Провинциальный хаос

Глава 1

10 ноября 1882 года было самым обычным днём. Ну да, промозглая погода, которая так не нравилась никому в нашем Розенхеде, как и во всей Пенсильвании, наверное. Ни фермеры, ни охотники, ни торговцы, ни мы, учившиеся в приходской школе, не радовались тому, что приходится сидеть дома, греясь у очага, а прогулки резко сократить. Даже зимой и то лучше, когда сыпет честный снег. В школе, впрочем, всё было как всегда: там словно ничего не менялось, не считая одежды по времени года.

Мистер Роулинсон, как и следовало, чертил на доске фигуры мелом, пытаясь втолковать нам основы тригонометрии. На задней парте кто-то, прикрываясь широкими спинами впереди сидящих, тасовал колоду. На башне пробили часы, и раздался далёкий, едва слышный гудок — это отправлялся полуденный экспресс на Нью-Йорк. Звуки ненадолго вырвали меня из оцепенения, которое всегда так трудно перебороть на нелюбимом уроке. Тут Роулинсон заметил, что я клюю носом, и резвыми шажками подошёл ко мне, саркастически улыбаясь, а в его руках как будто сам собой явился пучок розог. Я уже прекрасно знал, что это означает, и со вздохом поплёлся в угол комнаты. Как только был сделан последний взмах руки, в коридоре раздались шаги.

Класс повернул головы в сторону двери, и даже сам учитель не стал исключением — нужно же знать, кто решился явиться в необычный час. Когда створка распахнулась, вошёл директор Джонсон, за которым внутрь шагнул мой ровесник: конопатый, долговязый, с шёлковым шейным платком, вероятно, заменявшим шарф. Директор подошёл к учительскому столу, и, поздоровавшись наскоро с Роулинсоном, повернулся к нам:

- Это Стивен Доннелл. Он будет учиться с вами теперь. Его семья — переехала вчера из Алабамы, чтобы вести дела в нашем Розенхеде.

С этими словами Джонсон указал новенькому на свободное место — ещё в прошлом учебном году его занимала Джейн Пикфорд, но теперь она совсем загибалась от чахотки, и ходить в школу не могла. Затем Джонсон спросил у Роулинсона:

- Как дела, не шалят ли эти сорванцы?

- Да всё покойно, господин директор! Я их гоняю только так, уже почти шёлковые стали.

Зная строгий нрав Роулинсона, «проверять» новичка прямо на уроке никто не осмелился. Зато, когда все расходились после занятий, за ним увязался Том Бейкер, которого побаивались уже все остальные. Том был слегка лопоух, буквально самую малость, не заметишь, если не знаешь или не присматриваешься очень внимательно. Но подшучивать над ним по этому ли или по какому-то иному поводу не желали, потому что знали: он силён почти как кузнец. Я пожал плечами и отправился своей дорогой: в конце концов, новенький меня о помощи не просил, а чего-то серьёзного ждать от Бейкера ему не приходилось, так, разве что взлохмаченная шевелюра, и то вряд ли. Скорее — просто поговорят громко в укромном месте, и всё тут.

На следующее утро, идя к школе по аллее, густо засаженной липами, я увидел, как Том разговаривает с тремя другими старшими мальчиками. Стараясь казаться более взрослыми, они держали руки в карманах и стояли в горделивой позе. Проходя мимо них, я услышал, как Бейкер коротко хохотнул, а потом добавил:

- Подержал я этого задаваку алабамского за плечо пару минут.

- Почему же задаваку?

- Да я сразу сказал ему, чтобы показать его место, «зови меня сейчас мистер Бейкер», а этот Доннелл ни в какую, просто по имени чешет и всё.

- Не брыкался ли? — осведомился его собеседник, картинно сплюнув на поблёкший осенний газон.

- Не-а. Только смотрел на меня как-то дерзковато. Ничего, я его ещё обучу хорошим манерам.

