Резина

Глава 1

– 3 –

Будильник, снова... Сегодня, кажется, среда. Еще три дня вытаскивать себя за волосы, из мягкого в сырое. Вторую ночь без конца сочится дождь. Хотя сейчас тихо — облака отдыхают? Свет не проникает в комнату — для того и свисают с карниза бесконечно темные шторы. В кровати мягко и даже как-то теплее, чем обычно. Но надо вставать.

На кухне тоже шторы. Рулонные. Не люблю свет по утрам — насилие над разумом. Глаза должны привыкнуть, мозг — осознать. А пока все чувства просыпаются, в машине готовится напиток. Кофе... Он или оно? (Вот где гендерный вопрос встает в самый рост.) Впрочем, есть компромисс: они, кофии!

Улыбка ехидно преломляется в зеркале, заставляя меня растерянно щуриться. Вроде бы зубы почистить — простое дело, но почему я всегда зависаю на пару минут, разглядывая щетинистые, крошечные волоски на подбородке, выраженный изгиб переносицы, ушные загогулины-лабиринты, неряшливый стог серо-бесцветных волос, почти бесплотные, будто в спешке выведенные на стекле черточки-губы? Рамка, плотно запечатывающая зеркало со всех сторон, светится по-утреннему нежно. (Три режима. Управление через смартфон.)

Дело сделано. Снова зависаю над раковиной, застряв глазами в воронке с глянцевым ободком. Кофе призывно действует на рецепторы, под языком вскипают пузырики, но я не двигаюсь — к столу давно никто не торопит. Воронка готова втянуть и растворить меня, но она, вероятно, слишком мала для такого истукана...

Запахи становятся ближе, кофейный вкус проскальзывает по корню языка, и я вновь вижу очертания кухни. Четыре больших глотка, два маленьких, и хватит — никогда не допиваю до конца. Что ж, пора поднять шторы и проверить — что там, за окном? Полотно открывается, и вязкая потусторонняя чернота прилипает к стеклу. Ночь? Нет — восемь утра. Копоть от торфяных пожаров? А почему же тогда нет запаха? Окна запечатаны — но ведь это не преграда для мельчайших молекул удушливой гари.

Открываю створку на себя. Ничего в квартиру не просачивается. Чернота висит за стеклом словно покрывало, накинутое гигантом-троллем на воплощенную из картонных кубиков хрущевку. Спотыкаясь как в зависающем ролике, с трудом добираюсь до кладовки и резко открываю дверцу. Все на месте: старый пылесос в углу, выглядывающий из мешка кусок лыжи, пухлый пупс с оторванной лапой и — лишняя во всей мешанине — простая деревянная швабра. Хватаю ее и мчусь на кухню, открываю окно полностью и пытаюсь погрузить швабру в резиновую черноту...

– 2 –

Я долго и взволнованно ходил по комнате, залипнув в карусели мыслей. Что еще попробовать? Как прорвать этот панцирь из черной неведомой мути и наконец выглянуть наружу, найти свет, соприкоснуться с миром? Я уже не раз подходил ко входной двери и открывал ее в надежде увидеть наконец милый тамбур, грязненький велосипед соседей и даже слипшиеся тапочки, зачем-то выставленные на всеобщее обозрение. Но вместо узкого пространства тамбура находил только плотную, идеально полную, абсолютную черноту. Непроницаемую для ладоней, кулаков, деревянных палок, отверток, молотков. Но самое страшное — непроницаемую для света.

Я шумел неистово, самозабвенно: гремел кастрюлями, стучал по батарее, кричал что есть мочи — сначала иероглифами, потом матом. Я вставал на табурет рядом с венткоробом и орал прямо туда, в самый нерв звуковой системы дома. Я прыгал с дивана, бросал на пол гирю, разбил окно. Но соседи, порой трепетные к соблюдению тишины, не отзывались. Звонки не проходили — ни маме, ни шефу, ни бывшей. Сообщения в мессенджерах отвечали галочкой, обреченной на одиночество.

Кухня превратилась в размалеванное полотно: кружка с кофейными пятнами стояла донышком кверху, две кастрюли расползлись по сторонам, табурет со сломанной ножкой умирал под столом. Побледневшей рукой я достал из холодильника прозрачную бутылку и приложил ее ко лбу. Головокружение не прекращалось: казалось, что предметы двигались по орбите, в центре которой — моя голова. Тускло-желтый ламинат быстро наскучил, а от ярких крашеных стен застучало в глазах. Я медленно поднялся и направился в комнату, по дороге зацепив притаившийся за углом пылесос. (И зачем я вытащил его из кладовки?)

