Просто дождь

Глава 1

Я захожу на кухню, размышляя, что выпить – чаю или сразу вина, как внезапно меня осеняет мысль. Глупая, конечно, но все же – а давай я буду тебе писать. По-настоящему, на листах ручкой, ну, знаешь, как дневник. Рассказывать, что случилось за день. Или о мыслях, что пришли в голову. Ты все равно это никогда не прочтешь, а мне так легче пережить нашу разлуку.

Долго шарю в столе и наконец нахожу растрепанную тетрадь. Половины листов не хватает, похоже, мать записывала что-то по хозяйству. В дальнем углу ящика обнаруживается и ручка. Старая, с обгрызенным колпачком. Чернила, наверно, кончились или засохли. Без особой надежды вожу по бумаге, стержнем сминая выцветшую мелкую клетку, когда ручка все-таки расписывается.

Вырываю испорченный лист и замираю, глядя в темное окно. С чего начать? В голове много чего крутится, но все не то. Стекло расчерчивают мокрые дорожки, дробя отсвет желтого фонаря. Капли стучат по подоконнику, убаюкивая, успокаивая. Ладно, начну так: «На улице идет дождь. Как всегда идет дождь. Обычный нудный питерский дождь. Но я придумал сказку, что это необычный дождь. А дождь специально для нас. Давай поиграем, представим – дождь идет только для нас. Скрывает нас прозрачной пеленой от всего мира. Прячет. Укрывает».

Я на самом деле люблю дождь. Это смешно и кажется нелепостью, ведь каждый житель Питера норовит поныть о гнилой погоде, сырости и промозглых ветрах. Я согласен. В основном. Зима тут и правда препоганая – то мокрый снег за шиворот, то крепкий лед под ногами. Холодно, мерзко, и чай по утрам не помогает. Даже крепкий.

Другое дело лето и дождь. Весна и дождь. А осень и дождь – вообще классика.

Хорошо, когда дождь начинается в ночи, а к утру прекращается. И ты, поднявшись по звонку будильника, видишь город свежим. Очищенным от всех забот и бед. Словно заново родившимся. Помнится, ты шутила, что, наверно, тут много грехов, которые небеса стремятся поскорее смыть, раз дождь идет так часто. Может быть, ты и права.

Даже в сильный ливень я хожу с непокрытой головой. Воротник куртки только поднимаю и бегу. После ладонью стряхиваю воду с волос или кручу шеей, как собака, отряхиваясь, и все. А ты никуда не выходишь без зонта. Жалуешься, что холодные капли противно стекают по спине. И я рад, что хоть в чем-то мы с тобой разные.

Сейчас как раз ночь, мое любимое время. Идет дождь, ветер сильный, наверно, раз деревья стучат ветвями в стекла. Шумят. Зато здесь, на кухне, тихо. В это время дом словно вымирает – все давно спят, не слышно ни шагов сверху, ни разговоров у соседей слева. Не звенят ключи в прихожей у дяди Коли, любителя погулять с собакой раза три за вечер. Он оправдывается слабым мочевым пузырем пса, но все в подъезде, включая его жену и того самого пса, в курсе, что дядя Коля бегает к знакомым мужикам в соседний двор выпить водочки. Или пивка, смотря что завезли сегодня в магазин.

Так что сейчас тихо. Только еле слышно стучат часы в соседней комнате. И капает вода из крана. Эти звуки то совпадают, то идут вразнобой, создавая умиротворяющий ритм. Квартира пуста, но мне верится, что ты здесь. Спишь на кровати, и часы совершенно тебе не мешают. Не тревожат твой сон.

Я наполняю стакан, смотрю на пустую бутылку вина и понимаю, что уже совсем пьян. И так и не напишу ничего путного в старую тетрадь. Надо бы встать и поставить на огонь чайник, но лень.

Я не слышу, как она входит на кухню. Засмотрелся в окно, а когда поворачиваюсь, она уже стоит у плиты.

От неожиданности я вскрикиваю. Черт, неужели я забыл запереть дверь?

Над головой горит лампа в сто свечей, но в этот момент мне хочется добавить света, потому что Марьяна выглядит… странно. Странно и очень старо. Плохо она выглядит, одним словом.

– Знаешь, я не верила, – она криво улыбается. – Не верила Сашке, когда он рассказывал, что иногда видит тебя во сне. Именно на этой кухне. Он подробно описывал облезлые стены, убитую мебель, деревянные рамы.