О чём они говорили дальше, я не слышал, да и не до того было. На занятии Доннелл, сидевший через две парты впереди меня, выглядел совершенно спокойным, словно вообще ничего не произошло вчера. Я, конечно, видел только его затылок и спину, но даже так нетрудно было понять, насколько он хладнокровен. Том Бейкер, находившийся в другом ряду, был выбит из колеи этим показным равнодушием, так что даже, хотя и был всегда невозмутим, то и дело вертел головой, видимо, пытаясь углядеть хоть какое-то волнение у Стивена. Заметив постоянные вихляния Тома, учитель подозвал его:

- Просклоняй-ка, приятель, глаголы haben и werden.

Никто из нас не сомневался, что ответ будет на высшую оценку — так всё и вышло. Однако сам вызванный раскипятился ещё больше. На перемене я слышал, как он говорил своему приятелю, говорил с ноткой рыка:

- Всё из-за этого алабамца! Ну я ему покажу!

Ждать «показа», однако, пришлось довольно долго. Семейство Бейкеров уезжало на время из города — проведать какую-то дальнюю родственницу в глуши, и, само собой, забрало своих отпрысков, договорившись обо всём с директором и попечителем. Я же вовсе не думал об этом, как и остальные. Стивен вёл себя прилично и даже учтиво, разговаривал со всеми ровно и спокойно. Мы узнали, что его семья открывает в городе две лавочки — бакалейную и москательную, и что в Алабаме они занимались, в общем-то, тем же самым. О том, почему они оттуда уехали, новичок честно отвечал:

- Мне старшие ничего не говорили. Просто собрались и поехали.

Когда Том вернулся из своей поездки, он первую пару дней усердно пыхтел над учебниками, нагоняя класс. И, наконец, дождавшись своего часа, вполне созрел. Я был свидетелем тому — он подошёл, когда все расходились после уроков, к Доннеллу, и спросил того нарочито скучающим голосом:

- Завтра мы подкладываем скрепки учителю музыки. Ты с нами?

- Нет, - последовал ответ.

Бейкер остался на месте, усиленно хлопая глазами. Затем сжал кулаки, потряс головой, и пошёл, явно о чём-то задумавшись.

Мне же стало до жути интересно, что же такое происходит. Догоняя Стивена, который благодаря своему росту далеко ушёл вперёд, я крикнул ему:

- Постой.

Тот обернулся и, увидев меня, спросил:

- Что случилось?

- Да ничего. Я просто отказал ему в просьбе.

- То есть ты решил устроить войну с Бейкером?

- Нет, я всего лишь решил не участвовать в том, чего я не понимаю. Зачем это? Если бы они объяснили мне, и я бы понял причину, тогда бы, наверное, мог пойти. А так — нет.

- Но он же тебя со свету сживёт! — пропыхтел я, идя рядом вприпрыжку.

- Пусть попробует, - покачал головой Доннелл, обходя одну особенно глубокую лужу.

Том на следующий день, наверное пришёл одним из первых, или даже самым первым. Иначе произошедшее объяснить я не могу. Когда Стивен разместился на своей парте, то сразу попробовал вскочить, но не смог. Она была густо обмазана клеем. В выходке этой никто не признался, хотя учитель перепорол половину класса, добиваясь признания. Сам обиженный, конечно, выглядел крайне жалко, но — что всех изумило — не кричал, не возмущался, не требовал найти виновников и примерно их наказать.

Потом прошло ещё несколько дней, всё это стало уже забываться. И вот, 22 ноября, Бейкер как-то необычно долго задержался, а вернее сказать, опоздал на занятия. За что оказался весьма сурово выпорот. Надо признать, это меня сильно обескуражило, как и остальных, потому что, хотя Том и был изрядным сорванцом, но уж не прийти вовремя сам для себя считал делом бесчестным.

И вот тогда-то появился первый намёк, который никто понять не смог. Приятели, само собой, расспрашивали у своего заводилы, что случилось, почему он задержался, не предупредив их о каком-то своём деле или задумке. Но — ничего вразумительного он ответить не сумел. Говорил только, теребя шевелюру:

- Да… какое-то затмение нашло… сам не знаю зачем отправился бродить по улицам сначала.

Конечно, по школе поползли слухи. Однако, пусть такой поступок был несвойствен Стивену, но, согласитесь, ничего необычного тут нет. Сотни школьников каждый день поступают так же.