Телевизор встретил меня обреченным молчанием. Изображение не двигалось, но я мог переключать каналы. На всех — срез момента: или футболист, замахнувшийся для удара, или молодой диктор с неудачно скривившейся улыбкой, или министр культуры, навеки прикоснувшийся пальцем к широкому носу. Несколько дней я разглядывал каждую из этих картинок, рассматривал все пиксели под лупой, но и на этом микроскопическом уровне не дрогнула ни одна точка.

Я откопал старый Машин шарф, который она не захотела забирать после давнего расставания. Полупрозрачный и поблеклый, кое-где кирпично-красный, но больше грязно-розовый. Я обернул его вокруг шеи и больше не снимал. С Машей я не связывался очень давно, а теперь это не имело смысла. Но все-таки меня утешала маленькая полоска ткани, почти ветошь — единственная связь с внешним миром.

За эти дни (или недели?) холодильник опустел: я нашел и израсходовал все припасы. Унылое сверло лениво завертелось в желудке. Я вдруг понял, что очень давно не умывался, и безвольным шагом добрался до раковины. Крошечных волосков на подбородке как не бывало. Из зеркала на меня смотрел человек-йети. Чудовище с идеально симметричным лицом. Все вокруг не двигалось, а я быстро приближался к конечной точке. Что это, как не временной пузырь? А резина, опутавшая весь дом и всю мою жизнь — что это, как не горизонт событий, отменивший свет? Мне оставалось только тихо осесть под раковиной и представить ближайшее будущее.

– 1 –

Мама, как обычно, проснется пораньше и почти до обеда проведет на участке, если позволит погода. Я ведь теперь даже не узнаю, каким будет этот день. Лучше бы солнечным — тогда мама хотя бы несколько часов не подойдет к телефону, продлит тихое счастье. Если же день выдастся дождливым, она вскоре увидит сотни пропущенных звонков и сообщений, отправленных в ту самую секунду, когда время в моем пузыре остановится.

Рано или поздно мама доберется до телефона и будет перезванивать мне долгих два часа. Потом прервется, включит новости и услышит о том, что моего подъезда больше нет. Всего за секунду истлею я, деформируются стены и перекрытия внутри квартиры, выйдет срок эксплуатации всех систем, застрявших в клубке черной резины. Моя квартира окажется слабым местом, и подъезд обвалится на десятки лет раньше заложенных в проекте сроков.

Шеф застрянет на встрече с партнерами. Отложит смартфон подальше и будет мило беседовать на деловые темы со стаканчиком мокко в левой руке, освободив правую для заметок — а на деле миниатюрных безделушных рисунков (цветочков, елочек, ежиков и даже единорогов) — в толстом потертом блокноте. После встречи он, конечно, сразу заметит уведомления, перезвонит пару раз и забудет до вечера.

Вдруг вспомнит... Снова выпьет кофе в ожидании повторного звонка, но так и не услышит бодрую марш-мелодию, почему-то ассоциируемую со мной. Будет набирать сам, но не дозвонится — моя симка уже давно (еще утром!) истлеет вместе с телефоном. Через день или два наведет справки, узнает о катастрофе и посетит мои похороны, где будет стоять подальше от матери, чтобы не пересечься взглядом.

Бывшая, наверно, не посетит кладбище. А может и придет — отвлечься от суеты и перезагрузиться, как в парке или сквере. Она будет смотреть на птичек и вспоминать что-то свое, а может и общее — нашу скамейку у оврага или романтичное путешествие на Байкал. Если узнает о похоронах. Если сможет найти полдня на безделье в своем утрамбованном графике. Не знаю, вспомнит ли она, что где-то под завалами моего подъезда будет лежать ее потертый кирпично-розовый шарф...

А потом все уйдут. Останутся только птички и дерзко торчащие из земли, постоянно колыхающиеся и колышущиеся лезвия-травинки. Одни будут бесконечно гладить крыльями голубую константу неба, другие — укореняться все глубже и глубже в прохладную, сырую твердь. Колебания и постоянство, легкость и застылость, витиеватое и прямое — наверху, вокруг, повсюду…

– 0 –

…Вне моего времени…