Чем ей рамы не угодили? Ну, подкрасить не мешает, не спорю. А какими они еще могут быть, если не деревянными?

– Сашка? – глупо переспрашиваю я. При чем тут Сашка вообще? Тем более что я скоро беру его с собой в отпуск в Юрмалу, мы же обсудили все моменты.

– Он говорил, что ты учил его на гитаре играть. Показывал аккорды.

Бред какой-то. Ко мне несколько раз по ночам заходил соседский паренек. С шестого этажа или седьмого, я забыл. Вроде сын Нинки-портнихи, которому повезло достать хорошую гитару. Почему бы не помочь? Парень толковый. А Сашка мал еще, чтобы учить его. Вот подрастет, тогда…

– Ты плохо себя чувствуешь? – осторожно спрашиваю Марьяну.

– Хочешь узнать, не пьяна ли я? Говори прямо, не юли, – она коротко смеется. – Но нет, я и впрямь плохо себя чувствую. Очень. А раз я вижу тебя на этой старой кухне, то могу предположить, что он уже близко.

– Кто?

Она молчит. Осматривается, трогает рукой чайник. Холодный.

– Генерал, – произносит это так тихо, что мне кажется, я ослышался.

Она точно не в себе. Надо уложить ее на кровать – там же точно нет тебя? – вызвать такси, наверно. Матери ее позвонить. Что еще делают в экстренных случаях?

Тут в коридоре пронзительно, с дребезжанием звонит телефон. И за ним раздается грохот, будто выпало зеркало от трюмо. Я вылетаю туда, но нет – трюмо стоит, зеркало в порядке.

Я возвращаюсь на кухню и решаю все-таки согреть чайник. Краем глаза замечаю раскрытую тетрадь на столе и вспоминаю, что еще ничего тебе не написал толком. Сейчас, минутку, только чай заварю. Поворачиваю ручку на плите, чиркаю спичкой и подношу ее к конфорке. И любуюсь. Ведь делал это тысячу раз, а все равно красиво, когда зажигается огонь. Синий цветок из горящего газа. Цветок и есть. Почему остальные не видят? Мама с детства надо мной посмеивалась, говорила – фантазия хорошая. Мама?

Она подходит к раковине, задевая меня плечом. Пытается завернуть кран.

– Почему ты мастера не вызовешь? – ворчит она. – Счетчик же накрутит, не расплатишься.

Счетчик? Какой такой счетчик? Чего там считать? Капли? Представляю себе такой прибор, который по пролившимся каплям вычитает дни жизни. Сколько прошло и сколько осталось. Был бы забавно. И очень наглядно. Тогда да, имело бы смысл прикручивать кран.

– Мама, – обнимаю ее, – я соскучился.

Сморю на нее внимательно. Надо почаще видеться, не откладывать на потом, а то вон какая она у меня уже старенькая стала.

Она обнимает меня в ответ.

– Все, сынок, мне пора. Мне жаль, но теперь ты сам. Сам.

Ничего не понимаю – куда пора, ночь же на дворе, дождь. И почему я сам?

– Он сейчас придет, – отвечает мама на мой молчаливый вопрос. Она всегда влегкую считывает меня, без слов.

– Кто придет?

– Генерал.

В коридоре рассыпается на осколки зеркало старого трюмо. Я хватаю веник, чтобы сразу убрать, чтобы мама не порезалась, и выбегаю из кухни. Но зеркало стоит себе целое и невредимое. Отражает залитое дождем окно. Почему-то без фонаря. Смотрю на веник в своей руке и недоумеваю, что я делаю ночью в темном коридоре.

Шумит закипающий чайник, и иду на кухню. Сыплю заварку в большую кружку и заливаю кипятком.

– А в чайнике не судьба?

Густав всегда ругается, обзывает деревенщиной. Интеллигенция, не хухры-мухры. Воспитание. Он порывается вылить бледный еще чай в раковину, но я не даю. В следующий раз заварю как положено.

– Не мог до утра подождать? – улыбаюсь я.

Рад его видеть. Всегда рад.

Густав кладет карандашный рисунок на стол, поверх тетради, где я собирался писать тебе свои умные мысли. Или глупые, как пойдет.

– Это тебе на память, – тихо говорит он.

С листа на меня смотрит невнятный серый силуэт с серым лицом. Странно, обычно Густав рисует четко и яркими красками.

– Это кто? – спрашиваю.

– Он.