К середине декабря былое улетучилось из наших голов, тем более что занятия шли своим чередом. Да и чего было заниматься тем, чего не разгадаешь, и что никак на тебя не повлияет вообще. В ночь на 12 число установился мороз, по ночам ртуть вообще опускалась до +5 градусов.

Вдруг, 16 декабря, Бейкер вспомнил о своём невыполненном обещании — приструнить новичка окончательно. Вернее, ему об этом напомнил ближайший приятель, Чарли Фергюсон:

- Слушай, а что это ты на того выскочку даже не смотришь? Он же тебя позорит!

Школьный заводила встрепенулся, услышав про невольно взятое на себя обязательство. И — начал продумывать способ, как всё-таки покарать неудобную личность.

18 декабря Том, наконец, нашёл решение. Вернее, ему помог случай. Когда мнимый обидчик зашёл, Бейкер, подкараулив его, схватил, и — оборвал две пуговицы на одежде. Рядом в это время была только бейкерова же компания, которая потом всё и рассказала. Само собой, как же ей было не погордиться таким среди своих. Но Стивену это не помогло: за появление в испорченной одежде (а где и как её починишь в школьном коридоре?), ему крепко влетело ещё прежде, чем всё стало известно. Нас тогда поразило, что он остался всё таким же хладнокровным, как и прежде. Словно всё произошедшее его никак не касалось.

Так минул день, потом другой. И вот, 21 декабря, войдя в класс, Том Бейкер хотел было поприветствовать кого-то из своих друзей, но вместо привычных слов у него вырвалось:

- Гав!

Сконфуженный, он заозирался, потом успокоился, попробовал вновь обратиться к приятелю. С тем же успехом. И, что гораздо хуже, то же самое тявканье началось при попытке ответить на вопрос у доски. Розги ничуть не помогли, и не только учительские, но и всыпанные ему дома. А на следующее утро вся школа шепталась: Бейкер сегодня не придёт, его повезли к врачу.

… Вернулся Том только 26 декабря, на последнем занятии в учебном году. Он выглядел совершенно подавленным и растерянным, а на вопросы, что произошло, не мог ничего вразумительно ответить. По его словам, в больнице тоже ничего не поняли. Чудной приступ прошёл сразу, как только Бейкер, возвращаясь из врачебного кабинета, переступил порог своего дома.

На время всё стихло. Задирать упрямого странного новичка Том больше не пробовал, сочтя, что благоразумнее будет оставить его без внимания вообще. Сам же Доннелл относился к нему ровно, не отторгал, но и не пытался сблизиться. Потом — почти весь январь — ничего более особенного не происходило, или же на это никто не обратил внимание.

Всё изменилось 23 января 1883 года. И не в школе, а в розенхедской тюрьме.

Тогда один из надзирателей, зашедший в отведённую для себя комнатку, чтобы пообедать, спустя минут пять выскочил оттуда, и побежал сообщать начальнику, что с потолка на него капает кипяток. Начальник тюрьмы отправился сразу выяснять, в чём дело — с одной стороны, он не поверил, скорее подумал о внезапном сумасшествии надзирателя. С другой же, решил разузнать на всякий случай, вдруг это хитрый и коварный план арестантов. Но в итоге — только встал в тупик. Кипяток действительно капал. Но, как не искали его источник, так и не нашли...

Слухи о необычном происшествии сразу расползлись по городу. Они неслись чуть ли не быстрее экспрессов, хотя это вроде бы и невозможно. Знал о них тогда и я. Но — внешне Розенхед ничуть не поменялся. Топились печи в домах и летели вверх дымки из печных труб. Катились по улицам телеги, шли прохожие, торопились доставить свой груз разносчики. Идя домой после школы, я, как всегда, встретил и старьёвщика, скупавшего в этот день преимущественно жестяную тару. Никто особенно не боялся, не оборачивался, не ускорял шагу. Потому что — все ещё не подозревали, насколько многим придётся пережить встречу с неведомым уже в ближайшие недели и месяцы.

26 января уже и мне довелось стать свидетелем нового необычайного события, хотя и не первым. Придя, как обычно, в школу, я заметил сразу, что все во дворе как-то взбудоражены, что-то оживлённо обсуждают, носятся туда и сюда… И, что особенно удивительно было видеть, так это то, что не только мои ровесники бегают, но даже и педагоги, включая самого директора!

