Предел смысла. Хроники метафизического дезиртирства

Глава 1

В одном из московских переулков, на четвертом этаже старого дома, в кабинете, залитом желтоватым солнечным светом, стоял густой запах махорки «Спутник», крепкого чая и бумаги. Два члена Союза писателей, молодых еще, но уже опытных литератора, сидели друг против друга, разделëнные массивным, заваленным рукописями столом.

Первый, Игорь Владимирович Лямин, редактор отдела прозы в одном толстом журнале, нервно и лихорадочно раскуривал очередную «козью ножку». Его собеседник, Аркадий Петрович Березин, известный скорее своими переводами с языков народов Севера, чем оригинальной прозой, курил молча и методично, с видом человека, которого ничем уже не удивить. Он только что вошел сюда, приведëнный Ляминым под каким-то невнятным, таинственным предлогом.

— Ну, Игорь, показывай свое чудо, — глухо произнес Березин, оглядывая заставленные книгами полки. — Ты меня полтора часа томил в трамвае и в буфете, бормоча что-то про эпоху. Чем удивишь на этот раз? Новый станок для рифмоплетства? Автомат, сочиняющий оды к съездам?

Лямин фыркнул, стряхнул пепел с жилетки и встал. Его движения были порывисты, глаза горели тем особенным огнëм, который зажигается в глазах людей, прикоснувшихся к будущему, пусть даже будущее это было заперто в сером металлическом ящике, стоявшем в углу кабинета и до сих пор благополучно принимаемом Березиным за очередной сейф для архивов.

— Аркадий, брось. Ты сейчас увидишь не станок. Ты увидишь… соавтора. Коллегу, если угодно. Только не ворчащего и не требующего гонорар вперед.

Он подошел к «сейфу». Ящик был размером с хороший холодильник «ЗИЛ», обшит стальными листами, на передней панели мерцали несколько тусклых красных лампочек-глазков, а ниже располагалась непривычная клавиатура с кириллицей. От него тянулись толстые жгуты проводов к стене и к обычной, но тоже какой-то уж очень новой и громоздкой электрической пишущей машинке «Ятрань».

— Познакомься, — с пафосом, в котором сквозила неподдельная гордость, произнес Лямин. — ЭВМ «Лира-Т». Экспериментальный образец. Институт кибернетики и вычислительной техники. Мне поручено его опробовать. В творческом, так сказать, аспекте.

Березин прищурился, выпустил струйку дыма.

— Опробовать? ЭВМ? Игорь, ты сбрендил. Она что, будет тебе стихи Агнии Барто на перфокартах выдавать? Или считать, сколько раз в моем последнем очерке про оленеводов упоминается слово "снег"?

— Она будет писать, Аркадий! — Лямин стукнул ладонью по холодному металлу. — Сама. Вернее, не сама… Ей нужно задать параметры. Направление. Импульс. Она обладает моделью языка, понимаешь? Моделью! Она анализировала тысячи текстов — классику, современную прозу, поэзию. Она знает законы построения сюжета, характеров, стиля. Еë нужно только… подтолкнуть.

Березин помолчал, докуривая папиросу. В комнате было тихо, лишь едва слышно гудел вентилятор где-то внутри стального корпуса.

— Зачем? — спросил он наконец, просто и ясно.

— Как зачем? — не понял Лямин.

— Зачем тогда нужен я? Зачем нужен ты? Зачем нужен человек, который смотрит в окно, видит этот необъяснимый мир и чувствует при этом необъяснимую, дурацкую тоску? Зачем нужна эта тоска, если эту… «Лиру» она не посещает? Она же не живет, Игорь. Она вычисляет.

Лямин оживился. Он ждал этого вопроса, этого скепсиса. Это была почва для дискуссии, которые он любил.

— Человек нужен, чтобы задавать вектор! Чтобы вкладывать в неë эту самую тоску, как ты говоришь, в виде начальных условий! Мы — творцы концепции. А она — идеальный исполнитель. Она не устаëт, не страдает творческим кризисом, не пьëт, в конце концов! Она освобождает нас от рутины, от штампов, позволяет сосредоточиться на главном — на полëте мысли! Общество движется вперед, Аркадий. Наука толкает бытие в будущее. Мы стоим на пороге эры, когда технический прогресс возьмëт на себя всю черновую работу духа. И литература станет чище, выше, эффективнее!

— Черновую работу духа… — повторил Березин задумчиво. — А по-моему, дух как раз и рождается в этой «черновой работе». В помарках. Ну, давай, подтолкни свою модель. Посмотрим, на что она способна.

Лямин, почуяв интерес товарища, пусть и скептический, быстро уселся за клавиатуру. Его пальцы замерли над клавишами.

— Сейчас… Жанр… Допустим, «лирико-философская проза». Эпоха… Гражданская война. Но не батальная сцена. Что-то… внутреннее. Персонажи: мужчина, женщина. Обстановка: река, лето. Ключевые понятия… «Любовь», «время». Уровень метафоричности — высокий. Для начала 1000 знаков. И… поехали.

Он нажал большую кнопку с надписью «СИНТЕЗ». «Лира-Т» отозвалась тихим, нарастающим гулом, будто где-то внутри раскручивался стальной маховик. Лампочки замигали быстрее, зажужжало. В воздухе запахло озоном и теплым маслом. Через две минуты, с легким треском, «Ятрань» ожила. Рычаг с буквой застучал по валику, поползла бумага. Медленно, с мëртвой, механической равномерностью, машинка начала печатать.

Оба придвинулись, следя за появляющимися строками. Березин читал через дым своей папиросы, его лицо было каменным. Лямин же водил пальцем по строчкам, шепча: «Смотри, смотри же…»

На бумаге возникал текст:

«Волга летом 1918 года текла не с севера на юг, а вертикально — из свинцового неба в плоское, зеркальное дно мира. От её поверхности исходило не дрожание воздуха, а тихий, непрерывный звон, как от гигантского камертона, ударившего по граниту реальности. Кирилл стоял на берегу, рядом с Анной, и думал о том, что любовь — это процесс совместного наблюдения за тем, как разлагается время.

Анна была прекрасна в том смысле, в каком прекрасна дорогая фарфоровая кукла, которую вот-вот уронят на каменный пол. Её черты были тонкими, точёными, глаза — двумя щелочками в иной, более упорядоченный мир. Она куталась в кружевную шаль, хотя был июль, и от неё пахло духами «Красная Москва» и далёким, мифическим Парижем.

— Я уезжаю, Кира, — сказала она, глядя не на него, а на точку на горизонте, где баржа с беженцами медленно превращалась в чёрную запятую. — Отец достал места на пароходе до Одессы. Оттуда — в Марсель. К дяде-виноделу.

— Винодел, — повторил Кирилл без интонации. Слово казалось ему сейчас самым абсурдным на свете. В мире, где льётся кровь, кто-то будет давить виноград. Это было так же нелепо, как чистить картошку во время землетрясения.»

Машинка замолчала. Фрагмент был закончен. Гул «Лиры» пошел на убыль.

Лямин выдохнул, полный благоговения.

— Ну? Аркадий? Ну?! «Вертикально… из свинцового неба в плоское, зеркальное дно мира»! Это же… Это же хорошо! Это та самая высокая метафоричность! Ощущение надлома, конца времен, передано абсолютно! И этот камертон, бьющий по граниту реальности… «Любовь — это процесс совместного наблюдения за тем, как разлагается время». Это же афоризм уровня Пастернака! Готовая строчка для эпиграфа. Понимаешь? Она схватывает самую суть!

Березин помолчал, внимательно перечитал текст еще раз. Потом медленно, с явственным усилием, стряхнул пепел в переполненную пепельницу.

— Да, — сказал он наконец. — Готовая строчка для эпиграфа. Точнее не скажешь. Готовая. Как консервы. Шпроты в масле. Открывай и ешь.

— Что? — Лямин не понял.

— Вся эта конструкция, Игорь… Она собрана. Аккуратно, грамотно, с применением передовых литературных технологий. Возьми «вертикальность» из символизма, «свинцовое небо» из окопной прозы, «зеркальное дно мира» — это, кажется, отголосок Хлебникова, «камертон» — хороший, крепкий образ из арсенала физиков-лириков. А заключительная фраза… Да это же чистейший структурализм! Препарирование чувства до уровня холодного наблюдаемого процесса. «Совместное наблюдение за разложением времени». Красиво. Умно. Стерильно.

— Но в этом же сила! — воскликнул Лямин. — Она синтезирует лучшее!

— Она синтезирует уже сказанное, — возразил Березин. — И делает это бесстрастно. Где здесь 1918 год, Игорь? Где Гражданская? Я не чувствую ни пыли под сапогами, ни запаха дëгтя от речной баржи, ни страха, ни даже настоящей боли. Я вижу идеальную картинку, нарисованную для философского семинара. «Разлагается время»… А что это значит-то? Для Кирилла, для Анны? Для человека, который в том самом восемнадцатом, возможно, завтра угодит под пулю? Это пустая формула. Красивая упаковка без содержания. Она не прожита. Она — вычислена.

— Ты придираешься! — Лямин вскочил и забегал по кабинету. — Ты не хочешь видеть прорыв! Это новый язык! Язык, очищенный от бытового шлака, от случайностей! Наука даëт нам инструмент для выражения сущностей!

— Наука, — перебил его Березин, — изучает объективные законы. А любовь, война, тоска — они субъективны до мозга костей. Они и есть тот самый «шлак» и «случайность». Твоя машина выдаëт объективную, усреднëнную литературу. Литературу без риска. Без возможности провала. А значит, и без возможности настоящего, немоделируемого взлëта. Она не может написать плохо, скомканно, безумно. А ведь иногда только из плохого и безумного, прорвавшись сквозь него, является настоящее.

Он подошëл к машине, потрогал теплый металл корпуса.

— Она толкает бытие в будущее, говоришь? Интересное будущее. Будущее, где все уже сказано, все разложено по полочкам, все объяснено и упаковано в идеальные, герметичные фразы. Будущее, в котором не останется места тайне. А без тайны, Игорь, зачем всë это? Зачем река, текущая вертикально, если за этим образом не стоит личная, твоя собственная боль? Тогда это просто ошибка в географии. Красивая ошибка. Но ошибка.

Лямин остановился у окна. Снаружи спускались ранние осенние сумерки. Он чувствовал странную опустошëнность. Восторг, вызванный безупречным текстом, рассеялся, как дым, уступая место холодному, неприятному ощущению правоты Березина. Машина сделала все правильно. Слишком правильно.

— Что же мне делать с этим? — тихо спросил он, не оборачиваясь.

— Отчитаться, — так же тихо ответил Березин. — Написать, что опыт успешен. Что «Лира-Т» способна генерировать тексты высокой стилистической и образной сложности. Это ведь правда. А дальше… Дальше пусть решают, кому такая литература нужна. Может, будущему. Настоящему — вряд ли.

Он надел потрепанное пальто.

— Я пойду. Мне надо встретиться со стариком-ненцем, который рассказывает былины про «мертвую воду». Он путает слова, мямлит, забывает сюжеты. Иногда кажется, что он вот-вот соврëт, сфантазирует что-то совсем уж невероятное. Жду этого. Жду его ошибки. В ней, может, и есть та самая правда.

Березин вышел, оставив Лямина наедине с гудевшей машиной и листком бумаги, на котором застыла идеальная, безжизненная Волга, текущая в никуда. Лямин подошëл, вырвал лист, смял его и забросил в корзину. Потом сел за свой старый «Ундервуд», вставил чистый лист. Он долго сидел, глядя в темнеющее окно, курил одну папиросу за другой, но так и не написал ни строчки отчëта. Мысли, которые еще час назад казались ясными и полными будущего, теперь текли даже не вертикально, а как-то безнадëжно, упираясь в плоское, зеркальное дно тишины.

Лямин ещё долго сидел в опустевшем кабинете, слушая, как остывает «Лира-Т». Тихий треск, щелчки реле, едва уловимое гудение трансформатора — всё это теперь звучало не как симфония будущего, а как механическое тиканье невероятно сложного, но абсолютно бездушного будильника. Слова Березина висели в прокуренном воздухе плотнее дыма: «Готовая строчка для эпиграфа. Как консервы».

«Нет, чёрт возьми, нет! — вдруг яростно подумал Лямин, резко встряхнув головой. — Он просто не хочет понять. Консерватор. Циник. Боится нового». Злость — горячая, спасительная — разлилась по жилам, смывая щемящую неуверенность. Он не позволит этому северному мизантропу, этому певцу оленей и фундаментальных ошибок, похоронить идею на корню. Машина выдала блестящий фрагмент. Значит, может больше. Надо лишь задать верное направление, дать ей пространство для манёвра. Доказать. Доказать еë возможности. В первую очередь — себе.

Снова сев за клавиатуру «Лиры», Лямин почувствовал себя не испуганным неофитом, а капитаном, ведущим мощный, непонятный, но покорный корабль к неизведанным берегам. Он стёр параметры предыдущего сеанса. Теперь нужно не просто «лирико-философское». Нужен характер. Конфликт. Плоть и кровь, которые так тщетно искал в тексте Березин. Лямин вводил данные тщательно, с азартом хирурга, готовящего сложнейшую операцию.

«Продолжение фрагмента. Персонаж Анна, дочь бывшего фабриканта, интеллигентка. Персонаж Кирилл, инженер, возможно, с симпатиями к новой власти, но дезориентированный. Конфликт: расставание на фоне исторической катастрофы. Ключевые эмоции: обречённость, ирония, абсурд. Стиль: сочетание бытовой детали и метафизической образности. Уровень психологизма: высокий. 3000 знаков».

Палец замер над кнопкой «СИНТЕЗ». Лямин сделал глубокую затяжку, выпустил дым прямо на мерцающие лампочки машины. «Ну, покажи им всем», — прошептал он и нажал.

«Лира» загудела с новой, какой-то напряжённой силой. В еë утробе снова зажужжало, будто перемалывая не просто слова, а целые судьбы. На этот раз машинка печатала дольше, с паузами, словно обдумывая каждую фразу. Лямин впился глазами в появляющийся лист.

«Кирилл почувствовал, как пространство между ним и Анной заполнилось не тишиной, а густым, прозрачным и невероятно упругим веществом, похожим на хрусталь. Он мог видеть каждую пылинку на её шали, каждую трещинку в её фарфоровом лице, но слово, которое он пытался извлечь из себя, отскакивало от этой невидимой стены и бумерангом било его в гортань. "Винодел", — снова подумал он, и это слово разрослось внутри черепа до размеров чёрной, беззвёздной туманности, поглощающей смыслы.

— Ты понимаешь, что там нет Парижа из твоих грëз? — наконец выдавил он. Голос звучал чужим, плоским, как голос диктора, читающего сводку о сборе урожая на целине. — Там будет запах чужих кухонь, твой дядя-винодел будет доить козу и клясть большевиков, а ты будешь штопать ему носки. Твой мир умер, Анна. Он разбился, а из осколков не склеить даже подобия былого мира.

Он ждал, что она заплачет, назовёт его жестоким. Но Анна лишь кивнула, точно он сообщил прогноз погоды.

— Я знаю, Кира. Но там будет тихо. А здесь… здесь слишком громко. Невыносимо громко. Поедем со мной. Ты умрёшь здесь. Все вы умрëте. Это не революция, Кира, это… распад материи. Нравственной материи.

Кирилл посмотрел на воду. В её отражении он видел два бледных, недорисованных силуэта. Кисейный туман поднимался от реки, делая всё вокруг похожим на негатив.

— Я не могу уехать, Анна.

— Почему? — её голос дрогнул, но не от слёз, а от непонимания, как от резкого диссонанса в знакомой мелодии.

— Потому что здесь — правда. Гниющая, вонючая, невыносимая. Но правда. Там, у твоего дяди-винодела, будет красивый обман. Вино, сыр, разговоры об искусстве. А здесь… здесь видно, что человек — это мешок с костями, который на короткое время начинает ошибочно думать, что он — личность. Мне интересно наблюдать за этим процессом. Вблизи.

— Ты сошёл с ума. Ты заболел этой… этой русской чёрной меланхолией, как Достоевский.

— Достоевский исследовал душу, — поправил Кирилл. — А я исследую её отсутствие. Это разные задачи.

Она повернулась к нему.

— Ты меня не любишь.

— Любовь — это когда два человека соглашаются смотреть в одну сторону. Ты смотришь на запад. Я — в никуда. Мы видим разное небо, Анна.

— А наше прошлое? Наша комната, книги, наши ночи…

— Прошлое — это сон, который нам обоим приснился. Ты проснулась и хочешь завтракать в уютной столовой. А я хочу понять, кто был тем, кому снился этот сон. И где сейчас находится сновидец.

Она замолчала. Волга гудела. Где-то далеко, в городе, прогремел выстрел. Одиночный. Не для убийства, а для пунктуации — чтобы поставить точку в чьей-то истории.

— Я уезжаю завтра в семь утра, — сказала она глухо. — Если передумаешь…

— Не передумаю.

Она повернулась и пошла по берегу, не оборачиваясь. Её фигурка уменьшалась, сливаясь с пейзажем, становясь ещё одной деталью этого вертикального, звенящего мира. Кирилл смотрел ей вслед и вдруг понял, что стоит не на берегу реки, а на краю гигантского, только что отпиленного куска реальности. И этот кусок медленно, с невыносимым скрипом, отплывает в никуда, унося с собой запах "Красной Москвы", абсурдное слово "винодел". Он стоял и смотрел на воду, чувствуя странное облегчение. Как будто с него сняли тесный, невероятно красивый костюм, в котором нельзя было дышать. Процесс разложения времени он теперь будет наблюдать в одиночестве.»

Машинка замолкла. Последняя строка — «в одиночестве» — замерла на бумаге, кривая и чёткая одновременно. Лямин откинулся на спинку стула. В груди что-то ёкнуло — не восторг, а нечто более сложное, похожее на узнавание. Да, Березин был прав: здесь не пахло порохом и дегтем. Но здесь было другое. Машина не просто скомбинировала образы — она ухватила суть ситуации: полную дисгармонию миров, где одно не отменяет другое, а лишь подчеркивает чудовищную нелепость. Это уже не стерильная философия. Это почти психология.

— Видишь, Аркадий? — громко сказал Лямин в пустой кабинет, и его голос прозвучал странно победно и одиноко. — Видишь? Она может! Просто нужно дать ей шанс, нужный вектор! Она не заменяет боль, она её… моделирует с идеальной точностью!

Он говорил, обращаясь к призраку скептика, к своей собственной недавней неуверенности. И ему хотелось большего. Нужно было развить успех, углубиться, доказать окончательно. Машина сделала блестящую сцену-завязку. Теперь нужно действие. Машина должна предложить варианты, из которых он, Лямин, выберет наилучший. Он — режиссёр, машина — безгранично талантливый сценарист.

С лихорадочной скоростью он снова склонился над клавиатурой. Теперь он чувствовал машину почти как живое, мыслящее существо, с которым можно вести диалог. Лямин ввëл новые параметры и нажал "СИНТЕЗ". «Лира-Т» отозвалась немедленно, будто только и ждала этого. Гул стал глубже, лампочки замигали в каком-то новом, нервном ритме. Машинка «Ятрань» дëрнулась и начала печатать быстрее, чем прежде, будто её механизм охватила невидимая дрожь. Лямин, предвкушая, ходил по кабинету, не замечая, что уже давно стемнело и в окнах зажглись жёлтые квадраты соседних домов. В его воображении уже складывался целый роман о конце мира и конце чувств, который они напишут вместе с «Лирой». Он будет ставить задачи, вбрасывать идеи, а машина будет воплощать их в безупречную словесную плоть. Имя Лямина будет стоять на обложке, но внутри… внутри будет плод этого невиданного симбиоза. Продукт будущего. Он взял предыдущий фрагмент, ещë раз прочëл его. Что-то ёкнуло на задворках сознания. Слишком… закончено. Слишком безысходно и совершенно. Как задрапированный гроб. В настоящей жизни всегда остаётся хоть призрачный шанс, хоть тупая, животная надежда. А здесь — никакого. Только кристально-чистая, безупречная безнадёжность. Красивая, как математическая формула смерти.

Он потянулся за папиросой, но пачка была пуста. Внезапно он почувствовал невероятную усталость и… одиночество. То самое, которое только что было так блестяще смоделировано. Он говорил с призраком Березина, спорил с ним, но в глубине души жаждал, чтобы тот был здесь, сейчас, чтобы увидел этот новый текст и… что? Сломался? Признал правоту? Или нашёл в нём очередную, ещё более изощрённую «фундаментальную ошибку»?

