С уважением, Катя, кв. 71

1

Катя пришла домой в половине десятого. Подъезд встретил её тем самым запахом, который не был ни краской, ни мочой, ни стухшей едой, а был всем этим сразу и ничем из этого по отдельности. Тем запахом, который въедается в штукатурку так глубоко, что кажется, будто дом пропитан им насквозь, от фундамента до крыши, от подвала до чердака, и что если соскрести краску со стен, то под ней будет не бетон, а тот же запах, только гуще и плотнее, как будто сам бетон впитал его за сорок лет, как впитывает губка воду, и уже не отдаст, не высохнет, и будет пахнуть так всегда. Катя вдыхала его каждый вечер, двенадцать месяцев в году, три года подряд, и уже не замечала, как не замечаешь собственного дыхания, пока кто-то не скажет тебе – «послушай, как ты дышишь». Так же было с этим запахом, пока Катя не думала о нём, его не было, а когда думала, он заполнял всё, становилось трудно дышать, хотелось открыть окно, вдохнуть ноябрь и забыть, что в этом доме пахнет чем-то, кроме ноября.

Лифт опять не работал, и Катя потащила себя на шестой пешком. Каждая ступенька была знакомой, как знакомы бывают только те вещи, которые видишь каждый день и которые от этого перестают быть вещами и становятся частью тебя, как ногти, как ресницы, как та родинка на запястье, которую ты не замечаешь, пока кто-то не спросит. Катя знала, что между вторым и третьим этажом есть выщербина, в которую забивается грязь, и что на четвёртом жильцы постелили линолеум (причина была понятна только им), один угол которого отклеился и загибается, как кожа на заусеницах. Между четвёртым и пятым кто-то оставил пакет с мусором, и пакет этот стоял там уже несколько. Катя перешагивала через него каждый раз, и каждый раз думала, что надо бы кому-нибудь сказать, и не говорила. Не потому что было лень, просто некому было говорить. Консьержка Валентина Петровна сидела в своей каморке на первом этаже и смотрела телевизор, не замечала ни пакета, ни перегоревшей лампочки на третьем, ни мусоропровода, от которого слезились глаза. Это было нормально, потому что все так жили. И Катя так жила. Пакет стоял, лампочка не горела, и каждый старался этого не замечать. Катя перешагивала через пакет, поднималась дальше, и не думала об этом. Думать об этом значило признать, что что-то не так, а признавать это было тяжело, тогда пришлось бы признавать и саму себя в этом доме, а это уже было слишком. Катя не хотеласлишком много, поэтому она перешагивала и не думала.

Квартира встретила её тишиной, той особенной тишиной пустого жилья, которое целый день стояло без людей и остыло, как остывает чай в кружке, оставленной на подоконнике. Воздух в комнате был сырой и холодный, потому что окно на кухне было приоткрыто, Катя забыла закрыть его утром, и ноябрь зашёл в квартиру, остался, лёг на полотенце, на куртку на вешалке, на тапки у двери. Она бросила сумку на табуретку, не снимая куртки, прошла на кухню, щёлкнула чайником. Она купила его в «Фикс Прайсе» три месяца назад за пятьсот рублей, он грел воду минуты четыре и трещал при этом так, как будто внутри у него работал маленький моторчик от советской игрушки. Она каждый раз думала, что он сейчас сгорит, и каждый раз он не сгорал.

Катя стояла у окна, слушала треск чайника, и смотрела во двор. Фонарь у подъезда едва ли освещал чуть дальше метра, скамейка возле подъезда пустая, ветер гонял по асфальту мокрые листья. Катя смотрела на беспорядочный танец листьев и думала, что ноябрь - это месяц, в котором ничего не происходит, и в этом была своя честность, своя чистота, потому что ноябрь не притворялся, не обещал, не грел, а просто был, серый, мокрый и холодный. Катя была как ноябрь, и ей было от этого не грустно, а спокойно, потому что, когда ты как ноябрь, от тебя ничего не ждут, и ты ничего не ждёш, и этого было достаточно. Чайник пикнул, и Катя налила воду в кружку. Вода была горячая, грела руки, и это было хорошо, и это было всё.

Ужин был вчерашний, гречка с сосиской. Катя достала контейнер из холодильника. Сосиски лежали поверх гречки, за ночь они вспотели, покрылись тонкой плёнкой влаги. Она поставила контейнер в микроволновку, нажала две минуты и молча смотрела, как контейнер внутри медленно вращается. Двести сорок раз за смену она сказала «пакет нужен», и двести сорок раз «спасибо за покупку», эти слова выели из неё всё остальное, как вода проедает себе дорогу в скалах, и теперь внутри было только гудение микроволновки и запах разогреваемой гречки. Микроволновка требовательно запищала, требуя внимания, Катя достала контейнер. Сосиска лопнула пополам, из разреза вытек серый сок, гречка была сухая по краям и холодная в середине.

Катя доела, помыла тарелку, жёсткой зелёной губкой, пахнущей средством для мытья посуды с запахом лимона, хотя запах скорее напоминал запах стола в школьной столовой, после того как противная посудомойка с толстыми пальцами-сардельками протрёт поверхность рвотного цвета тряпкой. Она думала, что завтра надо купить хлеб, молоко, туалетную бумагу, какой-нибудь примитивный ужин, чтобы не тратить время на готовку и стиральный порошок. Все эти маленькие дела, якоря, которые держали её в реальности, не давали уплыть. Она держалась за них, как за перила в подъезде, без них было бы страшно, не потому что что-то случится, а потому что без них ничего не было бы.

