не издавала звуков, лишь слегка колыхалась от его дыхания.

Энмари сидел уже на деревянной лодке, его соломенная шляпа теперь напоминала крылья летучей мыши. Такэру ещё раз посмотрел на монету. Она уже не блестела. Стала какой-то тусклой.

«Мне надо больше, — подумал Такэру. — Мне надо ещё больше, и тогда с меня хватит.»

— «Играем», — выдохнул Такэру.

Глава 4. Золотой Карп

Энмари рассмеялся. Его смех был словно скрип старых ветвей, а рот растянулся неестественно широко, обнажая зубы, похожие на монеты с заострёнными краями. В воздухе повис запах палёной кожи и сладкой гнили. Один из трёх фонарей погас, оставив лишь двое тускло горящих, и тени на стенах шатра зашевелились, будто живые.

-«Вторая игра — для тех, кто ловчее.

Вторая игра — для тех, кто смелее.

Открой одну средь счастливых карт.

Игра называется "Золотой карп"...»

Голос Энмари лился, как мёд, густой и приторный, но в каждом слове таилась острая игла.

Вода перед Такэру была неподвижна, густа, как чернила, и пахла мокрым пеплом — будто кто-то потушил в ней костёр из древних книг. Над поверхностью стелился туман, в котором мерцали бледные огоньки, словно души утонувших. Вода забурлила внезапно, с глухим бульканьем, и Такэру почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

«Неужели я действительно это делаю?» — мелькнуло в голове, но отступать было поздно.

Он наклонился, расставив руки, пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от адреналина. Из чёрной бездны выглянул алый плавник, сверкнув, как лезвие в темноте... Золотой карп.

Такэру прыгнул. Вода встретила его ледяным объятием, словно тысячи игл впились в кожу. Всплеск, брызги, ослепляющая чернота. Он промахнулся. Карп, лишь задев хвостом его пятку, оставил за собой жгучую полосу, будто раскалённый нож провели по коже.

— «Чёрт!» — вырвалось у Такэру сквозь стиснутые зубы.

Боль пульсировала в ноге, но хуже было другое — ощущение, что игра смеётся над ним. Вода сомкнулась, снова став зеркально-гладкой, лишь редкие пузыри выдавали присутствие чего-то живого в этой чёрной пучине.

Но золотой карп не исчез. Вдали, будто дразня, медленно проплывал алый силуэт. Он был огромен — размером с упитанного младенца, — и его чешуя пылала, как расплавленное золото. Каждое движение оставляло в воде мерцающие шлейфы, а там, где рыба поднималась к поверхности, вода шипела, выпуская клубы пара, словно тело карпа было раскалено докрасна.

Золотой карп был не один в этом пруду. В тёмной воде плавали десятки, нет — сотни чёрных карпов, ничем не примечательных, с тусклой чешуёй. Они сновали туда-сюда, как тени, создавая рябь на воде. Несколько рыб окружили его, но не трогали — просто плавали рядом.

«Не поймаешь...» — будто шептала сама тьма.

Такэру стиснул зубы.

— «Ты мой.»

Такэру рванулся вперёд, едва не спотыкаясь о чёрных карпов, которые кружили вокруг, как тени, цепляясь за его ноги, мешая движению. Их чешуя была тусклой, словно покрытая пеплом, а глаза — пустые, бездонные. Они не атаковали, но их присутствие сковывало, будто невидимые руки тянули его ко дну.

И вот — рывок! Пальцы впились в горячую чешую. Боль. Жгучая, невыносимая, как прикосновение к раскалённому металлу. Но Такэру не отпускал.

Карп извивался, и вдруг — накренился на бок, обнажив из воды один глаз. Такэру замер. Глаз был человеческий. Знакомый.

— «Мияки?!» — имя сорвалось с губ само, наполненное ужасом.

Он увидел её — жену. Её глаза, те самые, что провожали его каждое утро, когда он уходил на службу. Он не видел их уже много месяцев — с того дня, как всё рухнуло. Она смотрела на него из глубины чёрной воды, и в её взгляде было всё: и боль, и вопрос, на который он боялся отвечать.

«Что ты наделал, Такэру?» — беззвучно шептали её губы.

А может, ему просто показалось. Может, это игра теней, насмешка Энмари. Он хотел верить, что это просто игра. Но память о ней была слишком острой, слишком живой, чтобы прогнать её одним усилием воли.

Рыба выскользнула из ослабевших пальцев.

— «Почему у этой рыбы были человеческие глаза?! Нет... Почему у них глаза моей жены?! Энмари!»

Два жёлтых глаза Энмари, узких, как щели, медленно повернулись к нему. Пузыри, которые тот до этого пускал в воздух, лопнули один за другим.

-«Хватит рыбу криком пугать.

Я тебе что ли отец иль мать?

Глазки рыб у них как рыб.

У тебя что — лихорадка, хворь иль грипп?»

Щелчок пальцами — и карпы взмыли в воздух, окружив Такэру мерцающим роем. Золотой карп завис прямо перед его лицом, жадно хватая ртом воздух. Его глаза теперь были обычные — рыбьи, лишь с золотым отливом.

Но Такэру знал, что видел. Знак. Предупреждение. Или насмешка?

Энмари склонил голову, и тень от его шляпы удлинилась неестественно, сливаясь с тьмой шатра.

-«Ты вроде не слеп, неглуп.

Хватит портить мою игру, мой труд.

Если не хочешь уже играть —

Можешь горшок золотом забирать

И идти из шатра вон,

К своей старухе на поклон.»

Стыд обжёг Такэру сильнее чешуи карпа. «Это просто игра... Или нет?»

Он сжал кулаки.

— «Я прошу простить меня... Глаз мой, наверное, подвёл меня.»

Энмари щёлкнул пальцами, и рыбы с грохотом рухнули обратно в воду, обдав Такэру ледяными брызгами.

Теперь или никогда.

Такэру опустил руки в чёрную гладь, ощущая, как холод проникает в кости. Сделал глубокий вдох ртом, а после выдохнул через нос. «Как там делали рыбаки в деревне?» — пытался вспомнить он. Такэру сложил руки в форме лодочки, будто собирался отпить из этого тёмного источника.

Он закрыл глаза, отсек страх, боль, сомнения. Только шёпот воды. Только движение.

Где-то рядом — пузыри тепла. Знак золотого карпа.

Рывок.

Боль пронзила ладони, но он держал.

— «Я победил!» — ликовал с рыбой на руках Такэру

Глава 5. Монеты на земле

Энмари поднял бровь. Он провёл пальцем по воздуху, и озеро исчезло, будто его и не было. Золотой карп рассыпался в сверкающих искрах, превратившись в ключ, который с тихим звоном упал к ногам Такэру.

А на земле, с глухим стуком, появился сундук. Полный золота.

Энмари собрался открыть рот — наверняка чтобы произнести напыщенное поздравление, — но Такэру опередил его. Не сделав и шага к сундуку, он вскинул голову, и его голос, хриплый от прилива энергии, гулко прокатился под сводами шатра:

— «Я хочу сыграть в третью игру!»

Энмари замер. Его пальцы, тонкие и костлявые, будто ветви старого дерева, сжались в кулак. Затем — удар о землю. Земля вздрогнула.