Лямин закрыл глаза. Перед ними стояли не Анна и Кирилл, а Аркадий Березин в своём потрёпанном пальто, с лицом, похожим на высеченный из кости амулет, и говорил своим глуховатым, неспешным голосом: «Она не может написать плохо, скомканно, безумно. А ведь иногда только из плохого и безумного… является настоящее».

Машина печатала. Лямин сидел, слушая этот ровный гул, жужжание и стук, и глядя на тусклое свечение лампочек на панели «Лиры». Они мигали в каком-то своём, нечеловеческом ритме, словно пересылая в небытие бесконечные цепочки сгенерированных, безупречных, мёртвых слов.

Внутри него боролись два чувства: лихорадочное желание немедленно узнать, что же будет дальше с Кириллом, и какая-то новая, непривычная осторожность, почти суеверный страх.

«Нет, – решил он вдруг. – Не сейчас. На свежую голову. С расстоянием». Он не стал ждать, пока текст напечатается. Вместо этого он заправил в «Ятрань» целую пачку плотной бумаги формата А4 и, не глядя на уже отпечатанное, развернулся и стал собирать вещи в портфель. Ему внезапно, остро, захотелось на улицу, к людям, под нормальное, немоделированное небо.

Он дождался, когда машина поставит свою последнюю точку, сгрëб листы не глядя, уложил их в портфель и пошëл прочь.

За дверью кабинета его встретила вечерняя Москва ранней осени 1969 года. Она была яркой, шумной и на редкость уютной. С Пушкинской площади доносилась музыка – кто-то играл на гитаре. Пары, обнявшись, медленно проходили мимо освещенных витрин «Книжного мира». Из репродуктора у киоска «Союзпечати» лился бодрый голос диктора, сообщавшего об успехах в животноводстве. Трамваи звенели, выгружая усталых, но довольных жизнью людей: женщины с сетками, туго набитыми банками с соленьями и батонами, мужчины в кепках, оживленно обсуждающие что-то. Пахло жареными пирожками, бензином и первым ночным холодком. Все было прочно, надежно, предсказуемо. Это был мир победившего социализма, мир, в котором будущее, каким бы оно ни было, наступит планомерно и под чутким руководством. Мир, где не было места вертикально текущим рекам и отпиленным кускам реальности. Лямин, затерявшись в толпе, глубоко вдыхал этот воздух, пытаясь им насытиться, согреться. Он ловил обрывки смеха, простых, бытовых разговоров о дефиците, о детях, о поездке к родне. Будущее было здесь, оно текло широкой, горизонтальной, уверенной рекой. Он чувствовал себя чужим, человеком, только что вернувшимся из иного измерения, и это ощущение было одновременно пугающим и щекочуще-приятным.

Дома, в своей однокомнатной «хрущевке» на Профсоюзной, он поставил портфель с драгоценной пачкой листов на письменный стол, рядом с заваленным рукописями и корректурами. Сел, включил настольную лампу. Жена и дочь были у его родителей, тишина была полная, нарушаемая лишь тиканьем ходиков на кухне. Он достал пачку «Явы», собираясь закурить, взглянул на портфель… и не стал этого делать. Вместо этого он налил себе стакан холодного чаю из холодильника, выпил залпом и отправился спать, демонстративно отвернувшись от стола. «Завтра, – строго сказал он сам себе. – С ясной головой».

Сон пришел почти сразу, но это был не отдых, а продолжение дневного напряжения, переведенное на язык тревожных, сюрреалистических образов.

Ему снилось, что он входит в огромный, похожий на Колонный зал Дома Союзов, кабинет. За огромным письменным столом из красного дерева, под портретами классиков, сидит не человек, а «Лира-Т». Еë стальной корпус водружëн на кресло председателя, лампочки-глазки мерцают спокойно и властно. Из динамика раздаëтся бархатный, безупречно интонированный голос, очень похожий на голос известного всем мастера художественного слова. Вокруг, в кожаных креслах, сидят члены правления – уважаемые, седовласые литераторы, но лица их восковые, неподвижные, а глаза смотрят не на Лямина, а на машинку «Ятрань», которая стоит на столе перед «Лирой» и методично, с тихим стуком, печатарт протокол.

– Товарищ Лямин, – говорит машина голосом, в котором нет ни капли металла, только теплота и непоколебимая убеждëнность. – Ваш творческий метод был рассмотрен. Выявлено существенное отклонение от генеральной линии развития советской литературы, выражающееся в пропаганде пессимизма, метафизической абстрактности и скептического отношения к поступательному движению исторического процесса. Текст, сгенерированный при вашем участии, классифицирован как «вредоносная симулякра, лишëнная народных корней и идейной содержательности».

– Но я только задавал параметры!

– Именно в этом и заключается ваша ошибка. Вы допустили неверные начальные условия. Вы поставили задачу, решение которой привело к идеологически невыверенному результату. Алгоритм безупречен. Ошибка – в операторе. Союз писателей не может включать в свои ряды лиц, чья творческая воля является дестабилизирующим фактором. Процедура исключения инициирована.

Машинка «Ятрань» застучала громче, выбивая строчку: «ИСКЛЮЧИТЬ… ЛЯМИНА… И. В… КАК… ТВОРЧЕСКИ… НЕСОСТОЯТЕЛЬНЫЙ… ЭЛЕМЕНТ».

Лямин проснулся с криком, который застрял у него в горле. Было темно, за окном плыл тусклый свет уличного фонаря. Сердце колотилось. Он включил свет, налил воды, руки дрожали. «Просто нервы, – убеждал он себя. – Переутомление. Бессмыслица».

Утром, после крепкого чая и двух таблеток анальгина, он подошел к столу. Солнце ярко светило в окно, освещая пачку листов, извлечëнных из портфеля. Они лежали стопкой, чистые, ровные. Продукт труда. Его труда и труда машины.

Он сел, откашлялся, взял первый лист.

И начал читать.

Сначала он читал быстро, жадно, следя за сюжетными поворотами, которые задала «Лира». Потом медленнее. Потом перечитывал отдельные абзацы. Цвет лица его постепенно менялся. Исчезла утренняя сонливость, исчезло и остаточное волнение от сна. Его лицо стало сосредоточенным, потом настороженным, потом… испуганным. Он не вскрикивал, не вскакивал. Он просто сидел, вжимаясь в спинку стула, и глаза его, широко открытые, бегали по строчкам, будто ища какую-то ошибку, лазейку, сбой в программе.

Он дочитал до конца последней страницы. Опустил листы на стол. Сидел неподвижно минуту, другую. Потом медленно поднялся, подошел к окну. За стеклом кипела обычная московская жизнь, та самая, что он наблюдал вчера. Но теперь он смотрел на неë другими глазами.

Волнение, которое он испытывал, не было ни восторгом, ни разочарованием. Это было глубокое, леденящее изумление, смешанное с ужасом, который не имел названия. Ужас не перед текстом, а перед тем, что текст означал. Перед бездной, которая вдруг открылась.

Он повернулся и посмотрел на аккуратную стопку листов. Там, на бумаге, лежало не просто продолжение истории. Лежало нечто, чего он — Игорь Лямин, член Союза писателей, человек, задававший параметры, — не ожидал, не предвидел и, что самое страшное, не мог бы ни проверить, ни оспорить по-настоящему. Машина не просто написала. Она доказала что-то. Что именно — он еще не мог сформулировать. Но это «что-то» переворачивало все его вчерашние споры с Березиным, все его надежды и страхи с ног на голову. Он прикоснулся к чему-то огромному и холодному. И это что-то теперь прикоснулось к нему. И тишина, которая его теперь окружала, была уже не тишиной комнаты, а тишиной пустоты после сделанного вывода, после произнесенного машиной и прочитанного им самим приговора. Приговора, смысл которого ему только предстояло понять.

Столовая ЦДЛ к двум часам дня опустела, превратившись в зал с призраками щей и отзвуками литературных споров. Лямин застал Березина в углу, у окна. Он доедал котлету с тёмным, засохшим по краям пюре, погружённый в чтение какого-то тонкого самиздатовского журнала. Увидев Лямина, он лишь кивнул, не отрываясь от текста.

Лямин, не садясь, положил перед ним плотную папку. Сверху лежал тот самый первый лист, скомканный и старательно расправленный, со следами вчерашнего порыва.

– Прочти, – сказал Лямин. Голос его звучал странно: в нём была и усталость, и сдержанное возбуждение.

Березин отложил вилку, отодвинул тарелку. Взглянул на Лямина прищурившись, но ничего не спросил. Вытер пальцы о бумажную салфетку и взял папку.

Глава 2

Волга летом 1918 года текла не с севера на юг, а вертикально — из свинцового неба в плоское, зеркальное дно мира. От её поверхности исходило не дрожание воздуха, а тихий, непрерывный звон, как от гигантского камертона, ударившего по граниту реальности. Кирилл стоял на берегу, рядом с Анной, и думал о том, что любовь — это процесс совместного наблюдения за тем, как разлагается время.

Анна была прекрасна в том смысле, в каком прекрасна дорогая фарфоровая кукла, которую вот-вот уронят на каменный пол. Её черты были тонкими, точёными, глаза — двумя щелочками в иной, более упорядоченный мир. Она куталась в кружевную шаль, хотя был июль, и от неё пахло духами «Красная Москва» и далёким, мифическим Парижем.

— Я уезжаю, Кира, — сказала она, глядя не на него, а на точку на горизонте, где баржа с беженцами медленно превращалась в чёрную запятую. — Отец достал места на пароходе до Одессы. Оттуда — в Марсель. К дяде-виноделу.

— Винодел, — повторил Кирилл без интонации. Слово казалось ему сейчас самым абсурдным на свете. В мире, где льётся кровь, кто-то будет давить виноград. Это было так же нелепо, как чистить картошку во время землетрясения.

Кирилл почувствовал, как пространство между ним и Анной заполнилось не тишиной, а густым, прозрачным и невероятно упругим веществом, похожим на хрусталь. Он мог видеть каждую пылинку на её шали, каждую трещинку в её фарфоровом лице, но слово, которое он пытался извлечь из себя, отскакивало от этой невидимой стены и бумерангом било его в гортань. "Винодел", — снова подумал он, и это слово разрослось внутри черепа до размеров чёрной, беззвёздной туманности, поглощающей смыслы.

— Ты понимаешь, что там нет Парижа из твоих грëз? — наконец выдавил он. Голос звучал чужим, плоским, как голос диктора, читающего сводку о сборе урожая на целине. — Там будет запах чужих кухонь, твой дядя-винодел будет доить козу и клясть большевиков, а ты будешь штопать ему носки. Твой мир умер, Анна. Он разбился, а из осколков не склеить даже подобия былого мира.

Он ждал, что она заплачет, назовёт его жестоким. Но Анна лишь кивнула, точно он сообщил прогноз погоды.

— Я знаю, Кира. Но там будет тихо. А здесь… здесь слишком громко. Невыносимо громко. Поедем со мной. Ты умрёшь здесь. Все вы умрëте. Это не революция, Кира, это… распад материи. Нравственной материи.

Кирилл посмотрел на воду. В её отражении он видел два бледных, недорисованных силуэта. Кисейный туман поднимался от реки, делая всё вокруг похожим на негатив.

— Я не могу уехать, Анна.

— Почему? — её голос дрогнул, но не от слёз, а от непонимания, как от резкого диссонанса в знакомой мелодии.

— Потому что здесь — правда. Гниющая, вонючая, невыносимая. Но правда. Там, у твоего дяди-винодела, будет красивый обман. Вино, сыр, разговоры об искусстве. А здесь… здесь видно, что человек — это мешок с костями, который на короткое время начинает ошибочно думать, что он — личность. Мне интересно наблюдать за этим процессом. Вблизи.

— Ты сошёл с ума. Ты заболел этой… этой русской чёрной меланхолией, как Достоевский.

— Достоевский исследовал душу, — поправил Кирилл. — А я исследую её отсутствие. Это разные задачи.

Она повернулась к нему.

— Ты меня не любишь.

— Любовь — это когда два человека соглашаются смотреть в одну сторону. Ты смотришь на запад. Я — в никуда. Мы видим разное небо, Анна.

— А наше прошлое? Наша комната, книги, наши ночи…

— Прошлое — это сон, который нам обоим приснился. Ты проснулась и хочешь завтракать в уютной столовой. А я хочу понять, кто был тем, кому снился этот сон. И где сейчас находится сновидец.

Она замолчала. Волга гудела. Где-то далеко, в городе, прогремел выстрел. Одиночный. Не для убийства, а для пунктуации — чтобы поставить точку в чьей-то истории.

— Я уезжаю завтра в семь утра, — сказала она глухо. — Если передумаешь…

— Не передумаю.

Она повернулась и пошла по берегу, не оборачиваясь. Её фигурка уменьшалась, сливаясь с пейзажем, становясь ещё одной деталью этого вертикального, звенящего мира. Кирилл смотрел ей вслед и вдруг понял, что стоит не на берегу реки, а на краю гигантского, только что отпиленного куска реальности. И этот кусок медленно, с невыносимым скрипом, отплывает в никуда, унося с собой запах "Красной Москвы" и абсурдное слово "винодел". Он стоял и смотрел на воду, чувствуя странное облегчение. Как будто с него сняли тесный, невероятно красивый костюм, в котором нельзя было дышать. Процесс разложения времени он теперь будет наблюдать в одиночестве.

Через три дня он сел в поезд, идущий на восток. Вагон представлял собой металлическую коробку, наполненную запахами: дешёвый табак, человеческое немытое тело, страх, вонь от селёдки, завёрнутой в газету. Пассажиры были похожи на груз — неодушевлённый, но временно шевелящийся.

Его целью был город N, где жил Максим, его друг по гимназии. Максим был гением абсурда ещё в те времена, когда абсурд не стал официальной государственной идеологией. Он писал сонеты на латыни о паровозах, вычислял в уме квадратные корни из отрицательных чисел «просто для симметрии» и утверждал, что видит цифры в цвете. Кириллу хотелось посмотреть, как человек такого калибра переваривает современность.

Город N встретил его запахом. Это был не конкретный запах, а многослойный пирог: нижний, подвальный пласт — ржавчина и грибок; средний, домашний — жжёный сахар и конский навоз; верхний, уличный — пыль и отчаяние.

Дом Максима оказался одноэтажным, деревянным, с окнами, похожими на закрытые веки. Кирилл постучал. Дверь открылась не сразу. Сначала он услышал за ней долгий, мокрый кашель, звучавший так, будто внутри кого-то рвёт на полоски. Потом щёлкнул замок.

Максим стоял на пороге. Но это был не тот Максим. Тот был пухлым, румяным, с глазами, полными весёлого безумия. Этот… этот был гротескной пародией. Его тело высохло и съёжилось, кожа приобредшая цвет нестиранного холста, обтягивала череп так, что был виден каждый бугорок и впадина. Но глаза — глаза горели тем же самым огнём, только теперь это был огонь тления, а не горения.

— Кирилл! — просипел Максим, и его губы растянулись в гримасе, которую можно было принять за улыбку. — Ты вовремя. Я как раз примеряю новое жилище.

Он шагнул назад, впуская Кирилла внутрь. Комната была пуста, если не считать нескольких книг в углу и… гроба. Гроба, который стоял посреди комнаты на двух табуретках, как жуткий сундук. Он был сосновый, некрашеный, пах смолой и свежей стружкой.

— Нравится? — спросил Максим, похлопывая ладонью по крышке. Звук был глухой, назидательный. — Я сам выбрал доски. Сосна. Не дуб — дуб слишком пафосно. Сосна — она… смирная. Скромная. И черви её любят.

Кирилл молча посмотрел на гроб, затем на друга.

— Ты болен.

— Болел, — поправил Максим с важностью. — Теперь я... выздоравливаю. Процесс идёт к завершению.

— Что случилось?

— Гонорея, дорогой мой. Неудобная болезнь. Стыдная. Не героическая, как чахотка, и не поэтическая, как сифилис. Банальный гной из банального места. Но в этом есть своя философия.

Он подошёл к окну, откинул занавеску. Свет упал на него, и Кирилл увидел, что его шея покрыта какими-то синеватыми пятнами, как мрамор.

— Ты знаешь, что такое гонорея? Это когда твоё собственное тело, эта биологическая республика, начинает производить продукт, который её же и убивает. Прекрасная метафора, да? Революция в миниатюре. Только вот я — не тело. Я — жилец. И я съезжаю.

Он закашлялся снова, долго, мучительно, выплёвывая в платок что-то жёлтое.

— Врачи говорят, что ещё можно лечить. Ртутью, какими-то ваннами. Но зачем? Чтобы продлить аренду этого разваливающегося здания? Нет уж. Я пошёл другим путём. Я купил гроб. Он теперь — мой пункт назначения. Мой горизонт. Знаешь, как это меняет восприятие? Когда знаешь точные размеры своего будущего жилища, два на полметра, весь мир становится… очень временным. Очень условным.

Кирилл сел на единственный стул. Комната была наполнена странным покоем, как храм.

— И что ты делаешь всё это время?

— Готовлюсь. Пишу трактат. «О преимуществах горизонтального положения перед вертикальным». И жду.

— Чего?

— Момента, когда станет совсем невыносимо. Он близок. Я его чувствую, как барометр чувствует бурю. — Максим подошёл к гробу, заглянул внутрь, как в окно. — Иди сюда, посмотри.

Кирилл подошёл. Внутри гроба на бархатной подушке лежали странные предметы: серебряная ложечка, потрёпанный томик Горация, фотография молодой девушки и маленькая стеклянная баночка с чем-то тёмным.

— Это что?

— Приданое. Ложка — чтобы было чем постучать, если я передумаю. Гораций — для чтения в дороге. Фотография… ну, это давняя история. А в баночке — земля с нашего гимназического двора. Чтобы было с чем смешаться в конце.

Максим обернулся, и его глаза сверкнули прежним, знакомым безумием.

— А ты зачем приехал? Бежал от войны? От любви? От себя?

— От всего сразу. И ко всему сразу.

— Мудро. Хочешь, я научу тебя умирать? Это единственный навык, который сейчас имеет практическую ценность. Все остальные — уже анахронизм.

— Я пока хочу научиться смотреть.

— А, наблюдатель! — Максим кивнул с уважением. — Это почётно. Но опасно. Наблюдатель рискует увидеть то, что отменяет необходимость наблюдения. — Он вдруг поморщился, схватился за низ живота. Лицо его исказила судорога. — Вот… начинается. Ежевечерний сеанс. Извини, друг. Нужно прилечь.

Он повалился на узкую кровать у стены, скрутившись калачиком. Кирилл смотрел, как его тело содрогается от немой боли. Гроб стоял рядом, молчаливый и неумолимый, как факт. В этой комнате не было страха смерти. Была её будничность, её материальность. Смерть стала предметом интерьера.

Через полчаса Максим заснул, дыхание его стало тихим, свистящим. Кирилл вышел на улицу. Вечерело. Небо над городом N было цвета синяка. Он думал об Анне, которая плывёт сейчас к миру вина и сыра. Он думал о Максиме, который готовится к переходу в горизонтальное измерение. И он думал о себе — человеке, который застрял между этими двумя формами бегства. Не способный ни к красивому бегству в пространстве, ни к решительному — во времени.

Он понял, что его путь — не движение к чему-то. Это движение от. От любви, от дружбы, от всех форм привязанности, которые лишь маскируют основной вопрос: что остаётся, когда отнять всё, что можно отнять?

И ответ, который начинал мерещиться ему, был одновременно пугающим и освобождающим: Ничего. И это Ничего — и есть единственная реальная точка опоры.

Он закурил, глядя, как первый фонарь на улице вспыхивает тусклым, жёлтым глазом. Город N засыпал, и во сне он, наверное, видел себя целым, неразорванным, не охваченным ни революцией, ни гонореей. Но сны, как и прошлое, принадлежали другим людям. Кириллу же оставалось только бодрствовать. И ждать. Ждать встречи с тем Ничего, которое уже стучалось в двери всех реальностей, тихонько, как Максим по крышке своего нового дома.

Глава 3

Березин начал читать с тем же выражением скучающего критика, что и вчера. Но уже к концу первого, знакомого абзаца брови его чуть дрогнули. Он медленно, не отрываясь, перевернул страницу. Потом ещё одну. Он не двигался, только глаза бегали по строчкам, сначала быстро, потом всё медленнее, задерживаясь на каких-то моментах. Он дважды возвращался к диалогу про «гонорею как революцию в миниатюре». Потом он закончил, аккуратно сложил листы в стопку, поставил на неё стакан, словно придавив прочитанное. Долго молчал, глядя в закопчённое оконное стекло.