Не успел я дойти до середины двора и хотя бы у кого-то спросить, в чём дело, как Джонсон проговорил, едва сдерживая волнение:

- Ну наконец-то!

И разве что не вприпрыжку побежал к воротам. Оттуда внутрь входили несколько землекопов со своими лопатами на плечах. Рядом с ними шёл хмурый и раздражённый полисмен.

Мои одноклассники галдели так, что невозможно было сразу понять, о чём они рассказывают. Оказывается, один из классов, в который учитель хотел зайти заранее, чтобы подготовиться к занятию, не открылся. Ключ в замок попросту не входил, а отверстие было чем-то переполнено. Когда дверь сняли с петель, оказалось, что комната сверху донизу заполнена утрамбованной землёй. И не только у самого входа, но и вдали от него: в ту же самую почву уткнулись, попробовав забраться по лестнице в окно второго этажа.

Естественно, ни о каких уроках в этот день речи не шло. Почву понемногу выносили на улицу и складывали в кучу. Но ковырять эту плотную глину было очень нелегко, так что, как ни старались землекопы, лишь под вечер они, основательно измучившись, завершили свою работу. Несмотря на стоявший на улице мороз и сырость, пот с них катил градом. И там обнаружилась не менее странная вещь, чем неведомое появление грунта само себе. Все парты, учительский стол, прочие предметы — хотя и оказались перепачканы, но находились на своих обычных местах. Я сам видел это, когда помогал раскапывать классную комнату. Казалось… с чем бы это сравнить? Ах да, с литьём. Так вот, словно почву не засыпали внутрь, а именно что «отлили» вокруг мебели. Ведь она заполнила всё свободное место, ничего не сдвинув вообще.

На следующий день уроки тоже начались не сразу: сначала нам приказали всё отмыть и вычистить. Никого не наказали, потому что было очевидно — при всём желании, мы, ученики, не могли бы провернуть подобное, да вдобавок незаметно и очень быстро. Тем более, откуда взялась эта глина, оставалось непонятно. В Розенхеде осмотрели жители буквально всё, но не нашли никаких свежих ям или чего-то подобного; проверили даже подвалы и погреба, но и там никто не копал. Сторож клятвенно заверял, что никого и ничего подозрительного не видел. Полисмен пробовал наседать на него, но директор, взявший уже себя в руки, сказал:

- Вы бы лучше настоящих преступников искали, сэр. Я сам оставался накануне в здании до половины двенадцатого — много неотложной работы накопилось. Так вот, могу точно сказать, что не слышал ничего странного, и никого не видел, когда уходил. Значит, у злоумышленников, если таковые были, оставалось не более семи часов, прежде чем явились учителя на службу.

Однако и перемена направления полицейских розысков не помогла. Жители ближайших домов тоже не дали следствию никаких сведений, кроме того, что их сон ничто внезапно не нарушало всю ночь.

Остаток января прошёл спокойно. Но уже 1 февраля случилось то, что вновь взбудоражило Розенхед.

Накануне, 31 января, Джейн Пикфорд, была особенно больна. Вечером к ней даже приглашали врача, который не смог ничем обнадёжить. Да все и без того понимали, что, похоже, счёт идёт уже на недели.

А утром Джейн проснулась — без малейших признаков чахотки вообще. Даже тот же врач, к которому послали опять, пребывал в невероятном замешательстве. Впрочем, не только это невозможное по всем правилам выздоровление, будоражило его — а также саму пациентку и её родных.

Теперь она была какого-то странного бледно-оранжевого цвета. Волосы сменились на нечто вовсе непонятное, светло-зелёное и практически монолитное. А из правой коленки свисал вниз какой-то белёсый хвостик. На это событие откликнулись уже не только в самом Розенхеде. В паре газет крупных городов вскоре появились, в разделе всякой всячины и фельетонов, короткие заметки о «девочке-морковке».