Из трещины в полу, чёрной, как провал в иной мир, медленно поднялись медные весы. Они были покрыты патиной времени, а их чаши покачивались, будто взвешивали саму пустоту. На цепи, соединяющей их, красовались крошечные лики — то ли демонов, то ли забытых богов, — и их пустые глазницы словно следили за Такэру.

Над головой пронёсся фазан — вспышка цвета в полумраке. Одно из его перьев, переливающееся всеми оттенками заката, сорвалось и плавно опустилось на левую чашу. Весы дрогнули, скрипнули и склонились, будто поклоняясь невидимому хозяину.

Энмари развёл руки, и его тень на стене шатра взметнулась, превратившись в силуэт с рогами.

- «Первую сыграл легко,

И вторую — пусть нелегко.

Ты готов сыграть в игру номер три?

Что сыграем с тобой — посмотри.

Вот весы, на них — перо фазана.

Положи любой предмет из кармана.

Если оно перу равно —

Испытание твоё пройдено.

Если оно его тяжелее...

Или перо... то тяжелее...»

Он сделал паузу, и в этот момент свет фонарей погас, оставив лишь мерцание золотых зрачков Энмари в темноте.

-«То увы, прощай, дружок.

Пять монет тебе в кулачок.

И на выход — он вон там.

Что ж, молись теперь богам.»

Такэру не стал ждать. Его пальцы, обожжённые карпом, лихорадочно зашаркали по карманам, выворачивая потрёпанную ткань. Лохмотья, которые ещё вчера зашивала Юма, с хрустом рвались под его напором, но ему было плевать. Главное — найти что-то лёгкое. Что-то невесомое.

И тогда он нащупал это — тонкий, почти неосязаемый лоскут. Кимоно.

Кусок цветного шёлка, когда-то яркого, а теперь выцветшего, как память о прошлом. Он сжал его в кулаке, ощущая, как ткань скользит между пальцев, словно пытаясь ускользнуть.

— «Идеально.»

С глухим стуком лоскут упал на чашу. Весы дрогнули. Перо фазана взметнулось вверх, будто живое, а затем — равновесие.

Такэру уже начал ухмыляться, но...

Чаша с пером провалилась.

Медный звон. Грохот. Весы рухнули на землю, и в тот же миг перо рассыпалось в золотую пыль.

Такэру не дышал.

«Как?»

Он знал, что кимоно было лёгким. Он чувствовал это. Но весы — или то, что ими притворялось, — решили иначе.

Энмари наблюдал за ним, склонив голову. Его жёлтые глаза сузились, а губы растянулись в грустной улыбке, полной фальшивого сочувствия.

-«Что ж, Такэру, друг, прощай.

Ты меня не сильно ругай.

Ну, удача, видать, ушла.

Вынужден сказать тебе: пока.»

И тут до Такэру дошло. Он проиграл.

Не просто не выиграл — потерял всё. Сундук с золотом, мечты, надежда...

Кровь ударила в виски. В ушах зашумело, будто он стоял под водопадом.

— «Нет... НЕТ!»

Но шатёр уже менялся.

Стены сжимались, тени протягивали к нему руки, а Энмари медленно растворялся в темноте, будто его и не было. Только голос, уже издалека:

-«До встречи... если осмелишься ещё поиграть.

Только сначала ты денег на отыгрыш собрать.

Как соберёшь монет за выигрыша два —

Сможешь сыграть, но через день и два.»

Остались лишь пять медных монет на земле.

Глава 6. Вина

Луна висела над лесом, как потухшая серебряная монетка, бросая на землю бледные, дрожащие блики. Деревья стояли чёрными исполинами, их ветви сплетались в узорчатые сети, будто пытаясь поймать небо в свои скрюченные пальцы. Воздух был густым, пропитанным запахом прелой листвы и сырой коры — словно сам лес дышал на Такэру тяжёлым, укоряющим вздохом.

Он шёл, не чувствуя под собой земли. Ноги вязли в грязи, но боль от ожогов на ладонях была острее. Пять монет жгли карман — жалкая плата за его жадность.

«Ты мог уйти с золотом... мог просто взять и уйти...» — но вместо этого он полез в третью игру, как слепой щенок в волчью яму.

Где-то в лесу ухнула сова — и звук этот показался ему насмешкой.

Деревня встретила его глухой тишиной. Тропа, ещё днём утоптанная десятками ног, теперь казалась чужой. Фонари у хижин не горели — лишь кое-где в окнах мерцал тусклый свет, далёкий и равнодушный. Тень от Такэру плыла перед ним, растягиваясь до нелепых размеров, будто дразня: «Вот он, великий игрок, вернувшийся с пустыми руками!»

Из-за плетня послышалось шарканье — старый рыбак, вероятно, возвращался с ночного лова. Он остановился, всмотрелся в темноту, но, узнав Такэру, лишь покачал головой и быстро зашагал прочь. Даже его молчание было ударом.

А потом — их дом. Юма не гасила свет.

Окно горело жёлтым пятном в ночи, и это было хуже любого крика. Она ждала. Знала ли она, что он проиграл? Чувствовала ли это сквозь землю и расстояние, как всегда чувствовала его плохие решения?

Он остановился у калитки, сжав монеты в кулаке так сильно, что края впились в кожу.

«Как ей в глаза смотреть?»

А потом — скрип двери.

Юма стояла на пороге, завернутая в поношенное, но чистое кимоно. Лицо её было бледным, но не злым. Просто... усталым.

— «Заходи», — сказала она тихо. «Чай ещё тёплый.»

И в этот момент Такэру понял: проигрыш у Энмари — это не самое страшное. Самое страшное — это взгляд человека, который верил в тебя.

Тишину хижины разрывало лишь потрескивание дров в очаге. Юма налила чай в потёртую чашку, пар клубился над ней, как дым от невысказанных слов.

— «Фуроджиро говорил, что видел тебя возле старого шатра у Чёрных скал», — начала она, не поднимая глаз. Голос её был тихим, но каждое слово падало, как камень. — «Ты ходил к тому... страннику с играми?»

Такэру сжал чашку, ощущая, как жар прожигает ладони, но боль от ожогов карпа была острее.

— «Я... я мог выиграть», — пробормотал он. — «У меня почти получилось.»

Юма медленно подняла на него взгляд. Её глаза, потускневшие от лет, но всё ещё острые, будто прокалывали его насквозь.

— «Почти?» — она коротко кашлянула. — «Почти — это когда рыба срывается с крючка. Почти — это когда дождь начинается как раз после того, как ты сложил сено. А вот "почти выиграл" у шарлатана — это когда тебя обобрали до нитки, но оставили ноги, чтобы ты мог приползти домой.»

Такэру стиснул зубы.

— «Он не шарлатан! Там было золото, я видел! Если бы не это проклятое перо...»

— «Золото?» — Юма резко поставила чайник на стол. Глиняный сосуд глухо стукнул. — «Ты знаешь, сколько таких? Что случилось с Садао? Или с той девчонкой из соседней деревни? Фуроджиро с ослом — тот же старый кретин. Они тоже "почти выиграли".»

Она вытянула морщинистую руку и ткнула пальцем в его грудь.

— «Садао вернулся без пальцев. Девчонка — без рассудка. А ты... ты хотя бы цел?»

Такэру машинально потрогал ожоги на ладонях.

— «Он... он дал мне пять монет», — глупо выдавил он.