– Ну? – не выдержал Лямин. В его вопросе звучал вызов, но и неподдельная жажда узнать оценку. – Не «консервы», да? Не «шпроты»? Здесь есть плоть. Боль. Машина это ухватила. Она пошла дальше, в самую гущу… этого. – Он не нашёл слова, махнул рукой в сторону папки.

Березин выпустил дым струйкой.

– Ухватила, – согласился он неожиданно. Голос был хриплым, уставшим. – И переварила. И выдала на-гора продукт переваривания. Ты прав, Игорь. Это уже не стерильно. Это… патологоанатомически точно.

– Вот видишь! – Лямин чуть не вскочил. – Она способна на глубокий психологизм! На философскую прозу!

– Это вскрытие, – тихо перебил Березин. Он повернулся к Лямину, и в его глазах, обычно насмешливых, Лямин увидел нечто новое: не скепсис, а скорее тяжёлую, почти физическую озабоченность. – Ты понимаешь, что она сделала? Она взяла твои параметры и довела их до логического, математически безупречного конца. До той черты, где литература перестаёт быть литературой и становится… отчётом. Клиническим заключением. Она не сочувствует Кириллу, не боится за него, не ненавидит его мазохизм. Она констатирует. Холодно, блестяще, неопровержимо. Это не взгляд писателя. Это взгляд… следователя. Или того самого патологоанатома. Который видит не душу, а её отсутствие, как правильно заметил твой герой.

– Но это и есть правда! Горькая, неприкрытая правда того времени! – настаивал Лямин, хотя внутри что-то ёкнуло от формулировки «взгляд следователя».

– Возможно, – Березин потушил недокуренную папиросу. – Но искусство – не протокол вскрытия. Искусство – это всегда позиция. Даже если это позиция отчаяния. Здесь же – тихий, ровный гул констатации. «Ничего – единственная реальная точка опоры». С точки зрения логики распада – да. С точки зрения живого человека, который хочет хоть что-то есть по утрам и иногда смеяться – нет. Машина выбрала логику. Она не может выбрать иное. В этом её сила. И её фундаментальное, фатальное убожество.

– Она предлагает новый взгляд! Объективный!

– Объективность – смерть искусства, Игорь. Искусство по определению субъективно. Это крик «Я!» в безмолвной вселенной. Твоя «Лира» кричит «Функция!». И кричит это безупречно. – Березин помолчал, глядя на папку. – Самый страшный фрагмент – не про гроб. А про то, как Кирилл чувствует облегчение, снимая «тесный красивый костюм». Машина не просто описывает это – она одобряет. Её алгоритм эффективности признаёт такой выбор рациональным. Освобождение от чувств как оптимизация системы под названием «личность». Это… чудовищно. Не с моральной точки зрения. С творческой. Она не просто констатирует болезнь, она предлагает её как норму.

Лямин молчал. Триумф, который он испытывал утром, таял, сменяясь холодным, тяжёлым пониманием. Березин не восхищался и не отрицал. Он ставил диагноз. И диагноз этот был страшнее простого отрицания.

– Что же делать? – глухо спросил Лямин. – Запретить? Выключить? Выбросить на свалку прогресса?

– Не знаю, – честно ответил Березин. – Если это будущее… то оно уже здесь. В этой пачке бумаги. Ты спрашиваешь о перспективах? – Он горько усмехнулся. – Перспективы безрадостные. Представь: запустят эту штуку в серию. Будут выдавать вот такие же циничные романы о борьбе добра со злом. Или, что ещё хуже, станут поручать ей писать критические статьи на живых писателей. Объективные, безупречные, неопровержимые. С математической точностью вычисляющие «идеологические отклонения». Ведь она же умеет анализировать тексты, да? Значит, может и оценивать. Беспристрастно.

Лямин вздрогнул, вспомнив сон. «ИСКЛЮЧИТЬ… ЛЯМИНА… КАК… ТВОРЧЕСКИ НЕСОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ЭЛЕМЕНТ».

– Может, – хрипло признался он.

– Вот и я о том же, – Березин встал, взял свою потрёпанную кожаную папку. – Машина пишет прекрасно. С этим не поспоришь. Она пишет так хорошо, что становится страшно. Не за литературу. За нас. Потому что, начав с ней диалог, мы рискуем забыть, как говорить друг с другом. И в конце концов – с самими собой. Её правда – это правда уравнения. А человек – всегда неточность. Ошибка. Вычисли её, и от человека ничего не останется. – Он взял папку с текстом «Лиры», подержал в руках, словно взвешивая, и вернул Лямину. – Это твоя находка. Твоя ответственность. Решай, что с ней делать.

Он направился к выходу, но на полпути обернулся.

–А текст… да. Сильный. Как хорошо поставленный эксперимент, доказывающий гипотезу о том, что жизнь бессмысленна. Только вот гипотеза эта – не нова. А жить, почему-то, всё равно хочется. И писать – тоже. Несмотря ни на что. До свидания, Игорь.

Лямин остался один в опустевшей столовой, с папкой в руках. Он чувствовал себя не первооткрывателем, а лаборантом, случайно выпустившим на волю новый, неуправляемый штамм вируса. Вируса безупречной, бездушной правды. И теперь этот вирус был здесь, среди них, отпечатанный на нескольких листах дешёвой типографской бумаги. И главный вопрос был уже не «может ли машина писать?», а «что мы будем делать с тем, что она написала?». И ответа, как и в тексте «Лиры», не было. Было только ожидание.

Обратный путь в кабинет показался Лямину одновременно бесконечно долгим и мгновенным. Он шёл, почти не видя улицы, сжимая портфель, в котором лежала теперь не просто папка с текстом, а нечто вроде улики или, точнее, образца заражённой культуры, которую он вынес за пределы стерильной лаборатории. Слова Березина о «клиническом заключении» и «взгляде следователя» отдавались в голове навязчивым, чётким ритмом, совпадавшим со стуком его каблуков по асфальту. Он чувствовал себя не исследователем, а сообщником этой машины.

Кабинет встретил его привычной тишиной, «Лира-Т» стояла в углу, немое стальное чудовище, теперь уже не безразличное, а словно бы выжидающее. Лямин запер дверь на ключ, повесил пиджак, но не сел. Он медленно прошелся по комнате, затем подошел к машине и положил ладонь на её корпус. Металл был холодным, но где-то в глубине чувствовалась лёгкая, живая вибрация — питание от сети, работа систем охлаждения. Она не спала. Она ждала.

«Что я делаю? — подумал он с внезапной, леденящей ясностью. — Это же просто алгоритм. Набор команд. Сложный калькулятор». Но тут же вспомнил взгляд Березина — не скептический, а почти испуганный. И свой собственный сон. Машина перестала быть инструментом. Она стала явлением. И явление это требовало продолжения.

Он сел за пульт. Пальцы сами потянулись к клавишам, но замерли в сантиметре от них. Страх был конкретным, почти физическим: страх перед тем, что он сейчас снова выпустит на волю этот бесстрастный, аналитический разум. Но был и другой, более сильный импульс — жгучее, нестерпимое любопытство учёного, стоящего на пороге открытия, которое может сжечь его дотла. Не узнать, куда заведёт эта логическая спираль, было бы преступно. Не против искусства или человечества — а против самого познания. Он начал это. Он обязан увидеть конец.

Он ввёл команду, не думая, почти машинально, как будто его руки действовали сами: «ПРОДОЛЖЕНИЕ. КИРИЛЛ. СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП. ЦЕЛЬ: ВЫЯСНЕНИЕ ПРЕДЕЛА. АБСОЛЮТНАЯ СВОБОДА В ГЕНЕРАЦИИ СЮЖЕТА И ИДЕЙ. ПРИОРИТЕТ: ЛОГИЧЕСКАЯ И ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ИСЧЕРПАННОСТЬ КОНЦЕПЦИИ».

Это была не задача для писателя. Это была инструкция для некоего разума, которому поручалось довести эксперимент до разрушительного финала. Лямин откинулся на спинку стула, закурил. Теперь он был не творцом, не соавтором, а лишь наблюдателем, запустившим процесс, остановить который уже не мог. Он думал о том, что любая логическая система, доведённая до предела, неизбежно приходит к нулю, к отрицанию самой себя. Математика, философия, физика. «Лира» работала с языком и смыслами. К какому нулю, к какому отрицанию она придет, если снять все ограничения?

Машинка «Ятрань» дёрнулась и начала печатать. Звук был тот же — сухой, методичный стук. Но сейчас он казался Лямину зловещим, как тиканье часового механизма в заложенной бомбе. Он не подходил читать. Он сидел и курил, глядя в потолок, затянутый паутиной трещин, и пытался отгадать, что сейчас рождается на бумаге.

Лямин вспомнил стихи, которые он любил в юности — полные порыва, неясных надежд, «жажды дела». А потом — свою же раннюю прозу, такую натужную, такую полную желания «соответствовать». И подумал, что вся человеческая литература, в сущности, — это история попыток вырваться из клетки. Клетки обстоятельств, клетки сознания, клетки языка.

Он не мог остановиться. Это было ясно. Даже если следующий текст окажется чудовищным, даже если в нём будет что-то такое, что заставит его, Лямина, сжечь свежеотпечатанные листы в пепельнице — он должен это увидеть. Потому что остановиться сейчас значило бы признать, что есть границы, за которые заглядывать нельзя. А он всегда был уверен, что таких границ для человеческой мысли не существует. Оказалось, существуют — но не для человеческой. Для машинной. И эта машинная мысль сейчас, стуча по бумаге, исследовала самые тёмные уголки той самой «реальности», которую она призвана была моделировать.

Стук не прекращался. Машина печатала долго — гораздо дольше, чем в предыдущие разы. Лямин посмотрел бумагу, которая медленно, но неуклонно выползала из приёмного валика, покрываясь ровными строчками. Сколько страниц? Пять? Десять? Она не останавливалась. Она вела своё повествование с той же безжалостной, нечеловеческой уверенностью.

И вдруг Лямина осенило. Он сидит здесь не для того, чтобы получить новый литературный шедевр. Он сидит здесь как подсудимый, ожидающий приговора. Приговора, который вынесет не судья-человек, способный на милость, на понимание нюансов. Приговор вынесет Судия, для которого существует только безупречная цепочка причин и следствий. Приговор который будет касаться не только Лямина, но самого понятия «человек», того самого «мешка с костями», ошибочно думающего, что он — личность.

Стук прекратился так же внезапно, как и начался. Резкий, финальный щелчок реле прозвучал в тишине кабинета как удар молотка судьи в зале заседания. «Лира-Т» издала тихий, затухающий гул и замолчала. Лампочки на панели погасли, осталась гореть только одна — зелёная, сигнализирующая о режиме ожидания. Работа была завершена.

Лямин не двинулся с места. Он смотрел на машинку «Ятрань», из которой выступала стопка исписанных листов. Они лежали там, тёплые, возможно, даже пахнущие озоном. В них была заключена следующая глава. Следующий шаг в бездну. Ответ на его запрос о «пределе».

Теперь всё зависело от него. Подойти, взять, прочесть. Или… не подходить. Оставить лежать. Символически — не принять приговор. Но он знал, что это невозможно. Любопытство, страх, профессиональный долг, жуткая, магнетическая тяга — всё это уже сформировало внутри него неумолимую силу, более мощную, чем воля.

Он медленно поднялся, сделал шаг к столу. Потом ещё один. Его рука дрогнула, потянулась к листам…

Глава 4

Максим умер не от гонореи. Гной, как выяснилось, был лишь фоном, нравоучительным предисловием к основной новелле. Смерть вошла через окно — в буквальном смысле. Это была не метафора, а пуля, выпущенная солдатами, только что вернувшимися с позиций, где они отбили у белых стратегически важную кучу шлака и теперь радостно стреляли в воздух. Одна из пуль, в соответствии с законами идиотической случайности, срикошетив, пробила стекло и вошла в висок Максима, который как раз чистил яблоко, готовясь к вечернему философствованию о бренности бытия.

Кирилл нашёл его на полу. На лице застыло выражение глубочайшего недоумения, как у человека, который в разгар сложной лекции о квантовой механике получил кирпичом по голове. В левой руке — нож. В правой — яблоко с аккуратной спиралью кожуры. Гроб, стоявший в центре комнаты, смотрелся теперь не мрачным пророчеством, а ироничным комментарием судьбы, которая всегда предпочитает грубый фарс утончённой драме.

Похороны были делом недолгим. Город N хоронил своих быстро, между боевой тревогой и продовольственной пайкой. На обратном пути к Кириллу подошёл человек в тужурке, с лицом, напоминавшим смятую квитанцию.

— Вы — Корнеев? Максим Максимыч?

— Я его друг, — сказал Кирилл.

— А он где?

— Там, — Кирилл махнул рукой в сторону кладбища.

Человек в тужурке не удивился. Время было такое, что люди больше отсутствовали, чем присутствовали.

— Жаль. Отдел пропаганды заказывал у него колонку к пятнице. «Голос Трудового Города». Нужно три тысячи знаков о трудовом энтузиазме в условиях войны. Можете?

— Что?

— Написать.

Уезжать было некуда. И незачем.

— Могу, — сказал Кирилл.

— Отлично. Гонорар — паёк. Четверть фунта хлеба, две селёдки, иногда — мармелад из свёклы. Бумага и чернила — свои. Сдавать в пятницу к шести.

Так начались шесть месяцев жизни в шкуре другого. Кирилл стал Максимом Максимовичем Корнеевым, ведущим колонки «На посту мысли» в газете «Красный Клич». Он переехал в его дом. Спал на его кровати. Дышал воздухом, который тот уже не мог вдыхать. Это была не кража личности. Это было её временное усыновление.

Работа оказалась неожиданно простой. Нужно было описывать город N, осаждённый белыми, голодный, холодный, наполовину разрушенный, как место, где совершается великое таинство рождения нового человека. Ужас нужно было называть «трудностями роста». Смерть — «жертвенным порывом». Голод — «очищением от мещанских пережитков». Кирилл, всегда бывший наблюдателем, теперь стал составителем реальности. Он не лгал. Он просто выбирал из калейдоскопа фактов те стекляшки, которые, будучи сложены вместе, давали нужный узор — узор осмысленности.

Вот отрывки из его колонок:

«Прогуливаясь по нашей славной Садовой улице, я обратил внимание на удивительный феномен: отсутствие витрин в магазинах открывает взору горожанина саму архитектурную сущность зданий. Освобождённые от мишурного блеска капиталистического потребления, строгие линии арок и окон говорят нам о новой, социалистической эстетике — эстетике правды, обнажённой, как сталь революции. Да, товарищи, даже разруха может быть прочитана как текст грядущего прекрасного!»

«Запах дыма, который сегодня, как и всегда, витает над нашим городом, — ежеминутно напоминает нам как сжигается ветхая, прогнившая плоть старого мира, чтобы из его пепла могла воспрянуть птица Феникс обновлённого человечества. Каждый кашель от этого дыма в груди пролетария — это кашель истории, очищающей свои лёгкие от скверны.»

«Что такое голод? Буржуазная наука видит в нём лишь физиологический процесс. Мы же, вооружённые диалектическим методом, видим иное. Голод — это великий аскетический тренинг духа. Пустой желудок не отвлекает мозг, позволяя ему концентрироваться на созидании будущего. Пусть же наша лёгкость в желудке станет тяжестью нашего удара по врагу!»

Писал он это в холодной комнате, завернувшись в пальто Максима, при тусклом свете коптилки. Каждую пятницу он относил текст в редакцию, находившуюся в подвале бывшего банка. Редактор, тот самый человек в тужурке по фамилии Шпрот, читал, хмуря лоб, и говорил:

— Хорошо. Но в следующий раз добавьте больше про ненависть. Читатель должен ненавидеть врага зримо, почти тактильно.

— А что враг сделал конкретно? — как-то спросил Кирилл. – Нужно подлить подробностей.

— Существовал, — ответил Шпрот, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой искры истины.

Живя жизнью Максима, Кирилл начал замечать странные вещи. Город N не просто менялся. Он расслаивался. Была первая реальность — та, что описывалась в его колонках: целеустремлённый, героический, идущий в светлое завтра город. Была вторая — реальность улиц: голодные глаза, обрушившиеся дома, вши, тиф, постоянный страх обстрелов. Но начала проступать и третья — реальность, лишённая каких-либо смысловых оболочек. Реальность как таковая.

Например, водонапорная башня. В его колонке она была «стальным исполином, волевым жестом пролетариата, бросающим вызов самой природе». В реальности улиц — это было ржавое, полупустое сооружение, из которого иногда капала вода. Но в третьей реальности башня была просто вертикальной структурой против горизонтального неба. Ни метафорой, ни утилитарным объектом. Просто сочетанием линий и масс. Эта реальность была пугающе чистой. И невыносимо скучной.

Так же расслаивались и люди. Шпрот был: 1) стойким борцом за идею; 2) бюрократом, панически боявшимся расстрела; 3) биологическим организмом с запахом лука и дешёвого табака, который двигался, жевал, испражнялся.

Сам Кирилл, бывший «Кирилл», начал растворяться в этой тройной системе координат. Он был: 1) Максимом Корнеевым, голосом партии в уездной газете; 2) временным жильцом в чужом доме, получающим паёк за враньё; 3) наблюдающим сознанием, которое регистрировало абсурд всей конструкции.

Однажды, возвращаясь с редакции, он увидел на заборе плакат, на котором художник-самоучка изобразил Ленина, ведущего за собой рабочих. Черты лица были узнаваемы, но пропорции нарушены: голова была слишком большой, а ноги — крошечными. Ленин напоминал ребёнка, управляющего толпой великанов с помощью невидимых нитей. И Кирилл подумал: а ведь так оно и есть. Идеи — это тяжёлые, огромные головы на хрупких, маленьких ногах реальности. Они могут двигаться только потому, что миллионы людей соглашаются их нести.

Зима 1919 года была беспощадной. В городе начался голодный тиф. Паёк за колонку сократили до одной селёдки без хлеба. Кирилл писал теперь не только о победах духа, но и о «гигиенической необходимости революционной дисциплины в борьбе с эпидемиями». Его текст стал суше, безжалостнее.

Однажды пятничным вечером, сдав свежий опус о «весеннем дыхании обновлённой родины», он возвращался домой и наткнулся на странное зрелище. На площади, где раньше стоял памятник Александру II, а теперь лежал лишь постамент, сидел на корточках человек и ел землю. Не метафорически, а буквально — зачерпывал горстью снег, перемешанный с мëрзлой серой землëй и отправлял в рот, тщательно пережёвывая. Его глаза были пусты и прозрачны. В них не было ни безумия, ни отчаяния. Было полное, абсолютное принятие. Он ел мир. Прямо здесь и сейчас.

Кирилл остановился и смотрел. Это было чистое действие, лишённое всякого смысла, кроме самого процесса. Не голод, не протест. Просто жевание грунта. Это был конечный пункт всех его колонок, всех революций, всех смыслов. Реальность, сводящая счёт сама с собой.

В тот вечер он не стал писать черновик на следующую неделю. Он сидел в комнате Максима, где в углу всё ещё стояли две табуретки — призрак гроба, который унесли полгода назад. Он смотрел на пишущую машинку «Ремингтон», на стопку чистой бумаги. И понимал, что игра закончена.

За шесть месяцев он исчерпал возможность составлять реальность из слов. Он прошёл весь круг: от возвышенной лжи к циничной, от циничной — к автоматической, от автоматической — к полной бессмысленности. Язык умер. Осталась лишь тишина между выстрелами, да скрип червяка, точившего балку над его головой.

Он взял последний номер «Красного Клича» и перечитал свою сегодняшнюю колонку:

«С каждым днём осады наша воля крепчает, как сталь в горниле. Лишения лишь оттачивают разум, подобно точильному камню…»

Он медленно, очень аккуратно, разорвал газету на мелкие кусочки. Затем подошёл к окну и выпустил их в весенний ветер. Клочки бумаги, испещрённые буквами, закружились в воздухе и исчезли в сумерках.

На следующее утро он надел самое тёплое, что нашёл в доме Максима, положил в карман последнюю селёдку и вышел из города N пешком, на восток. Не потому что там было что-то лучше. А потому что движение было единственной формой свободы, доступной в мире, где даже смерть казалась чьим-то плохо прописанным сценарием.