– В простоте ни слова, да?

– Я сам пойду, – непонятно говорит он. Густав и загадочность, знаю, плавали. – Не буду его ждать. – И шагает в коридор.

Наверно, я точно забыл закрыть дверь.

Заварку все-таки выливаю в раковину. Совесть в моей голове голосом Густава убеждает действовать согласно чайным традициям. Слышу это так явно, будто Густав стоит за моим плечом. Надо ему звякнуть завтра, а то сто лет не пересекались. К черту чай, решаю я и достаю с полки початую бутылку вина. Ну напьюсь, ну будет завтра голова болеть, ну и пусть ее. Зато напишу в тетрадь несколько строчек. Притворюсь, что мы болтаем.

Я так соскучился по тебе, буквально извелся от тоски. Вроде несколько дней всего прошло, а как вечность не виделись. Скорее бы уже время пролетело. Раньше денег не хватало, зато времени было просто завались. А сейчас и деньги есть, а время никуда не делось. Остановилось, словно застыло. Как побыстрее убить время? А я ведь именно этим сейчас и занимаюсь – убиваю время. Сижу на кухне. Ночью. В дождь. В гулкой от пустоты квартире. Смотрю в мокрое стекло и вслух, как последний дурак, говорю с тобой. Жду. Не знаю чего. Перемен наверно.

Что я уже пьян, осознаю, когда с хрустом ломается грифель карандаша. Нафига я карандашом пишу? Надо бы ручку поискать, вроде валялась где-то в столе. И пора ложиться, а то так можно и до самого утра просидеть. А потом весь день жалеть, что не спал. Сдвигаю пустую бутылку, подпираю подбородок рукой и смотрю в окно. Стекло отражает не только меня. За моей спиной беспрерывно проходит вереница людей. Толкаются, что-то говорят, но я не слышу. Не хочу о них даже думать, но в памяти настойчиво всплывают их имена. Зачем они мне? Голова гудит, мысли мешаются. Надо бы чайку тяпнуть, но лучше все-таки спать. А то видится всякий бред.

Тяжело встаю и бреду в комнату. Бросаю взгляд на улицу, и до меня доходит, что я не помню, какое сейчас время года. Деревья ветками царапают темные стекла, но я не могу разглядеть, есть ли на них листья или нет. Что я делал вчера, и какие у меня планы на сегодня? В голове неясный гул, перед глазами серая муть. Такая же серая, как и фигура в зеркале трюмо. Знакомый силуэт, вроде, недавно видел такой.

Я протягиваю руку и дотрагиваюсь до зеркала. По пальцам течет вода. Отступаю на шаг. Нас затопили? А нет, это не вода, это дождь. Я дома, а он снаружи. И этот вот, за зеркалом… тоже снаружи. Генерал, приходит на ум. Эта мрачная тень и есть генерал. Хотя совершенно не похож на военного.

– Где твой мундир, генерал? – ору я. – Твои ордена? – и ударяю кулаком в отражение.

Нет, стоп! Нельзя! Он только и ждет, что я разобью стекло, открою проход. И тогда он сможет… Что? Забрать меня? Но я не могу уйти. Не готов. Я еще не увиделся с тобой, не сказал главного. Но пока генерал за стеной воды, граница закрыта.

– Отбой! Слышишь? – кричу я. – Пока дождь бьет по крыше, тебе до меня не добраться.

Разворачиваюсь и иду на кухню. Знаю, что он так и будет стоять с той стороны зеркала. Смотреть. Ждать. Не уйдет. Никто не уходит навсегда.

Останавливаюсь у стола и прикидываю, чего бы выпить – вина или чаю, чтобы скоротать эту ночь. Еще одну ночь, которая отделяет нас с тобой от встречи. Тут мне в голову приходит мысль. Глупая, конечно. Наклоняюсь и шарю в ящике стола. Нахожу ручку и старую тетрадку. Тощую, наверно, половины листов не хватает. Из нее выпадает потрепанный рисунок. Подхватываю, подношу к глазам. Видно плохо, карандаш почти стерся, но еще можно рассмотреть неясный силуэт. Интересно, кто рисовал. Не я и не Густав точно, у него другая манера.

Решив попить чаю позже, сажусь и открываю тетрадь. И на чистом листе вывожу первые слова. «Знаешь, у нас идет дождь. Обычный серый питерский дождь. Но почему-то мне кажется, что этот дождь особенный. Он для нас».