Юма замерла. Потом медленно, с театральной вежливостью, поклонилась.

— «О, какие щедроты! Пять монет! Да мы теперь богачи! Может, купим себе новую крышу? Или, может, ты хочешь ещё раз сходить, выиграть шесть?»

Её голос дрогнул, и вдруг вся злость ушла, оставив только усталость.

— «Зачем, Рё... нет, Такэру?..» — она повернулась к окну, где луна висела над лесом. — «Ты же умный парень. Когда-то был.»

Тишина.

— «Я просто... я хотел...»

— «Что? Дать мне лёгкую жизнь? Купить лекарства? Или просто доказать, что ты чего-то стоишь?» Она обернулась, и в её глазах стояли слёзы. — «Я старуха, Такэру. Мне не нужно золото. Мне нужно, чтобы ты вернулся домой живым. Даже если это будет с пустыми руками.»

Такэру опустил голову. Пять монет жгли его карман.

— «Прости», — прошептал он.

Юма вздохнула, долила ему чаю.

— «Пей, пока горячий.»

Тишина повисла тяжёлым пологом. Юма подлила чаю, руки её дрожали — не от старости, а от сдерживаемых эмоций.

— «Ты знаешь, мой Наоки... он тоже любил игры», — начала она неожиданно, голос низкий, будто перекатывающий камешки по дну высохшего колодца.

Такэру поднял глаза.

— «Но не в золото с тем типом... а в кости. С теми, у кого ножи за поясом.»

Она провела пальцем по краю чашки, стирая невидимую пыль.

— «Он возвращался ночами — то с разбитой губой, то с монетами, пахнущими чужим потом. Говорил: "Мама, сегодня мне просто не везло". А потом... однажды не вернулся вовсе.»

Луна за окном скрылась за тучами, и хижина погрузилась в синеватый мрак.

— «Ты не мой сын», — продолжила Юма, глядя прямо на Такэру. — «Но, когда ты вошёл сегодня... на мгновение мне показалось, что это он.»

Её старческие пальцы сжали складки кимоно.

— «Та же походка. Тот же взгляд — когда уже проиграл, но убеждаешь себя, что вот сейчас отыграешься.»

Такэру почувствовал, как что-то холодное ползёт по его спине.

— «Я не...»

— «Знаешь, что нашли в руке у Наоки?» — Юма внезапно улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любых слёз. — «Три медяка. Ровно столько, чтобы заплатить за погребальный костёр.»

Она отодвинула свою чашку — чай в ней был уже холодный.

— «Так что, когда ты говоришь "я почти выиграл"... поверь, я знаю эту песню. И знаю, чем она заканчивается.»

Где-то за стеной заскреблась мышь.

— «Я не твоя мать. Но если хочешь... можешь остаться до утра. Только, ради всех богов, выбрось эти проклятые монеты в реку.»

Глубокий вдох. Ладонь сжимает пять монет — последнее, что у него осталось. Глаза опущены, но за внешним спокойствием — буря.

«Проиграл...»

Горькая усмешка. Пальцы перебирают монеты, ощущая их холодный металл. Это не просто деньги — это последняя ставка, последний шанс, последнее, что связывает его с этим столом, с Юмой, с самим собой.

«Пять монет. Ровно столько, сколько нужно, чтобы уйти. Чтобы признать поражение. Чтобы... сдаться?»

Взгляд на Юму — она молча ждёт. В её глазах нет насмешки, только тихое понимание. И это хуже всего.

«Она знала. Знала, что я не удержусь. Что не смогу просто взять и уйти. Что даже сейчас... даже после всего...»

Монеты звенят в кулаке. Голова пуста, но в груди — огонь. Не ярость, не отчаяние — а что-то глубже. Что-то, что заставляет пальцы сжиматься крепче.

«Я должен бросить их. Просто бросить. Это было бы правильно. Это было бы... честно.»

Но где-то в глубине, в самой тени мысли, шевелится другое — тёплое, настойчивое, живое.

«...А если ещё один раунд?»

Сердце бьётся чаще. Это же безумие. Это конец. Но разве не в этом весь смысл? Не в этом ли он всегда играл — не ради выигрыша, а ради этой дрожи, этого момента, когда всё висит на волоске?

Один раз. Только один. Чтобы знать наверняка...»

Монеты подбрасываются в воздух. Он уже знает, что поймает их. Что не уйдёт. Что не сможет уйти — никогда.

Такэру (вслух, с усмешкой):

— «Ладно, Юма... Ладно.»

Где-то внутри — тихий стыд. Где-то глубже — восторг. А монеты уже летят, сверкая на свету, будто смеются над ним. Пальцы сжимают пять монет. Последние пять.

«А выкинуть ли?.. Нет.»

Взгляд скользит по Юме — она уже спит. Такэру медленно разжимает кулак, перекатывает монеты в ладони, затем... прячет в карман.

«Не сегодня. А может, выкину потом.»

Это не побег. Это не капитуляция. Это — пауза. Глоток воздуха перед новым прыжком в бездну.

«Если выброшу их сейчас — всё кончено. Но если оставлю... значит, ещё будет шанс.»

Где-то в глубине души шевелится тень сомнения: а не слабость ли это? Не трусость? Но он тут же глушит этот голос. Нет. Это не бегство — это тактика. Он ещё вернётся. Обязательно.

Такэру (вслух, спокойно):

— «В другой раз, Юма.»

Его голос ровный, но в этих словах — обещание. Себе. Ей. Всему миру.

Монеты лежат в кармане, холодные и тяжёлые. Как долг. Как клятва. Он ещё использует их. Ещё сыграет. Просто... не сейчас.

Он выходит, его рука снова сжимается вокруг них. Будто боится, что они исчезнут. Будто боится, что передумает.

«Однажды я поставлю их на кон. И тогда... Нет. Мне нужно ещё больше.»

Он присел в своей комнате, пытаясь унять мысли. Пальцы скребут по старому дереву, отыскивая знакомую щель. Половица приподнимается с глухим скрипом, обнажая темноту. Пять монет — последние, жалкие, позорные — падают в пыльную пустоту. Звук глухой, будто тело, брошенное в могилу.

Такэру (сквозь зубы):

— «Пусть полежат. Ненадолго.»

Встаёт, бьёт ногой по доске — та с грохотом встаёт на место. Он чуть не опешил. Юма ещё спит. Такэру выдохнул.

«Что мне этот? Какие-то Садао, и этот кретин с ослом Фуроджиро. Смейтесь, кретины. Смейтесь, пока можете.»

Руки сами сжимаются в кулаки. В висках стучит: третья игра, третья игра, третья игра.

Голос Руми врезается в сознание, как нож — чистый, ледяной:

— «...третью выиграл лишь один монах из храма на холме.»

Точно монах. Он мне и нужен.

В груди разливается тепло — не надежда, нет, что-то куда более тёмное. Уверенность. Знание. Он уже видит это: как найдёт старика, как вытянет из него секрет, как вернётся сюда с новыми монетами, с новой ставкой, с новой яростью.

— «Я сыграю. Да, я сыграю в третью. А потом — в четвёртую. И тогда... Тогда посмотрим, кто будет смеяться последним.»

Глава 7. Маленькая история глупца

Лес. Ночь. Тишина.