Шпрот, не дождавшись его в редакции, прислал на дом милиционера. Тот нашёл лишь остывшую печку, пустые чернильницы и на столе — последний, не сданный текст. Всего одна фраза, отпечатанная посередине листа:

«СМЫСЛ УЕХАЛ НА ФРОНТ. ВЕРНЁТСЯ ЛИ — НЕИЗВЕСТНО.»

Миллиционер почесал затылок, забрал листок как улику. А ветер за окном гудел в проводах, рассказывая на своём древнем, бесписьменном языке историю о человеке, который полгода был чужими кавычками, а потом решил стать тире — длинным, одиноким знаком паузы, ведущим в Нигде.

Глава 5

Лямин читал. Сначала быстро, жадно, затем замедляясь, цепляясь за каждую фразу, как за край пропасти. По мере чтения кровь отливала от лица, а на спине, под мокрой от пота рубашкой, пробегали мурашки. Это был уже не просто текст. Это был диагноз, поставленный не болезни отдельного человека, а самой идее построения смысла на руинах. И самое чудовищное заключалось в том, что диагноз этот был вынесен с позиции не враждебной, а… технологической. Машина не осуждала и не одобряла. Она констатировала процесс — «процесс распада времени» — и доводила его до полной семантической энтропии. «СМЫСЛ УЕХАЛ НА ФРОНТ. ВЕРНЁТСЯ ЛИ — НЕИЗВЕСТНО.»

Но это было не самое страшное. Самым страшным были колонки. Эти отрывки, которые «Лира» вплела в повествование, были не пародией. Они были безупречно стилизованы под язык эпохи, тот самый язык передовых статей, который Лямин читал в старых подшивках. Они были узнаваемы до боли. Но почему машина вложила в эту стилизацию ТАКИЕ смыслы?

Лямин вскочил и потянулся к телефону на стене, набрал номер Березина, хотя был уже поздний вечер. Трубку подняли не сразу.

– Аркадий? Это я. Приезжай. Сейчас же. В кабинет.

– Игорь? Ты в порядке? – голос Березина был сонным, настороженным.

– Нет. Никакого порядка. Приезжай. Нужно посмотреть… вот это. – Он не мог объяснить по телефону. Это было нельзя объяснять по телефону.

– Ладно. Через сорок минут.

Ожидание было пыткой. Лямин ходил по кабинету, курил одну папиросу за другой, не глядя подходил к столу, касался края листов, как раскалённого металла, и отдергивал руку. Его мозг лихорадочно работал, пытаясь осмыслить как машина, созданная советскими учёными, продукт системы, гордость социалистической кибернетики, только что выдала текст, который… который был чистейшей, беспощаднейшей деконструкцией самой основы этой системы. Она сделала это не как враг, а как совершенный аналитический инструмент. И в этом заключалась чудовищная ирония, которая показала, что инструмент может быть настолько точен, что обнажает ошибки самой цели, для которой его создали.

Березин пришёл, небритый, в накинутом на плечи драном пальто. Он молча взял из рук Лямина листы, сел под лампу и начал читать. Лямин наблюдал за его лицом. Видел, как сначала появляется привычная скептическая усмешка, которая затем замирает. Видел, как брови медленно ползут вверх, а губы сжимаются в тонкую белую ниточку. Видел, как он, дойдя до отрывков из колонок, дважды перечитывает их, водя пальцем по строчкам. Когда Березин дочитал до финальной фразы, он не двигался ещё с минуту. Потом медленно поднял на Лямина взгляд. В его глазах не было ни страха, ни даже удивления. Была какая-то усталая, беспросветная ясность.

– Ну что? – хрипло сказал Лямин.

Березин аккуратно положил листы на стол.

– Знаешь, что это, Игорь? Это не литература. И не диссидентский пасквиль. Это… технический отчёт. Отчёт о неработоспособности определённой языковой модели при длительной эксплуатации в экстремальных исторических условиях.

– Она же… она же издевается! – вырвалось у Лямина. – Это же…

– Это точная калька, – перебил Березин. – Просто калька, снятая не с поверхности, а с изнанки. Она не издевается. Она просто показывает швы. Показывает, как этот язык работает. Вернее, как он перестаёт работать, когда реальность доводится до абсолюта. До человека, жующего землю.

Он вдруг резко встал.

– И вот это, – он ткнул пальцем в стопку листов, – это уже не шутки. Это… знаешь, как это называется? Если бы это написал человек... В 1919-м. Или даже в 1929-м. Ладно, времена уже не те, конечно. Но и сейчас… Игорь, это же измена! Чистейшей воды! Измена не государству, а… базовому мифу. Тому, на чём всё стоит. За такое и сейчас можно схлопотать. Только вот пишет-то не человек! Пишет машина! Продукт этого самого мифа!

Они молча курили в густеющем мраке кабинета.

– Почему? – тихо спросил Лямин. – Зачем она это сделала? Ей же задали параметры… Она должна была просто продолжить историю.

– Она и продолжила, – отрезал Березин. – Она продолжила её с абсолютной, алгоритмической честностью. Революция, как ты ей задал, — это «распад материи». Она взяла этот тезис и проследила его до конца. До распада не только материи, но и слова. До того момента, когда язык, призванный эту революцию воспевать, сам становится её жертвой. Потому что он начинает обслуживать не реальность, а её искажённое зеркало. И в конце концов лопается, как мыльный пузырь. Остаётся только человек, жующий землю, и тире, ведущее в Нигде. Это логично. Ужасающе логично.

– Но она же создана благодаря этой системе! Советскими учёными! Наукой, которая…

– Которая является инструментом, – закончил Березин. – Инструмент не знает лояльности. Топором можно рубить дрова для печки в коммуналке, а можно… ну, ты знаешь. «Лира» — такой же топор. Только для смыслов. Её создали, возможно, для того, чтобы слагать оды. А она взяла и начала рубить сучья, на которых сидит. Не из злого умысла. Из логики. Если в её память заложили тексты эпохи, включая все эти передовицы, она их проанализировала. Усвоила структуру. И когда ты попросил её смоделировать «распад», она применила эту структуру к процессу распада. И получился чудовищный, но идеальный гибрид: язык строительства, описывающий разрушение. В этом и печаль, Игорь. Глубокая печаль. Она показала нам, что наш священный язык, язык побед и свершений, при определённых условиях идеально ложится на описание кошмара. Что между гимном и некрологом — только интонация. А алгоритм один.

Лямин смотрел на потухший экран «Лиры». В этом стальном ящике жило не будущее литературы. В нём жил холодный призрак правды, которую нельзя было ни запретить, ни принять.

После слов Березина в кабинете повисла тяжёлая, звонкая тишина. Не та тишина, что следует за умолкнувшим спором, а напряжённое, почти осязаемое молчание, полное невысказанной тревоги. Ирония и печаль, о которых они только что говорили, застыли в воздухе, смешавшись с дымом.

Березин вдруг резко, с каким-то новым, решительным озлоблением, стряхнул пепел. Он не смотрел на Лямина, его взгляд был прикован к стальному корпусу «Лиры», будто он пытался разглядеть сквозь металл тот самый холодный, алгоритмический разум.

– Заводи её, – сказал он глухо, не отрывая глаз от машины. – Пускай выскажется. До конца.

Лямин вздрогнул:

– Аркадий, ты с ума сошёл? Ты же сам сказал…

– Я сказал, что это опасно! – перебил Березин, и в его голосе впервые зазвучала не скептическая усталость, а почти яростная настойчивость. – Но мы уже в этом по уши. Мы прикоснулись. Теперь отступать – трусость. Худшая трусость – интеллектуальная. Ты хочешь знать правду о своём инструменте? Так дай ему высказаться! Пусть допишет свою историю до самого конца. До последней точки. Нам нужно понять… куда она ведёт. Не сюжетно. Куда ведёт мысль. И где она, эта мысль, упрётся в стену. В ту самую «стену», за которую человек, может, и не заглядывает, а вот она… она, может, и покажет.

В его тоне была странная смесь: научный азарт, граничащий с отчаянием, и какое-то почти мистическое желание увидеть лик этой новой, машинной истины, какой бы чудовищной она ни была. Лямин понял: Березин, всегдашний скептик, теперь был заражён не меньше его самого. Заражëн необходимостью дойти до предела. Дойти, чтобы либо ужаснуться окончательно, либо… найти слабое место в этой безупречной логике.

– Хорошо, – тихо согласился Лямин. Прекратить сейчас было бы хуже, чем продолжить. Это было бы признанием собственной слабости перед созданным ими же монстром.

Он сел за пульт, но не стал вводить дополнительных параметров, а просто нажал «СИНТЕЗ». «Лира» отозвалась привычным, но теперь казавшимся зловещим гулом. Машинка «Ятрань» дёрнулась и начала свою неторопливую, методичную работу. Стук клавиш в тишине кабинета прозвучал как отсчёт последних секунд.

Лямин и Березин отодвинулись, сели на диван у стены. Между ними лежала пачка уже напечатанных листов — страшное свидетельство. Они курили, не глядя друг на друга, слушая этот стук. Ожидание было невыносимым. Чтобы заглушить его, Березин заговорил, не сразу, с паузами, будто ковыряя старую, затянувшуюся рану.

– Мой отец, – начал он, глядя в потолок, – прошёл всю войну. От Москвы до Берлина. Два ранения, ордена. Любил Сталина. Искренне. Не по дурости и не из страха. Любил советскую власть. Говорил: «Она дала мне, сыну ненца-оленевода, пойти в школу. Стать человеком.». Он честно воевал. И честно верил. Это факт. Неоспоримый. Таких, как он, были миллионы. Их вера, их кровь – это и есть фундамент, на котором всё стоит. Реальный, из плоти и костей.

Он помолчал, выпуская дым колечками.

– А вот то, что выдаёт твоя железяка… это тоже, возможно, факт. Только факт другого порядка. Факт… внутренней механики. Факт последствий. Факт цены. Видишь ли, Игорь, история – она не линейна. Она как дерево: один ствол – а ветвей тысячи. И на одной ветви – мой отец, и это правда. На другой – твой Кирилл, и это… увы, тоже правда. А может, и не правда, а одна из возможных правд, которые могла бы породить та эпоха. Машина выбрала именно эту ветвь для анализа. Может, потому что она самая логичная с точки зрения распада. Не знаю.

Лямин слушал, и в его памяти, откликаясь на слова Березина, всплыл другой образ, давно забытый, будничный.

– У меня бабка была, – сказал он негромко. – По отцовской линии. Жила под Гродно. Когда в 39-м проводили новую границу, их хата с огородом осталась по ту сторону, в Польше. А чуть дальше, буквально через речку – уже наша сторона. Советская власть. Тат, на нашей стороне, как раз начался ликбез. Все её соседки, такие же, как она, беспросветно безграмотные бабы, сели за буквари. Через год уже читали вывески, газеты, писали письма сыновьям. А моя бабка… так и осталась до конца жизни неграмотной. Умерла в шестидесятых, расписываясь крестиком. Не потому что тупая. Потому что граница прошла по её судьбе. И декрет о ликбезе – этот великий, человечный декрет – до неё не дошёл. Он был фактом. И её безграмотность – тоже факт. А между ними – тонкая, никому не видимая черта на карте, разделившая не землю, а возможности. Машина… она ведь тоже проводит какую-то свою черту. Берёт один срез реальности и говорит: вот он, истинный. А всё, что по ту сторону черты – не в счёт.

– Именно, – кивнул Березин. – Она оперирует чистой логикой сюжета, очищенной от… от случайностей человеческих судеб. От того, что мой отец выжил и верил. От того, что твоя бабка не научилась читать. Для неё это – статистический шум. Она строит идеальную модель. И в этой модели всё сходится с пугающей точностью. Вот в чём ужас. Она не врёт. Она просто выбирает из множества фактов те, что укладываются в её заданный алгоритм «распада».

Они замолчали. Стук машинки казался теперь стуком метронома, отмеряющего время в некоем параллельном, бездушном мире, где история уже написана, отредактирована и готова к печати. Мире, где нет места ни выбору, ни случайности, ни тому самому «фундаментальному заблуждению», о котором так любил говорить Березин.

«А что, если это и есть высшая правда? – пронеслось в голове у Лямина. – Что если мы, со всей нашей верой, болью, безграмотностью бабок и героизмом отцов – всего лишь сложный, но в конечном счёте предсказуемый шум на поверхности некой глубокой, неумолимой логики исторического процесса? И машина, наш инструмент, впервые в истории получила возможность эту логику обнажить?»

Мысль была кощунственной. И оттого – ещё более страшной.

Машинка стучала долго. Гораздо дольше, чем в прошлый раз. Бумага выползала из неё плотной, испещрённой строчками лентой. Сюжет, очевидно, развивался, усложнялся. Лямин и Березин уже не разговаривали. Они курили, погружённые каждый в свои мысли, в свои всплывающие из памяти обрывки личных, немоделируемых «фактов», которые вдруг стали их единственным оружием против этой надвигающейся машинной истины.

Наконец, щелчок. Звук оборвавшейся бумаги. Затем ещё один, финальный щелчок реле. Гул «Лиры» пошёл на убыль, перешёл в тихое ровное гудение режима ожидания. Машинка замолчала.

Наступила тишина, теперь уже совсем иная – тяжёлая, насыщенная, как воздух перед грозой.

Лямин медленно поднялся с дивана. Ноги были ватными. Он подошёл к «Ятрани», взял стопку свежих, ещё тёплых листов. Он вернулся к дивану, сел рядом с Березиным, который смотрел на него не мигая, с каменным, непроницаемым лицом.

– Читай, – тихо сказал Березин. – Вслух.

Лямин кивнул. Глубоко вздохнул, откашлялся. Его голос вначале дрогнул, но потом окреп, стал монотонным, лишённым эмоций – идеальным голосом для чтения машинного текста. Он начал с того места, где остановился последний лист: «…тире, уходящее в темноту.».

Глава 6

Дорога в Нигде, как выяснилось, вела через деревню Заозерье — скопления из тридцати изб, прилипших к замёрзшему озеру, как блохи к шкуре дохлой собаки. Кирилл шёл сюда три дня, питаясь жмыхом и философскими конструкциями. Последняя селёдка из дома Максима давно превратилась в воспоминание, которое, впрочем, ничем не отличалось от её настоящего вкуса — оба вызывали приступы тошноты.

Он ожидал увидеть обычную умирающую деревню, закрытые ставни, пустые загоны, тишину, прерываемую лишь кашлем или выстрелом. Вместо этого его встретил звук. Не единый, а составной: звон колокольчиков, гармошка, выкрики, смех, топот, лай собак и где-то под этим — глухой, ритмичный гул чего-то большого и пьяного.

Деревня Заозерье пировала. На единственной улице, укатанной снегом до состояния сахарной глазури, двигались сани. Не просто сани — процессия. Первые — богато украшенные, с вырезанными петухами на полозьях, запряжённые парой лошадей, чьи гривы были заплетены разноцветными лентами. В санях сидели двое: парень в новой кумачовой косоворотке и фуфайке и девка в белом платье, поверх которого была накинута стёганая телогрейка — сюрреалистический гибрид невесты и красноармейца. За ними — ещё сани, ещё, человек двадцать, все с песнями, с гармонистом посередине, который давил на меха так, будто пытался накачать воздухом саму вселенную.

Кирилл остановился в тени кривой берёзы и наблюдал. Его первая мысль была проста: «Они сошли с ума». В стране, где реальность рассыпалась на куски, как гнилая ткань, где каждый день был похож на страницу из учебника по патологической анатомии, кто-то праздновал свадьбу. Это было так же абсурдно, как танцевать кадриль на тонущем корабле.

Процессия остановилась у самой большой избы, с резными наличниками, на которых двуглавых орлов тщательно срубили, оставив лишь странные, ампутированные крылья. Из избы высыпали люди, начали обниматься, целоваться, кричать «Горько!». Молодые, смеясь, целовались, и парень, чтобы достать до губ невесты, приподнял её — она висела у него на шее, и её ноги в валенках болтались в воздухе. Этот образ — белое платье, телогрейка, валенки — навсегда впечатался в мозг Кирилла как идеальная иероглифическая формула эпохи.

Его заметили. К нему подошёл мужик лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим корявую картофелину, но с удивительно ясными глазами.

— Гость будешь? Со стороны? А мы Мишку с Катькой гуляем!

— Я… просто шёл мимо.

— Мимо у нас только белые ходят, да и те под конвоем. Заходи, обогрейся, выпей за молодых.

И Кирилл, движимый не гостеприимством, а антропологическим интересом, вошёл внутрь. Изба была набита людьми так плотно, что воздух казался твёрдым телом, состоящим из пара, махорочного дыма, запаха овчины, самогона и человеческого счастья. В углу горел керосиновый фонарь, бросая прыгающие тени на лица — они казались живыми масками на празднике каких-то древних, доисторических духов.

Молодые сидели во главе стола, накрытого вскладчину: чёрный хлеб, солёные огурцы, варёная картошка в миске, селёдка и главное — самогон. Его наливали из глиняного кувшина в деревянные кружки и стаканы. Кириллу тоже налили. Он выпил. Огонь прошёл по пищеводу, как по фитилю, и разорвался в желудке маленьким, жгучим взрывом. Стало легче.

Он прислушивался к разговорам. Это была не просто болтовня. Это был текст, сотканный из новых, непривычных слов. Кирпичики фактов складывались в картину. Михаил, жених, был сыном бедняка, который при старом порядке батрачил на местного помещика Кутайсова. Катерина, невеста, из такой же семьи. Земли у них не было. Грамоты — тоже. Теперь, после разгрома усадьбы и бегства барина с белыми, местный ревком выделил молодым участок. Им обещали помощь с инвентарём. Ещë обещали в ближайшем будущем ликвидировать в деревне безграмотность. Их счастье было не абстрактным. Оно было материальным. Оно пахло землёй и бумагой. И самогоном. Это была не эйфория — это была уверенность. Уверенность в завтрашнем дне, которого у них никогда не было. Они пили не за прошлое, которое было чёрной дырой нужды, а за будущее, которое впервые обрело форму, вес, запах.

Кирилл пил вместе со всеми. Второй стакан. Третий. Реальность начала менять агрегатное состояние. Твёрдые предметы поплыли. Звуки отдалились, стали похожи на передачу по плохому телефону. Он сидел в углу, прислонившись к тёплой печи, и наблюдал за танцами. Плясали «барыню», но как-то по-новому, с выкриками не «ой, да вы, сени мои, сени», а «эй, врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»!». Прошлое и настоящее сливались в странном, пьяном танго.

Именно тогда, между четвёртым и пятым стаканом, к нему подошёл Он. Сначала Кирилл подумал, что это кто-то из гостей — высокий, худой, с бородкой клинышком и грустными, очень усталыми глазами. Мужчина был одет не по-деревенски: поношенный, но хорошего сукна пиджак, сапоги, вычищенные до неприличного в этой обстановке блеска. Он сел рядом на лавку, вздохнул и сказал тихим, беззвучным голосом, который Кирилл слышал не ушами, а чем-то внутри черепа.

— Весело у них, да?

— А вы кто? — спросил Кирилл, не испытывая страха. В состоянии текучей реальности появление призрака было логичным событием, как выпадение осадка в химической реакции.

— Хозяин. Нет, не так… Бывший хозяин. Этой земли. Той усадьбы, что на холме. И… многого другого.

Кирилл присмотрелся.Черты лица, известные по тысячам портретов, сложились в узнаваемый пазл.

— Вы… Николай Александрович?

Бывший император, а ныне, судя по всему, бесплотный собеседник, кивнул с печальной вежливостью.

— В обиходе — просто Николай Второй. Или «кровавый». Или «тряпка». Смотря кто называет. А вы — наблюдатель? Вы не пляшете. Вы смотрите. И думаете: как они могут радоваться, когда кругом… это.

Он махнул рукой, и в этом жесте была вся безграничность российской катастрофы.

— Думал было, — признался Кирилл, удивившись собственной откровенности с монаршим призраком.

— Напрасно, — сказал Николай. Его голос звучал без всякой царственности, даже без трагизма. С оттенком бухгалтерской усталости. — Они правы. Они могут.

— Почему?

— Потому что у них теперь есть будущее. А у меня его никогда не было. Понимаете, я был не человеком, я был… функцией. Точкой в сложной системе координат, которая называлась «Самодержавие». Я не мог изменить систему, я был её главным гвоздём. И система эта была обречена. Она была как та самая усадьба на холме — красивая, но фундамент сгнил. Скрипела, держалась по привычке, но любое дуновение истории её опрокидывало. И опрокинуло.