Она переоделась в растянутую футболку и штаны, которые были мягкие, тёплые, и в них Катя была не кассиром из «Магнита», а собой, той, которая жила на шестом этаже в панельной девятиэтажке и не ждала ничего, кроме завтрашней смены, и это было всё, и этого было достаточно. Она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка, одеяло было холодное. Холод отступал медленно. Катя лежала, и слушала, как гудит ветер за окном, как лает где-то далеко собака, как щёлкает батарея. Она закрыла глаза, щелчки качали её, как качают ребёнка, и она проваливалась в сон. Последнее, что она видела перед тем, как уснуть, был потолок, белый, с трещиной в углу, с жёлтым потёком, который был всегда, сколько она тут жила, и который был частью этого потолка, как родинка на коже.

*******************************

Проснулась она не сразу, потому что сначала был звук был не громкий, не резкий а тихий, ровный и тягучий, как будто кто-то включил его, какое-то время назад, пока она спала. Катя внутри него, как просыпаешься внутри дождя, когда он шёл уже час, и ты не знаешь, когда он начался. Звук доносился не снаружи, не с улицы, не из трубы, а сверху, с седьмого этажа. Не стук, не гул, не скрип, а скрежет, медленный, тягучий, как будто что-то тяжёлое и твёрдое тащили по голому бетону, без линолеума, без ковров, без всего, просто по бетону. Сначала в одну сторону, потом пауза, потом обратно, потом пауза, и опять обратно. Было что-то в этой последовательности терпеливое, незлобное, как будто тот, кто двигал, не торопился, не злился, а просто делал работу. Долгую и монотонную работу.

Она открыла глаза и посмотрела на потолок. Трещина в углу и жёлтый подтёк. Всё было на месте, как всегда. Скрежет продолжался, в одну сторону, пауза, обратно. Катя была уверена, что это сосед сверху двигает мебель, шкаф, диван, комод, что-то ещё тяжёлое. Это было раздражающе, но вполне укладывалось в рамки нормальности, сковывающие её девятиэтажку. Скрежет волнами плавал по её комнате, как комар, которого ты слышишь, но не можешь поймать.

Она посмотрела на телефон. 00:15. Скрежет продолжался, в одну сторону, пауза, обратно. Решение, единственное возможное в рамках нормальности пришло почти сразу. Надо встать, стукнуть по батарее, и всё прекратится. Если бы завтра был выходной, она могла бы стерпеть, но не сегодня. Ноги коснулись холодного пола. Катя подошла к батарее, старой, чугунной, семь секций, с облупившейся краской. Рядом на столе лежала, забытая грязная столовая ложка, она сжала её в кулаке и ударила. Раз, два, три. Металл загудел, и гул пошёл вверх, по трубам, в перекрытие, на седьмой этаж, исчезая в бетоне и темноте. Через секунду скрежет прекратился.

Катя стояла, и слушала. Секунды тянулись медленно и липко. Она почти не дышала. Ничего не происходило. Скрежет не возобновился, никто не стал стучать ей в ответ. И это было хорошо, и это было даже лучше, чем нормально. Она выдохнула, и пошла обратно к кровати. Легла, натянула одеяло и закрыла глаза и почти уснула.

И тогда скрежет возобновился, но ближе, не в центре квартиры наверху, а ближе, к тому месту, где стояла её кровать, к потолку над её головой, как будто то, что двигалось на седьмом этаже, услышало стук по батарее, и сместилось, к ней. К тому месту, где стояла её кровать, и это было неправильно. Мебель не смещается к тебе, когда ты стучишь по батарее, и сосед не смещается к тебе, когда ты стучишь по батарее, и ничто не смещается к тебе, когда ты стучишь по батарее. Скрежет был прямо над ней, в одну сторону, пауза, обратно. Паузы были ровные, методичные. Катя лежала и слушала, потолок над ней был белый, трещина в углу была на месте, жёлтый потёк был на месте, это было нормально. Скрежет был прямо над ней, и это было не нормально. Она не стала больше стучать по батареям. Она просто лежала и смотрела в потолок, за которым какой-то ненормальный делал перестановку мебели, прямо у неё над головой. Она не смогла заснуть, пока он не закончил.

Скрежет прекратился в три часа. Катя лежала, и слушала эту тишину, не понимая, радоваться ей или бояться, и не делала ни того, ни другого, а просто лежала, и смотрела в потолок. Она уснула в три четырнадцать. Спала крепко, без сновидений.

***********************************

Утром она проснулась в семь. Свет был серым, как и небо, как и двор. Ветер стих, качели стояли неподвижно. Она поставила чайник, тот привычно затрещал. Она стояла у окна, и смотрела во двор, ноябрь был серый, мокрый и холодный. Катя думала, что это был шкаф, что он двигал шкаф, пытался найти ему лучшее место в комнате. А может быть его заставила жена. В конце концов, ничего необычного. Здесь такое бывает. Но маленький червячок сомнения, предчувствия чего-то совсем неправильного уже поселился у неё где-то между третьим и четвертым ребром, свил там небольшой домик из нервных окончаний, и кажется не собирался уходить.

На площадке шестого этажа было тихо, те же покрашенные зелёной краской до половины стены, крышка мусоропровода приоткрыта, и из неё пахло, как всегда. Катя перешагнула через запах, как перешагивала через пакет с мусором, и спустилась, и вышла из подъезда, и ноябрь встретил её холодом, и серостью, и тишиной. Катя пошла к остановке, она не думала о скрежете, или почти не думала о нём. На работе она пробивала покупки (пакет нужен-спасибо за покупку, приблизительно двести сорок раз), и к концу смены фраза звучала не по-русски, как мантра, как заклинание, совсем как скрежет, в одну сторону, пауза, обратно.