Темнота, густая и непроглядная, окутала деревья, лишь изредка разрываемая трепетным светом, пробивающимся сквозь полотно шатра. Воздух наполнен запахом хвои и сырой земли, а вдалеке слышен лишь шелест листьев да редкий крик ночной птицы — будто сама тьма шепчет предостережение.

В палатке, тесной и пропахшей дымом, жареным мясом и потом, сидел Фуроджиро, жадно поедая яства, обливая пальцы жиром и вытирая их о потрёпанные штаны. Три фонаря, подвешенные к шестам, бросали неровные тени на стены, заставляя их плясать в безумном танце. В углу, опершись на один из шестов, Энмари наблюдал за стариком. Его взгляд был неподвижен, как у змеи перед броском. Рядом, устало посапывая, дремал осёл, его тёплое брюхо слегка подрагивало во сне — единственное живое существо, не чувствующее опасности.

— «Так... какая из теней говорит правду...» — бормотал Фуроджиро, с набитым ртом, крошки падали на его сальную одежду. — «Я думаю, думаю... О! Эта вот та... Девка, которая... Она говорит правду!»

Он ошибался. Он уже видел эту тень, но забыл. Или ему казалось, что, если назвать её снова, удача повернётся к нему лицом.

Энмари медленно захлопал, его аплодисменты звучали как отсчёт времени перед неизбежным. В шатре играла музыка — глухая, монотонная, будто доносящаяся из-под земли.

-«Поздравляю на сей раз.

Вторую игру начнём сейчас.

Столько попыток — вот твой горшок,

Золотом набит вершок.»

В его голосе звенела ледяная насмешка.

— «Наконец-то!» — завопил Фуроджиро, хватая бутыль сакэ и опрокидывая её в глотку. Жидкость стекала по подбородку, смешиваясь с потом и жиром. — «Все теперь в деревне заткнут свои рты, когда меня увидят с этим!»

Он закатился в хриплом смехе, его тело тряслось, словно в лихорадке.

— «Что Руми, что тот рыбак Собэй... Что этот бородатый недоносок Рё...»

И тут два глаза Энмари уставились на него.

Тишина.

Фуроджиро вдруг почувствовал, как что-то холодное обвивает его ноги. Он глянул вниз — и сердце его остановилось.

Под ногами расстилалось чёрное озеро.

Гладкое, как зеркало, оно появилось из ниоткуда, а в его глубине метались карпы — огромные, с белыми глазами. Их чешуя отсвечивала золотом, но в этом блеске не было ничего прекрасного — только голод, только вечное ожидание жертвы.

— «В-вот это чудеса... Ч-что это?» — прохрипел Фуроджиро, его лицо, красное от выпитого, теперь побелело.

Глаза его хлопали, словно пытаясь отринуть увиденное, но чёрная жижа уже медленно засасывала его ноги. Он ещё беспомощно дёргался, но тщетно — тень Энмари на стене шатра росла, поглощая свет, расправляя крылья, как у гигантской летучей мыши.

«Вторая игра — для тех, кто ловчее.

Вторая игра — для тех, кто смелее.

Открой одну средь счастливых карт.

Игра называется "Золотой карп"...»

— «Да щас его поймаю!» — попытался бодриться Фуроджиро, но в тот же миг нога его с хлюпом ушла в трясину по колено.

— «Э-Энмари?! Это ч-чего за дела?!» — его голос сорвался в визг, похожий на предсмертный крик зайца в зубах лисы.

Но Энмари лишь улыбнулся. Тот в миг оказался у его уха и прошептал.

— «Карпы голодные — такие дела. Сегодня у них болтун как еда.»

Он поднял руку, четыре пальца медленно разжались, будто отпуская невидимый поводок. И тогда карпы рванули.

Чёрная вода вскипела, их рты распахнулись, зубы блеснули в тусклом свете фонарей. Фуроджиро завопил, но его крик захлебнулся бульканьем и плеском — тень накрыла его с головой.

Осёл, до этого лишь сопевший в углу, взвизгнул и рванулся прочь из шатра, в ночь, в лес, в спасительную тьму. Копыта его застучали по земле, удаляясь, растворяясь в лесу.

А в палатке стало тихо.

Лишь лёгкий плеск воды да тихий смешок Энмари нарушали мёртвый покой.

Игра была окончена.

Глава 8. Гудящая площадь

Утро. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в ставнях, золотистыми полосами ложились на половицы. Юма потянулась, сонно протирая глаза, и взгляд её упал на аккуратно заправленную постель Такэру — ни одной складки, словно там и не спал никто. За окном раздавался ритмичный стук топора.

Выбравшись во двор, Юма увидела Такэру у пня, усердно рубящего дрова. Его движения были резкими, неловкими, но в них чувствовалось упорство. Заметив её, он широко улыбнулся и помахал рукой.

— «Проснулась, хозяюшка!» — в его глазах светилась искренняя радость. Или только казалась.

— «Я-то проснулась», — зевнула Юма, — «а кто это так рубит дрова, а?»

Такэру нахмурился, осматривая топор и недовольно торчащий обрубок полена.

— «А что не так?»

— «Да всё не так!» — Юма закатала рукава и решительно направилась к нему. — «Совсем молодёжь разучилась рубить. Щас покажу, как надо.»

Она ловко вскинула топор, одним точным ударом расколов полено пополам.

— «Смотри: не замахивайся слишком сильно, иначе улетишь вместе с топором.»

Такэру склонил голову, внимательно следя за её движениями, затем попробовал сам. Первый удар — топор застрял. Второй — полено разлетелось на щепки.

— «Получилось!» — он засиял, как ребёнок, впервые справившийся с трудной задачей.

Юма усмехнулась и потрепала его по волосам.

— «А теперь ещё восемьдесят таких — и можно будет считать, что ты чему-то научился.»

День разворачивался неторопливо. Петухи уже откричали своё, и теперь их сменил скрип колодезного ведра.

— «Тяни ровнее», — стоя рядом, Юма упёрла руки в боки. — «А то расплескаешь половину по дороге.»

— «Да я же не... Ой!» — ведро накренилось, но Такэру ловко поймал его, хотя брызги всё равно окатили обоих.

— «Ну вот, теперь ты мокрый, и я мокрая», — вздохнула Юма, но не сдержала смешка.

— «Зато весело!» — Такэру тряхнул головой, как пёс после купания, обдав её новой порцией воды.

— «Ведро, дурак! Ведро!» — закричала она, но было поздно — оно с грохотом рухнуло обратно в колодец.

— «Ну, весельчак, ещё раз.»

Такэру скривился в ухмылке, закатив глаза, но послушно взялся за верёвку.

Позже, когда завтрак был съеден, а поле вспахано, Юма протянула ему охапку хвороста.

— «Продай и возвращайся. У меня пообедаешь.»

— «Я же с тобой только две ночи остаюсь. Не есть, не пить, да за дом...»

— «Да знаешь, что? Оставайся и дальше. Будем как семья. Ты теперь Рё — как мой сын.» — Юма приподняла бровь. — «Ты же выкинул те проклятые пять монет?»

— «Да выкинул. Где-то в лесу лежат — я к ним больше не притронусь.»

В её глазах вспыхнула надежда — хрупкая, как первый росток после зимы.

Он не обернулся. Если бы он обернулся, он увидел бы, как Юма стоит на пороге и смотрит ему вслед, и в её взгляде — материнская любовь, которую он не заслужил.