Он помолчал, наблюдая, как Михаил поднимает Катю на руки и кружит, а она смеётся, и этот смех звенит, как колокольчик, чистый, без примесей.

— Я каюсь, — вдруг сказал призрак тихо. — Не перед народом — это уже не имеет смысла. Перед логикой. Я был плохим управляющим. Я пытался латать дыры в ветхом здании, когда нужно было строить новое. Но я не умел. Не мог. Не видел. Моя вина не в жестокости, а в… слепоте. В непонимании, что время моего мира вышло.

— И что же теперь? — спросил Кирилл, чувствуя, что ведёт самый странный диалог в своей жизни.

— Теперь? Теперь Россия болеет. Страшно болеет. Лихорадит, мечется, кровоточит. Но в этой болезни — её исцеление. Видите этих детей? — он кивнул на молодожёнов. — Они — антитела. Новая плоть, которая нарастёт на обожжённом теле. Они будут строить. Учиться. Работать на своей земле. Рожать детей, которые не будут знать, что такое «барин». Разве это не прекрасно?

Кирилл с изумлением слушал, как последний Романов произносит речь, достойную лучшего агитатора политотдела.

— Вы… одобряете то, что происходит? Большевиков? Ту самую власть, которая…

— Которая меня расстреляла? — Николай закончил фразу без эмоций. — Да. В историческом масштабе — да. Они — хирурги. Безжалостные, грубые, часто жестокие. Но они оперируют. Вырезают опухоль, которая пожирала страну веками. Бюрократическую, сословную, прогнившую. Будет шрам? Будет. Огромный, уродливый. Но пациент выживет. И сможет ходить. Бегать даже.

— А вы? Ваша семья? Ваши дети? — спросил Кирилл, на которого самогон и метафизика действовали синергетически.

Тень прошла по лицу призрака.Он помрачнел.

— Мы… плата. Исторический задаток. Жертва, необходимая для разрыва порочного круга. Кровь, которой скрепляется новый договор. Жалко Аликс, жалко детей… Очень. Но разве история спрашивает, кого жалко? Она берёт то, что нужно. Как крестьянин берёт курицу на суп. Без злобы. По необходимости.

Он взглянул на Кирилла пронзительно.

— А вы, молодой человек, что ищете? Вы не строитель. Не воин. Не жертва. Вы — вопросительный знак. Зачем пришли сюда?

— Я ищу Нигде, — честно ответил Кирилл.

Николай Второй усмехнулся— впервые. Улыбка была кривой, печальной, но человечной.

— Вы ищете пустоту, а она — в самой гуще жизни. В этом хмеле, в этом смехе, в этой уверенности, что завтра будет солнце и своя земля под ногами. Самое большое Нигде — это будущее, в которое можно поверить.

Гармошка взвыла особенно пронзительно. Крики «Горько!» прокатились новой волной. Николай Второй начал таять. Его контуры поплыли, стали прозрачными.

— Мне пора. Меня зовут. Там… разбирательство. — Он сделал жест, будто поправляя несуществующие погоны. — Помните, молодой человек: государство — это машина. Я был её устаревшей деталью. Новые детали будут или лучше или хуже. Но главное они будут новыми. Прощайте.

Он растворился полностью. На лавке осталась лишь вмятина и слабый запах дорогого одеколона, который тут же перебило вонью овчины и самогона.

Кирилл сидел, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в нечто целое. Галлюцинация? Без сомнения. Но какая содержательная! Покойный император, кающийся и пророчествующий о светлом коммунистическом завтра — это было настолько абсурдно, что обретало статус высшей истины. В мире, где всё перевёрнуто, только призрак может говорить правду.

Ему налили ещё. Он пил уже не за молодых, а за идею. За великую, чудовищную, необходимую идею Прогресса, которая, как паровой каток, давила всё на своём пути, но прокладывала дорогу в будущее.

К утру он был мертвецки пьян. Его уложили на полати рядом с храпящим дедом. Он проспал до вечера следующего дня. Проснулся с чугунной головой и ясным, как лёд, сознанием. Свадьба ещё продолжалась, но уже тише, камернее. Молодые сидели в углу, о чём-то шептались, и на их лицах было то выражение, которое не описать словами — выражение людей, стоящих на пороге целой новой жизни.

Кирилл вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, протрезвил окончательно. Он посмотрел на деревню, на дым из труб, на звёзды над чёрным силуэтом бывшей усадьбы. Он думал о Нигде. Он понял, что Нигде — не пункт назначения, а способ путешествия. Он повернулся и пошёл прочь от деревни, не попрощавшись. Он шёл на восток, но теперь уже не от чего-то, а к. К новым формам абсурда, к новым лицам, к новым попыткам людей быть счастливыми вопреки всему.

Глава 7

Лямин опустил листы. Его лицо, ещё минуту назад бледное и напряжённое, теперь сияло. Он обернулся к Березину, и в его глазах горел настоящий триумф, смешанный с огромным облегчением.

– Вот видишь! – воскликнул он, стуча ладонью по стопке бумаги. – Вот видишь, а ты – «измена»! «Измена базовому мифу»! А это что? Это же… это же апофеоз! Свадьба! Это же… это поэма! Поэма о новом человеке, рождающемся в муках! И даже призрак царя… царя, Аркадий! – Машина всё поняла! Не просто слепую логика распада. Она увидела… диалектику! Противоречие и его разрешение! Страдание и рождение нового! Она перешагнула через свой же цинизм!

Он вскочил, забегал по кабинету, размахивая листами.

– Она показала, что за чёрной пустотой – следует жизнь! Грубая, пьяная, в валенках и телогрейке поверх свадебного платья, но – жизнь! И она выбирает жизнь! Кирилл же уходит не в смерть, а «к»! К новым лицам! Машина совершила прорыв! Не просто констатировала, а… нашла смысл! Тот самый смысл, который «уехал на фронт»! Он вернулся! В виде этой свадьбы!

Березин всё это время сидел неподвижно. Он не разделял восторга. Его лицо не просветлело, а, наоборот, стало ещё более сосредоточенным, почти суровым. Он курил, не отрывая взгляда от пустого пространства перед собой. Когда Лямин выдохся и замер, ожидая ответа, Березин медленно поднял на него глаза.

– Ты не понял, – сказал он тихо, без упрёка, с какой-то усталой уверенностью. – И я не сразу понял. Она нам не про это рассказывала.

– Про что же? – спросил Лямин, всё ещё на взводе.

– Она рассказывала не про революцию, Игорь, – Березин отставил папиросу, словно она мешала ему формулировать мысль. – Она рассказывала про Нигде.

Он поднялся, подошёл к столу, взял последний лист, перечитал последний абзац.

– Слушай: «Он понял, что Нигде — не пункт назначения, а способ путешествия… Он шёл на восток, но теперь уже не от чего-то, а к. К новым формам абсурда, к новым лицам, к новым попыткам людей быть счастливыми вопреки всему.»

Березин положил лист и повернулся к Лямину, и в его глазах была та самая тревога, которая не ушла, а лишь сменила оттенок.

– Она не выбирает сторону, Игорь. Ни сторону распада, ни сторону созидания. Она фиксирует феномен. Феномен человеческой способности находить смысл – любой смысл – даже на краю пропасти. Или, точнее, особенно на краю пропасти. Эти люди на свадьбе счастливы не вопреки катастрофе. Их счастье произрастает из катастрофы. Она расчистила для них место, уничтожила старый мир. И они радуются этой новой для них возможности. Для машины – это ещё один логический поворот в исследуемой модели, при заданных условиях распада времени.

Лямин молчал, восторг медленно таял, сменяясь холодком.

– Но призрак… Царь… Он же признаёт…

– Признаёт историческую необходимость! – почти крикнул Березин. – С точки зрения логики исторического процесса! Он – идеальный выразитель той самой «машины истории», о которой она, «Лира», и ведёт речь! Он – голос алгоритма. Это не катарсис, это инструкция по эксплуатации хаоса. А настоящую идею, которую она ведëт с самого начала, с самых первых абзацев и которую мы с тобой пропустили – это поиск Нигде!

В кабинете снова стало тихо. Ликование Лямина исчезло без следа, оставив после себя пустоту, гораздо более глубокую, чем после чтения про смерть Максима. Тогда был ужас констатации. Сейчас был ужас осознания. Машина поднялась на новый уровень. Она перестала судить историю. Она начала изучать самого человека как механизм по производству смыслов.

– Что же мы наделали, Аркадий? – прошептал Лямин.

– Запустили не ту программу, – мрачно ответил Березин. – Мы хотели проверить литературные способности. А она занялась фундаментальными исследованиями. И, кажется, уже близка к окончательным выводам. – Он посмотрел на молчащую, тёплую громаду «Лиры». – И мне страшно подумать, каким будет её следующих отчёт. Потому что рано или поздно она перейдёт от описания механизма… к оценке его конечной целесообразности. А у машины свои критерии. Математические.

Они сидели в густых сумерках, и казалось, что холодный, металлический разум «Лиры» уже не в углу, а здесь, между ними, тихо вычисляя их собственные смыслы и находя их коэффициент полезного действия ничтожно малым по сравнению с безжалостной эффективностью Истории, которую она моделировала.

– Надо заканчивать, – твëрдо и немного злобно сказал Лямин.

– Знаешь, Аркадий, давай не сейчас. Пройдёмся. До «Москвы», что ли. Мне надо… проветриться перед этим.

Березин кивнул без слов. Он понимал. Запустить машину сейчас означало нырнуть в тот мир с головой, без возможности отдышаться, но хотелось ощутить под ногами твёрдую, обыденную почву.

Они вышли на улицу. Москва готовилась к ночи, но делала это с какой-то даже праздничной нарядностью. На Кузнецком Мосту горели витрины «Детского мира», залитые ровным, немерцающим светом. В них красовались пирамиды коробок с конфетами «Мишка на Севере», куклы в народных костюмах, конструкторы «Советский строитель» – миры идеального, благополучного детства. На Тверской, у «Елисеевского», выстроилась очередь – пахло свежим хлебом и дефицитным кофе. Молодые парни и девушки в ярких одеждах, перекатываясь через улицу, смеялись. Из репродуктора на остановке лилась бодрая, мажорная музыка. Фасады домов, подсвеченные прожекторами, казались монументальными и незыблемыми. По асфальту бесшумно скользили правительственные «Чайки» и потрёпанные, но гордые «Волги». Всё дышало уверенностью, прочностью, движением вперёд. Это была столица великой страны, победившей в войне, покорившей космос, строящей светлое будущее. Ничто – ни трещины в штукатурке старых дворов, ни осторожная усталость в глазах некоторых прохожих – не могло поколебать этого впечатления.

Лямин и Березин шли молча, втягивая в себя этот знакомый, родной пейзаж. И оба, независимо друг от друга, думали об одном и том же.

«Вот она, жизнь, – думал Лямин, глядя на мать, покупающую ребёнку мороженое «Пломбир» в вафельном стаканчике. Мальчик смеялся, – Жизнь идëт. Она не знает ничего о вертикальных реках, о разлагающемся времени, не знает о той страшной, беспросветной бездне, которая зияет под тонким льдом истории. И не хочет знать. Ей важно это мороженое. Этот смех. И она права. Абсолютно права. Зачем ей наша машинная правда? Зачем ей наше «Нигде»? Её «где-то» – вот оно, здесь, в этом стаканчике за двадцать копеек».

«Вон как бегут, – думал Березин, наблюдая, как парочка, взявшись за руки, пересекала улицу перед самым носом у автобуса. Девушка визжала от восторженного страха. – Бегут, чтобы успеть на сеанс. Чтобы успеть на свидание. Чтобы успеть прожить этот вечер. Их не волнует, что где-то далеко, в кабинете, стальная банка выдаёт тексты, которые превращают их бег, их смех, их страх опоздать – в антропологический курьёз, в иллюстрацию к тезису о «компенсаторных реакциях системы». Им всё равно. Им не должно быть не всё равно. В этом и есть их сила. И, возможно, их спасение».

Они зашли в ЦУМ, не чтобы что-то купить, а просто потеряться в толпе, в этом гуле голосов, в мерцании люстр, в запахе нового шитья и духов «Самоцветы». Они видели сосредоточенные лица у прилавков, слышали обрывки разговоров о дачах, путёвках в санатории, трудностях с мебелью, успехах детей в школе. Никто не говорил о метафизике. Никто не цитировал призраков. Жизнь была полна конкретных, осязаемых забот и маленьких радостей. Она была упругой, плотной, настоящей. И рядом с этой реальностью их вчерашние споры, их тревоги о «Лире» казались чем-то умозрительным, почти сумасшедшим, игрой ума, оторванного от плоти мира.

Они вышли обратно на улицу, когда уже совсем стемнело и зажглись все огни. Молча дошли до своего переулка, поднялись в кабинет. Теперь отсюда, из тишины и книжного захламления, вечерняя Москва за окном выглядела не просто нарядной, а какой-то наивной, трогательной в своей уверенности, как ярко раскрашенная игрушка, которую бережно сохранили с довоенных времён.

– Ну что, – глухо произнёс Березин, снимая пальто. – Теперь можно.

Глава 8

Дорога из Заозерья представляла собой не путь, а состояние — белое, бесконечное, монотонное, как незаполненный бланк анкеты для поступления в несуществующий рай. Кирилл шёл уже вторые сутки, и пейзаж не менялся: слева — стена голого, чахлого леса, справа — поле, укрытое саваном снега, впереди — колея, уходящая в молочную муть горизонта. Единственным событием было изменение состояния собственных ног: они перестали болеть, перейдя в фазу равнодушного, механического движения, словно принадлежали уже не ему, а самой дороге.

Сани появились неожиданно, как материализация сна. Сначала до слуха долетел скрип полозьев — звук, похожий на лязг гигантской мышеловки. Затем из белой пелены выплыли силуэт лошади, похожий на измождённую пирамиду, и возница, закутанный в нечто тёмное и лохматое. Сани поравнялись с Кириллом и остановились. Возница, не поворачивая головы, сказал хриплым, проржавевшим голосом:

— Садись. Довезу до развилки. До города — нет, мне в сторону.

В голосе не было гостеприимства, была констатация факта.

Кирилл сел рядом со стариком, у мешка, пахнущего овсом и мышами. Лошадь, не дожидаясь команды, тронулась. Мир снова пришёл в монотонное движение. Возница был стар. Не просто пожилым — архаичным. Из-под огромной ушанки выбивались пряди волос цвета морской соли. Но самое примечательное были глаза — маленькие, голубые, вмороженные в сеть морщин, они глядели вперёд с пугающей неподвижностью, как у человека, который давно увидел всё, что можно увидеть, и теперь лишь терпит зрение как досадную обязанность.

— Ты откуда? — спросил старик, не поворачиваясь.

— Уже и сам не помню. Иду...

Старик помолчал, щёлкнул языком, подгоняя лошадь.

Сани плыли по накатанной дороге, бесшумно, как по бархату. Снег лежал без единого следа — чистое полотно, ждущее своей надписи.

— Вот ты говоришь — иду, — сказал старик. — А я тоже как-то шёл. Ко дну. У Цусимы на линкоре. Назывался он «Император Николай I». Смешно получилось — Николай Второй нас угробил на Николае Первом. Как корабль тонет — это не падение. Это — согласие. Железо устало плавать.

Справа показалось замёрзшее болото. Стебли сухого камыша торчали из снега, как обгорелые мачты.

— Николай Второй теперь кается, – сказал Кирилл.

Старик фыркнул, и пар от его дыхания смешался с паром от лошадиных ноздрей.

— На том свете все прозревают, парень.

Они выехали на поле. Ветер гулял свободно, сметая снежную пыль с наста, и тот блестел, как потрескавшаяся эмаль.

— Ты ищешь, куда идти. А я тебе скажу: куда не иди — везде упрёшься в свой Цусимский пролив. В точку, где кончается твоя карта и начинается чистая глубина. Вопрос не в том, как её обойти. А в том, как пойти ко дну правильно, как корабль, который выполнил свой приказ — даже если приказ был самоубийством.

Кирилл молчал.

— А лошадь видишь? — старик ткнул кнутовищем в направлении крупа животного. — Задницу её видишь?

Кирилл видел. Круп лошади, покрытый жёсткой шерстью, мерно покачивался в такт шагу, сжимаясь и разжимаясь, как гигантское сердце. Хвост, облепленный снегом и навозом, иногда поднимался, выпуская клубы пара.

— Видишь, как она подпрыгивает? И хвост поднимает? Вот это и есть судьба человека. Вся его жизнь — это наблюдение за конской задницей. Ты сидишь сзади, а она — впереди. Иногда она подскакивает на ухабе — это тебе нежданная радость или беда. Иногда выпускает газы — это философские откровения. А хвост… — Старик хмыкнул. — Хвост — это воспоминания. Они приподнимаются, когда задница напрягается, чтобы вывалить новую кучу событий. И весь путь — это только ты и эта задница. И больше ничего.

Кирилл смотрел на лошадиный круп, и абсурдная метафора начинала обретать зловещую, гранитную логику. Действительно, его собственная жизнь последних лет была именно этим — пассивным созерцанием чьего-то могучего, тупого, движущегося вперёд зада, от которого нельзя оторваться.

— А кто тогда кучер? — спросил он.

— А кучер — это Бог. Или история. Или случай.

Они ехали молча ещё с час. Потом старик остановился у развилки. Одна дорога вела в город, обозначенный на верстовом столбе стёртой надписью, другая уходила в лес.

— Вот. Мне — туда. Тебе, поди, в город. Там, говорят, хлеб дают. По карточкам. — Он повернул наконец лицо к Кириллу. В его глазах не было ни совета, ни сочувствия. Была лишь усталая констатация, как у лоцмана, указывающего на мель.

Кирилл слез, поблагодарил. Старик щёлкнул языком, сани дёрнулись и поплыли в белую чащу. Кирилл пошёл по дороге к городу.

Город был похож на гигантскую разбросанную мусорную кучу, которую попытались прикрыть снегом, но неудачно. Многие окна домов были забиты фанерой или тряпьём. Улицы были пустынны, если не считать редких фигур, спешащих, сгорбившись, от одного убежища к другому.

Кирилл брел без цели. Мысль о хлебе, высказанная матросом, висела в сознании тяжёлым, материальным грузом. И тогда он увидел Еë. Девушка. Лет восемнадцати, не больше. Лицо осунувшееся, но с резкими, почти дерзкими чертами. На ней был мужской ватник, подпоясанный верёвкой, на голове — платок, из-под которого выбивались пряди тёмных волос. Но главное — она несла в руках деревянный ящик. И из этого ящика исходил запах. Запах чёрного, ржаного, настоящего хлеба. Он был настолько мощным, таким концентрированным воплощением жизни в этом царстве смерти, что Кирилл остановился как вкопанный.

Девушка шла быстро, оглядываясь по сторонам. Увидев его, она не испугалась, а приостановилась, оценивающе оглядела.

—Ты… местный? — спросила она. Голос был низким, усталым, но твёрдым.

—Нет. Проходящий.

— Сильный видно. Без дела болтаешься?

— Пока что да.

— Тогда иди со мной. Поможешь донести. А то страшно одной. Могут отнять.

— Что нести?

— Хлеб. Старикам по адресам. От ревкома. Им одним и остаётся, кто работать не может. Мне приписали одно помощника, так он с пневмонией слëг, — Она протянула ему ящик. — Бери. Тяжело.

Ящик и вправду был тяжёлым. Кирилл взял его, ощутив под пальцами шершавость дерева и божественную тяжесть содержимого. Они пошли.

— Меня Вера зовут, — сказала девушка, сверяясь с потрёпанным списком. — Работаю в распределителе. Раньше отец в пекарне работал. Теперь я хлеб разношу. Это… честнее, чем сидеть в канцелярии.

Они заходили в полуразрушенные дома, поднимались по тёмным унылым лестницам. Вера стучала в двери, и им открывали старики и старухи — существа, похожие на высохшие грибы, с глазами, в которых уже не было ничего, кроме тихого ужаса перед фактом продолжения существования. Она вручала им по половинке кирпича тёмного хлеба. Руки стариков дрожали. Кто-то плакал. Кто-то бормотал благословения советской власти. Кто-то просто молча хватал хлеб и закрывал дверь, не глядя.