Однако медики, проверявшие эти сообщения, вскоре начали натурально «плеваться» при одном упоминании о газетчиках. Естественно, мне тогда никто ничего из них не рассказывал, но ведь не укроешь такого. На улицах всюду шептались:

- Кожа-то, пусть и морковной окраски, но всё такая же гладкая, как и прежде.

- И шевелюра не шуршит, как ботва. Просто — словно всё слиплось или срослось, и не расчешешь никак.

- Да, но в остальном-то несчастная здорова.

- Верно, и аппетит у неё вполне себе живой. Вот только как с такой внешностью жить… чувствую, хлебнёт ещё горя и не раз.

Слухи ползли и множились. Я тогда предпочитал об этом всём вообще не думать, потому что — ну что может понять обыкновенный школьник там, где не под силу целому консилиуму разобраться? Тем не менее, розенхедцы были обеспокоены. На ближайшей воскресной службе яблоку было негде упасть… но в то же время поговаривали, что Пикфорды вызвали медиума из Филадельфии, чтобы хоть так попробовать что-то узнать.

На службе, конечно, присутствовал и я — потому как все на этом настаивали, и в каждой семье хотели, конечно, чтобы их сыновья и дочери были осенены благословением. Стивена Доннела и Тома Бейкера я не видел, возможно, они оказались далеко позади, но, разумеется, о том чтобы в такое время не прийти в церковь, если об этом просят старшие, и речи быть не могло. Духовидец, кстати, уехал особо ни с чем: только какие-то общие, туманные речи вели с ним потусторонние существа, и единственное, чему Пикфорды были рады, так это тому, что он их хотя не обнадёжил, так и не огорчил зато. На время в Розенхеде всё улеглось, успокоилось. Никто тогда не мог и помыслить, что это — лишь затишье перед грозой.

7 февраля, лишь только город начал успокаиваться, рано утром по улицам начал бегать с искажённым лицом аптекарь. Как оказалось, с вечера он, как обычно, запер свою аптеку. Утром, придя туда, увидел, что все замки были в полном порядке. Вот только внутри была взявшаяся из ниоткуда пара кошек неизвестной никому породы. Это были настоящие чудовища, скажу я вам! Нет, они не имели гигантских клыков, да и величины оказались самой обыкновенной. Однако у нормальных кошек шерсть просто обязана быть. Они же — какие-то сплошняком облысевшие, что ли...

Когда я протолкался через толпу, собравшуюся посмотреть на диковину, то увидел сразу, что они ведут себя как-то уж слишком спокойно. Словно вся суета вокруг их вообще не касается. Но то, от чего у меня морозец по коже пробежал, так это от взгляда тех существ. Неимоверно большие круглые глаза смотрели не моргая почти. Уши у них были просто невероятные, так что один железнодорожник, человек, считавшийся начитанным, предположил даже, что это фенек. Однако наш директор поднял его на смех:

- Я знаю кое-что про фенеков, мистер Митчел. У них не бывает такого розовато-серого окраса…

Джонсона, в свою очередь, перебил шериф:

- Неважно, фенеки это или ещё какие твари… Откуда они взялись и как пробрались в закрытую аптеку?

Увы, ответить на это никто не мог. Толпа вскоре разошлась, а аптекарь, немного успокоившись, решил, что будет пока держать животных у себя дома — и при первой возможности покажет их какому-нибудь натуралисту.

На следующий день я стал свидетелем необычайной сцены. Том Бейкер, прямо во дворе, когда весь наш класс уходил после уроков домой, обратился к Стивену Доннеллу, и спросил его:

- Надеюсь, уж со мной чего-нибудь этакого… морковного не приключится?

Хотя минуло с той поры немало лет, я так, как ни кручу в голове, не могу понять, было ли это сказано с ноткой отчаяния и хрипотцой или нет. Но уже одно такое обращение — при всех! — говорило яснее ясного: некогда грозный заводила откровенно побаивается того, для чего не страшны кулаки и ножи. В те годы каждый мальчишка ходил с ножом, и, хотя взрослые не поощряли это особо, но и они сочли бы немного странным того, у кого не оказалось бы при себе в кармане острой железки. Однако сейчас и это не взбадривало Бейкера.