Площадь гудела, как улей. Запахи жареной рыбы, свежего хлеба и пряностей витали в воздухе. Такэру ловко торговался, шутил с покупателями, и вскоре от хвороста не осталось ни прутика.

На краю площади брёл одинокий осёл, беспокойно озираясь, будто искал кого-то. Это был осёл Фуроджиро — он вернулся в деревню, но без хозяина. Такэру скользнул по нему взглядом, но не задержался.

Пересыпая монеты в мешке, он направился в чайную лавку.

— «Ну что, красавица, накормишь путника?» — Такэру облокотился на прилавок, ухмыляясь.

Руми закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.

— «Рис тебе, Рё?»

— «Рис да онигири — для моей подруги.» — Он подмигнул. — «Я с грошами, но скучать без тебя — всё равно что без гроша.»

Она фыркнула, но через мгновение перед ним уже дымилась тарелка.

В лавке было шумно — несколько торговцев оживлённо обсуждали последние новости.

— «Слышал, Фуроджиро пропал?» — один понизил голос.

— «Тот, с ослом. Сборщик налогов, а сам как в воду канул.»

— «Может, сбежал? Долги, говорят, копил.»

— «Или кто-то помог исчезнуть... Так почему оставил осла?»

Такэру слушал разговоры, сохраняя на лице безразличное выражение. Его пальцы, словно сами по себе, скользнули к разделочной доске. Нож, которым Руми резала лук, бесшумно исчез в складках его рукава — кузнец наточил его так хорошо, что лезвие не издало ни звука.

Никто не заметил.

Кроме Руми. Она мельком глянула на доску, затем на Такэру. Её глаза сузились, но она ничего не сказала. Только улыбнулась — той же улыбкой кошки, которая видит мышку.

Храм. Тишина.

Бумажные ленты эма шелестели на ветру, словно перешёптываясь. Такэру стоял перед алтарём, но в его глазах не было молитвы. Только расчёт.

Он не просил благословения. Он искал ответ.

Тропа вилась вверх по склону горы, скрытая густыми кронами древних деревьев. Воздух был наполнен ароматом цветущих трав и лёгким звоном колокольчиков, раскачивающихся на ветру. Такэру шагал медленно, ощущая, как с каждым шагом его сердце бьётся всё чаще. Он пришёл сюда не просто так.

Говорили, что в этом храме живёт тот, кто знал ответ на его вопрос. Но не за мудростью жизни пришёл Такэру. Ему было нужно кое-что другое. Секрет победы в игре...

Глава 9. Молчание Богов

Храм, наконец, предстал перед ним — старинное здание с потемневшими от времени деревянными стенами и крышей, покрытой мхом. На ступенях, ведущих к входу, сидел старик в простых одеждах. Его глаза были закрыты, а лицо казалось вырезанным из камня — неподвижным и вечным.

— «Ты пришёл за ответом», — произнёс монах, даже не открывая глаз.

Монах медленно поднял веки, и его взгляд, глубокий, как бездна, устремился прямо в душу Такэру.

— «Игра — это не просто состязание. Это испытание духа. Ты думаешь, что проиграл, потому что не нашёл нужный ход?» — Он усмехнулся. — «Но победа не в том, чтобы переиграть других. Она в том, чтобы переиграть как самого себя, так и противника.»

Такэру нахмурился.

— «Это всё? Какая-то загадочная мудрость? Мне нужен настоящий ответ!»

Монах встал и подошёл к нему вплотную.

— «Хорошо. Тогда скажи мне: почему ты хочешь выиграть?»

Такэру замер. Ответ казался ему очевидным.

— «Потому что... я не могу проиграть. Мне нужно богатство — и для этого нужны эти деньги. Мне нужно много. Ибо они дадут мне спокойствие.»

— «А если проиграешь?»

— «Тогда... всё будет кончено. Не будет богатств. Одна только боль.»

Монах покачал головой.

— «Именно поэтому ты и проигрываешь. Ты играешь, боясь поражения. А победитель — тот, кто играет, зная, что уже выиграл.»

Такэру почувствовал, как в его сознании что-то щёлкнуло.

— «Так что... мне нужно изменить своё отношение?

Монах улыбнулся.

— «Нет. Тебе нужно изменить себя. Возможно, богатство не то, что материальное, а то духовное, что внутри тебя.»

И в этот момент Такэру понял.

Что монах, кажется, не понял, что он хочет. Он пришёл сюда за секретом победы. Ему нужен был ответ, а он получает какие-то глупости. Нет, ему нужны иные ответы. И он их получит.

— «Старый кретин!» — Такэру пнул монаха в живот. Тот шлёпнулся на пол, закрывая от удара живот. — «Ты играл с Энмари все три игры. И победил в них.»

— «Не произноси в храме имя. Ибо... он...»

— «Заткнись. Скажешь то, что мне надо.» — с особой злобой прошипел Такэру. Он достал нож и приставил его ко лбу монаха. — «Говори, собака, как ты обыграл его в третьей игре.»

Монах тяжело дышал, всё ещё прикрывая больное место.

— «Безумец...»

— «А ты старый дурак! Я тебя нормально спросил, как выиграть в игре, а ты мне читаешь моральные глупости.» — Такэру плюнул на монаха.

— «Знаешь, кто я?»

Такэру скрипнул зубами, вспоминая.

— «Я, Такэру Коикэ, был правой рукой даймё Токихиты-сама. Я служил ему верой и правдой. Заслужил его дочь в жёны. Но знаешь — мне было мало. Тереться у его рукавов и шептать этому глупцу на ушко, что ему делать, что сказать. И потому я решил от него избавиться. Но такая неудача — мне это сделать не удалось. У меня была власть, деньги, влияние на тысячи ри по Японии. И всё это ушло в никуда. Ибо он не сдох, а направил на меня своё войско.»

— «С новым богатством, не духовным, как ты лопочешь, а материальным, я найму новых солдат и снесу Токихите башку, забрав его земли. Меня злит ходить под лживым именем Рё и прятаться и побираться, как червь. И потому мне нужен ответ — как выиграть в третьей игре.»

— «Ты ведь ходил в храм, молясь за Юму, луну назад. Я помню. Так почему...»

— «Эта старая?! Да она скоро откинет копыта! В первый же день хотела выгнать меня на улицу. Меня!!!»

Монах посмотрел на него — и в его взгляде промелькнула не жалость, а ужас. Он понял, что перед ним не человек, а одержимый.

— «Ладно, слушай. Двадцать лет назад я и мой наставник жили в этой деревне. Раньше сюда часто захаживали разбойники — вели себя как хозяева. Если им не нравилась чья-то улыбка — сносили башку. Но в один момент явился из ниоткуда некий путник.»

— «Ты сейчас об Энмари говоришь?»

— «Да. О нём. День за днём, поодиночке, главные любители присваивать чужое пропадали. Никто не знал, что произошло, но деревня вновь начала процветать. Цвела, подобно распускающемуся лотосу. И тогда мой мастер и я решили узнать — кто этот новый путник. Некоторые считали его защитником, кто-то — шарлатаном. Взамен тот лишь предлагал сыграть с ним в четыре игры. Каждая приносила всё больше богатств. Мы решили сыграть. Первую игру теней и вторую, с рыбой, мы смогли пройти вместе. Я предлагал ему после каждой игры уйти. Но мой мастер играл ещё и ещё, отрекаясь от учений Будды. Третья была препятствием. Но мы нашли выход из неё. Надо только...» — тот замолчал, набирая воздух в грудь.