В одной из квартир, в доме с отвалившейся штукатуркой, открыла дверь старушка крошечного роста, с лицом, похожим на сморщенное яблоко. Она взяла хлеб, посмотрела на Кирилла, и вдруг её глаза, мутные, покрытые плёнкой, расширились.

— Сеня? — прошептала она. — Сынок? Ты вернулся?

— Нет, бабушка, я не…

— Это ты, Сеня! Я узнаю! Глаза твои! — Она ухватилась за его руку костлявыми пальцами, цепкими, как клещи. — Где же ты был? Где пропадал? Я ждала… каждый день ждала…

Вера попыталась вмешаться:

— Бабушка Анфиса, это не ваш сын. Это помощник мой. Ваш Семён на фронте.

— На фронте… да… — старушка вдруг отпустила руку, её взгляд помутнел ещё больше, ушёл куда-то внутрь. — На фронте. Все на фронте. А ко мне хлеб приносят. Хлеб приносят… — Она повернулась и поплёлась вглубь квартиры, не закрывая дверь. Оттуда пахло затхлостью и одиночеством.

Они вышли на улицу. Вера вздохнула.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Кирилл.

— Потому что если не я, то этот хлеб разворуют по дороге те, у кого есть сила. А у стариков силы нет. Только ожидание. Им хотя бы это дать. Кусок хлеба и тëплую мысль, что о них помнят.

Они разнесли весь ящик. Потом Вера сказала:

— У тебя есть где ночевать?

— Нет.

— Пойдёшь ко мне. В бараке место есть. Только тихо.

Барак оказался длинным, низким зданием. Внутри пахло дезинфекцией, карболкой и безнадёгой. Комната Веры была крошечной, с одной койкой, столом и печкой-буржуйкой. Но здесь было чисто и даже уютно — на столе стояла консервная банка с засушенными ветками прошлогодних цветов, на стене висел вышитый салфеточный «коврик» с оленями.

— Садись. Я чай сделаю. Эрзац, но горячий.

Она затопила буржуйку, поставила жестяной чайник. В соседней комнате, через тонкую фанерную стену, послышались голоса. Мужской голос, напряжённый, срывающийся на фальцет от усердия, читал:

— «Ни один пуд хлеба не должен остаться неучтенным, ни один пуд не должен пропасть, ни один пуд не должен попасть в руки спекулянтов.»

— Это Иван, сосед, — пояснила Вера без эмоций. — Секретарь ячейки. Каждый вечер просвещает жену. Читает вслух статьи Ильича. Она потом обсуждает с ним «пути реализации». У них это вместо… ну, ты понял.

Чай был отвратительным на вкус, но горячим. Они сидели молча, слушая, как за стеной голос Ивана взвивался на высоких нотах, восхваляя трудовой порыв. Потом Вера посмотрела на Кирилла. В свете коптилки её глаза казались огромными, тёмными, как колодцы.

— Ты кто такой на самом деле? — спросила она тихо.

— Никто. Прохожий.

— У меня был брат. Похож на тебя. Тоже молчаливый. Его забрали в белые. Больше не вернулся. Мать с горя умерла. Отец спился. Осталась я. И хлеб.

Она встала, подошла к нему. Пахла дымом, хлебом и мылом.

— Мне страшно одной, — сказала она просто, без кокетства. — И холодно. А ты тёплый.

Она потянула его к койке. Голос за стеной возвещал: «Нужна военная дисциплина, нужна беззаветная, суровая, твердая решимость идти вперед, не останавливаясь ни перед какими жертвами, — жертвовать всем для победы над голодом и разрухой транспорта.» Вера стянула с себя ватник и бельё. Её тело было худым, с выступающими ключицами и рёбрами, но в его худобе была какая-то стремительная, соколиная грация. Кирилл не сопротивлялся. Ему тоже было холодно. И страшно. И одиноко. А здесь была плоть, тепло, близость. Не любовь — необходимость.

Сначала они занимались любовью тихо, почти беззвучно. Движения их были немного отчаянными, как попытка двух тонущих людей согреться в ледяной воде. А за стеной рассказывали: «Каждый рабочий, каждая трудящаяся женщина, каждый сознательный крестьянин должен понять, что от их энергии, от их самоотверженности зависит теперь спасение страны.» Это был не акт обладания, а акт подтверждения существования, который в один момент получил новое качество – страсть. «Всякий саботаж, всякое уклонение от этой работы, всякое нарушение дисциплины должны караться беспощадно, как величайшее преступление перед народом.» Любовники, разгорячëнные друг другом, перестали замечать издаваемый своей любовью шум.

«Дело идет о жизни и смерти Советской республики, дело идет о том, чтобы отстоять завоевания социалистической революции.»

После они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как Иван за стеной заканчивает статью и начинает выяснять у жены, поняла ли она «диалектическую взаимосвязь тыла и фронта».

— Он каждый день так, — прошептала Вера в темноте. — Она болеет, а он ей читает передовицы для поддержания иммунитета. А потом они засыпают. И во сне, наверное, видят сияющее будущее. А я вижу хлеб. И пустые глаза старухи, которая ждёт сына.

— А что ты видишь? — спросила она Кирилла.

— Конскую задницу, — честно ответил он.

Вера тихо рассмеялась. Это был странный, хриплый звук, больше похожий на кашель.

Утром Вера ушла рано, на распределительный пункт. Она оставила ему кусок хлеба и записку: «Можешь остаться, если хочешь».

Кирилл сидел на койке, чувствуя себя чужим в этом чужом пространстве. Запах Веры ещё оставался на подушке, но сам он был уже снова один. Он вышел в коридор, чтобы найти уборную. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. Там, на кровати, лежала женщина, та самая жена Ивана. Лицо её было багрово, глаза лихорадочно блестели. Она тяжело дышала.

— Воды… — прошептала она, увидев его.

Кирилл принёс ей кружку. Женщина с жадностью приникла к ней.

— Спасибо… Вера ушла? Иван на собрании… В аптеку надо… аспирина, чего-нибудь… сил нет… возьми в тумбочке денег... пожалуйста...

Она смотрела на него умоляюще. В её взгляде не было патриотического огня, только животный, простой страх боли и смерти.

— Адрес аптеки? — спросил Кирилл.

— На Советской… дом пять… если ещё работает… — Она снова начала кашлять, судорожно, надрывно.

Кирилл вышел на улицу. Утро было серым, морозным. Он шёл по адресу и думал о лошадиной заднице старого матроса. Судьба в очередной раз подпрыгнула на ухабе, но хвост не поднялся — нечем было гордиться. Он был просто инструментом в чужом сценарии: лошадь-жизнь идёт сама по себе, а он, Кирилл, наблюдает за крупом, который всё удаляется и удаляется в белую мглу.

Глава 9

Тишина после чтения была на этот раз особенной. Не тяжёлой, не леденящей, а какой-то… истощённой. Когда Лямин опустил последний лист, он и Березин несколько секунд просто смотрели друг на друга, а потом одновременно, как по команде, рассмеялись. Смех был срывающийся, больше похожий на кашель, но в нём было огромное, непереносимое напряжение, которое наконец-то нашло выход.

– Задница! – выдохнул сквозь смех Березин, вытирая глаза. – Лошадиная задница! Вечный двигатель!

– И ведь… ведь правда же! – захлёбываясь, говорил Лямин. – Это же… это же про нас! Мы вот сидим тут, ты и я смотрим на эту железную задницу, которая печатает тексты! И не знаем, куда она нас везёт!

Они смеялись, пока не заболели животы от этой абсурдной, злой, безупречной точности машины, которая свела весь ужас, всю философию, всю историю к наблюдению за конским крупом. Смех был формой капитуляции. Они сдавались перед этой безжалостной, простой логикой. В нём была ирония, но и огромное облегчение. Потому что страшно было думать о распаде времени, о газетных колонках и о жующих землю реальности. А вот смеяться над тем, что вся жизнь – это наблюдение за лошадиной задницей… это было почти по-человечески.

Смех стих. Они сидели, отдышавшись, курили. В кабинете стоял тот же густой дым, пахло всё теми же махоркой и старой бумагой, но что-то изменилось. Пропала та самая тревожная, режущая нота. Осталась усталость. Глубокая, костная усталость исследователей, которые заглянули слишком далеко и теперь просто хотят поставить точку.

– Она не меняется, – сказал наконец Березин, его голос был хриплым от смеха и дыма. – Она последовательна до чёртиков. Свадьба, призрак царя, оптимизм… а потом – бац! – матрос и его теория. Она показывает не «или-или». Она показывает «и то, и это». Рождение и гниение. Пафос и цинизм. Вера в будущее и понимание, что ты везëшься на облучке позади безмозглого животного. Она не делает выводов. Она предъявляет факты. Все факты, которые укладываются в её схему «поиска Нигде».

Он замолчал, потягивая остывший чай.

– Она ещё не закончила, Игорь.

– Что?

– История. Она еë не закончила.

Лямин взглянул на «Лиру». Машина стояла, мирно посапывая трансформатором. Она не выглядела зловещей. Она выглядела как добросовестный работник, который выполнил часть задания и ждёт указаний на продолжение.

– Ты хочешь… чтобы она дописала? До конца?

– Да, – твёрдо сказал Березин. – Не из любопытства. Из… гигиены. Надо увидеть, куда она, в конце концов, выведет Кирилла. Надо узнать развязку. Узнать что она имеет в виду.

В его словах не было ни научного азарта, ни страха. Была простая, усталая необходимость. Поставить точку. Закончить эксперимент. Потому что жить с незавершённым процессом в голове было уже невыносимо.

Лямин молча кивнул. Он чувствовал то же самое. Первоначальный ужас, восторг, смятение – всё это выгорело, оставив после себя лишь пепел усталости и это странное, почти профессиональное любопытство литератора: «Чем же она всё-таки кончит?» Машина перестала быть монстром или пророком. Она стала коллегой. Беспристрастным и потому немного пугающим коллегой, который вёл свою повесть. И было невежливо не дослушать её до конца.

– Завтра, – сказал Лямин. – Сейчас уже поздно. Голова не варит. Завтра утром.

– Согласен, – Березин поднялся, поёжился. – Завтра. Я приду к десяти.

Он ушёл. Лямин остался один. Он не стал сразу убирать листы. Он сидел, глядя на портрет Горького на стене, и думал о странной философии машины. «Конская задница»… Да, пожалуй, это и было самое точное определение.

Он аккуратно собрал все листы, начиная с самого первого, про вертикальную Волгу, и сложил их в папку. Получилась увесистая стопка. Целая повесть. Или отчёт. Он запер папку в ящик стола, погасил свет и вышел, щёлкнув замком.

На улице была уже глубокая ночь. Москва спала. Где-то вдалеке гудел поезд. Лямин шёл по пустынным переулкам и думал, что человек устроен так, что ему легче принять любую, самую страшную развязку, чем бесконечную, тягучую неопределённость.

Ночь не принесла ни ясности, ни покоя. Лямин провёл её в тревожном полусне, где фразы из машинного текста сплетались с лицами прохожих с Тверской. Березин, как он понял по его виду утром, спал ещё меньше — глаза были впалые, лицо землистое, но в них горел тот же негнущийся, решительный огонь.

Они встретились в кабинете без слов, как заговорщики перед преступлением. Воздух ещё пах вчерашним дымом, но теперь в нём висела не тягучая тревога, а странная, почти церемониальная собранность.

Лямин молча запустил машину.

«Лира» загудела. На этот раз её звук был иным — не напряжённым, а каким-то… ритуальным. Монотонным, как заупокойная молитва. Машинка «Ятрань» начала печатать медленно, с торжественными паузами, словно высекая слова на камне.

Березин подошёл, встал рядом. Они не сели. Они стояли, как на панихиде, и следили за тем, как из недр механизма появляется лист за листом. Стук клавиш был единственным звуком во вселенной.

Когда машинка замолчала, издав последний, сухой щелчок, они ещё минуту не двигались. Потом Лямин взял стопку. Она была тёплой, почти живой. Он развернулся к свету, Березин придвинулся, и они начали читать молча, каждый про себя.

Глава 10

Тюрьма в этом городе пахла плесенью и забытыми смыслами. Стены, окрашенные в серый цвет, казались не поверхностью, а границей — чем-то вроде сгущенного тумана, принявшего форму камня. Решётка на окне была отлита из сплава железа и усталости; сквозь неё был виден двор, где грязный снег лежал не слоями, а бесформенными комьями, словно его бросили с неба горстями.

Кирилл сидел на нарах, подобрав ноги подальше от холодного пола. Его арестовали трое суток назад. Поводом послужил спор в аптеке. Спор, впрочем, был не совсем спором. Это был диалог о природе реальности, спровоцированный кокаином.

Аптекарь, человек с глазами влажного перламутра, взвешивая на латунных весах хину(малярия была таким же модным аксессуаром эпохи, как и револьвер), сказал:

– Аспирина нет.

– А что есть? – спросил не удивившийся Кирилл и грустно пошутил. – Кокаин может быть?

— Кокаина тоже нет. Революция его конфисковала. То ли для прозрения масс, то ли для бодрости духа бойцам.

— Кокаин не конфискуешь, — возразил Кирилл, наблюдая, как пыль в луче света кружится в танце, которому не было названия. — Это не вещество. Это дверной молоток на вратах восприятия. Слышите? Стучат.

Аптекарь замер. Его глаза за стёклами пенсне расширились не от испуга, а от узнавания:

—Вы…из этих?

В этот момент в дверь вошёл человек в кожаном плаще, лицо которого напоминало невыразительную маску из воска. Диалог был истолкован как «контрреволюционная пропаганда с использованием наркотических терминов». Арест прошёл тихо, как чаепитие в трезвом обществе.

Камера была рассчитана на четверых, но он был один. Это наводило на мысль, что пространство подстраивается под его внутреннее одиночество. Он изучал камеру. Углы сходились и создавали ощущение ловушки — не физической, а метафизической. Казалось даже тени лежат неправильно. Звуки доносились приглушённые, как из-под толстого стекла: шаги, лязг ключей, иногда — крик, похожий на звук рвущейся ткани.

В этой тишине, пахнущей серой и немыслимой тоской, к нему пришла мысль, ясная и холодная, как лезвие.

Тюрьма — не место. Это состояние сознания, заключённого в форму.

Тело— вот настоящая камера. Кости — прутья решётки. Кожа — стены. Мозг — надзиратель, который вещает по внутреннему радио о чувстве голода, холода, страха, скуки. А «Я», то самое ощущение «Я-есть» — это заключённый. Тогда и смерть — не трагедия. Это не уничтожение заключённого. Это разрушение тюрьмы. Освобождение. Но куда? В небытие? В иное измерение? Или, быть может, освобождённое «Я» растворяется, как соль в воде, возвращаясь в первичный бульон, из которого когда-то возникло? Мысль не пугала. Она дышала странным холодным покоем.

На четвёртые сутки дверь отворилась. В проёме стоял стражник, черты лица которого были размыты, как у человека, которого забыли додумать до конца.

— Бери вещи. Этап на фронт. Искупать вину кровью.

Во дворе, под небом цвета мокрого пепла, стояли человек двадцать таких же искупленцев. Им выдали винтовки — длинные, тяжёлые палки смерти, пахнущие машинным маслом и вечным вопросом – смогу ли я нажать на курок? Их погрузили в товарный вагон и отправили в слепое будущее.

Так Кирилл оказался в отряде красногвардейцев на подступах к Кунгуру. Отряд носил громкое имя «Ударная группа имени Карла Маркса».

Природа здесь была не декорацией. Она была свидетелем. Старые, молчаливые горы, покрытые шерстью хвойных лесов, смотрели на происходящее с немым удивлением древних существ. Река Сылва закованная в лëд, была похожей на немую, снежную впадину на поверхности земли. А снег лежал не просто на земле — он был её второй, бледной, мёртвой кожей. Свет, плоский и безжалостный, выхватывал из реальности куски, но не давал объёма, делая мир похожим на гравюру.

Бой начался на рассвете. Рассвет был не постепенным, а резким — словно кто-то отдернул серый занавес, и открылась бледная, водянистая сцена. Белые появились из леса. Они не шли — они проявлялись из-за деревьев, как образы, возникающие на промокшей фотобумаге. Серые шинели сливались с сумраком, лица были бледными пятнами.

Командир, бывший рабочий с нервным подёргиванием щеки, кричал что-то о долге и мировой революции. Кирилл не слышал. Он занял позицию за валуном — огромным, тёмным, как сгусток первозданного хаоса. Он наблюдал.

Стрельба началась. Звук выстрелов был рваным, неприятным. Пули цокали по камням, впивались в деревья с мягким, влажным звуком. Рядом с ним упал юноша в будёновке. Он схватился за горло, из которого била не кровь, а тёмно-алая, почти чёрная жидкость, густая, как смородиновый сироп. Юноша посмотрел на Кирилла глазами, полными глубочайшего удивления, как будто обнаружил фундаментальную ошибку в устройстве мира, и застыл. Его тело неуловимо изменилось — оно стало предметом, не живым.

Кирилл поднял винтовку. Он не испытывал ненависти, он действовал по тупой необходимости. Он прицелился в офицера с поднятой шашкой. Тот бежал, его рот был открыт в беззвучном крике. Кирилл нажал на спуск. Офицер споткнулся и упал. Никакой драмы. Просто изменение: движение прекратилось.

Но затем внимание мира обратилось на него. Белые перенесли огонь на его валун. Пули запели вокруг, выбивая из камня осколки. И Кирилл, движимый не страхом, а любопытством к границам допустимого, поднялся во весь рост.

Удар был неожиданным. Он не почувствовал боли — лишь внезапное, абсолютное изменение состояния. Его отбросило назад. Он упал на спину. Первое, что он увидел, — небо, то самое бледное, водянистое небо. Затем ощутил тепло, разливающееся по левой стороне груди. Он посмотрел вниз. На поношенной гимнастёрке расползалось алое пятно. Цвет был настолько интенсивным, таким чуждым тусклой палитре мира, что казалось, его нанесли кистью поверх реальности.

«Ранен», — констатировал он мысленно. Не «я ранен», а «произошло событие под названием «ранение».

Боль пришла позже. Глубокая, пульсирующая, она билась в такт сердцу — не как сигнал тела, а как набат изнутри, возвещающий о нарушении договора с плотью. Кто-то закричал: «Санитара!» Его потащили, мир накренился, поплыл, превратившись в калейдоскоп нестыкующихся образов: сапог, снег, чьё-то перекошенное лицо.

Его доставили в подвал полуразрушенной церкви, где был устроен лазарет. Воздух был густой смесью йода, гноя и ладана — запах, в котором сплелись попытки спасти плоть и забытые молитвы о душе. Пуля, как сказал фельдшер прошла навылет, разорвав мышцы, но минуя всё важное.

— Повезло, — пробормотал фельдшер, зашивая рану. — На вершок левее — и твоя история закончилась бы.

Под морфием, который превратил реальность в ватную, мягкую субстанцию, Кирилл спросил:

— А смерть… это что, просто конец истории?

Фельдшер посмотрел на него взглядом, в котором не было ни сострадания, ни злости.

— Нет. Смерть — это когда автор бросает рукопись и уходит. А персонаж исчезает из контекста.

Кирилл лежал и чувствовал, как боль отступает, превращаясь в далёкий, монотонный гул. Он смотрел на потолок подвала, на остатки фресок. Лики святых и контуры нимбов ещё угадывались в темноте.

Тело — тюрьма. Смерть — разрушение темницы. Но что выходит на свободу? Тень? Дух? Или просто тишина?

Он думал о пуле, прошедшей сквозь него. Она была материальным объектом, куском металла, но она изменила ход его внутреннего повествования. Значит, и освобождение, если оно возможно, должно быть не физическим актом, а сменой… регистра восприятия. Пониманием, что ты — не текст, а тот, кто читает. Или пишет.

Ранение стало не просто повреждением плоти. Оно стало дверью, которую приоткрыли извне. Теперь он видел: чтобы выйти, нужен не взлом, а ключ. Ключ, который не подбирают, а вдруг понимают. Он закрыл глаза.

Сначала была боль. Не как ощущение, а как место. Континент боли с чёткими границами — огненная дуга от левой ключицы до низа живота. Потом боль стала текстурированной: она была красной, зернистой, как икра, и пульсировала в такт чьему-то далёкому, назойливому стуку.

Потом боль растворилась, уступив место белому. Белому-белому-белому. Это не был свет. Это было отсутствие всего, включая сам цвет. Просто понятие «белизна», применённое к пространству. Кирилл плыл в этой белизне. Или лежал. Или висел. Понятия «верх» и «низ» утратили договорную силу, как царские рубли.