Стивен остановился, словно его неожиданно ударили палкой по спине; рот его распахнулся. Он спросил в ответ:

- А почему ты это у меня спрашиваешь?

Так они около минуты стояли, смотря друг на друга с изумлением, а потом, ни слова не сказав, разошлись.

Потом был краткий перерыв в игре неведомой силы. Словно она к чему-то готовилась или выжидала. А после того — одно за другим практически произошли три новых события.

Сначала, 13 февраля, один из колодцев, на ровном месте взорвался. Ну как взорвался? Его владелец, Вандервельде, только что набрал воды и закрыл крышку. Впоследствии он клялся и божился, что ничего подозрительного, даже самой малой тонкости, не заметил. Но стоило ему отойти на десяток шагов, как раздался негромкий «бабах» и кусок доски крышки прилетел в спину. Слегка ушибленный и малость оглушённый Вандервельде оступился, разлил воду, и сам рухнул на вёдра, которые нёс.

Потом, ровно спустя неделю, 20 февраля, несчастье настигло коммивояжёра фирмы «Зингер», приехавшего в наш городок по пути на Средний Запад. Так как время было позднее, он решил остановиться в гостинице, чтобы дальше продолжить путь утренним поездом. И, когда проснулся утром, и взглянул в зеркало, всех перебудил своим диким криком. На нём были клетчатые светло-розовые брюки, странное подобие рубашки — только цельной, без единой пуговицы… Но самое главное — вместо аккуратной причёски красовалась какая-то расположенная точно посередине головы цепочка поднятых на дыбы волос, напоминавших гребень петуха; остальной череп оказался гладко выбрит.

Миновала после этого ещё неделя, и тогда события, можно сказать, вознеслись на высший пик. Коснулись они всех жителей Розенхеда. 27 февраля, немного спустя после полудня, вдруг каждый из нас услышал ровный, мерный гул. Он не был громким, не был пугающим сам по себе, как звук. Но — этот шум словно исходил отовсюду и одновременно ниоткуда. Не становился громче или тише, не менялся, как меняется — должен меняться! — всякий обычный звук. Слышали его, что удивительно, даже те, кто от рождения были глухи; тщетно они пытались затыкать уши руками, это не помогало, как и остальным.

Чудной приступ длился часа три. Точно никто не заметил этого, даже врач и шериф не записали почему-то времени. Выяснили только ещё две странности: звук проходил, стоило оказаться на двести шагов за городской чертой — это сообщили те, кто ездили за город по своим делам. И — все, кто приехали на двухчасовом поезде — включая его машиниста — вообще ничего не замечали. Как будто непостижимое касалось только самих розенхедцев и постояльцев гостиницы, а не проезжавших мимо.

Гул повторялся с тех пор каждый день, до 16 марта. А 17 — уже не вернулся, пропал бесследно. Словно отхлынула волна чудес, и после этого были какое-то время только её отголоски. Потом и они сошли на нет.

Да, отголоски… Как будто… представьте, большой колокол перестали раскачивать, но он ещё колыхается, пока не остановится вовсе. Или как угасающий ход маятника в часах с ослабевшей пружиной. 20 марта в нашей школе учитель объяснял очередной урок, а, обернувшись к доске, вдруг увидел, что за его спиной на ней сами собой появились два слова: ледяное шило. При этом он готов был присягнуть на библии, что видел весь класс перед собой за секунду до того, и даже будь там быстрейший бегун мира, не сумел бы прошмыгнуть мимо него незаметно и вернуться обратно. 9 апреля в курятнике Герхарда Форстера, прошлогоднего переселенца из Саксонии, были снесены несколько треугольных яиц. И были ещё другие мелкие происшествия разного рода, которые продолжались вплоть до начала мая. А вот с 4 мая 1883 — как отрезало.

Что это всё значило и что было — так и не могу сказать. И никто не может. Мне уже очень, очень много лет, и за свою долгую жизнь я стал свидетелем массы чудес уже вполне рукотворных, понятных. И — ужасов тоже повидал немало. И просто событий самых обыкновенных. Только что по радио передали, что аргентинцы выбрали какого-то Перона. Кто это — я не знаю. Но уверен, что есть то, чего не знает никто. Теперь вы — тоже в курсе.