— «Только что?»

— «Какой предмет ты положил на весы из кармана?»

— «Обрывок кимоно. А что?»

— «Хах. После воды он влагу впитал и тяжелее стал. А камни и металл и так тяжелы — ни один из них не легче пера.»

— «А ведь верно.» — Такэру опешил.

— «Тебе не обязательно доставать предмет из кармана. Просто найди такой же по весу, положи его в карман, а после — на весы. Так я и мой мастер выиграли игру.»

— «Теперь ясно.»

— «А вот четвёртая игра — это смерть. Мой учитель, дурак, на ней и остался. Я же золотом сбежал как трус. Взял то богатство в храм и раздал его бедным деревни, чтобы смыть грех за то, что бросил своего мастера там одного. Та тварь его...»

— «У тебя ещё есть то золото?!» — резко и с холодным взглядом перебил его Такэру. Монах, глядя на него, уже переставал видеть в нём человека. Перед ним было чудовище — эгоистичное, злое, желающее лишь одного — ограбить его. — «Отдай его мне. Вот зачем оно тебе? Оно мне намного-намного важнее.»

— «Это золото тебе не принадлежит и мне тоже. Оно принадлежит тем, кому мы молимся о снисхождении, тем, кому молимся за здравие, за счастье, за богатство...»

— «Вот именно — богатство! Оно мне и нужно. И боги твои со мной поделятся.»

— «Стой...»

Последний хрип монаха оборвался, когда клинок вонзился ему в шею.

Старик рухнул на пол, как подкошенный колос. Алая лужа растекалась по потемневшим от времени половицам, смешиваясь с пылью веков. Его глаза, ещё секунду назад полные не то смирения, не то странного торжества, теперь стекленели, а на морщинистых щеках застыли слёзы.

Такэру стоял над ним. Рука сжимала окровавленный нож.

Он плюнул на угасающее тело. Он взревел, словно зверь, и ринулся вглубь храма.

Деревянные панели скрипели под его сапогами, когда он вырывал их одну за другой. Резные фусума с изображениями драконов рвались в клочья, бумажные ширмы превращались в лохмотья под его ударами. Статуи будд и бодхисаттв, столетия, простоявшие в молчаливом благословении, летели на пол, разбиваясь о каменные плиты.

— «Где?! ГДЕ?! »

Он взломал алтарь — и из-под него высыпались горстями монеты. Жалкие медные мон, пара серебряных бу, обрывки молитвенных записок с именами тех, кто просил у богов здоровья, любви, спасения.

— «Это всё?!»

Такэру в ярости швырнул их об стену. Монеты звякнули, рассыпаясь по полу, как дождь из презренного металла.

За окном бушевала непогода. Чёрные тучи сомкнулись над храмом, ветер выл, как призраки обиженных предков. Первые капли дождя забарабанили по крыше, словно гневные пальцы богов, выстукивающие проклятие.

—«Неважно...» — прошипел Такэру, хватая горсть монет. — «Мне хватит и этого».

Он вышел из храма, даже не оглянувшись на искореженные остатки святыни. Дождь хлестал ему в спину.

А небо над храмом почернело окончательно. Боги молчали. Но их молчание было страшнее любых слов.

Глава 10. Четвертая игра.

Кровь, чужая кровь, липла к его пальцам, оставляя тёмные пятна на складках хакама. Она не была его — он лишь вытер о ткань ладони после того, как монах упал замертво. Теперь она застывала, густела, напоминая о том, что назад дороги нет. Он вышел из храма, даже не оглянувшись на искореженные остатки святыни. Дождь хлестал ему в спину.

А небо над храмом почернело окончательно. Боги молчали. Но их молчание было страшнее любых слов. Такэру шёл, не разбирая дороги. Ноги сами несли его вниз по склону, в лес, под защиту деревьев. Кровь на его руках уже начала подсыхать, стягивая кожу, но он не замечал этого. В голове пульсировала одна мысль:

«Я узнал. Теперь я знаю, как выиграть.»

Лес встретил его сырой тишиной. Где-то вдалеке каркнула ворона — и звук этот показался ему добрым знаком.

Но через мгновение тишину разорвало нечто иное.

Внезапно он услышал ржание коней и лай собак.

«Неужели они его нашли?»

Сердце Такэру сжалось, но не от страха за себя — от ярости. «Ещё бы немного, и он был бы свободен. Но нет — псы Токихиты уже взяли след.»

Он рванул в сторону, к подножию скалы, где низвергался мелкий водопад. Вода падала с шумом, разбиваясь о камни, и Такэру, облитый водой, вжался в мокрую, покрытую глиной землю, пригвождённый к ней инстинктом.

Если найдут — смерть.

Но это была не его кровь. Собаки не должны были взять его запах. И всё же они были близко. Он прижался к земле, закрыл рот рукой, пытаясь не дышать. Это были воины самого Токихиты. Они явились за его головой.

Голоса воинов прорывались сквозь шум воды:

— «Он здесь был.» — то был большой, грузный голос, сопровождаемый скрипом доспехов.

— «Возможно, тот пошёл в ту деревню», — сказал голос помягче. — «Может, решил спрятаться в доме местных.»

Такэру стиснул зубы. «Деревня? Нет, туда он не вернётся. И в дом Юмы — тоже.»

— «Где бы он ни был, голова его будет лежать на земле.»

Пёс лаял, принюхиваясь в поиске запаха, потом заскулил — сбился со следа.

— «Гляди след», — голос уже принадлежал третьему. — «Монета в крови. Может, он кого-то ограбил.»

Такэру едва не дёрнулся. «Деньги... Да, он рассыпал их по пути, не заметив.»

Кони заржали и двинулись, послышался стук копыт. Вскоре вдогонку за ними понёсся и собачий лай.

Псы не взяли его след.

Кони заржали, копыта застучали по земле, и вскоре лай стал удаляться. Они ушли.

Такэру не сразу поверил. Ждал, затаив дыхание, пока лес не поглотит последние звуки погони. И тогда — рассмеялся. Тихо, сдавленно, но в этом смехе была вся его злость, вся ярость.

— «Дураки!»

Они искали убийцу, но не знали, что он уже выскользнул у них из-под носа. Он поднялся, отряхнулся. И тут заметил в воде у кромки берега мёртвую утку — должно быть, воины обронили её, когда скакали мимо.

Такэру наклонился, выдернул перо.

Оно было сухим. Лёгким. Идеальным.

«Третья игра почти пройдена.»

Осталось только дойти до шатра Энмари. И тогда денег будет столько, что никто его не найдёт.

Он сжал перо в кулаке и зашагал вперёд, не оглядываясь.

***

Шатёр стоял там, где и должен был — на краю реки, в клубах тумана. Такэру шёл медленно, чувствуя, как земля становится мягкой под ногами.

И вдруг — Тень. Большая, медленная. Черепаха. Она выползла из тумана, огромная, древняя, её панцирь был покрыт мхом, а в глазах светился холодный разум. На её спине покачивался шатёр. Энмари ждал.