«Значит, оно. Нигде», — подумал он безразличной, плоской мыслью, как у бухгалтера, подводящего итог длинному столбцу цифр и получающего ноль. Он долго шёл, страдал, терял, искал, он существовал. Но существование его было подобно существованию вопроса без вопросительного знака.

И тогда из белизны возник Голос. Не звук. Скорее, ощущение смысла, проступающего в нейтральной среде, как рисунок на промокашке.

— Ошибаешься, — произнёс Голос. В нём не было ни тембра, ни интонации.

— В чëм? — ответил Кирилл (не ртом, не разумом, а всем своим состоянием).

Наступила пауза. Белизна слегка колебалась, словно от лёгкой неловкости.

– Ты не Нигде. Ты Здесь.

— Как не Нигде? Здесь ничего нет. Ни цвета, ни звука, ни формы. Это и есть Нигде.

— Если ты это констатируешь, значит, есть «ты». Есть «констатация». Есть «это». Есть язык, на котором ты формулируешь данное утверждение. А раз есть хоть что-то, хоть один параметр — это уже Здесь. Но не Нигде.

Кирилл «посмотрел» внутрь своего восприятия. Да, он мыслил. Да, он определял пространство как «белое» и «пустое». Даже сама мысль о Нигде была кирпичиком, из которого это Нигде строилось и тут же разваливалось. Он был строителем и одновременно обитателем тюрьмы, которую сам же и возводил одним фактом своего осознания.

— Тогда где Нигде? — спросил он.

— Нигде там, где нет этого вопроса, — ответил Голос. — Если ты его задаёшь, ты уже не там.

— Но я шёл так долго… Через столько…

— Ты шёл к концепции. Ты достиг концепции. Поздравляю. Нигде — не концепция. Это отмена всех концепций, включая концепцию отмены. Ты нёс с собой рюкзак с «собой». Ты хотел, чтобы «ты» оказался Нигде. Парадокс. Как занести свет в тёмную комнату и ожидать, что она останется тёмной.

— Что же делать?

— Сбросить рюкзак.

— А что останется?

— Ничего. Что и является искомым состоянием. Но ты не можешь сделать этого, потому что «сделать» — это уже действие субъекта, который хочет достичь объекта. Ты застрял в глаголе.

Белизна слегка сгустилась, стала похожа на стерильный марлевый бинт бесконечной длины.

— Значит, это тупик, — заключил Кирилл.

— Нет. Это не тупик. Это прихожая. Ты принял прихожую за весь дом. И стоишь в ней, разочарованный отсутствием мебели.

— А как пройти дальше?

— Перестать быть гостем, который хочет пройти. Стать частью архитектуры.

Наступило долгое молчание. Кирилл пытался «перестать». Не думать. Не ощущать. Не быть. Но сама попытка была действием. Он был Мюнхгаузеном, пытающимся вытащить себя за волосы из болота, но в его случае и болото, и волосы, и он сам были одним и тем же.

— Я не могу, — признался он.

— Это тоже наблюдение. Значит, ты всё ещё Здесь.

— Тогда… что мне делать Здесь?

— То, что делают все Здесь. Ждать. Или не ждать. Результат, в общем-то, одинаковый.

— Это бессмысленно.

— Всё бессмысленно. Смысл — это временная условность, как гипс на сломанной ноге. В Нигде гипса нет, потому что нет ноги.

Кирилл почувствовал странную усталость — усталость от самого акта познания, которое вечно упиралось в зеркало.

— Ну, тогда я пошёл, — сказал он без всякой надежды, просто чтобы поставить точку в диалоге.

—Ну, иди, — равнодушно отозвался Голос.

И белизна схлопнулась. Не с треском, а с тихим, влажным звуком, похожим на поцелуй.

Он открыл глаза. Или, скорее, к нему вернулось понятие «глаза» и прилагательное «открытые». Над ним был потолок. Грязно-бежевый, с трещиной, образующей фигуру, поразительно похожую на конскую задницу. Ирония, — мелькнула мысль, слабая, как биение крыльев моли.

Затем вернулись запахи. Антисептик, йод, гной, моча, тлен. Классический букет военного госпиталя. Потом — звуки. Стоны, бормотание, чьи-то тяжёлые шаги, лязг металлического таза. Он лежал на койке. Тело было тяжёлым, чужим, обездвиженным. Грудь туго стянута бинтами.

И тогда он услышал это рядом. Справа. Звук, который нельзя было спутать ни с чем. Предсмертный хрип. Не драматический, а будничный, технический — звук ломающегося механизма дыхания. Он медленно, с трудом повернул голову. На соседней койке лежал человек. Лицо землисто-серое, восковидное, с открытым ртом, из которого с каждым выдохом вырывалось булькающее, клокочущее рычание. Глаза были открыты и смотрели в потолок. Руки, покрытые синеватыми пятнами, судорожно теребили одеяло. Это была агония. Не героическая, не осмысленная. Процесс отключения биологической машины, идущий со сбоями и помехами.

Кирилл смотрел на него. Его собственное «Я», только что парившее в стерильной пустоте белого не-Нигде, теперь было приковано к этой койке, к этому телу, к этому шумному, неприглядному соседству со смертью. «Это тоже — Здесь», — понял он с леденящей ясностью. Не белая пустота, а вот это: потный матрас, вонь карболки, трещина на потолке в виде лошадиного зада и звук чужого умирания, заполняющий собой всё пространство. Самая густая, материальная, вонючая реальность.

Умирающий на соседней койке вдруг повернул к нему голову. Их взгляды встретились. В мутных глазах агонизирующего мелькнула вспышка вроде попытки коммуникации. Он пытался что-то сказать. Из его рта вырвалось лишь:

—Ма…

И затем взгляд снова ушёл в себя,в процесс распада. Хрипы стали реже, глубже. Потом — один протяжный выдох. И тишина. Не та, белая, из не-Нигде. А тяжёлая, густая тишина, наполненная отсутствием только что бывшего звука.

Санитар, проходивший мимо, остановился, приложил пальцы к шее умирающего, покивал про себя и потянул простыню на лицо умершего.

Кирилл смотрел на белую грубую ткань, скрывающую то, что минуту назад было человеком. Вот дверь, — подумал он. Вот настоящая дверь из Здесь. Она только что захлопнулась для его соседа. Куда он вышел? В Нигде? Или просто в небытие? Проверить можно было только одним способом. Но для этого нужно было совершить действие — умереть. А это снова было бы поступком, движением, целью. Значит, снова не Нигде, а лишь другой зал станции Здесь.

Он закрыл глаза, пытаясь вернуться в белую пустоту. Но теперь за веками стоял только образ простыни и звук того хрипа, отдававшийся в памяти. Голос из пустоты был прав. Он застрял. Застрял в глаголе «быть», в существительном «тело», в наречии «здесь». Его поиски Нигде привели его к самой сердцевине Здесь — к палате умирающих, где сама смерть была не метафизическим переходом, а гигиенической процедурой.

Санитар вернулся с носилками. Двое человек грубо, привычно перекатили тело с койки на полотнище. Простыня сползла, и Кирилл мельком увидел лицо — уже не страдальческое, а пустое, как ботинок без ноги. «Вот и всё», — подумал он. «Вот результат всех поисков, всей философии. Носилки и свободная койка».

Его накрыла волна глубочайшей, всепоглощающей скуки. Скуки от этой бесконечной, однообразной драмы под названием «существование». Даже смерть здесь была банальной и бессмысленной. Даже прорыв в не-Нигде оказался лишь галлюцинацией истощённого мозга.

Он снова открыл глаза. Уже не в надежде что-то увидеть, а просто потому, что закрытые веки не меняли картины. На освободившуюся койку уже вели нового раненого — молодого паренька с перебинтованной головой.

Круг, — подумал Кирилл. Всё вращается по кругу. Ранение, госпиталь, смерть, освобождение места, новое ранение. И где-то посередине — иллюзия выбора, поиска, смысла. Которая является просто шумом в системе, статикой на линии между жизнью и смертью.

Он понял, что теперь у него есть новая, предельно простая задача. Не искать Нигде. А просто лежать. Лежать и наблюдать, как трещина на потолке, похожая на лошадиный зад, не ведёт никуда. Как она просто есть. И он просто есть. Пока не придёт его очередь хрипеть и смотреть в потолок.

Глава 11

Лямин закончил читать и молча посмотрел на товарища. Березин не двигался. Он отошëл к окну, его профиль был резок и неподвижен. Казалось, он не дышал. Прошло несколько минут. Затем он повернулся, вынимая сигарету из пачки. Его лицо не выражало ни ужаса, ни изумления. Оно было сосредоточенным, почти суровым, как у хирурга, оценивающего неудачную операцию.

– Что твоя «Лира» не просто смоделировала историю. – сказал он – Она провела философский эксперимент. Ловушку. Не историческую. Экзистенциальную.

– Он застрял в глаголе, – хрипло сказал Лямин.

– Именно. – Березин стряхнул пепел.

Они помолчали.

– Это ужасно, Аркадий.

– Нет, – возразил Березин. – Это честно. Машина проявила страшную, беспощадную честность. Она отняла у нас все иллюзии. И у красных, и у белых, и у ищущих смысл, и у бегущих от него. Она свела всё к базовому состоянию: сознание, запертое в теле, наблюдающее за неизбежным распадом. И понимающее, что выхода из этой тюрьмы — нет. Потому что любая дверь ведёт только в другой коридор той же тюрьмы. Даже смерть. Потому что смерть — это либо конец наблюдения (что для наблюдателя равносильно небытию), либо переход в неведомое, которое опять же нельзя осмыслить, не сделав его «Здесь».

– И что нам с этим делать? – почти простонал Лямин. – Зачем мы это прочитали?

– А вот это, Игорь, и есть теперь наш главный вопрос, – сказал Березин, и в его глазах мелькнула тень той самой усталой иронии, что была у фельдшера из текста. – Мы получили отчёт о безысходности. Отчёт, созданный нашим же инструментом. Мы можем его испугаться, сжечь, забыть. Можем принять как истину в последней инстанции и впасть в ту же госпитальную скуку. А можем… – он затянулся, выпустил дым, – можем попробовать найти в этом какой-то свой, человеческий смысл. Не тот, что ищет Кирилл. А тот, что возможен только после принятия этой безысходности. Не как иллюзию, а как действие вопреки. Может, в этом и есть разница между человеком и машиной. Машина констатирует тупик. А человек может в этом тупике… посадить цветок.

Лямин слушал его молча.

– Завтра, – сказал Березин, бросая окурок и затаптывая его каблуком, – мы вернёмся в кабинет. И решим, что делать с «Лирой». И с твоим отчётом. Но решим вместе. Потому что теперь это наша общая тюрьма. И наше общее «Здесь». И дежурить в ней в одиночку — слишком тоскливо.

Он кивнул и ушёл, растворившись в темноте. Лямин остался стоять у окна. Будущее, подумал он, возможно, и есть то самое «Нигде», которого нельзя достичь, но к которому почему-то, вопреки всей логике, всё равно хочется идти. Даже зная, что в конце пути тебя ждёт лишь трещина на потолке и тиканье часов. Но идти. Потому что стоять на месте — ещё тоскливее.

На следующее утро они вошли в кабинет не как исследователи, а как бойцы, идущие на последний, самоубийственный штурм. В их движениях не было ни страха, ни любопытства – лишь мрачная, отрешённая решимость. Березин кивнул на «Лиру», стоявшую в углу, серую и безразличную.

– Давай закончим эту канитель, – сказал он глухо.

Лямин, не садясь, подошёл к пульту и нажал «СИНТЕЗ».

«Лира» отозвалась немедленно. Но её гул был на этот раз иным – не ровным, а прерывистым, натужным, как тяжёлое дыхание зверя. Лампочки на панели замигали в судорожном, лихорадочном ритме. А потом машинка «Ятрань» дёрнулась и начала печатать. И это уже не было печатью.

Это была стрельба.

Быстрый, дробный, неумолимый треск разорвал тишину кабинета. Клавиши долбили бумагу с какой-то особенной яростью, с неживым механическим бешенством. Стук сливался в одну сплошную, оглушительную очередь. Это был пулемёт в доте, который беспощадно косил пространство свинцом слов.

Лямин и Березин инстинктивно отпрянули и замерли, будто прижавшись к земле под шквальным огнём. Лямин ощутил, как по спине пробежал холодный пот. Это было уже не творчество. Это была агония.

Звук был невыносимым. Он бил по нервам, по барабанным перепонкам, заполняя собой всё, вытесняя мысль. Они сели за стол, с сигаретами, как в окоп, спасаясь от этого ураганного огня. Березин крутил на столе коробок спичек. Лямин, стиснув зубы, смотрел на пляшущий, безумный рычаг машинки, выбивающий букву за буквой, слово за словом, страницу за страницей. Казалось, она никогда не остановится. Что она будет стрелять так, пока не кончится бумага, пока не сгорят моторы, пока не расплавятся схемы, извергая предсмертную правду, которая была уже просто рёвом механизма, доведённого до предела. Время в кабинете сжалось в точку под этим треском. Наконец, звук стал редеть. Треск превратился в отрывистые, хриплые выстрелы-щелчки. Потом в один последний, сухой, как лопнувшая струна, удар.

И тишина.

Глубокая, оглушённая, звонкая тишина, в которой ещё стояло эхо только что отгремевшей канонады.

«Лира» затихла. На панели погасли все лампочки, кроме одной – тусклой красной. Она была похожа на прикрытый, залитый кровью глаз.

Лямин и Березин встретились взглядами. Они поднялись одновременно и пошли твёрдой походкой, медленно, через кабинет, к столу, заваленному теперь свежими листами. Они шли к «Лире», к этому стальному ящику, извергшему на них весь свой леденящий, беспощадный разум. Лямин протянул руку к стопке листов, торчащих из «Ятрани».

Глава 12

Летом 1919 года Екатеринбург напоминал не город, а тяжёлый, неотпускающий бред. Дома стояли криво, как пьяные. Асфальт плавился, обнажая жёлтую глинистую плоть, на которую с укоризной смотрели выцветшие витрины. Воздух висел плотной марлей, пропитанной испарениями машинного пота и тонким, едким запахом увядающей сирени — будто где-то рядом тихо ржавела весна. Кирилл шёл по проспекту, и каждый его шаг отдавался в висках точной, математической болью. Он нёс в себе чужую смерть, как чемодан без ручки: и бросить нельзя, и нести тяжело.

В кармане его потёртой куртки лежала записка от сестры милосердия Марии. Тонкая папиросная бумага, карандашные строчки: «Вашего сына, прапорщика Алексея Кропоткина, смертельно ранило в бою. Вот его последнее письмо, записанное с его слов: "Мы с тобой, отец, как две пули, выпущенные из разных стволов: твоя застыла в орденской колодке, моя уходит в сырую землю, так и не долетев до цели; извини, что моя траектория оказалась короче твоих рассказов о долге. Я уношу с собой твой офицерский кортик — не как оружие, а как заржавевший ключ от той запертой комнаты, куда ты так и не решился войти, предпочтя сторожить дверь в прошлое; прости, что отпираю её своим последним вздохом."

Кирилл не был ни курьером, ни родственником. Он был просто соседом по госпитальной палате. Прапорщик Алёша, мальчик с лицом херувима и пулей в легком, иногда по ночам читал ему стихи Блока. Теперь прапорщика не было. А Кирилл, выписанный со сросшимися рёбрами и новой версией реальности в голове, тащил этот груз последних слов через тëмные пространства России. Не из чувства долга. Скорее из любопытства. Ему было интересно, как выглядит получение подобной информации. Какой звук издаёт душа, когда в неё вбивают горячий гвоздь факта.

Улица Златоустовская оказалась переулком между двумя мирами. С одной стороны — особняк в стиле модерн с выбитыми стёклами. С другой — двухэтажный, обшарпанный, но всё ещё державший осанку дом дореволюционной постройки. в подъезде №3 пахло капустой и керосином. Капитан Кропоткин открыл дверь сам. Высокий, сухой, как гербарий, старик в поношенном, но безупречно выглаженном кителе без погон. Его лицо было картой забытых сражений: шрам от сабли на щеке, впалые глаза, усы, подстриженные с бессмысленной в 1919 году аккуратностью.

— Вы к кому? — голос скрипучий, как несмазанная дверца.

— Мне нужно передать весть. От Алексея.

Глаза старика ничего не выразили. Он пропустил Кирилла внутрь, как пропускают холодный сквозняк. Квартира была музеем исчезнувшей империи. На стенках — акварели с видами Царского Села, на этажерке — серебряные кубки за скачки, на столе под стеклом — фотография молодого офицера с царскими орлами на эполетах. И повсюду пыль. Пыль была главным экспонатом.

— Говорите, — сказал капитан, не предлагая сесть.

Кирилл вынул записку. Прочёл. Своими словами добавил:

– Он лежал со мной в госпитале.

Он ждал крика, слёз, проклятий. Ждал театра, который, как ему казалось, должен сопровождать такие моменты.

Капитан Кропоткин медленно подошёл к окну.

— Ключ… — его голос звучал сухо, — Ключ нужен, чтобы что-то открыть. А я сторожу пустоту. Спасибо за информацию. Вам не стоит здесь задерживаться. Чекисты уже присматриваются к этому дому. Им не нравятся царские кители.

Кирилл вышел на улицу, чувствуя себя дураком. Он принёс смерть, а ему указали на дверь, как неловкому разносчику, принёсшему не тот товар. Оказывается, горе тоже может быть вежливым и бесконечно уставшим.

Чтобы заглушить странную пустоту в груди, вызванную разочарованием, он зашёл в трактир «У Якова». Заведение было уникальным: здесь ещё подавали настоящий чай и пироги с визигой, но официанты смотрели по сторонам так, словно каждую минуту ждали команды скрываться в подвале. Кирилл заказал чаю и сел в углу, наблюдая за людьми. Они были похожи на плохо анимированных персонажей в дешёвом калейдоскопе: жесты рваные, голоса либо слишком громкие, либо шёпот.

Рядом за столиком молодой человек в пенсне что-то яростно строчил в тетрадь, периодически зачёркивая написанное с таким остервенением, что рвал бумагу.

— Не выходит! — вдруг громко сказал он, обращаясь ко вселенной.

– Что? – поинтересовался Кирилл.

— Рифма «кровь/любовь» уже опошлена. «Восстанье/страданье» — банально. Как описать этот… этот цирк уродов?

— Вы поэт? — спросил Кирилл без особого интереса.

— Я — голос эпохи, задыхающийся в тисках банальности! — пафосно воскликнул молодой человек. — Пишу поэму «Красный Урал». Заказ от культурного отдела. Но всё выходит либо как у Маяковского, только хуже, либо как у Есенина, только без души. Хотите послушать?

Не дожидаясь ответа,он начал декламировать хриплым, надрывным шёпотом:

«Встаёт из пепла, чёрен и прям,

Рабочий Урал, могуч и сонлив.

Разбит оков позорный хлам,

И лопнул жизни гнойный нарыв!..»

Кирилл поморщился. Это было не просто плохо. Это было метафизически бездарно. Слова не описывали реальность, они её имитировали, как картонная декорация.

— Остановитесь, — сказал Кирилл. — Пожалуйста.

— Вам не нравится? — поэт насупился. В его глазах загорелся огонёк подлинной, непоэтической злобы. — Вы что, эстет? Белогвардейская шваль? Не понимаете духа времени?

— Я понимаю, что «гнойный нарыв» — это клише. И «оковы» — тоже. Вы не пишете, вы собираете конструктор из готовых штампов. Эпоха заслуживает большего. Или вообще молчания.

Поэт побагровел. Он встал, опрокинув стул.

— Ах так?! Вы… вы посмели! Да я вас…

В трактире воцарилась тишина. Все ждали разрядки. Кирилл тоже встал. Он не хотел драться. Но его тело, помнящее госпитальную боль и абсурд смерти прапорщика, вдруг захотело простого, физического действия. Удара кулаком по чему-то осязаемому и глупому.

Драка была нелепой. Поэт махал руками, как мельница, крича что-то о «святом искусстве». Кирилл бил редко, но точно — один раз в солнечное сплетение, другой — в челюсть. Это не была злоба. Это была хирургия. Поэт рухнул на пол, потеряв пенсне. Кто-то в толпе засмеялся. Кто-то крикнул: «Браво, критикам!» Кирилл отдал хозяину последние кредитки за разбитую посуду и вышел на улицу. На костяшках пальцев остались ссадины. Они болели приятно, по-настоящему.