Шатёр стоял там, где и должен был — на краю реки, в клубах тумана. Такэру шёл медленно, чувствуя, как земля становится мягкой под ногами.

И вдруг — Тень. Большая, медленная. Черепаха. Она выползла из тумана, огромная, древняя, её панцирь был покрыт мхом, а в глазах светился холодный разум. На её спине покачивался шатёр. Энмари ждал.

Внутри было тесно и душно. Воздух пропитался запахом ладана и чего-то сладковато-гнилостного. В центре, на низком столе из чёрного дерева, стояли медные весы. Одна чаша уже была занята — на ней лежало перо фазана, ярко-рыжее, с золотистым отливом.

Энмари сидел в тени, его пальцы перебирали струны сямисэна. Он не смотрел на Такэру, будто тот был уже частью интерьера.

-«Реванш, господин мой, берёт.

Но проиграешь снова — и ты один.

А коль ты сможешь выиграть сейчас —

То приз ты обретёшь сейчас.»

Голос Энмари был мягким, но в нём сквозила насмешка.

Такэру молча высыпал на стол горсть монет — пять проклятых, что лежали под половицей, и жалкие медяки с продажи хвороста. Он отсчитал ровно столько, сколько требовалось для отыгрыша.

— «Плата.»

Энмари даже не взглянул на деньги. Он смотрел на перо в руке Такэру.

— «Ты пришёл не с пустыми руками, игрок.»

Такэру достал из-за пазухи перо утки — белое, с пятнами запёкшейся крови. Он выжал его, и капли воды упали на землю. Оно было лёгким, почти невесомым, но в его руке оно вдруг потяжелело, будто впитало в себя все его грехи.

— «Вот моя плата. Кровью.»

Энмари улыбнулся — и его улыбка была шире, чем обычно.

— «Ты заплатил сполна, Такэру

Больше чем денек на меру.»

Перо утки легло на вторую чашу.

Весы на миг накренились — перо фазана казалось тяжелее. Но из пера утки ещё сочилась запёкшаяся кровь, падая на медную чашу тёмными каплями. Весы дрогнули. И — выровнялись.

Энмари захлопал в ладоши.

-«Знал же я, дружочек мой —

Последняя игра будет с тобой.

Четыре — твоё счастливое число.

Да сотворю финальное волшебство.

Последняя игра — лабиринт судьбы.

Выйди из него — и богатства твои.

Попытка, друг, у тебя лишь одна.

Не сможешь найти выход — останешься здесь навсегда.»

Он провёл рукой по воздуху, и перед Такэру разверзлась тьма.

«Я выиграл.» — повторял Такэру. Но вместо торжества в груди разлилось что-то холодное, липкое. «Почему он улыбается? Почему не злится? А ведь когда я сыграл в третью... он как... Или что-то, чего я не понимаю?»

Мысль о том, что Энмари что-то знает — что-то, чего не знает он сам, — заставила Такэру сжаться внутри. Но страх быстро сменился злорадством.

«Какая разница? Я выиграл. Я вырвусь. И тогда...»

Стены лабиринта вздымались ввысь, словно чёрные исполины, скованные вековой скверной. Они сочились липкой смолой, тягучей и едкой, будто сама тьма переплавилась в эту отвратительную жижу. Потолок, невидимый в кромешной мгле, был утыкан остриями старых мечей — они свисали, словно клыки чудовища, готовые в любой момент вонзиться в спину незваного гостя. Воздух был густым, пропитанным запахом гнили и чего-то древнего, забытого. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно Такэру вдыхал не кислород, а саму тьму.

Иногда стены шевелились. Чёрная смола пульсировала, образуя очертания лиц — то искажённых в крике, то корчащихся от смеха, то застывших в безмолвном страдании. Голоса лились сплошным потоком: шёпот проклятий, детский плач, безумный хохот. Они звучали то рядом, то в самой голове, сливаясь с гулом в висках.

Такэру шёл вперёд, слепой и глухой ко всему, кроме собственного тяжёлого дыхания и противного хлюпанья под ногами. Его пальцы, машинально скользя по стене, каждый раз погружались в липкую массу, оставляя на коже мерзкое, долго не смываемое ощущение.

«Как долго он уже здесь?!»

Время потеряло смысл. Может, минуты, может, часы, а может, годы — лабиринт вытягивал их, как смолу, превращая в бесконечную пытку. Но он не мог остановиться. Где-то впереди был свет. Где-то ждали богатства, власть, избавление от этой жалкой участи.

Тьма внезапно расступилась, и перед ним возникла хижина. Деревянная, покосившаяся, но такая яркая после вечного мрака. Он услышал крики, топот ног. Мальчишки пробежали мимо него. Пятеро, грязных и оборванных, вырывались из дверей, сжимая в руках украденную еду. За ними, с мотыгой наперевес, гнался молодой мужчина, его лицо искажено яростью.

— «Лови ворюг! Лови!»

Четверо лихо перемахнули через забор, ловкие, как дикие кошки. Пятый — мелкий, тщедушный — споткнулся. Сильная рука вцепилась в его шкирку, подняла в воздух.

— «Отпусти! Отпусти сейчас же!» — мальчишка дрыгался, как пойманный зверёк, но мужчина лишь глухо засмеялся.

Такэру замер. «Это... он?»

Связанного воришку бросили к ногам знатного господина. Тот восседал в тени, его лицо скрыто, но по осанке, по холодному, размеренному голосу было ясно — здесь власть. Вокруг него были другие силуэты. Кто-то покуривал трубку, кто-то держал клинки. Женщины перешёптывались

— «Мальчишке отрубить руки. А его шавок — повесить», — произнёс он, и в голосе не было ни злобы, ни гнева, лишь скука.

Но тут сквозь толпу вперёд выступил другой мальчик — повыше, с гордо поднятым подбородком и длинной чёрной косичкой. Тот поклонился на одно колено.

— «Отец, прошу снисхождения. Они могут стать верными слугами.»

Такэру сжал кулаки. «Токихита...»

Знатный лишь махнул веером.

— «Выпорить вора двадцатью ударами. После — отдай его сыну в служение.»

Боль. Унижение. Поклон. Всё это проносилось в голове Такэру.

Тьма ещё больше расступилась — и вот они уже подростки, бьются на мечах. Слышится визг кабана, его преследуют два коня. Они скачут через поле, смеются, стреляют из луков. Токихита и он. Друзья.

Они сидели у костра после охоты. Токихита смеялся, хлопал его по плечу, наливал сакэ.

— «Ты мой брат, Такэру. Если бы не ты — я бы пропал там, у той скалы. Помнишь?»

Такэру помнил. Он спас Токихиту тогда. А теперь он хотел его убить.

— «Ты мой брат», — сказал Токихита ещё раз. И в голосе его не было фальши.

Такэру отвёл глаза.

А вот — помутневший фонарь, плач девушки, стоящей на коленях. Старый даймё, сжимающий их руки.

— «Ты, Токихита, наследуешь мой клан. А ты...» — его взгляд обращается к Такэру, — «возьмёшь мою дочь.»

Знатные одежды. Он — правая рука самого Токихиты-сама. Он смотрит сквозь окна своего особняка. Слуги приносят ему новые яства, подливают сакэ. Он больше не в грязи — он в роскоши, он теперь на коне. Но он — пёс своего друга. И это злило его. Одежды, богатства — ничто по сравнению с тем, что есть у Токихиты.

Он смотрел на свою жену — и каждый раз ругал её:

— «Юката некрасива!»

— «Твой макияж — мерзость!»

— «Почему я не слышу, как ты смеёшься при мне? Я тебе не нравлюсь?»

Он злился, не понимая, что с его жизнью не так.

Она не плакала. Она никогда не плакала при нём. Но в ту ночь, когда он ушёл к заговорщикам, он слышал её плач сквозь тонкую ширму. Он остановился на мгновение. И всё же ушёл.

И тут в голову осенила мысль: «Убью Токихиту и займу его место. Буду жить ещё богаче. А после соберу войско и пойду на самого императора. Будет у меня столько богатств, сколько я захочу.»

Жена собиралась навестить брата. Он извиняется перед ней, просит прощения. И предлагает в знак мира передать брату от него подарок — в знак их дружбы. Пока та уезжает, он начинает собирать войска. Когда умрёт Токихита-сама, его клан пойдёт в отчаяние, и он быстро займёт место.

Вот только глоток — и его жена делает первый глоток.

Токихита прознаёт о мятеже и о смерти сестры. Его солдаты терпят поражения. Сам Такэру сбегает.

Он стоял на холме и смотрел, как его армия разбегается. Знамя с его гербом упало в грязь. Кто-то кричал, кто-то молился — он не слышал. Он видел только, как его мечты сгорают в пламени.

— «Беги, господин!» — закричал один из воинов. Но он уже бежал. Он всегда бежал, когда становилось трудно.

Тёмный силуэт врезается в него, сбивает с ног.

Такэру поднялся. Лабиринт снова окружает его.

Он идёт.

Шаг.

Ещё шаг.

«Где конец?»

Но ответа нет. Лишь тьма, смола, что текла из стен, и голоса, шепчущие одно:

— «Ты сам выбрал этот путь.»

— «Да, выбрал. И с ним уже ничего не поменяешь.»

Голос замолк, затем снова заговорил, будто раскалённый гвоздь ввинчивался в сознание:

— «А что насчёт настоящего? Жалеешь ли ты о нём?»

Такэру скривил недовольную ухмылку и скрестил руки. «Что за дурацкие расспросы? Всё уже решено.» Но внутри, в самой глубине, где пряталось то, что он годами давил сапогом цинизма, что-то дрогнуло.

— «В настоящем я брожу здесь...»

Его голос отдался эхом в мраке, будто подхваченный невидимыми насмешниками. Лабиринт. Он ненавидел это место. Слишком белое, слишком чистое, слишком безжалостное. Стены, словно кости, выбеленные временем, давили на виски, а воздух густел, превращаясь в сироп из страха и недосказанности. Каждый шаг отзывался гулким стуком, будто кто-то шёл за ним по пятам, но обернуться — значило признать, что ты не один. А он не хотел признавать.

— «...жалею? А за чем? Скоро я дойду до богатств. Всё остальное — прах.»

Но даже эти слова звучали фальшиво, будто вырванные клещами из горла.

Мрак внезапно расступился, как занавес перед позорным спектаклем. Перед ним возникли преследователи. Такэру едва не побежал — страх ударил в пятки, заставив кровь стынуть в жилах. Они стояли у дома Юмы.

Старуха была связана. Верёвки впивались в её худые руки, а голова бессильно опустилась на грудь. Но хуже всего были глаза — два тёмных озера, полных сожаления и отчаяния. Не за себя. За него.

Рядом толпились жители деревни, перешёптываясь, бросая на неё взгляды, полные яда.

Говорил высокий воин в доспехах, его голос резал, как тупой нож:

— «Мы ищем Такэру Коикэ — убийцу монаха, вора и предателя нашего господина. Эта женщина укрывала его в своём доме, пособничала его злодеяниям.»

Воин достал пять монет, бросил их на землю перед Юмой. Медь звякнула, будто насмешка.

— «Откуда у неё пять монет? Не из храма ли? Наверняка она спрятала и остальное!»

Такэру вспомнил те самые пять монет, зарытые под половицей. Его охватил стыд — жгучий, как раскалённый уголь. Он попытался отвернуться, но лабиринт не давал ему убежать. Стены сомкнулись, оставив его лицом к лицу с этим позором.

Голоса деревни нарастали, сливаясь в ядовитый хор:

— «Украл мой нож!»

— «Наплевал на богов!»

— «Фуроджиро пропал — не он ли убил его?»

Такэру схватился за голову, пытаясь заглушить крики, но они проникали сквозь пальцы, впивались в мозг. А сквозь этот шум пробивался тихий, сдавленный плач Юмы. Она извинялась. Перед каждым. За него.

По щекам Такэру потекли слёзы. Он не понимал, почему. Но они жгли, как кислота, разъедая маску равнодушия. В горле встал ком, и он закричал — бессильно, яростно, отчаянно.

Все обернулись. На миг ему показалось, что они видят его. Но нет.

— «Рё...» — прошептала Юма.

Клинок блеснул.

Мгла снова поглотила всё. Словно огни погасли в старом театре теней.

Голос Энмари прозвучал снова, смешанный с усмешкой:

«Неужели, увидев эту повесть, у тебя проснулась совесть?»

Такэру сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что рвалось наружу.

— «Энмари! Хватит теребить моё прошлое! Плохой друг. Плохой муж. Плохой внук. Плохой человек. К чёрту это настоящее — я иду в будущее и выиграю эту чёртову игру!»

Он кричал в пустоту, и лабиринт лишь смеялся ему в ответ, меняя краски, переливаясь, как змеиная кожа.

-«Хорошо. Тебе — услужу. Будущее тебе покажу.»

И вот перед ним — гора золота, драгоценностей, богатств, о которых он мечтал.

Такэру обомлел. «Неужели это выход?»

Но прежде чем он успел шагнуть вперёд, в сокровища вбежал другой — молодой, весёлый, с глазами, полными жадности. Он смеялся, купался в монетах, не замечая Такэру.

Такэру замер. Что-то было не так.

Одежда мальчишки была странной — не хакама, не кимоно. Короткие штаны, блестящая ткань, какой он никогда не видел. Волосы короткие, не собраны в пучок, а торчат в разные стороны. На ногах — не сандалии, а какие-то диковинные башмаки из белой кожи.

Это был не просто мальчишка. Это был человек из другого времени.

— «Эй! Это моё!» — закричал Такэру, пытаясь оттолкнуть его.

Но рука прошла сквозь тело, как сквозь дым.

Страх сжал горло. «Он же просил Энмари показать его будущее! Почему этот мальчишка? Кто он? И где я?»

Вдруг юноша вскрикнул, отпрыгнув от чего-то в груде золота. Такэру подошёл ближе.

То был голый белый череп.

Он лежал среди сокровищ, пустые глазницы уставившись вверх. На лбу ещё темнела старая, почти стёршаяся царапина — та самая, что он получил в детстве, когда упал с лошади.

Такэру отшатнулся.

— «Нет... нет. Это не может быть!»

Но череп молчал. А мальчишка в странной одежде всё смеялся, перебирая монеты,уже не замечая черепа.

Тьма хлынула вперёд.

За спиной Такэру раздался шорох.

Энмари стоял там, его пасть медленно распахивалась…