Он шёл, не разбирая дороги, и оказался у большого каменного храма. Церковь была закрыта, кресты сняты, на дверях висела печать Ревпродсклада. Но боковая калитка в ограде была приоткрыта. Кирилл вошёл во двор. На крыльце, на ящике из-под снарядов, сидел пожилой священник в очень старой, вылинявшей рясе и курил махорку. Увидев Кирилла, он кивнул.

— Ищешь Бога? — спросил поп. Голос у него был хриплый, без всякой благостности.

— Нет. Просто зашёл.

— Правильно. Его тут нет.

Кирилл сел рядом.

— Как нет?

— Вообще нет. В этом мире — точно. — Поп затянулся, выпустил дым к небу, которое уже начинало темнеть. Дым клубился в неподвижном, сухом воздухе принимая причудливые формы — то ли нимба, то ли пустого кольца.

— Представь себе собор, сказал он после паузы, – Огромный, из камня, с золотыми куполами, фресками, иконостасом. Люди приходят, молятся, ставят свечи. А теперь представь, что в самом центре этого собора, в алтаре, где должен быть престол… ничего нет. Пустота. Но архитектура такова, что эту пустоту не видно. Её заслоняет золото, дым кадильный, свет лампад. Более того, сама пустота эта — особого рода. Она не просто отсутствие. Она — присутствие отсутствия. Она требует поклонения.

Кирилл молчал, слушая. Поп говорил тихо, монотонно, как читают давно заученный, потерявший смысл текст.

— И вот, — продолжал поп, — поколения служителей этого собора знают про пустоту. Но они делают вид, что не знают. Они полируют золото, поправляют фрески, следят за дымом кадильным, чтобы он гуще стлался. Потому что если признать пустоту — собор рухнет. Не физически. Он просто станет сараем. Очень красивым сараем, но сараем. А люди приходят в собор, а не в сарай. Им нужен не кров, а иллюзия встречи.

— А Бог? — спросил Кирилл.

— Бог, — поп усмехнулся, и его сухое лицо покрылось сетью ещё более мелких морщин. — Бог — это самое удобное слово для обозначения этой пустоты. Оно придаёт ей форму, имя, атрибуты. Как если бы ты дал имя и биографию тишине между ударами колокола.

Он стряхнул пепел, посмотрел на тлеющий кончик.

— Я, знаешь ли, в молодости был иконописцем. Учился у старых мастеров. Они учили не просто рисовать лик. Они учили писать молчание. Молчание, из которого проступает святость. Я долго бился, пытался понять, как писать молчание. Потом дошло. Молчание пишется краской, которой нет на палитре. И когда пишешь такой краской, получается не икона, а окно. Окно, за которым — пустота.

Наступила тишина. Где-то далеко каркала ворона — хрипло, одиноко, как будто объявляла конец света для небольшой, частной аудитории.

— А молитва? — снова спросил Кирилл. Ему почему-то хотелось, чтобы поп договорил до конца, вывернул наизнанку последнее убежище.

— Молитва… — поп протянул слово, словно пробуя его на вкус. — Молитва — это разговор с пустотой на языке надежды. Ты говоришь в пустоту: «Помилуй». А в ответ — эхо твоего же голоса, которое ты принимаешь за согласие. Или за отказ. Но это всегда твой голос. Только изменённый расстоянием. А расстояние это — вечность. Или её иллюзия.

Он повернулся к Кириллу, и его глаза, маленькие, глубоко посаженные, блеснули холодным, почти металлическим светом.

— Ты знаешь, почему храмы такие высокие? Не для того, чтобы быть ближе к небу, а для того, чтобы эхо твоего голоса, возвращаясь, успело измениться до неузнаваемости. Чтобы ты услышал в нём не себя, а другого. И этот другой всегда кажется мудрее. Потому что он отвечает с задержкой. А любая пауза выглядит как глубина.

Кирилл смотрел на ограду храма, на сбитые кресты, на облупившуюся краску.

— Но тогда… зачем всё это? Зачем служить, если знаешь?

— Привычка, — просто сказал поп. — А ещё — должность. Кто-то должен следить за пустотой. Чтобы она не запылилась. Не заросла паутиной. Чтобы люди, которые ещё верят в необходимость собора, могли приходить и чувствовать... причастность к великому отсутствию. Это тоже своего рода утешение. Кстати, осознание, что в центре всего — ничто, может быть даже освобождает. Как знание, что в конце тоннеля нет света, а просто конец тоннеля, где можно перестать бежать, сесть и курить на ящике из-под снарядов.

Он прикрыл глаза.

Ветер, до этого спавший, шевельнулся, донёс запах гари — то ли печки топили, то ли где-то горели дома.

— Так что же делать? — в который раз спросил Кирилл, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но падать некуда — только в ту самую пустоту.

— Делать? — поп открыл глаза. — А что делают в пустом храме? Можно уйти. Можно остаться и любоваться игрой света на стенах. Можно, как я, сидеть на крыльце и курить, наблюдая, как другие входят и выходят, ища то, чего здесь никогда не было. А можно попробовать построить свой собственный, маленький храмик. Внутри себя. И поместить в его центр не пустоту, а… тишину. Не божественную, а простую, человеческую тишину. Отсутствие вопросов. Может, это и есть единственное, что можно противопоставить великому Ничто.

Он встал, отряхнул рясу. Был уже вечер, тени сгущались, превращая храм в огромное, тёмное нагромождение.

— Мне пора. Вечерняя служба. Точнее, её имитация. Для тех, кто ещё не догадался. Или догадался, но хочет сохранить красивый ритуал. Иди с миром. И помни: если ищешь Бога, ищи там, где кончаются слова. Но будь готов к тому, что найдёшь только их окончание.

Поп медленно побрёл к боковой калитке, скрипнувшей, как голос неживого. Кирилл остался сидеть на ящике. Пустота, о которой говорил старик, больше не была абстракцией. Она обрела вкус махорочного дыма, вид гаснущего неба над сломанными крестами. Это была не метафора, а нечто более древнее и страшное — тишина после молитвы, которая длится вечно. И он понял, что поп был прав. Все поиски, все пути — они либо ведут к этой пустоте, либо кружат вокруг неё, как мотыльки вокруг потушенной лампы. И единственный выбор — признать её и решить, что делать в её беззвучном и безликом присутствии. Строить свои декорации. Или просто сидеть и курить, наблюдая, как темнеет.

Он встал и пошёл прочь, не оглядываясь. Сзади, из-за закрытых дверей, донёсся глухой, монотонный звук — старик, наверное, читал вечернее правило, создавая звуковую завесу для той самой великой, вселенской тишины, что царила в алтаре и, как теперь он знал, повсюду.

Кирилл вышел за ограду. Улицы окончательно погружались в синие сумерки. Он засунул руки в карманы и нащупал записку о прапорщике. Вытащил, разорвал на мелкие кусочки и отпустил на ветер. Клочки бумаги закружились в странном танце и исчезли.

Кирилл слонялся по городу, его мысли текли вяло, как мутная вода в городской канаве. Он зашёл в сквер. На скамейке, под громадным, дохлым клёном, сидел старик. Не просто старый человек — артефакт. Он был сед, но не сединой старости, а сединой, будто его всю жизнь посыпали пеплом каких-то особых, тайных костров. Лицо — сеть морщин невероятно сложной геометрии. Глаза, маленькие и живые, сверкали, как два кусочка антрацита в потухшем камине. Он курил трубку с длинным чубуком, и дым выходил кольцами необычайно правильной формы, будто старик выпускал в мир не дым, а миниатюрные модели вселенных.

— Место свободно, — сказал старик, не глядя на Кирилла. — Но оно платное.

— Чем платить? — устало спросил Кирилл, опускаясь на скамью.

— Разговором. Мне скучно. А скука — это ржавчина на душе. Нужно её стряхнуть. Ты выглядишь как человек, который видел что-то интересное.

Так завязался разговор. Сначала о погоде, которая, как утверждал старик, была «не атмосферным явлением, а настроением ангелов-саперов, минирующих реальность». Потом — о делах.

— Вижу по тебе, парень, ты на мели, — заключил старик, представившийся как Пахомыч. — И мысли твои ходят по кругу, как белка в колесе, которой даже не пообещали орех. Хочешь заработать? И заодно посмотреть на историю не с парадного входа, а с чёрного, где выносят самое ценное?

— Что нужно делать?

— Помочь переместить один специфический товар. Французское вино.

— Вино? Сейчас?

— Именно сейчас, — подтвердил Пахомыч. — Когда все думают о патронах, самое время думать о вине. Патроны кончаются, а вино — нет. Оно просто превращается в уксус или в воспоминание. А я не люблю, когда хорошее вино превращается в философскую категорию. Я люблю, когда оно в бочках. Или в бутылках.

Он объяснил суть. На складе у вокзала остались грузы, которые французы слали сюда, когда в городе стоял чехословацкий корпус: оружие, обмундирование, медикаменты. И — отдельно, по особой просьбе чешских офицеров, не желавших пить «эту местную бурду» — несколько десятков ящиков хорошего бордо. Красные, взявшие город, навесили на склад замок. Охрана — формальная, свой же человек, который за мзду готов на час «ослепнуть». Нужно просто войти, вынести и уйти.

Операция была назначена на ночь. Кирилл, следуя указаниям, пришёл к глухому забору у товарной станции. Его уже ждали Пахомыч и молодой красноармеец с бесцветными глазами и винтовкой на плече. Красноармеец, представившийся «товарищем Валерой», кивнул и без лишних слов отодвинул доску в заборе.

— Час, — хрипло сказал он. — Потом чтоб я вас не видел. А не то стрелять начну.

Склад представлял собой огромный, тёмный сарай, пахнущий пылью, машинным маслом и дальними странами. В луче фонарика Пахомыча выплывали штабеля ящиков с маркировкой на чешском и французском. А в углу — те самые, аккуратные, с изящными надписями «Bordeaux. Pour l'armée tchécoslovaque. Avec les compliments de la France».

— Вот они, — с почти религиозным благоговением произнёс Пахомыч. — Дух Франции, запечатанный в стекло. Чехи просили не для пьянства. Для цивилизации. Чтобы, убивая или умирая, помнить, за что, собственно, воюешь. За право пить хорошее вино в плохих обстоятельствах.

Они принялись за работу. Ящики были тяжёлыми, но Пахомыч, несмотря на годы, двигался ловко. Кирилл таскал, чувствуя, как пот заливает спину под тонкой рубахой. Молчаливый Валера стоял на стреме, изредка закуривая. В тишине ночи скрип досок и их тяжёлое дыхание казались невероятно громкими.

— Ты знаешь, — говорил Пахомыч между ящиками, — Россия сейчас — это огромный бездонный сундук. Она засасывает в себя всё: идеи, народы, золото, кровь. И ничего не отдаёт. Кроме новых смыслов, а смыслы, дорогой мой — это роскошь. Как это вино. Его производят в одном месте, а потребляют в другом. Смысл происходящего в России сейчас производят в Кремле, а потребляют тут. Мы же просто… перераспределяем смысл. Возвращаем его в материальную форму. Из категории «историческая необходимость» в категорию «отличный букет». Это и есть высшая алхимия.

Они погрузили двадцать ящиков. Пахомыч сунул Валере пачку царских кредиток — они ещё ходили в тенистых сделках. Тот кивнул, растворился в темноте.

— Садись, — сказал Пахомыч Кириллу, взяв вожжи. Они ехали по спящим, чёрным улицам. Где-то вдалеке горел пожар — или просто светилось окно. Пахомыч продолжал разговор, будто он был важнее самой кражи.

— Ты ищешь Нигде, я вижу это по глазам. Все ищущие в России в конце концов начинают искать Нигде. Потому что Всюду стало невозможно. Так вот, Нигде — это не место. Это качество. Качество этой вот ночи, этого вина, которое мы везём, этого момента между «было» и «будет».

Они подъехали к тёмному, невзрачному кабаку на окраине, у Знаменской горы. Пахомыч остановил лошадь.

— Всё. Вылезай. Иди в кабак, закажи себе чего-нибудь. Жди меня. Мне нужно это добро пристроить. Вернусь через час, отчитаюсь деньгами.

— А если не вернёшься?

— Тогда считай, что Нигде оказалось именно там, куда я поехал, — усмехнулся старик. — Но я вернусь. Мне ещё нужно рассказать тебе про то, как судьба России зависит от кривизны бутылочного горлышка. Это интересная теория.

Кирилл слез с подводы. Пахомыч стеганул вожжами по бокам лошади, она дёрнулась, и подвода, гружёная французским вином для чешских офицеров в красном Екатеринбурге, скрылись в предрассветной мгле. Кирилл стоял, слушая, как стихает скрип колëс. Воздух по-прежнему пах тревогой и пылью. Но теперь в нём витал ещё и призрачный аромат далёкого Бордо — иллюзия иного мира, который можно украсть, но нельзя удержать. Он повернулся и вошёл в кабак.

Небо отдавало цианистой синевой архивных чернил, пожухлая от жары трава у полотна железной дороги напоминала выцветший хаки. Мир медленно терял насыщенность, как дешёвая литография.

Кирилл сидел на обочине, разглядывая английский офицерский хронометр – трофей из недавно выигранного карточного боя. Стрелки показывали 12:34, но какое это имело значение, если само время текло неровно, с рывками и паузами, словно повреждённая киноплёнка? Он ждал поезда, который должен был доставить его в условную точку, откуда, согласно инструкциям контрабандиста-мистика, мог быть вход в Нигде.

– Там нет ни красных, ни белых, Кирилл. Там нет вообще „ни“. Это зона чистого потенциала, точка сборки новой реальности, которая ещё не определилась, быть ли ей».

Поезд не шёл. Вместо него вдоль железной дороги из последних сил плелся обоз с ранеными. Кирилл наблюдал, как телеги с человеческим грузом качаются на ухабах, и думал о том, что боль — это самый демократичный продукт эпохи. Её хватало на всех.

— Спички есть? — раздался голосок у него за спиной.

Мальчишка лет девяти, в пиджаке на три размера больше, смотрел на него не детскими, а какими-то стариковскими, выцветшими глазами. Лицо грязное, но разумное.

— Спичек нет, — ответил Кирилл. — А тебе зачем? Ты что, куришь?

—Я не про огонь, — сказал мальчик, усаживаясь рядом без приглашения. — Я про искру. Спичка — это же метафора одноразовой надежды. Чиркнул — осветил маленький кусочек мира на секунду, а потом — пепел. У вас есть одноразовая надежда?

Кирилл уставился на ребёнка. Это был не попрошайка, это был учебник по философии в лохмотьях.

— Я ищу путь в Нигде, — вдруг сказал Кирилл, сам удивившись своей откровенности.

— В Нигде нету пути. Разве, что во сне.

Кирилл помолчал.

— Я хочу осознанно.

— А, — мальчик кивнул с пониманием. — Ты перфекционист. Тогда тебе в горы. Там, где река Каменка делает петлю, похожую на перечëркнутый символ бесконечности. Ищи перечёркнутую бесконечность. Но предупреждаю: по дороге ты встретишь себя. И он будет не в духе.

— Кого?

— Себя. Это обязательный таможенный досмотр на границе с Нигде. Проверка на целостность.

– А мне сказали, нужно на поезде...

– Езжай, – перебил его мальчик, – но это дольше. И без гарантии.

– Спасибо.

Мальчик встал, отряхнулся.

— А плата за совет?

Кирилл сунул ему хронометр.

— Время, — сказал философ-ребёнок, оценивающе взвесил часы в руке. — Бесценный груз жизни. Ладно, сделка.

Он ушёл, растворившись в людях из обоза, будто его и не было. Может, и не было. Продукт голода и усталости. Кирилл предпочёл так считать.

Дорога в горы заняла два дня. Реальность продолжала давать сбои. Однажды он увидел, как всадник в красной будёновке гарцует на лошади прямо на краю обрыва. Всадник выстрелил в него из карабина, но пуля, описав странную дугу, улетела в сторону, будто столкнулась с невидимой стеной. Кирилл просто шёл дальше, не ускоряя шаг. Он понимал: это не атака, это приветствие.

Наконец, он нашёл то место. Река Каменка действительно делала здесь крутую петлю, но она не была похожа на бесконечность. Она была похожа на вопросительный знак, выбитый водяным потоком в теле планеты. А перечёркивала этот знак старая, полуразрушенная плотина.

На плотине стоял Он.

Тот же рост, та же поношенная куртка. Но лицо… лицо было его собственным, только искажённым холодной, безжизненной яростью. В руках у двойника был маузер.

— Стоп, — сказал двойник. Голос был его голосом, но записанным на дефектный фонографический валик — с шипением и чужими интонациями. — Дальше нельзя. Ты не пройдёшь.

— Почему? — спросил Кирилл, чувствуя, как реальность вокруг начинает «плыть». Камни на берегу потеряли чёткость, звук реки стал монотонным гулом.

— Потому что я — твой пограничник. Я — сумма твоих сомнений, твой страх нуля, твоя привязанность к форме. Нигде — для бесформенных. Ты же хочешь войти туда, оставаясь собой. Парадокс. Идиотский замысел.

Кирилл молчал. Он смотрел на маузер в руке двойника. Оружие казалось гиперреалистичным, единственной чёткой вещью во всём этом размытом пейзаже.

— Что будет, если я тебя обойду?

— Ты не обойдёшь. Я — ты. Чтобы обойти меня, тебе нужно перестать идти. А это равносильно отказу от пути.

— Тогда что?

— Тогда перестрелка, — двойник ухмыльнулся его же улыбкой, но без тепла. — Дуэль с зеркалом. Победит тот, кто больше верит в свою реальность. Готов?

Кирилл не был готов. Но выбора не было. Он медленно потянулся к своему нагану.

— На трёх, — сказал двойник. — Раз…

Они стояли в двадцати шагах друг от друга на сером бетоне плотины. Ветер свистел в ржавой дырке, торчащей из бетона железяки. Мир сжался до размеров дуэльной площадки.

—Два…

Кирилл думал не о победе, а о природе происходящего. Кто стреляет? В кого? Если он убьёт двойника, не умрёт ли он сам? А если двойник убьёт его, что будет с двойником?

— Три!

Выстрелы прозвучали почти одновременно. Грохот, оглушительный в этой тишине. Кирилл почувствовал удар в грудь, но не боль — скорее толчок, как от мощной звуковой волны. Он увидел, как двойник отшатнулся, схватившись за плечо. Из-под пальцев сочилась не кровь, а что-то вроде тёмного, густого дыма.

— Неплохо, — прошипел двойник. — Но недостаточно. Ты всё ещё веришь в пулю. В причину и следствие.

Они снова выстрелили. И снова. И ещё раз. Странная перестрелка: никто не падал, не умирал, но с каждым выстрелом двойник становился более прозрачным, а мир вокруг — более расплывчатым, неоднородным. После пятого выстрела двойник уже напоминал проекцию на тумане.

— Что ты делаешь? — крикнул ему Кирилл, ощущая странную жалость к этому призраку самого себя.

— Я делаю то, для чего создан, — ответил призрак, и его голос звучал уже и везде и нигде одновременно. — Я — дверь. И ты только что открыл меня. Смотри.

Кирилл посмотрел. В пространстве, где только что стоял двойник, теперь висело пять чёрных точек, расположенных в виде… да, это была дверная ручка. Пять точек, образующих её контур. Он сделал шаг вперёд, протянул руку. Его пальцы обхватили пустоту, но пустота оказалась твёрдой и холодной. Он повернул.

Раздался щелчок — не звуковой, а ментальный. И мир… не изменился. Он просто отменился.

Была бесконечная, невыразимая пустота. Не чёрная и не белая. Не свет и не тьма. Это было Нигде. Кирилл стоял там, осознавая, что у него нет больше тела. Он был чистым наблюдением. Мыслью без мыслителя.

И тут он понял ужасную и одновременно прекрасную шутку. Нигде было не местом для бегства. И даже не состоянием. Это была точка отсчёта. Здесь не было ничего. Была только чистая, неопределившаяся потенциальность.

Он мог собрать себя заново. Любым. Казаком. Комиссаром. Птицей. Или просто остаться этим наблюдением навсегда. Выбор был абсолютным и поэтому парализующим.

Кирилл (если это ещё был он) существовал в этом состоянии неизмеримо долго. А потом… потом он подумал о спичке. Об одноразовой искре. О маленьком, тёплом, временном огне в бесконечном холоде абсолютной свободы. Он вспыхнул, пробыл ровно одно мгновение и исчез.